Канун Йоля

Зов Крови

Год, прошедший после венского триумфа изменил Элис. Она была уже не девочкой, играющей во взрослые игры, но королевой, осознавшей свою силу. Но победа принесла ей не только власть, но и… пустоту. Интриги, контракты, биржевые сводки — все это было так предсказуемо. Так скучно, серо, буднично. После очередного столкновения с могучими и темными силами, скрывающимися за гранью реальности, погружение в корпоративную рутину действовало на молодую женщину удушающе.

Неожиданно для нее самой Элис потянуло к корням. Не к голландским предкам-торговцам, а к другой, более древней, крови — крови рода Гриндли. Наследников англосаксонских танов из Нортумбрии, которые сражались с викингами, а затем, после Нормандского завоевания, ушли в тень, но сохранили свои земли и свою гордость.

Она начала изучать историю. Она читала «Беовульфа», она погрузилась в норвежские саги и исследования современных скандинавистов, общалась с современными энтузиастами возрождения древней веры англосаксов, поклонников Водена и Тунора. Так она и узнала о Йоле. Не о веселом, коммерческом Рождестве, а о настоящем, древнем празднике: о двенадцати ночах безвременья, о пирах, о жертвоприношениях, о Дикой Охоте Водена. То, что узнала Элис, наложившись на воспоминания о жуткой Ночи Крампуса вызвало у нее не только трепет, но и неожиданное стремление вновь соприкоснуться с морозной Тьмой за гранью мира.

И когда советники предложили Элис провести рождественские каникулы на одном из ее карибских курортов, она лишь рассмеялась.

— Нет, — сказала она. — В этом году я еду в Исландию. Одна.

Сэр Уинстон Грей чуть не подавился чаем.

— Одна?! Но, леди Элис, это безумие! Без охраны, без сопровождения. У вас слишком много врагов…даже на этом забытом богом острове.

— Со мной будет Мармадьюк, — отрезала она. — Этого достаточно. Я устала от ваших унылых лиц. Я хочу тишины. И холода.

Ледяной Остров: Скука в Столице

Исландия встретила Элис примерно так, как она и ожидала - холодом и тишиной. Ее частный джет приземлился в Рейкьявике, и она, в простом, но невероятно дорогом, кашемировом пальто, вышла в полярную ночь.

Элис поселилась не в отеле, а в снятом ею ультрасовременном пентхаусе из черного стекла с видом на замерзший залив. Первые дни она наслаждалась одиночеством. Она гуляла по чистым, почти пустым улицам, где редкие прохожие, закутанные в меха, не узнавали ее. Она смотрела на северное сияние. Она читала саги, сидя у камина, пока Мармадьюк, смирившийся со здешним холодом, спал у ее ног.

Но скука настигла ее и здесь. Рейкьявик был слишком… цивилизованным. Слишком правильным. Здешний Йоль был таким же, как и везде в скандинавской части Империи: яркие ярмарки, глинтвейн, улыбающиеся актеры в костюмах Йоласвейнаров («Йольских Парней»), которые раздавали детям конфеты. Это было так мило. И абсолютно фальшиво.

На третий день ее нашел имперский резидент. Он принес ей приглашение на «традиционный йольский ужин» в доме одного из местных олигархов. Элис сначала хотела отказаться, но затем решила, что это лучше, чем сидеть в своей стеклянной башне.

Вечеринка была такой же скучной, как и сам Рейкьявик. Мужчины в дорогих костюмах говорили о ценах на рыбу и овечью шерсть; их жены, в бриллиантах, — о последней моде из Лондона. Однако тот, кто молча сидел у камина отличался от них всех, как белый медведь-шатун от стаи домашних болонок. Епископ Йоун «Печать-Разрушитель» Магнуссон не был похож на остальных: высокий, седой, в простом черном таларе, он стоял один, и вокруг него, казалось, распространялась зона отчуждения.

Элис, ведомая внезапным любопытством, подошла к нему с бокалом шампанского.

— Ваше преосвященство, — сказала она. — Я смотрю, вы тоже не в восторге от этого… сборища.

Он медленно повернулся и посмотрел на нее ледяными, выцветшими глазами.

— Леди Гриндли. Я ждал, когда вы подойдете.

— Ждали?

— Да. Я слышал, вы приехали в Исландию в поисках «настоящего» Йоля. И вы ищете его здесь? — он обвел рукой зал. — Среди этих торговцев, которые променяли души своих предков на контракты с «Грим Фиш»?

— А где же мне его искать? — иронично спросила она.

— Настоящий Йоль, леди, — сказал он, и его голос стал ниже, — не в ярких огнях и сладком вине. Он — в темноте. В холоде… И в битве.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде, помимо холода, промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вы — из Нортумбрии. В вашей крови — кровь саксонских танов. Кровь королей, ведущих свое начало от самого Одина. Вы должны это чувствовать. Вы, та что столкнулась с Хозяином Зимы на склонах Альп…и вернувшаяся от него живой.

— Откуда вы…

— Неважно, — прервал ее епископ, — важно то, что вы достойны.

Он сделал шаг ближе.

— Если вы действительно хотите прикоснуться к вере своих предков, а не к ее театральной пародии, — приезжайте ко мне в Холар. В самую длинную ночь в году. И вы увидите, как мы, последние хранители встречаем зиму.

Он протянул ей маленький, вырезанный из кости, амулет в форме руны Альгиз.

— Это будет вашим приглашением. И вашей защитой.

Он поклонился и, не говоря больше ни слова, вышел. Элис осталась одна, сжимая в руке амулет. Она не знала, кто он — святой, безумец или просто искусный манипулятор. Но она знала одно. Она обязательно поедет.

Заговор в Тумане

Пока Элис скучала в своем стеклянном пентхаусе, в другом, менее заметном, здании Рейкьявика, в прокуренном кабинете с видом на порт, плелась паутина заговора.

Гуннар Харальдссон по прозвищу «Акула» был не из тех, кто появляется на светских приемах. Он был тенью. Глава крупнейшего в Исландии рыболовецкого синдиката, который «Грим Фиш» так и не смогла поглотить. Человек, чьи предки были викингами и чьи методы так и остались пиратскими.

Элис перешла ему дорогу полгода назад: используя свои финансовые рычаги, она перекупила эксклюзивные права на промысел в самых богатых водах у побережья Гренландии, лишив Гуннара трети его дохода. Он не забыл этого унижения и терпеливо ждал возможности отплатить.

И когда он, через своих информаторов в порту, узнал о прибытии леди Гриндли, да еще и в одиночку, он понял — это его шанс. Но он был не дураком. Напасть на нее открыто означало навлечь на себя гнев всей Империи. Нужно было действовать тоньше. И он знал, к кому обратиться.

Его гостем в ту ночь был пастор Бьёрн Торкельссон по прозвищу «Черный» — коренастый плотный мужчина, среднего возраста и среднего же рост. В отличие от большинства исландцев его волосы были сплошь черными, также как и маленькие бегающие глазки. Однако свое прозвище пастор получил вовсе не за цвет глаз и волос.

Бьёрн считался полной противоположностью епископа Йоуна. Если Йоун был скалой, то Бьёрн был ядовитым болотом. Он служил в небольшой церкви в одном из фьордов, и его паства боялась его больше, чем любила. Он, как и Йоун занимался колдовством, но его магия была не магией не защиты, а зависти, жадности и власти. Он ненавидел Йоуна — за его силу, за его авторитет, за его близость к «старой вере» — и давно мечтал занять его место на епископской кафедре всей Исландии.

— Она едет в Холар на Йоль, — сказал Гуннар, наливая Бьёрну дорогой шотландский виски, — один из моих людей находился на том приеме и сумел подслушать их разговор. Говорят, старик Йоун опять, что-то затевает в эту ночь.

— Я знаю, — прошипел Бьёрн, его маленькие, поросячьи глазки блестели. — Старый дурак снова будет играть в свои игры со святыми и демонами.

— Я хочу, чтобы в этот раз его игры закончились плохо. Для нее, — сказал Гуннар. — Я хочу, чтобы она не вернулась из Холара.

Бьёрн похолодел.

— Ты просишь меня бросить вызов Йоуну? В самую длинную ночь в году? В его собственной крепости? Это самоубийство. Его духи разорвут меня на части.

— Духи не помогут против этого, — Гуннар положил на стол небольшой, тяжелый кейс и открыл его. Внутри, на черном бархате, лежало устройство, похожее на сложный, серебряный компас, но вместо стрелки в центре висел пульсирующий, темный кристалл.

— Разработка «Рюдзин Индастриз», — пояснил Гуннар. — Контрабанда. Я заплатил за него целое состояние. Это пси-резонатор. Он не создает магию, но усиливает и искажает. ее Он может превратить защитное заклинание в атакующее, может настроиться на ауру человека и сделать его «маяком» для… всего, что ползает во тьме.

Глаза Бьёрна загорелись жадностью. С такой игрушкой… он мог не просто победить Йоуна. Он мог бы его уничтожить.

— И это еще не все, — сказал Гуннар. Он назвал сумму, от которого у Йоуна закружилась голова.

— И когда Йоуна обвинят в том, что он не смог защитить столь важную гостью, я использую все свое влияние, чтобы на его место назначили тебя, — добавил Гуннар.

Бьёрн потерял осторожность. Жадность и зависть взяли верх над страхом.

— Что я должен сделать? — спросил он.

— Ты отправишься в Холар и возьмешь с собой это, — Гуннар указал на резонатор. — Когда старый дурак начнет свой ритуал, ты активируешь устройство. Оно будет настроено на леди Гриндли. Ритуал Йоуна, который должен защищать, вместо этого сделает ее приманкой. Самой вкусной, самой яркой. И все твари, которые придут в эту ночь из Хельхейма, пойдут не к нему. Они пойдут к ней. А Йоун… Йоун будет бессилен. Он даже не поймет, что произошло.

Бьёрн дрожащими от жадности руками взял кейс. Он чувствовал холод, исходящий от кристалла. И он чувствовал вкус власти.

— Считай, что рыжая ведьма уже в аду, — сказал он.

Холар: Ночь Стражи

Она прилетела в Холар на арендованном вертолете в ночь зимнего солнцестояния. Резиденция епископа выглядела настоящей крепостью: древний, каменный собор, окруженный стеной.

Ужин в главном зале выглядел как настоящий пир викингов. Бородатые фермеры и рыбаки из «Хранителей Очага» разрывали жареную баранину руками, пили эль из рогов и пели древние, баллады, совсем как исландские скальды. И Элис, будучи единственной женщиной в этом пиршестве, не считая сновавших вокруг столов служанок, со временем поняла, что начала подпевать этим воинственным гимнам, даже не зная языка — и одобрительный гул, разносящийся со всех сторон, подсказал ей, что она влилась в здешний коллектив. Мармадьюк меж тем крутился под ногами, подбирая брошенные под стол объедки баранины.

Когда старинные часы пробили полночь, епископ встал.

— Пора, — сказал он.

Он провел ее в темную мрачную крипту под собором, где в холоде и полумраке, покоились в своих гробницах древние епископы-колдуны Исландии. Вместе с Йоуном и Элис в крипту спустилось несколько самых доверенных людей епископа: суровые бородатые мужчины, с лицами покрытыми воинскими шрамами.

— Настоящий Йоль, — сказал епископ, — это не пир. Это — стража. В эту ночь завеса тонка. И они приходят.

Он указал на маленький, зарешеченный проем в стене, из которого тянуло могильным холодом.

— Они уже здесь.

И Элис услышала негромкий скрежет за стеной. Кто-то… или что-то… пыталось войти.

Епископ взял со стены тяжелый, двуручный топор, лезвие которого покрывали серебряные руны.

— Иногда они прорываются, — сказал он спокойно. — И тогда мы встречаем их. Это и есть наш Йоль. Наша вечная битва.

Он посмотрел на нее.

— Вы хотели прикоснуться к вере своих предков, леди Гриндли. Вот она. Не в песнях. А в стали. Готовы встать с нами на стражу?

Элис посмотрела на его суровое, спокойное лицо и на топор в его руках, потом перевела взгляд на стену, из-за которой доносился скрежет. Она была напугана и одновременно — в восторге.

Она посмотрела на Мармадьюка, который спустившись вслед за хозяйкой в крипту, сейчас зашипел, выпустив когти и выгнув спину дугой. Усмехнувшись и погладив кота по холке, Элиса взяла со стены другой топор: поменьше, но такой же смертоносный, с насечкой рун на лезвии.

— Готова, — решительно ответила она.

И она встала рядом с епископом, лицом к сгущавщйся тьме. Она приехала сюда за развлечением. А нашла — войну: настоящую, древнюю, единственную, что имеет значение. И она знала, что эта ночь и эта битва, навсегда изменит ее.

Крипта под собором была сердцем зимы. Воздух здесь был ледяным, пах вековым камнем, воском и могильным тленом. Единственным светом были тринадцать толстых, черных свечей, расставленных по кругу на полу. В центре круга, начертанного солью и пеплом, стояли епископ Йоун Магнуссон, Элис и пятеро лучших воинов из «Хранителей Очага». Они стояли спиной к спине, образовав живой щит. Йоун и Элис с испещренными рунами топорами, воины — с освященными, покрытыми серебром мечами и копьями.

— Они идут, — сказал епископ. Скрежет за стеной стал громче, настойчивее.

— Что мы делаем? — спросила Элис, ее сердце колотилось в такт далекому, глухому бою барабанов, доносившемуся с пира наверху.

— Мы поем, — просто ответил Йоун и запел.

Это была «Варðр-локка» — «Песнь Стражей». Древняя, гортанная, идущая из самой глубины груди. Его воины подхватили ее, их низкие, вибрирующие голоса сплелись в единый, мощный хор и Элис, захваченная этим могучим порывом, принялась подпевать ему, даже не зная слов. Звуковые вибрации, усиленные акустикой крипты, создавали барьер, невидимый, но почти осязаемый. Скрежет за стеной стал слабее, неувереннее. Тьма отступала.

Варðр-локка (Песнь Стражей)

Ветер воет в скалах,

Море гложет лед,

Ночь пришла беззвездна,

Длинный год идет.

В очаге огонь угас,

Мир застыл во сне,

Хель открыла черный лаз

В мертвой глубине.

Слышен скрежет за стеной,

Визг голодных псов,

Тьма идет на нас войной

Из глухих лесов.

Духи тех, кто канул в шторм,

Кто замерз в снегах,

Принесли с собой свой стон,

Свой могильный страх.

Сталь поет в ночи,

Лед звенит под ногой,

Стражи стоят у ворот,

Хель не пройдет!

Тени пляшут на камнях,

Жаждут нашей плоти,

Но в сердцах не знают страх

Воины охоты!

Пусть их когти рвут гранит,

Пусть их вой — кинжал,

Каждый здесь — живой стоит,

Словно из зеркал!

Сталь поет в ночи,

Лед звенит под ногой,

Стражи стоят у ворот,

Хель не пройдет!

Пусть идет их королева,

В саване из вьюг,

Наше слово — древа,

Наш клинок — ей друг…

Бей, топор, руби, копье,

Жги, святое пламя!

Это — логово мое,

Здесь — родное знамя!

Предки смотрят с высоты,

Ждут кровавый пир,

Не войдешь из темноты,

Нечисть, в этот мир!

МОЛОТ ТОРА — НАШ ЩИТ,

КОПЬЕ ОДИНА — НАШ МЕЧ,

ДУХ ПРЕДКОВ — НАША БРОНЯ,

ТЬМА НЕ КОСНЕТСЯ МЕНЯ!

ХЕЛЬ НЕ ПРОЙДЕТ!!!

Ферма «Мертвый Фьорд»: Шепот Зависти

В нескольких километрах от Холара, на заброшенной, занесенной снегом ферме у края темного, замерзшего фьорда, Черный Бьёрн начинал свой собственный ритуал.

Он стоял в центре старого, полуразрушенного амбара. На полу был начертан круг — не солью, а кровью принесенной в жертву черной овцы. В центре круга, на треноге, стоял пси-резонатор. Его темный, пульсирующий непрестанно меняющимся светом кристалл отбрасывал на стены пляшущие, уродливые тени.

Бьёрн носил пасторское облачение, черное, как ночь. В одной руке он держал свой собственный гримуар, «Черную Кожу», переплетенный в кожу нерожденного младенца. В другой — маленький, вырезанный из дерева, фетиш, который передал ему Гуннар, — фигурку рыжеволосой женщины.

— Старый дурак, — прошипел он, глядя в сторону далеких огней Холара. — Он думает, что его песни спасут его. Он думает, что его старые боги сильнее.

Он положил фигурку на резонатор.

— Он еще не знает, что я принес в эту игру нового бога. Бога из стали и эфира.

Бьёрн начал свой ритуал, читая заклинания из своей черной книги. Но это были не призывы, но команды. . Пастор взывал к Локи, отцу обмана, он взывал к Хель, к хозяйке мертвых и Сурту, владыке огненного ада Муспельхема. Он также взыал и к демонам христианского ада: Сатане и Велиару, Вельзевулу и Асмеодею. Но Бьёрн не просил их о помощи. Он указывал им.

Он включил резонатор. Устройство издало низкий, вибрирующий гул, который, казалось, заставлял дрожать сами атомы воздуха. Кристалл начал пульсировать быстрее, испуская волны темной, почти видимой, энергии.

— Я даю вам маяк, — шептал Бьёрн, его мясистое лицо исказилось гримасой злого восторга. — Яркий, теплый, полный жизни огонек. Огонек гордой, рыжей ведьмы. Идите не к старому псу, чье время на исходе. Идите к ней. Она — ваш пир, ваша добыча.

Бьёрн чувствовал, как его собственная магия, усиленная резонатором, превращается в цунами. Он чувствовал, как тьма, до этого сдерживаемая песней Йоуна, находит новую, более легкую, более соблазнительную цель.Он не просто открывал дверь для монстров. Он вешал на нее неоновую вывеску, указывающую прямо на Элис.

В крипте Элис почувствовала это первой.

Щит, сотканный из их голосов, дрогнул. Нет, песня не стала слабее. Но скрежет за стеной… не просто вернулся. Он изменился, будто став целенаправленным. Теперь он доносился не отовсюду, а из одной точки. Прямо за стеной, напротив которой стояла Элис.

— Что-то не так, — сказала она, ее голос прозвучал резко в стройном хоре.

Епископ Йоун тоже это почувствовал и нахмурился.

— Тьма… нашла лазейку.

Скрежет меж тем перешел в глухие, тяжелые удары. Как будто что-то огромное, невероятно сильное, ломилось внутрь крипту.

— Она идет, — сказал один из воинов.

— Готовьтесь! — крикнул Йоун.

Песня стала громче, яростнее. Но она больше не могла сдержать, то, что таится за стеной. На древней, покрытой рунами, каменной стене, прямо перед Элис, появилась трещина. А из нее… потекла тьма: черная, ледяная, как сама смерть, жидкость, которая, касаясь пола, мгновенно замерзала.

И из этой трещины, из этого разлома между мирами, на них уставились десятки пар маленьких, красных, голодных глаз.

Пир Хельхейма

Стена застонала, раскалывается с громким треском. Черная трещина расширилась, превращаясь в зияющую пасть, из которой хлынул ледяной, могильный холод. Красные глаза сверкали в этой тьме, как раскаленные угли. За ними, в глубине разлома, Элис увидела нечто огромное, бесформенное, которое медленно, неумолимо, ломилось наружу.

Песнь Стражей стала яростнее, отчаяннее. Но она была слабее, чем холод, который проникал в самую душу. Элис почувствовала, что ритуал Йоуна, щит из их голосов, не просто ослаб. Он исказился. Энергия, которую они направляли вовне, чтобы отогнать тьму, вдруг, как будто наткнувшись на невидимое зеркало, отразилась и ударила обратно. Но она ударила не по всем. Она сфокусировалась на ней.

На заброшенной ферме, в нескольких километрах отсюда, пастор Бьёрн Торкельссон с нарастающей тревогой смотрел на пси-резонатор. Он был неопытен в обращении с такой сложной технологией, манипулирующей с энергиями всей сути которой не понимали даже японские создатели тонкого механизма. Пастор думал, что создает «маяк», приманку, но он не понимал, что устройство не просто «привлекает» тьму, но работает как усилитель, который берет потоки энергии и перенаправляет их. И сейчас он, сам того не зная, взял всю защитную энергию ритуала Йоуна и превратил ее в атакующий луч, нацеленный на Элис.

Элис вскрикнула, ее как будто ударило молнией. Ее собственная жизненная сила, ее воля, обратились против нее, пытаясь пробить брешь в ее душе, сделать ее уязвимой, беззащитной, идеальной жертвой.

И в этот миг вмешался Мармадьюк.

Кот был молод и еще не имел ни генов ягуара, ни разных хитроумных имплантов, что впоследствии превратят его в самую совершенную машину смерти в Империи. Однако сейчас им владела лишь абсолютная, инстинктивная, первобытная преданность своей хозяйке. Он чувствовал ее боль. Он чувствовал угрозу. И кошачья душа, не скованная ни логикой, ни рассудком, сделала единственное, что могла. Она бросилась на защиту и эта волна чистой, незамутненной ярости и преданности столкнулась с волной тьмы, нацеленной на Элис.

И произошел резонанс.

Холодная тьма, искавшая сосуд, нашла его в этом маленьком, яростном комке жизни. И одновременно с этим, его собственная, кошачья природа, усиленная энергией священной ночи Йоля, срезонировала с другим, более древним, кошачьим духом, который уже был здесь, привлеченный зовом зимы. С Йольским Котом.

Произошло не просто вселение, но слияние. Сущность Мармадьюка, сущность Йольского Кота и искаженная энергия, посланная Бьёрном, сплелись в один чудовищный узел. В тот же миг рыжая кошачья шерсть стала черной, как сажа. Глаза Мармадьюка вспыхнули желтым, хищным огнем, а его тело вытянулось, стало гигантским, мускулистым. И Элис почувствовала это, что этот монстр — ее. И она, не зная, кто ее враг, сделала то, что подсказал ей инстинкт.

Она не стала бороться с тьмой. Вместо этого Элис почти инстинктивно, потянула за невидимую нить, связывавшую ее с Мармадьюком, и направила волну обратно. В того, кто прятался в тени.

На заброшенной ферме Бьёрн Торкельссон взвыл.

Он почувствовал, как его собственное, усиленное технологией, проклятие ударило по нему самому. Резонатор, перегруженный обратной волной, взорвался фонтаном искр. Бьёрн отлетел к стене, его черная ряса загорелась и он рухнул на землю, корчась и сбивая с себя пламя. Стены амбара тряслись, на корчащегося пастора ссыпались труха и пыль.

А в крипте, освобожденный от внешнего воздействия, Йольский Кот, издал торжествующий рев и бросился на монстров, хлынувших из разлома. Он был уже не просто защитником. Он был яростью своей хозяйки, обретшей плоть, вступившей в бой с морозной нечистью.

Первыми прорвались маленькие, тощие, похожие на облезлых собак, существа с красными, горящими глазами. Грендали — духи голода, пришедшие из Хельхейма. Они прыгали, визжали, пытаясь разорвать живых. Но Йольский Кот был быстрее. Он рвал их на части, его когти вспарывали их призрачную плоть, а клыки ломали кости.

За ними, волоча свои раздутые, синюшные тела, ползли драуги. Те, кто утонул в море, с которых капала соленая вода. Те, кто замерз в снегу. Они были огромны, неповоротливы, но их сила была поистине нечеловеческой. Они тянули свои мертвые руки к живым, их рты, полные гнилых зубов, открывались в беззвучном крике.

Воины Йоуна бросились в бой. Их освященные мечи и копья, покрытые серебряными рунами, рассекали тела драугов. Серебро жгло мертвую плоть. Но драугов было слишком много. Они лезли и лезли из трещины, их гниющий запах наполнял крипту.

Епископ Йоун сражался, как викинг. Его топор рубил головы драугам, его голос гремел, читая заклинания-молитвы. Но он был стар. И он уставал.

Элис, увидев это, бросилась в самую гущу боя. Топор в ее руках был продолжением ее воли. Она рубила, она била, ее тело двигалось с грацией фурии, топор в ее руках с хрустом вламывался в трухлявые черепа, разрубая гниющую плоть из которой падали на землю разрубленные пополам толстые белые черви.

И в этот миг в битву вмешался новый чудовищный игрок

Из трещины, разорвав последние камни, вырвалась сама Грила. Гигантская, двухметровая, иссохшая великанша, с глазами, горящими, как адское пламя, и пастью, полной зубов-кинжалов. Она была покрыта длинными, седыми, похожими на змей, волосами, которые вились вокруг ее тела. И она держала гигантскую дубину, утыканную обломками человеческих костей.

Она пришла за своим пиром. Она пришла за душами.

Грила взревела, и ее рев был похож на грохот ледника, обрушивающегося в океан. Она бросилась к Йоуну. Старый епископ был ее главным врагом.

Но Йольский Кот был быстрее. Мармадьюк, гигантский, черный, яростный, он вцепился в ногу великанши, пытаясь повалить ее. Та взревела, не в силах поверить в такое вероломство: ее давний спутник и слуга, жадный до человеческой плоти обратился против нее.

— За мной! — хрипло крикнул Йоун, хватая Элис за руку. — Мы должны закрыть ее! Закрыть врата!

Они пробивались к трещине, с боем отступая от наседавшей на них нечисти. Но когда они достигли трещины, один из грандалей вонзил острые когти в грудь Йоуна. Элис ударила нечистого топором, но епископ уже бессильно осел на стену, пытаясь остановить кровь.

— Заклинание! — прохрипел он, протягивая Элис свой гримуар. — Читай!

Элис схватила книгу. Она не понимала древнего языка, но чувствовала силу, которая исходила от гримуара. Она закрыла глаза и начала читать заклинания сами собой всплывавшие в ее голове. Ее голос, усиленный древней магией, эхом прокатился по крипте. Тьма, до этого исходившая из трещины, начала отступать.

Грила взревела от ярости, осознав, что ее пир срывался. Она пыталась прорваться к Элис, но Йольский Кот-Мармадьюк, вцепился ей в горло, не давая двинуться.

Элис читала и трещина начала сужаться. Камни, до этого раздвинувшиеся, начали двигаться навстречу друг другу, скрежеща и искрясь.

И в этот момент, когда трещина почти сомкнулась, Грила издала отчаянный, полный злобы, крик. Она посмотрела на Элис и в ее глазах, полных адского огня, Элис увидела нечто, что было не просто ненавистью. Это было… обещанием. Обещанием вернуться.

Трещина сомкнулась с оглушительным, грохочущим звуком, увлекая за собой великаншу-людоедку. Тьма исчезла. Холод отступил.

В крипте воцарилась тишина, которую нарушало лишь тяжелое, прерывистое дыхание победителей. Да еще Мармадьюк, вернувшийся в свою обычную форму, ттерся о ногу Элис, громко мурлыча. Его шерсть была мокрой от крови, но зеленые глаза бодро блестели.

Элис сидела прислонившись к стене, тяжело дыша, выпустив гримуар из своих залитых черной кровью рук.

— Мы сделали это, — прошептал Йоун. — Мы закрыли врата.

Элис кивнула. Она приехала сюда за развлечением, а нашла — войну. Настоящую. Древнюю. Она в очередной раз встретилась лицом к лицу с демонами и снова победила.

Она посмотрела на окровавленного Мармадьюка. Он больше не был просто домашним животным, он стал ее Йольским Котом, ее хранителем и защитником. Эта ночь изменила его. Она не знала, что именно произошло. Но она чувствовала, что ее верный, маленький друг теперь стал чем-то большим и древним. Чем-то, что навсегда связало его с тьмой и с ней. Эта ночь стала не просто его боевым крещением, но рождением монстра, который отныне будет ее тенью, ее когтями и клыками. Ее Йольским Котом.

И Элис знала, что эта ночь навсегда изменила также и ее. Она больше не будет просто королевой в своей империи. Она стала жрицей. Воительницей, хранительницей и, возможно, — ведьмой. И Элис понимала, что у нее впереди будет еще много таких ночей и таких битв.

Рассвет на Пепелище

Первые лучи зимнего солнца, бледные и холодные, как дыхание ожившего мертвеца, пробились сквозь окно крипты. Они осветили сцену бойни. На полу, среди осколков льда и черных, дымящихся луж, там, где сгорели тела драугов, лежали Хранители Очага: уставшие, раненые, но живые.

Епископ Йоун Магнуссон сидел, прислонившись к холодной каменной стене, пока один из его воинов перевязывал его раны, шепча исцеляющие заклятия. Он смотрел на Элис. Она сидела на полу, рассеяно гладя своего Мармадьюка. Тот снова став обычным, хоть и сильно потрепанным, котом, самозабвенно мурлыкал, зализывая раны на ее руках.

— Ты хорошо сражалась, леди, — сказал епископ. — Как настоящая валькирия.

Элис подняла на него свои зеленые кошачьи глаза.

— Вы тоже не похожи на святого отца. Скорее, на одного из берсерков.

Йоун усмехнулся — слабо, уголки его губ едва дрогнули. Он посмотрел на свой рунический топор, лежавший рядом.

— Вера — это не только молитва. Иногда это — сталь.

Он помолчал, глядя на разрушенную стену.

— Но я стар. Моя рука дрогнула. Если бы не ты… и не твой… зверь… мы бы все сейчас пировали в чертогах Хель.

Он смотрел на нее, и в его глазах, помимо уважения, мелькнула тень сомнения. Он, верховный жрец, хранитель, был спасен чужачкой. Девочкой, которая, сама того не ведая, пробудила силу, куда более древнюю и дикую, чем все его молитвы и руны. Он понял, что мир меняется. И что он, возможно, уже не поспевает за ним.

Элис ничего не ответила. Она просто прижала к себе своего кота. Она чувствовала, как под его шерстью бьется сильное, ровное сердце. Но она также чувствовала и другое. Остаточный холод той тьмы, которая на мгновение стала им. Она приехала сюда в поисках эха прошлого. А нашла… себя. Новую, пугающую и невероятно сильную.

Ферма «Мертвый Фьорд».

На заброшенной, занесенной снегом ферме, в руинах сгоревшего амбара, лежал Бьёрн Торкельссон. Его черная ряса превратилась в обгорелые лохмотья. Его лицо и руки были покрыты ожогами. Он дрожал, но не от холода. Он пытался призвать хотя бы самого мелкого, самого ничтожного духа. Но в ответ была лишь тишина и пустота. Обратный удар, посланный Элис, выжег в нем все. Он больше не был колдуном, но лишь старым, напуганным, сломленным человеком. Боги и демоны, которыми он самонадеянно пытался повелевать, жестоко посмеялись над ним, указав ему на его место.

Но, лежа в снегу, глядя на безразличное, серое небо, он чувствовал не раскаяние, но ненависть — чистую, концентрированную, как яд. Не к Йоуну, а к рыжей ведьме, которая отняла у него все. Он потерял свою силу. Он потерял свою сделку с «Акулой». Он потерял все, кроме жажды мести. И эта жажда, как он понял, стала единственным, что теперь согревало его.

Рейкьявик. Офис на набережной.

Гуннар Харальдссон смотрел на короткое, зашифрованное сообщение на своем экране. «ПРОВАЛ. ОБЪЕКТ ЖИВ. СВЯЗЬ ПОТЕРЯНА».

Акула не стал ругаться. Он просто медленно, с наслаждением, выдохнул струю сигарного дыма. Он проиграл. Он потерял огромные деньги. Он потерял свой шанс.

Но Гуннар также и приобрел бесценное знание.

Леди Гриндли была не просто удачливой бизнес-леди. Она была игроком другого уровня: той, кто ходит по лезвию ножа между миром людей и миром монстров. И он, Гуннар, со своими жалкими корпоративными войнами, для нее не ровня.

Гуннар не отказался от мести. Он просто понял, что для охоты на такого зверя ему понадобится не просто очередная ловушка. Ему понадобится другой, еще более страшный, зверь.

Он нажал кнопку на селекторе.

— Соедините меня с господином Окадой, — сказал он своему помощнику.

Пока он ждал соединения, он смотрел на карту мира, висевшую на стене. Его взгляд скользнул от Исландии, через всю Евразию, на Дальний Восток.

«Ты любишь играть с монстрами, рыжая ведьма», — злорадно подумал он. — «Хорошо. Посмотрим, как ты справишься с теми, кто сам создает их».

На экране появилось вежливое, непроницаемое лицо топ-менеджера «Мицуи».

— Окада-сан, — сказал Гуннар, переходя на безупречный английский. — У меня для вас предложение. Очень… деликатное и очень выгодное. Оно касается нашей общей… проблемы. Той, что с рыжими волосами и слишком острыми когтями.