Каменный цветок

Глава 1

У каждого утро начинается по-своему.

У пастуха оно начинается раньше всего. Ещё до того, как взойдёт солнце, юноша уже готов выводить скот на слабо освещённые светлеющим небом пастбища, заводя свою прекрасную песню на свирели.

У рыбака утро начинается тихим прибоем, мягко светящими первыми лучами солнца, терпким запахом солёного моря и выброшенных на каменистый берег водорослей. Старик выходит из своей лачужки умываться, потягиваясь.

Утро кузнеца начинается с тяжёлой работы — мужчине нужно начать колоть дрова, растапливать свою верную печь, проверять свой крепкий, надёжный инструмент, будить дремлющего сына-подмастерья.

Утро деревенских женщин начинается с детей, неугомонных, мешающих начать готовку, уборку, шитьё, путающихся под ногами, кричащих и требующих поиграть.

Утро мужей этих женщин начинается со счастливых взглядов, игр с детьми, помощи по дому. Мужья готовятся выходить в поля, в леса, к рекам — пахать, охотиться, стирать.

Но сегодня у всех утро начнётся совсем по-другому, потому что у Имира оно началось задолго до восхода солнца.

Быстрый топот маленьких ножек нарушал спокойствие лесных жителей. Розовые волосы трепались о ветки и листья. Ребёнок нёсся, обгоняя ветер, путаясь в порванной ночной, некогда белой рубахе. Он прижимал к груди свои пухлые, покрытые нежными розовыми перьями ручки, в которых, в страхе свернувшись, доверчиво сидел новый друг мальчика. Перепрыгивая через лежащие на пути гнилые брёвна, пролезая под ними, сворачивая то вправо, то влево, пугая спящий лесной народ, птенец спасался.

Имир никогда ещё так быстро не бегал. Лёгкие уже жгло, босые ступни то и дело попадали на острые ветки и камни, заставляя мальчишку жмуриться от боли. Имир уверен: парочка еловых иголок воткнулась глубоко, терзая плоть. Эх, вытащить бы сейчас, чтобы можно было ещё быстрее бежать. Но ему нельзя останавливаться.

Огромная чёрная стая голодных корогов, свирепым облаком извиваясь, меняя форму, срезая верхушки деревьев, преследовала бесстрашного птенца. Где это видано, чтобы еда украла у корогов еду? Возмущённые, готовые жалить и обгрызать, они мчались через лес и над ним, пытаясь догнать быстроногого Имира, которому даже не оборачиваться хватает наглости.

Птенец знал, в деревне ему помогут. Там Дамир, у него меч. А у Адруна есть огромный факел. Он точно спасёт. Только осталось до высокого обрыва добежать, спрыгнуть вниз, да не испугаться. Дамир говорил, что нужно поверить, и тогда Имир сможет, наконец, полететь.

И Имир решился, поверил, приближался к обрыву, друга своего, пищащего, в карман нагрудный сунул, видел конец куска земли перед собой и верил. Оттолкнувшись от края, почувствовав, как валун под его ногой валится и с шуршанием катится вниз, он расправил руки, не зажмурил глаза, строго глядел на далёкие ночные огни деревни. И ждал, когда перья его покроют полностью, и он сможет лететь. Сможет лететь, как Дамир!

Но перья не выходили. Глаза заслезились от свирепо бьющего в лицо ветра, но Имир верил, ради друга, в кармане паникующего, верил. До земли скоро совсем ничего не останется. Разобьётся птенец о грубые камни, о почву твёрдую, в гнездо не вернётся. И короги его прямо тут и пожрут.

Но не бывать тому, расправил Имир розовые перья, стали они длиннее, крепче, сильнее, взмахнул он один раз крыльями своими, с ветром поигрался, ловя его потоки. Свобода в груди затрепетала.

Дома им будут гордиться. Даже злющий Дамир. Поругает, запрёт, но гордиться должен. А Адрун что скажет? Радоваться будет, и Имир попросит у него с ним на обрыв пойти, ещё полетать. И брату не скажет об этом.

Имир доверился крыльям, доверился потоку, что от стаи несносной его уберёг, да в деревню направил. Стоило ногам птенца коснуться земли, как снова они, израненные, побежали. Длиннющие перья мешали развить скорость такую же, какой она была в лесу, сопротивляясь, цепляясь за воздух, поэтому, отчаявшись, что не успеет добежать до колокола — стая настигнет — начал Имир кричать.

Звонкое повторяющееся «поднимайтесь! короги тут!» разбудило спящих людей. Мужчины повыглядывали в окна, узнать, кто там на заре кричит, и, увидев чёрное, перекрывающее яркие звёзды, извивающееся облако над лесом, кидались наспех натягивать рубахи и штаны.

Дамир, выбежавший с мечом и факелом на крик, видящий братца своего неугомонного с крыльями, с секунду погордился, пока не заметил, что жуткие короги уже спускаются с обрыва лесного прямиком к деревне.

— Имир, засранец этакий, беги сразу к Адруну! — крикнул меченосец птенцу. Тот, кивнув, задыхаясь, зная, что получит дома от брата нагоняй, не сбавляя темп, свернул к дому сына кузнеца.

Народ, всполошенный, хвостами и ушами хлопающий, спросонья прячущий скот и собак с кошками в хлева, запирая дома, накрывая огороды полотнами, зажигая все факелы, что есть в деревне, поминали птичьего сынка нехорошими словами, смеялись над проказником, обещали не давать ему больше вкусностей на праздники.

Дамир и ещё пара деревенских старших ребят натягивали смоченный в масле толстый канат меж двух высоких балок, прямо на пути приближающейся разгневанной стаи. Короги боятся огня, и жители умело пользуются чужой слабостью, строя преграды и ловушки. Подпалив канат, ребята встали чуть поодаль, но возле каната — сбивать мечами пролетевших мимо. Они были готовы сразиться со стихией, готовы были о кровь ядовитую царапаться.

Имир, яростно долбящий кулаками по деревянной двери последнего, самого далёкого дома поселения, срывающимся голосом, чуть ли не хныкая, звал Адруна. Только этот кроль может запустить большой факел, только он знает, как спасти деревню от голодной чёрной тучи.

Наконец, дверь открылась, на пороге стоял потирающий глаза темноволосый паренёк, зевая. Он удивлённо поднял длинные тёмные уши, глядя на нагрудный карман своего гостя. Оттуда робко, глазками яркими глядело что-то, покрытое блестящей чешуйкой.

— Адрун, Адрун, быстрее, я… Они тут, — уставший, задыхающийся Имир был готов расплакаться, ему бы сейчас на ручки к копающемуся в сенках темноволосому забраться и сидеть тихо. Тут его Дамир не отругает, деревенские коситься не будут. Он «выплакает» все свои приключения, успокоится, и можно будет даже похвастаться, что он теперь летать умеет, в лес попроситься. Пара детских слезинок уже покатилась по пухлым щекам.

— Имир, эй, разберёмся. Только не плачь. — Адрунова улыбка отражала яркое встающее над горизонтом солнце, чуть успокаивая ребёнка.

Сын кузнеца уже был готов. Он сунул большой железный ключ в карман, схватил маленького Имира на руки и пустился по деревне, в самый её центр, по пути бодро приветствуя всех пробудившихся. Всё же кролик бегает быстрее крепко обнимающего его птенца, льнущего и бережно друга нового у груди пряча.

Добежав до огромной круглой постройки, спустив Имира с рук, Адрун вставил ключ в специальную выемку в ней, двинул парой рычагов, и круг выстрелом вознёсся в небо, держась на складном, раскрывшемся гармошкой столбе. Загоревшийся ярким пожирающим пламенем огромный круг над головами жителей дал им надежду на спокойное утро и нетронутый скот, а корогам — ужас и страх подпалить нежную кожицу.

Стая извивалась всё выше в небо, пока не стала отдаляться от полыхающей факелами и адруновым кругом деревни. Не удалось кровожадным сегодня наказать вора и полакомиться вкуснятиной. Ни с чем они вернутся в свою долину, прячась по норам.

Имир, с облегчением смотря на удаляющуюся от деревни стаю, сунул руку в нагрудный карман, доставая оттуда крохотное блестящее, крупно дрожащее существо. Оно запищало, прижимаясь к руке птенца, ища защиты.

— Кто это у тебя, неужто, драконье племя? — кролик присел на корточки, чтобы лучше видеть испуганное, но восхищённое маленькое существо, и смотрел он вовсе не на дракончика.

Не успел Имир ответить, как услышал разъярённый выкрик собственного имени. Исцарапанный корогами Дамир идёт сюда, грозно отправляя меч в ножны. Адрун встал, собой закрывая розововолосого. Не нравилось кролю, что старший на младшего только ругается. Да ещё на всю деревню собрался хай пустить.

— Адрун, не мешай, — Дамир приблизился к ним, всё ещё держал руку на мече, грозно смотрел за кролика, на робко выглядывающего птенца.

— Дамир, давай потом. Поговорите дома. Не надо на улице. — темноволосый почувствовал, как маленькая ручка схватилась за край его рубахи, кроличьи уши невольно дёрнулись. — Он же испугался.

— Не защищай его. Он знает, что натворил. — Дамир рычал, перья на руках дыбом стояли — за брата переживал, за деревню тоже. Понять не мог, как птенец снова из дома в ночь выбрался. — Отойди, я заберу его домой, — продолжил спокойнее, на кроличьи уши недоверчивые глядя.

У Адруна с Дамиром из-за мальца отношения не складывались. Двое могли бы дружить, но розововолосый мальчуган им не даёт, вечно попадает в передряги из-за необъятного любопытства, бунтарства и огромного, не по размеру ему, сердца. Старший брат постоянно его отчитывает, дома запирает, наказывает, даже побить может от бессилия, а сын кузнеца Имиру отмычки делает, и если в кузне дел мало, с ним на приключения выбирается, чтоб тот один не ходил — зверёныши деревенские бунтаря-птенца не жалуют, даже играть с ним отказываются.

Ну, не слушается Имир брата, взбалмошный он, Дамиру назло делает. Адруну тоже, если сильно обидит, но слушает его. Только кроль на птенца влияние имеет. Нет у мальца ни матери, ни отца. Брат и Адрун — вся его семья.

Дамир, в глазах тёмных напротив уверенность и твёрдость видя, бросил «пусть у тебя сидит до вечера, не пускай никуда», развернулся и обратно к балкам и канату зашагал, ребят на ходу цепляя. Остыть надо, Адрун прав, а не то прям тут поганца накажет.

Жители, недовольно бурча, разбрелись по домам, восстанавливать корогами сломанное и кровью их ядовитой забрызганное, защитные изобретения снимать, факелы тушить.

Адрун, ключ в складном столбе в скважину суя, снова на рычаги понажимал. Круг опускался вниз, уже потушенный хитрым механизмом. Имир от ушастого так и не отлепился, держался крепко за рубашку, не отпускал, дракона всё так же на груди прятал.

Сын кузнеца птенца на руках до дома донёс, раненые ступни и лицо исцарапанное травами и мазями обработал, напоил и накормил, перья почистил — гордился, что, наконец, вылезли — и успокоил их. С дракончиком Адрун тоже разобрался, в коробку его деревянную определив, яиц ему тухлых отдав. Ничего не спрашивал и не говорил. И Имир молчал, боясь разговор начинать, сидел за столом напротив многозначительно смотревшего Адруна, пялился упрямо в сложенный в несколько раз фантик от конфеты, сладость приятную жуя, глаза не поднимал. Знал, виноват. Знал, получить должен не конфеты вовсе.

— Имир, — уж было начал кролик тихо, уши примирительно опустив, к ребёнку ближе подвинувшись.

— Адрун, я не знал, что они там были, — быстро и громко затараторил птенец, голову вскидывая, отчаянно глядя. Адрун внимательно смотрел, как на детском лице эмоции прыгают. — Я просто увидел дракончика. Он к ним в гнездо полез, — Имир сложил фантик ещё раз. — Он маленький ещё совсем, значит, мамы нет у него, — громкий всхлип и перекошенное лицо. — Иначе не остался бы один посреди леса, — слёзы оросили красные щёки, малец зло утёр их свисающим рукавом адруновой большой льняной рубахи. Замолчал на секунду, а после тихо продолжил. — Я спасти его хотел. Я не думал, что они погонятся.

— Имир, им осенью есть нечего, — тихо и спокойно. — Ты же знаешь, что в это время лучше не соваться. Зачем ты вообще в лес ночью опять полез? — уши торчком стоят, их хозяин волнуется, за розововолосого переживает, боится.

Имир молчал, и слова не собирался говорить. Хныкал только, по—тихому слёзы утирая, голову опустив. Но Адрун и так понял, малец в лесу его ищет. Думает, он поможет ему, и будет птенец так же, как другие, в зверей превращаться. Даже ночью вышел, в Луну полную, так, как в легенде говорилось.

— Эй, птенчик, — Адрун обошёл стол, Имира со стула снимая, к себе прижимая. — Мы же с тобой обсуждали это уже. Нет цветка каменного на свете, придумали его, чтоб детей и глупцов в лес увлекать.

Имир молчал, перестал хныкать, сидел в чужих руках и зло дулся, обиженно краснея.

— Легенда — это всего лишь леге…, — перебил Имир кролика, крикнул ему «неправда!», кулаком его в плечо стукнул, с колен спрыгнул, брыкаясь, да в сенки побежал, дверь пытаясь открыть, наружу выпорхнуть.

Адрун подошёл к рыдающему мальчику, сел на пол позади него, кулачками пухлыми бьющего по запертой двери, и уши прижал. Ждал, когда птенец чувства свои выплеснет, тоску по родителям, обиду на брата и на сущность свою, что никак не откроется, ночной страх и тревогу на заре.

Розововолосый, ударив ещё пару раз, поняв, что преграда не исчезнет просто так, а на душе только хуже от того, что Адрун видит его слабости, снова, на кролика развернулся, в объятья к нему зашагал, да так к нему прижимаясь, в плечо ему слёзы роняя, и уснул.

— Он спит, Дамир, — голос слышался гулко, как сквозь толщу воды.

— Нечего ему днём спать. Ночью надо было. А не шастать по лесу. — Имир усердно делал вид, что всё ещё спит. Брат не станет же, в самом деле, его из кровати выдёргивать.

— Он снова его искал, — Адрун говорил тихо, виновато, уши прижимая.

— Это всё ты. И твои сказки эти поганые. — Дамир всё ещё не остыл. Малец знал — до точки меченосца довёл, не стоит из кровати пока вылезать. Дамир в гневе может быть очень страшным.

— Я его решил к тётке в город отправить. Не могу больше. Там леса нет, опасностей никаких. Она за ним присмотрит, — Имир не поверил своим ушам.

Нет. Только не к тёте. В том доме Имир даже по комнате не сможет свободно ходить. Аристократы не самовольничают, всегда выглаженные и чистые, ходят по струнке, даже говорить — не разговаривают, пока тётка не скажет. А чуть что — в тёмную комнату, палками по пяткам, голодуха на три дня — вода да хлеб, чтоб не повадно было. Малец там и часа не выдержит. В карцере этом всю жизнь просидит.

Нет. К тётке он не поедет. Вывернулся Имир из тёплого одеяла, крадущимися шагами к окну полез, выбежит — к морю побежит, там под старой лодкой спрячется. Его там никто не найдёт. Только вот без отмычек адруновых ему ставней не открыть.

— Меня он не слушает, — продолжал Дамир. — Ты ему, что ли, скажи.

— Он не любит тётю. Не поедет же, — Имир пошёл в щёлку дверную смотреть, может через сенки удастся выбежать, если старшие в кухне сидят. Но прислушиваться стал к их разговору за столом.

— Я тоже не хочу, чтоб он ехал туда. Но мне его жизнь дороже. В городе он будет целым, наказанным, но целым. Ни себя, ни деревню, никого не покалечит, — Адрун чувствовал, как напряжён старший, чувствовал его отчаяние, усталость и сожаление. Но решителен был пернатый. — Люблю его, больше жизни люблю. Но воспитывать не получается, не даётся мне. Я больше гожусь в братья, чем отцы.

Дамировы перья неясно всколыхнулись на его локтях, он тяжело вздохнул, будто вот—вот расплачется, голову к потолку поднял на секунду да обратно опустил. Адрун понимающе смотрел на старшего, самому тоже горько было, что так с семьёй птичьей случилось, что и мальца они могут не уберечь, согласен был отдать его тётке на растерзание — у неё и правда безопаснее.

— Я боюсь, Адрун. Очень за него боюсь, — Имир впитывал каждое произнесённое братом слово, никогда от него таких не слышал. Жадно глотал дамирову щемящую нежность, окутывала его с головой любовь, и так захотелось к брату прижаться, и больше никогда его не расстраивать. Никогда больше до слёз в голосе его не доводить.

Выбежал птенец из комнаты, в кухню суматошно затопал, в огромной рубашке адруновой путаясь, Дамиру в руки просясь. Тот удивлённо подхватил плачущего завыванием «я больше так не буду» братца, на расстоянии его держит, на кролика в непонимании косится, мол, что дальше делать.

А Адрун лишь рассмеялся, на пернатых крепко обнимающихся глядя, ушами в разнобой от счастья шевеля, да чайник, на огне свистящий, выключил.

— Адрун, это не оно? Вроде смахивает, — Дамир осветил факелом прекрасное растение, сверкало оно в свете огня, будто из камня высеченное, и кролик с птицей на секунду зависли. «Не может быть» восхищённо удивлёнными выдохами прозвучало в темноте леса.

А то, что цветок вовсе не каменным оказался, Имиру знать не обязательно.

Рассветным солнцем залитый обрыв. Тихо бушующее за деревней сверкающее море. Отдалённые голоса деревенских работающих зверей. Щебет лесных птиц. И Имир, на краю обрыва в воодушевлении стоящий.

На обрыв они пошли втроём. Адрун в одиночку бы не смог за птенцом смотреть, с верхушки обрыва до подножия его, в обличье кроличьем бегая, мальчугана сторожа. Дамир хоть, перекинувшись, вниз слететь успеет, Имира подхватить. Дракон тоже с ними на обрыве был, Имир не хотел без намертво приставшего к нему друга идти. Рос чешуйчатый не по дням, а по часам, ему тоже пора научиться летать и на свободе самостоятельно жить.

Имир, сжимающий в ладони залитый янтарём цветок каменный, на шее на тонкой цепочке висящий, не мог поверить. Сегодня он впервые почувствует себя как все перевёртыши, кости свои сломает, новыми обрастая, сущность птичью наружу выпуская. Цветок каменный ему поможет, сила в нём неведомая — всё сделать может.

Страшно, до дрожи ново будет это чувство. Волнение растёт, грудь сжимает сомнением. А вдруг не получится?

Но глаза кроличьи всё твердят «получится», и Имир поверил, от края отталкиваясь, на силу цветка и сущности своей уповая. Перья удлинились, укрепились, руки в крылья превратили, снова поток воздушный ловя, Имира с обрыва ввысь отправляя.

Дамир, радостно порхающий рядом, серебряной птицей став, счастливо защебетал, брата своего, над лесом вьющимся, видел. Сделав пару кругов над жёлто-оранжевыми деревьями, решил Имир в облака лететь — пора ломать кости.

Чем ближе к облакам, тем больше перьев, тем меньше тело птенца, тем сладостнее по венам болью переломанных костей растекалась свобода. Перевёртыш оборачивался впервые, среди облаков, в золотых лучах солнечного диска. Больно это было, но только ветер гонящий чувствовал Имир, поглощённый восторгом и безудержным счастьем.

Снизу грозно защебетали — «вернись назад», и маленькая розовая птичка камнем ринулась к земле, спиной на воздух ложась, крылья раскрывая, благодарно глядя на голубое небо.