Дарья Сидорова

Каменное сердце

Глава 1

Её привезли в крепость поздним вечером, и только ночная стража c комендантом видели, как тёмную фигуру вывели из лодки и, прикрывая холщовым одеялом от дождя, проводили через ворота. И хотя о её приезде узнали лишь несколько часов назад, комната в верхней башне дожидалась новой хозяйки в полной готовности. Только это была не комната, а клетка.

Её поймали в последний момент. Под чужим именем она села на борт «Стрелы», и корабль готовился отплыть, когда начальник порта лично пришёл отдать приказ о задержке. Несколько человек осмотрели каюты и вывели женщину. Капитан и пара офицеров попробовали было заступиться, но их отвели в сторону. Минутного разговора хватило, чтобы заткнуть рты; а затем они с едва прикрытой ненавистью наблюдали, как женщина сходит на берег.

По пути в крепость княжна Франк – или принцесса Элеонора, как её называли сторонники – была сама не своя. Привычного хладнокровия ей хватило, чтобы не потерять сознание, и только. Всю дорогу она, бледная, молчаливая, смотрела в окно, а когда её усадили в лодку, не смогла даже выпрыгнуть за борт. Вряд ли ей бы хватило сил доплыть до берега; но мгновенная смерть в холодной воде на несколько минут показалась желанным избавлением от всего, что ожидало впереди. А что её ждало? Допрос? Пытки? Казнь? Княжна точно не знала, но была готова ко всему.

Впрочем, мысль о самоубийстве очень быстро оставила её. Такие люди слишком любят свою жизнь, чтобы сводить с ней счёты.

Она поднималась по лестнице, как сомнамбулы гуляют под луной, не замечая ничего вокруг; а оказавшись в камере, с удивлением взглянула на зарешёченное окно – да и вовсе поразилась хоть и скудной, но приличествующей даме обстановке.

– Что же это? – повернулась она к стражнику. – Я думала, меня будут держать в подвале.

Стражник ничего не ответил, потому что ему строжайше запретили разговаривать с этой женщиной. Хозяин крепости как никто другой знал, чем оборачиваются для мужчин её слова.

Только оказавшись в одиночестве, княжна громко всхлипнула, закрыла лицо руками и рухнула на постель. Она рыдала, как плачут маленькие дети – навзрыд, не заботясь о внешней неприглядности, о распухшем носе и покрасневших глазах. Этот плач она копила в себе с самой «Стрелы», воздвигнув заслон из остатков решимости и отваги. Но теперь заслон оказался прорван, а от былой смелости не осталось и следа, и слёзы лились без конца. Ей было страшно, как бывает страшно человеку, в ночи заблудившемуся в лесу, или моряку, выброшенному штормом в открытое море. Оглядываясь вокруг, она не видела человеческих лиц.

Она была обречена.

Княжна прорыдала всю ночь, а затем спала до вечера, восстанавливая силы. Проснувшись, заметила на столе ужин из остывшей дичи и несолёных овощей. Поскольку хозяин крепости допускал, что его гостья может попытаться свести счёты с жизнью, приборов ей не предоставили – что ж, она разорвала мясо руками и с аппетитом поела.

Теперь можно было думать о побеге.

Росмерсхольм пришел к ней ранним утром, как будто специально рассчитывал застать её в неприглядном виде – княжна ждала его, полностью одетая и причесанная, возле окна. Она любовалась рассветом и подставляла лицо лучам новорождённого солнца, отчего её кожа казалась золотой, а сама она – статуэткой древней богини. Княжна прекрасно знала, какой эффект производит на мужчин, а потому не спешила поворачиваться к хозяину крепости – пусть полюбуется на неё.

– Сударыня, нет нужды позировать. Я знаю, кто вы, и ваше обольщение здесь не имеет силы. Вы только унизите себя еще сильнее… если такое возможно.

Он стоял в дверях, настолько похожий на своего младшего брата, что при первом взгляде на него княжна вздрогнула: ей показалось, что призрак Эмерсона явился к ней на порог и требует отмщения. Но княжна пригляделась и увидела различия между ними – старший брат был строже, в его волосах уже блестела седина, а вокруг рта залегли складки, которые появляются от жизни, из которой изгнали радость. Этот человек чаще хмурился, чем улыбался. Когда он говорил с княжной, его губы кривились книзу, словно сами слова оставляли горечь во рту.

– Вижу, вы узнаёте меня, сударыня, – заключил Росмерсхольм. – Что ж, это избавит нас от лишних объяснений. Я пришёл, чтобы сообщить вам условия, на которых вы будете находиться в этой крепости.

– Как же долго сударыне придётся находиться здесь? – перебила его княжна.

– Так долго, сколько жизни вам отмерили боги.

Княжна сжала пальцами ткань платья, чтобы не выдать этому черствому человеку, какой ужас испытала от его слов. Всю жизнь? Её обрекли на заточение до конца дней?

– Моя крепость неприступна, и ваши сторонники – если у вас они, конечно, еще остались – не смогут взять её штурмом. Вокруг крепости – скалы, и чтобы подойти к ней, нужно хорошо знать эти воды. Море здесь неспокойное, штормы – не редкость, и если вдруг вы найдете способ протиснуться сквозь решётки своего окна, вас ждёт очень неприятное и весьма короткое плавание. Я не буду возражать, но знайте: ваше тело достанут только затем, чтобы отрезать вашу голову и сохранить в доказательство вашей смерти. Засоленной. Все остальные ваши части отправят на съедение рыбам.

Его слова не звучали как оскорбление или угроза, и оттого они лишь сильнее обижали и пугали княжну.

– Вы будете получать пищу дважды в день: на рассвете и на закате. Вам выдадут новую одежду и будут менять её раз в десять дней. Раз в год вы сможете получать ножницы, чтобы под присмотром стражи остригать свои волосы.

– А прогулки? Даже у пленников королевских тюрем есть возможность выходить на свежий воздух!

– Сударыня, но вы больше не во власти короля. Поймите сразу: я не поставлю под угрозу вашу жизнь, ведь чем дольше вы живёте – тем сильнее вы страдаете. Я заберу у вас всё, что смогу, кроме жизни. Но и я пальцем не пошевелю, чтобы сделать её хотя бы немного сносной.

Княжна не ответила, лишь обожгла его злобным взглядом.

– Всей страже запрещено разговаривать с вами. Тот, кто нарушит приказ, будет моментально разжалован и отдан под суд как государственный преступник.

Росмерсхольм посторонился и сделал знак кому-то, кто всё это время дожидался за дверью. Молодой стражник с лицом, покрытым шрамами от оспы, вошёл с тарелкой в руках. Он быстро пересек камеру и поставил тарелку на стол, избегая смотреть в сторону княжны.

Он оглянулся на Росмерсхольма, и хозяин крепости сделал ему знак. Стражник достал ножницы и бритву.

Княжна вздрогнула и схватилась за свою темную, длинную косу, но опустила руки, когда стражник сделал к ней шаг. Лишь мгновение в ней боролись любовь к своей красоте и достоинство – она молча подставила стражнику голову. Всё время она не сводила взгляда с Росмерсхольма, стараясь передать ему стыд, с которым он бы просыпался среди ночи. Но это не трогало хозяина крепости – он наблюдал за происходящим отрешенно.

Стражник обрезал ее волосы так коротко, как мог, и долго после этого княжна, ощупывая голову, натыкалась на проплешины и роняла злые слёзы. Стражник, закончив унизительную процедуру, избегал смотреть на дело рук своих и быстро собрал всё, чего лишилась княжна. А потом, получив бессловесное разрешение Росмерсхольма, он быстро ушел, словно боялся провести лишнее мгновение вблизи опасной пленницы.

Росмерсхольм повернулся, чтобы выйти и закрыть дверь. Княжна впервые взглянула на оставленную ей тарелку. Там лежала варёная морковь.

– Он ведь правда меня любил – ваш брат, – тихо сказала княжна. – Эмерсона бы не остановили ни скалы, ни волны, ни ваша стража. Он бы нашёл меня и забрал отсюда, даже если бы весь мир пытался ему помешать… И за каждый волос, упавший с моей головы, он бы заставил вас заплатить. Ведь он меня правда любил.

– И я видел, к чему его это привело.

Княжна тоже видела – она пришла на казнь, спрятав лицо под капюшоном плаща и затерявшись среди толпы, что требовала крови предателя. Она видела, как до последнего Эмерсон искал в этой толпе её лицо – влюблённый глупец, он даже перед смертью думал только о ней. А что она? Когда голова Эмерсона покатилась в корзину, а кровь хлынула на помост, она отвернулась и ушла.

Дни тянулись медленно, а безделье сводило с ума. Последние годы княжна провела в постоянном вихре встреч, планов, балов, интриг, постоянных знакомств, покупок и подкупов, окруженная воздыхателями и сторонниками. Прежде она могла засыпать под звуки взрывающихся фейерверков, сейчас же шум волн не давал ей покоя. Она взяла за привычку сидеть у окна, подперев подбородок, и от этого болели спина и шея.

Жизнь княжны стала такой же постной, как еда, которой ее кормили: вареные овощи, пустая каша. Ей не хватало фруктов и сочного мяса, но больше всего – обычной соли. О, как вкуснее стали бы жалкие блюда на ее столе, если бы их просто посолили! Княжна никогда не думала, что такая безделица может заботить ее. И ценила горькую иронию того, что мечтает о соли на берегу моря.

Но она не отчаялась. И она не была одна.

Стражник со следами оспы приносил ей завтрак каждое утро, и княжна всегда заговаривала, пока он находился в комнате. Она шутливо отвечала на не заданные вопросы о том, как ей спалось и какое у неё настроение. Комментировала принесённую еду. И рассказывала о своей жизни. О раннем детстве, проведённом в деревне под присмотром воспитателей, скрытой ото всех. О том, как потом её перевозили из одного края в другой, везде называя разными именами. Как она выросла в уверенности, что никогда не найдёт ни родной земли, ни семьи. Но потом попала в высший свет и встретила умных, порядочных людей, которые раскрыли тайну её рождения. Как влюбилась в Эмерсона, и как он убедил её бороться за свои права, хотя ей хотелось лишь выйти за него замуж и провести жизнь в тишине и покое. Как их предали те же люди, что хотели возвести её на престол, и как её похитили и привезли сюда.

Чтобы говорить, у неё было лишь несколько мгновений, пока стражник нёс еду до стола и обратно. Но со временем он стал идти дольше, не просто оставлять приборы – иногда ей дозволялось пользоваться ложкой и салфетками – но раскладывать их, мешкаться возле стола. Когда княжна дрожащим голосом описывала минуту, в которую её схватили и заковали в цепи, стражник посмотрел на неё долгим, глубоким взглядом, значение которого княжна потом обдумывала весь вечер.

В каждом человеке таится бездна – и княжна как никто другой умела разбудить существо, живущее в той глубине.

Росмерсхольм навестил её только один раз – как и прежде, он остановился на пороге. Княжна весело взглянула на него, ничуть не смущаясь своей простой одежды и остриженных волос.

– Сударь, когда вы говорили, что планируете лишить меня всего, я надеялась, что взамен вы оставите хотя бы своё внимание.

– Природное кокетство не изменяет вам даже в неволе, – без тени одобрения сказал он. – Но вы напрасно тратите его на меня. Я лишь пришел удостовериться, что вы живы.

– Если бы я погибла, разве вам не доложили бы в тот же миг?

– Жить можно по-разному, сударыня. Даже здесь, – вторую фразу он проговорил чуть тише, словно обращался больше к себе, чем к ней, и при этом задумчиво обвёл камеру взглядом.

Что таилось в этом взгляде – тень узнавания? Сожаление? Княжна не бралась судить, но что она точно поняла – Росмерсхольм покидает крепость и, возможно, надолго. Он пришёл не просто справиться о её состоянии, а взглянуть на свою пленницу перед отъездом.

Может ли его поездка быть связана с ней? Что, если его вызвал король, которого уговорили на помилование? Княжна не смела выдать, насколько мысль об этом обнадеживала её.

Не прощаясь, Росмерсхольм оставил её, а княжна ещё долго сидела у зарешеченного окна, гадая, кому бы хватило влияния, денег и льстивых слов, чтобы сменить королевский гнев на милость. Был ли это князь Эрдивил, стремящийся искупить то, что первым оставил её в минуту опасности? Или милому, такому верному Ливинскому удалось добиться невозможного? А может, посол старой королевы Ордалии заступился за ту, что когда-то была их подданной? Княжна уснула, погруженная в мечты о том, как первым делом на свободе примет ароматную ванную и объестся солёных орехов.

Когда утром всё тот же стражник принес ей полбовую кашу, княжна встретила его в хорошем настроении и весело предложила присоединиться к ней за завтраком. Вместо того, чтобы, как обычно, проигнорировать её и уйти, стражник сделал нечто выдающееся: обернулся к двери, убедился, что за ними никто не наблюдает, что-то вытащил из-под обшлага и положил на стол, под тарелку.

Оставшись одна, княжна развернула сложенную вчетверо записку и прочитала послание, написанное с чудовищными ошибками:

«Книжну пригаварили к висилице. Гаспадин уехал к каралю прасить за нее. Если у него не палучица, книжну увизут в сталицу и там казнят. Книжну называют самазванкай и гаварят, что у ние каминь вместа серца. Маю систру в диревне тоже называли ведьмай и забили каминями. Кагда я принесу ужин, пусть книжна будит гатова».

Княжна смяла записку в кулак и всхлипнула – не от страха, а от злости. Её повесят! Не отрубят голову, как высокородной, как отрубили Эмерсону, а вздернут, словно уличную шваль!

«Жить можно по-разному», – сказал ей Росмерсхольм перед отъездом – уже тогда он знал, что ей-то этого уже не понять.

Эмерсон взял вину в заговоре на себя – и короля устроило то, что грязная тайна его семьи умрет вместе с этим молодым, благородным человеком. Королю даже было удобнее, чтобы княжну сгноили в каменном мешке: поставь её на эшафот – она превратит его в сцену, с которой расскажет всем, кто захочет слушать, что трон старого короля занимает его племянник вместо потерянной, но теперь найденной внучки. Конечно, это были бы просто слова. Но слова, оконченные ударом палача, запоминаются лучше.

И вот теперь он даст ей шанс заговорить?

Стражник пришел, как и обещал, вечером. В тарелке, накрытой полотенцем, вместо постной еды лежал кусок мяса – его собственный ужин. Стражник объяснил княжне свой план и оставил ее ждать у окна, к которому, когда стемнело, он на веревке спустил форму такую же, какую носил сам. Княжна быстро переоделась и возле двери дожидалась, когда стражник вернется – он втащил в камеру своего товарища, приставленного охранять пленницу. Голова товарища была в крови, а сам он лежал без сознания. Стражник сделал знак следовать за ним.

Княжна не запомнила коридоры, которыми вели ее, когда только привезли в крепость – и сейчас они казались ей лабиринтом, в котором слишком легко заблудиться. Она боялась, что отстанет на шаг от своего спасителя и навсегда потеряется среди этих лестниц и переходов. Но вот они пришли к небольшой, едва заметной двери, которой, верно, пользовалась прислуга – по еще не выветрившемуся после ужина запаху княжна догадалась, что где-то неподалеку кухня. Они прошли через дверь – и на княжну со всех сторон навалилась тьма. Всё смешалось вместе – холодный ветер, шум волн, звездное небо над головой, и ей пришлось опереться на плечо стражника, чтобы не упасть от накатившей на нее слабости. Слишком много дней она провела взаперти.

Поддерживая княжну и постоянно оглядываясь на крепость, стражник провел ее вдоль берега к небольшой лодке. Княжна не задавала вопросов. Да и разве был у нее выбор? Княжна вдруг замерла в ужасе – она подумала: а что, если стражник обманул ее? Вдруг все совсем не так, как ей представлялось: что Росмерсхольм спрятал ее от королевского гнева, и, воспользовавшись его отъездом, ее выкрали и везут в столицу. Но даже если так, выбора у княжны не было – разве что выпрыгнуть из лодки навстречу верной гибели в холодной воде.

Княжна обхватила себя за плечи и молча наблюдала, как стражник работает веслами. Она знала, что разум ее – как змея: может замереть в минуту неопределенности, но бросится и ужалит, когда появится шанс.

Волны ударялись о борт их лодки, и иногда вода заливала ей ноги, а брызги летели в лицо. Она облизнула губы и с удивлением обнаружила, что они солёные – княжна будто забыла этот вкус и открыла его заново. Стражник не разговаривал с ней, лишь иногда останавливал работу и оглядывался, словно звезды, ветер и шум волн могли подсказать ему направление. Княжна впервые поняла, что не знает его имени. Княжна подумала об этом без сожаления или укола стыда – а с недовольством от того, что если стражник окажется предателем, она не будет знать, какое имя проклинать.

Понемногу она начала замерзать и пожалела, что стражник не догадался приготовить к их побегу одеяла. Форма была теплой, но на пронизывающем ветру от нее оказалось мало защиты. Княжна, разглядев рукава, начала отрывать с них пуговицы и распутывать пальцами вышивку, хорошо хоть ее было немного. Это помогало занять руки, и вместе с тем лишало форму знаков отличия, превращая ее просто в камзол.

Вдалеке загорелся огонек и, когда они подплыли ближе, оказался фонарем, зажженным на рыболовецком судне. Это был маленький и легкий кораблик с одним парусом. Возле фонаря стоял человек и смотрел, как приближается их лодка. Стражник отложил вёсла и подал знак; человек бросил ему веревку.

Не было никакой лестницы, по которой княжна могла бы забраться на борт: ей пришлось наступить на руки стражника, сведенные на манер стремени, и уцепиться за руку незнакомца на борту. Она преодолела этот путь со всем чувством собственного достоинства и, оправив одежду, дождалась, пока стражник заберется на борт следом за ней. Пока незнакомец поднимал якорь, княжна спросила у своего спутника, кто этот человек и можно ли ему доверять.

– Он рыбак и контрабандист, беглый каторжник, – объяснил стражник. – Отвезёт нас в безопасное место и будет помалкивать.

Не лучшее описание человека, которому она доверяла свою жизнь – но здесь, посреди волн и в рассветном сумраке, лишь в нескольких часах от своей тюрьмы, княжне приходилось браться за любую протянутую руку. Она коснулась своей головы, в который раз ощупывая обрезанные волосы. В разных местах на голове она до сих пор чувствовала проплешины, где стражник обрезал слишком коротко, и княжне по-прежнему было непривычно легко без длинной, густой прически, которую она носила всю жизнь.

«Волосы отрастут, ночь закончится, море утихнет, – храбрясь, сказала себе княжна. – Я верну себе всё, чего меня лишили – деньги, друзей, своё место. Я верну свою жизнь. Как только высплюсь».

Шторм, что буйствовал весь день и всю ночь, к рассвету ушел на северо-запад, и один за другим рыбаки выбирались на пристань Правого Борта, чтобы проверить свои лодки. Самые знающие, угадав приближение бури, договорились с Морячкой Мо и увели лодки в ее небольшой док. Но места там хватило не всем, и теперь на пристани собирался рыбацкий народ. Проверяли лодки, ходили друг к другу и делились впечатлениями от ночи, одалживали огниво, чтобы раскурить трубку и выпустить дым в холодный, напитанный дождем воздух Ковшовой бухты. Впрочем, пристань Правого Борта – одного из двух городков на острове, жавшемся, как можно было догадаться, с правой части бухты – была хорошо защищена от ветров и волн. Те же скалы, о которые было так легко разбиться, входя в эту часть бухты, служили природными волнорезами и разбивали штормовые волны. Оттого-то Правый Борт и стал на острове рыбачьей столицей, оттого-то возле него и построили маяк, а не в Левом Борту, где берег был открыт всем ветрам и волнам. Так что даже вне доков Морячки Мо лодки уцелели, и сейчас кто-то даже отвязывал их, чтобы сплавать и проверить сети и ловушки для крабов, которые по нерасторопности оставил в море.

Они-то – первые, вышедшие к сетям, – и заметили с воды обломки, прибитые к берегу прямо между Правым и Левым Бортом – там, где из-за скал не смог бы пришвартоваться и самый опытный моряк. Осторожно подплыли к месту, но самого корабля не нашли – только часть мачты и плавающие в воде деревянные обломки. И женщину, выброшенную на скалы.

Доложили бургомистру, а пока докладывали, оттащили ее в таверну к Тромсё, где хозяин согрел воды и наполнил ванную, куда женщину положили прямо в одежде, чтобы спасти от переохлаждения. Находка эта никого не поразила – это был моряцкий город, и жители его знали много горя от моря – и крушения кораблей, и гангрену, и близких, пропавших без вести среди вод. Были в Ковшовой бухте и другие опасности, но жители Бортов не говорили о них громко, при дневном свете и трезвыми.

Бургомистр – был он средних лет и неунывающего характера, жил прежде в Левом Борту, а должность занял несколько лет назад, когда погиб его предшественник – договорился с Тромсё, чтобы устроил бедную женщину у себя в комнатах и поручил кому-то ухаживать за ней да поить горячим супом – город заплатит за койку и труд. Несколько дней женщина лежала в маленькой комнате таверны, мучимая то жаром, то ознобом, и в болезненном бреду повторяла лишь одно слово.

«Соль».

Так её и стали называть.

Несколько рыбаков подвязались сплавать вокруг острова, который весь, за исключением южной части с бухтой, состоял из скал и дикого леса – ни пройти, ни построить. Но если корабль, на котором приплыла Соль, и разбился где-то здесь, шторм уже унёс его обломки в открытое море.

А разбиться в ту ночь было просто – маяк Правого Борта, дававший единственный свет на долгие мили вокруг, потух. Смотритель маяка, желчный и нелюдимый старик Ойхон, исчез. В небольшой комнате на маяке, где он жил, остались все его вещи – книги, одежда, сушеные листья, которые он толок и раскуривал в трубке, и даже сама трубка. Правый Борт был маленьким городом, который можно было бы обойти за пару часов, и спрятаться там, каким бы желчным и нелюдимым ты ни был, оказалось бы сложно. Про любого другого могли бы подумать, что он пьяным пошел на пристань и его смыли волны, но Ойхона за годы жизни в городе никто не видел с чем-то крепче табака, которым он набивал свою трубку. И улыбающимся.

На острове не водилось дичи и не было земли, которую можно было бы возделать. Единственной пищей здесь была рыба и то, на что её удавалось обменять на других островах. Поэтому вся жизнь в Бортах вертелась вокруг рыбалки: пока одни жители городков уходили в море, другие потрошили рыбу, солили и раскладывали по банкам, чтобы лучше сохранить. Для этого в Левом Ковше работали два предприятия: в одном добывали соль, перегоняя морскую воду, в другом делали большие жестяные банки из металла, который привозили с собой рыбаки – покупали либо находили на отмелях возле мест крушения. Те из жителей острова, кто не ловил и не готовил рыбу, не делал банки и не добывал соль, так или иначе находили способ стать полезными. Старухи латали порванные сети и паруса, дети ныряли за крабовыми ловушками возле причала. Были, конечно, еще морячка Мо, чинившая лодки в своем доке, Тромсё и его таверна – единственная в обоих городах, а еще бакалейная лавка в Правом Борте, по большей части пустая, и торговец редкостями в Левом Борте. Под редкостями в городках Ковшовой бухты подразумевалось всё, что не выглядело как рыба, и при этом не пахло как рыба и не плавало как рыба. Словом, всё кроме рыбы: книги, украшения, карты и любые приборы, найденные в рыбьих животах и пастях.

И вот теперь, когда маяк остался без смотрителя, бургомистру пришлось искать человека, который согласился бы проводить свои ночи, поддерживая свет, а утром возвращаться к своей основной работе.

Ночная рыбалка, популярная в других местах, здесь считалась опасной – никто без особой нужды не стал бы выходить в море после заката. Сама Ковшовая бухта была мелководной, и каждое утро рыбакам приходилось выходить в открытое море, чтобы обеспечить мало-мальски приличный улов. Там было очень просто сбиться с курса, и, когда такое случалось, в сумерках только маяк указывал припозднившемуся рыбаку путь домой.

Соль очнулась три дня спустя. Память оставила ее: Соль не смогла объяснить, ни кто был с ней на корабле, ни куда они плыли. Умывшись, она долго сидела перед мутным зеркалом, трогая свои остриженные волосы, и как будто в отражении рассчитывала найти объяснение всему, что случилось с ней.

Еще несколько дней спустя с ней встретился бургомистр. По-отечески расспросил о самочувствии, а потом показал расчеты – сколько Соль задолжала городу за уход, ночлег, еду и лекарства. А чтобы она смогла расплатиться, предложил стать смотрительницей маяка: каждую неделю Соль получала бы выплату, а город удерживал бы малую часть этих денег в счет долга. Так она за три месяца смогла бы расплатиться сполна. Этого времени бургомистру хватило бы, чтобы подыскать нового смотрителя, а Соли – разобраться, куда она направится дальше, и скопить на это денег.

Соль согласилось. У нее не было особенного выбора: она действительно не помнила ничего о себе, и ей было нечего продать, кроме своего времени. С должностью смотрительницы ей доставалась комната на маяке, где можно было жить, и горячий ужин перед началом смены.

Бургомистр привел её на место ранним утром. Маяк стоял в отдалении от всего города – на самом краю бухты, где берег выступал вперед, словно правая часть подковы. Возле маяка виднелась небольшая пристань, но вряд ли кто-то смог бы причалить к ней – повсюду из воды выглядывали острые скалы. Погода была ветреной, и волны с силой накатывали на берег и разбивались на сотни брызг – любой, кто провел бы на берегу пару минут, ушел бы промокшим. Соль попыталась представить, что здесь происходит во время шторма, и не смогла.

С берега башня, выкрашенная бело-красными полосами, казалась огромной: Соли пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть верхушку маяка – шпиль и смотровую площадку, огибающую фонарный отсек. Погода стояла ясная, и на фоне ярко-синего – без облаков – неба стройная башня, с её четкими бело-красными полосками, показалась Соли невероятно красивой – отчего-то у нее закружилась голова и защемило сердце.

Они с бургомистром зашли внутрь, и он провел Соль по всем помещениям и объяснил, что от неё требовалось. На первый взгляд ничего сложного: зажигать масляные лампы около шести часов вечера, когда на бухту опускаются сумерки, и поддерживать свет всю ночь: подливать масло, подрезать фитили, чтобы не коптили, а если опустится туман, бить в колокол, чтобы заменить звуком свет.

«В туманные ночи люди не спят», – подумала Соль, разглядывая колокол, установленный в фонарном отсеке – большую часть его занимало устройство с выгнутой линзой, под которой стояли три лампы.

Днем работы тоже хватало: нужно было отполировать линзу, смыть с окон фонарного отсека грязь и копоть, почистить медные части светового устройства, смазать его поворотный механизм и проверить запасы масла.

Еще был вахтенный журнал, где требовалось отмечать все происшествия и время, когда Соль включает и выключает маяк.

Для жизни ей отводилась комната на первом этаже – пристройка к маяку с кроватью, печкой, узким шкафом, раковиной и единственным, зато большим, окном. Поселиться в другой части башни было бы невозможно: все его помещения служили одной-единственной цели – поддерживать работу маяка. На первом этаже, где находился вход в башню и дверь в комнату смотрителя, начиналась винтовая лестница, но также хранились припасы: мотки веревок, крепких на вид, толщиной с руку Соли, весла и буи, запечатанные коробки и даже большой железный якорь. Дальше лестница приводила в рабочее помещение, где стоял шкаф с картами и старыми вахтенными журналами, большой стол и бинокль, закрепленный у окна на штативе. Выше был фонарный отсек, состоявший из двух этажей: лампа и поворотный механизм на первом, прожектор с линзой – на втором. Мощные металлические рамы закрывали здесь окна – чтобы противостоять штормовому ветру, догадалась Соль. Отсюда можно было выйти на смотровую площадку – балкон, огибавший башню по кругу.

Склад топлива находился в отдельной постройке.

– Однажды у нас уже случился пожар, – объяснил бургомистр.

На прощание он пожелал Соли удачи и заверил, что всё будет хорошо: главное, не засыпать и делать свою работу честно и трудолюбиво. Соль не знала, можно ли назвать ее честной и трудолюбивой – она вообще ничего о себе не знала, кроме того, что предпочитала, чтобы ее прическа выглядела так, будто волосы обкусала собака.

Когда за бургомистром закрылась дверь, она немного постояла на первом этаже, потом поднялась в рабочую комнату и постояла уже там, прислушиваясь к тишине. Внизу, за стеной маяка, плескались волны, и звук этот почему-то наводил на нее тоску. И вместе с тем вся атмосфера вокруг казалась настолько… домашней, что у Соль второй раз за утро защемило сердце.

Солнце, вставшее на востоке, сейчас заглядывало в окно и золотило пространство вокруг – в его лучах кружились пылинки. Соль посмотрела в окно и увидела вдалеке, почти за пределами бухты, черные точки рыбацких лодок. От берега отходило крупное, с высокой посадкой судно, в задней части которого был установлен подъемный механизм – единственный траулер Ковшовой бухты, как она позже узнает. Всё это зрелище – золотистый свет, синее небо, свежий воздух, уютный вид лодок, старая, пахнущая сыростью мебель маяка – показались Соли чем-то, что принадлежало ей с давних времен и к чему она вернулась после долгого путешествия. Это ощущение покоя было как будто непривычным, и в горле встал ком при мысли, что, какая бы трагедия ни спряталась в её забытом прошлом, сейчас Соль начинает жизнь заново – в мире и безопасности.

Но, конечно же, она ошибалась.

Первая ночь прошла спокойно: в бухте почти не было волн. Соль зажгла все лампы и вышла на смотровую площадку наблюдать, как солнце тонет в горизонте и лодки возвращаются к Правому Борту. Она заранее принесла наверх несколько бутылок с маслом, чтобы не приходилось подниматься и спускаться по крутой лестнице. Не спать ночью оказалось просто – будто за несколько дней, что она провела без сознания после крушения, Соль накопила запас времени без сна. Она боялась отходить от фонарного отсека, как будто и от её присутствия зависело, удержится ли в ночи луч света. Свет ламп, попадая на линзу, преображался и усиливался, и на вершине маяка было светло как днем. Под утро она погасила фитили – для этого ей оставили специальный гасильник, выглядевший как колпачок с длинной ручкой, – отметила в вахтенном журнале время и поставила прочерк в графе с происшествиями. Спать не хотелось, поэтому Соль решила прогуляться и так дошла до причала Правого Борта. Многие рыбаки отправлялись в море с рассветом, и Соль смогла понаблюдать, как они отвязывают лодки и отплывают. На неё косились, но никто не попытался заговорить с ней, и почему-то Соль это задевало.

– Первая ночь на маяке? – раздался голос сбоку от неё.

Говорила низкорослая женщина в рабочей одежде – резиновые сапоги, брюки из грубой ткани и непродуваемая куртка, подвязанная ремнем с несколькими инструментами. У неё были грубые, какие-то широкие черты лица и обветренная кожа, а волосы прятались под растянутой и застиранной шапочкой. На утренней прохладе Соль позавидовала ей: её собственные уши замерзли, и от этого начинала болеть голова. Женщина стояла в нескольких шагах поодаль, облокотившись на перила, и тоже наблюдала за лодками. Соль её прежде не видела и вместо ответа просто кивнула.

Женщина указала на траулер, который заводил мотор: вода забурлила вокруг него, вспенилась, и над причалом разлетелся низкий утробный гул.

– Этот красавчик заглохнет раньше, чем выйдет из бухты. Я предупреждала Вамира, что нужно почистить поршни, но кто-то решил не тратить ясный день на ремонт. Ему всё равно придётся, – последнюю фразу сопровождало подмигивание, как будто женщина сообщала Соли всё это по большому секрету. – Слышишь звук? Слишком много скрежета. Решила присутствовать при том, как он заглохнет. Ничто так не бодрит с утра, как хорошая порция «Я же тебе говорила». Я Мо, кстати.

Настала очередь Соли представиться, но она замялась. Что ей сказать? Имя Соль казалось неправильным – бургомистр объяснил, почему её так называют. Назваться смотрительницей маяка было бы глупо – Мо и так это знала. Между тем Соли очень не хотелось, чтобы разговор заканчивался – после ночи в одиночестве она нуждалась в ком-то, кто хотя бы просто постоит рядом.

– Полагаю, я не нуждаюсь в представлении, – произнести эти слова оказалось очень просто – Соль возместила напыщенную тональность мягким тоном и ироничной улыбкой, показывая, что и сама прекрасно понимает, как это звучит.

– Ничего не утаить в Ковшовой бухте. Кроме груза меди, который Шхер потерял три года назад. Прочесали всю бухту – как не бывало. Рыбы его, что ли, утащили. Или кто похуже…

– Груз меди? Я думала, здесь только рыбу возят.

– Иногда парни плавают на дальние острова, привозят нам всякое нужное. Мне в доке нужна медь и другие материалы для починки – да вон хоть той хриплой посудины, – она кивнула на траулер. Он, в подтверждение слов Мо, забурлил сильнее прежнего – и заглох. Вода вокруг него успокоилась, а Мо приложила руки ко рту и крикнула: – Я же тебе говорила!

Траулер ответил грустным молчанием. Мо рассмеялась, оторвалась от перил и бодро зашагала по причалу, к самой воде. На половине пути она обернулась и махнула Соли рукой:

– Идём, маячница!

Потребовалось некоторое время, чтобы притянуть траулер обратно к причалу – он успел отплыть от берега. Соль наблюдала за этим с любопытством, стараясь не мешаться под ногами людей, которым Мо отдавала указания. Траулер среди рыбацких лодок казался диковинкой – железный, а не деревянный, настоящий гигант среди маленьких суденышек, да еще и с кабиной на носу. С траулера вышел мужчина, у которого верхняя часть головы пряталась в шапке, а нижняя – в бороде. То, что оставалось посередине, выдавало самое мрачное настроение. Он что-то коротко сказал Мо, и хозяйка дока в ответ лишь вскинула руки, как бы отступая назад и отказываясь от любых претензий.

Соль постояла некоторое время, окончательно замерзла и решила, что стоит вернуться к маяку и поспать – она уже собралась уйти, как рядом оказалась Мо, а с ней и рыбак с траулера. Он держался отдаленно, в шаге от них, и Соль почувствовала на себе его тяжёлый взгляд – когда она посмотрела в ответ, рыбак опустил глаза, достал трубку и принялся набивать её.

– А ты, наверное, не знаешь, что это Вамир нашёл тебя, – весело сказала Мо. Соль уже догадалась, что морячка не нуждается в предисловиях.

– В таком случае я задолжала вам благодарность, – ласковая улыбка Соли пропала даром – рыбака больше интересовала трубка. Он что-то хмыкнул себе в бороду и то ли кивнул, то ли покачал головой. – Спасибо за спасение моей жизни.

– Ну уж прям спасение, – хохотнула Мо. – Вряд ли ты бы там замерзла насмерть. Разве что отморозила бы себе ноги или что поинтереснее. Пришлось бы оттяпать.

Соль не стала интересоваться, какие её части тела Мо считает интереснее ног. Она снова обратилась к Вамиру:

– Возможно, вы заметили что-то необычное, когда обнаружили меня? Что помогло бы мне… – она собиралась сказать «пробудить воспоминания», но слова показались слишком искусственными для этого причала, где повсюду белел птичий помёт, – … вспомнить. Были ли при мне какие-то предметы – промокшее письмо или, возможно, медальон?

– И куда бы он тогда делся? – голос у Вамира был хриплый, словно простуженный – когда он говорил, хотелось, чтобы он откашлялся и прочистил горло. – Не вор же я.

– Нет, я вовсе не… – Соль осеклась, не собираясь оправдываться, и сказала решительно: – Без обид, я просто пытаюсь разобраться, как сюда попала. Любая мелочь была бы полезна.

– И правда, Вамир, чего бы тебе не рассказать нашей маячнице, что ты видел? Не так чтобы у тебя на сегодня было много работы – пока твой красавчик будет у меня в доке, покажи нашей гостье город. Все три дома, – Мо снова хохотнула над своей шуткой и, хлопнув их по плечу – каждому досталось по одной руке – ушла командовать теми, кто вызвался помочь с буксировкой.

Соль чувствовала, что рыбак не хочет оставаться с ней один на один – но откуда-то знала, что может это исправить, и даже испытывала желание изменить его отношение, расположить к себе. Она не понимала, откуда взялось это чувство, но отчего-то знала, что правда способна понравиться даже этому мрачному и неразговорчивому человеку. Зачем? Ещё один вопрос, на который у неё не было ответа.

– Какая рыба водится в этих водах? – спросила она.

Вамир, который как раз раскурил трубку, удивленно посмотрел на неё – уже во второй раз за утро! Соль усмехнулась про себя – она рассчитывала, что разговорить рыбака будет проще, спросив о чем-то отстраненном.

– В бухте – скумбрия, треска, можно ставить ловушки на крабов. Мелочь. Подальше уже ловим камбалу, угрей, по ночам выходят кальмары.

– Разве кто-то рыбачит по ночам? Мне сказали, что после заката в море опасно.

– Да, опасно, – очень серьёзно проговорил Вамир. Слова покидали его рот вместе с дымом. – Но что поделать.

– Могло ли так случиться, что мой корабль разбился о прибрежные скалы?

Вамир хмыкнул, словно большей глупости в жизни не слышал.

– Тут мелко, корабль бы застрял или его бы вынесло к берегу. Он потонул где-то в море. А вот как ты здесь оказалась…

– Ответит только глубина.

Где-то в глубине его бороды Соль заметила улыбку. Она сделала к нему шаг и заглянула в глаза рыбака. Она бы коснулась его руки, но это скорее отпугнуло бы мрачного мужчину.

– Покажите мне это место. Полагаю, оно лучше всех известно лишь вам одному.

Соль была готова к отказу, но Вамир просто пожал плечами и сделал знак следовать за ним.

Дорога заняла больше времени, чем думала Соль: им пришлось выйти из города и двинуться по небольшой, полудикой дороге – единственному сухопутному пути, связывавшему Правый и Левый Борта. Вамир шел чуть впереди, не сбавляя шага и даже не оглядываясь, чтобы проверить, идет ли за ним спутница. Соль успела изучить его затылок так, что, верно, узнала бы среди всех иных затылков морского города днем и ночью – но с условием, конечно, что рыбак никогда не снимал бы шапки. Наконец Вамир остановился посреди дороги и указал рукой в сторону моря. Рука у него была мозолистой, на ногтях выделялись черные ободки грязи – словом, ничто так красноречиво не говорило «Там». Соль, не медля, свернула с дороги пошла к берегу. Сделать это было нелегко: приходилось пробираться через колючие кустарники и нагромождения камней, которые с приближением воды не только увеличивались в размерах, но и становились скользкими.

Она сразу догадалась, о каком месте идет речь, когда добралась до самого берега: он возвышался над небольшой площадкой, с моря окруженной каменными глыбами. Здесь ничего не росло, и были только скалы и пропитанный водой серый песок. Соль замешкалась, прикидывая, сможет ли спуститься без посторонней помощи, и решила рискнуть. Когда Вамир – оказалось, он пошёл за ней – появился на возвышении, Соль уже стояла посреди площадки и осматривалась вокруг себя.

Если на песке и были какие-то следы, то их уже смыла вода – волны иногда накатывали так сильно, что переваливали за скалы и выплескивались на площадку. Её обувь быстро промокла, но Соль не жалела, что спустилась. Она надеялась, что, оказавшись здесь, что-нибудь вспомнит – её порадовал бы и один проблеск, видение от своего прошлого «я», указание, что оно живо где-то в её голове. На одну из скал опустилась чайка и, склонив голову, наблюдала, как Соль ходит по площадке, поворачивается к морю и исследует песок под своими ногами.

На песок упала тень, и Соль повернулась к подошедшему Вамиру.

– Где я лежала? Покажите мне точное место.

Он ткнул пальцем в сторону крупной скалы в дальней части площадки – она выглядывала из воды, подобно клыку. Соль приблизилась и опустилась на колени, не обращая внимания на быстро намокающую одежду. Коснулась холодного, слово со дна морского, песка. И заметила что-то на скале. Поначалу ей показалось, что это игра света и тени – а может, переход от одной горной породы к другой, но когда она подошла ближе – пришлось зайти в воду по щиколотку – то убедилась в рукотворном происхождении находки. Кто-то выцарапал на камне символы: пять спиралей окружали замысловатую фигуру, которую Соль не узнавала – впрочем, её память сейчас была не лучшей опорой. Несколько треугольников накладывались друг на друга без видимой гармонии и симметрии, а в их центре был выцарапан овал, перечёркнутый посередине. Соли потребовалось немного времени и фантазии, чтобы угадать в нём глаз. Символы казались бесхитростными, почти детскими, но при взгляде на них что-то в груди Соли холодело и сжималось – а может, так на неё действовали промокшие ноги. Она провела пальцами по символам, словно прикосновение к шершавому камню могло дать ответы. Потом обернулась к Вамиру – и узнала ужас в глазах моряка.

– Вы видели их прежде?

Вамир словно не услышал её – рыбак выглядел так, будто готов развернуться и сбежать. Он несколько раз моргнул и перевел взгляд на Соль.

– Нет.

– Наверное, дети играли, – у Соли лучше получалось лгать – при звуках ее голоса, непринужденного и даже скучающего, рыбака словно сняли с вешалки – вся его крупная фигура несколько опала и расслабилась. – Жаль, что заставила вас проделать весь этот путь – ничего интересного здесь нет.

Новая ложь далась легче предыдущей. Возможно, Соль всё-таки ошиблась, и её прежнее «я» нашло способ дать о себе знать.

Вторая ночь на маяке мало отличалась от первой, и скука вместе с усталостью навалились на Соль уже на исходе третьего часа. Она спустилась в помещение, которое про себя стала называть кабинетом, и решила полистать вахтенный журнал в надежде если не развлечься, то хотя бы позаимствовать что-то у своего предшественника. Журнал был заполнен до середины, и Соль открыла его с самого начала. Предыдущий смотритель заполнял журнал печатными буквами, как человек, плохо и поздно освоивший грамоту. Спустя некоторое время Соль обнаружила себя погруженной в его рутину и с удивлением поняла, какой мир открывают эти скудные записи, разделенные на четыре графы – дата, время зажигания, время гашения и особые происшествия.

По времени можно было отследить ход солнца по небу – как день становился длиннее с приходом лета и сжимался, стоило наползти холодам. О происшествиях смотритель писал коротко, сухо, но этого хватало, чтобы Соль поняла, к чему стоит готовиться: «поднялся ветер, птицы молчат, завтра шторм», «резко похолодало, будет туман», «проходил парусник, предупредил о скалах (3 долгих 2 коротких)» – это, догадалась Соль, речь шла об ударах колокола. Часто смотритель писал о лодках, что тонули, не успев добраться до причала, и с равнодушием стороннего наблюдателя отмечал, удалось спасти рыбака или нет. В журнал попадали заметки и о том, как большие корабли бросали якорь в бухте либо покидали ее, и Соль представляла, как жители обоих маленьких городков собирались на причале, чтобы продать гостям с большой земли рыбу и купить у них редкие здесь товары – зерно, одежду, табак. Иногда смотритель отмечал и имена кораблей, и Соль подолгу рассматривала их, запоминая: «Клиппертон», «Месть королевы», «Фортуна», «Алкиона», «Морская сестра»… Она представила, что и сама дождется такого вот корабля – высокие мечты, белоснежный парус на фоне голубого неба – и уедет на нём… Куда? Соль надеялась, что к тому времени память вернётся и она будет знать, где её дом.

Потом записи предыдущего смотрителя начали меняться. Среди отметок о происшествиях появлялись выражения вроде «погода становится тревожной» и «ночью вода просыпалась трижды». Смотритель писал о шёпоте, раздающемся из тумана, и пребывал в уверенности, что кто-то движется в этом тумане. Он сообщал о кораблях-тенях, что появлялись в глубокой ночи и пугались маячного света. Говорил о пурпурных огоньках, поднимавшихся из воды. Он до последнего пытался придавать своим записям вид отчета о происшествиях, но за несколько дней до исчезновения сдался – и слова его стали бессмысленными.

«Он, оно, он, оно, он, оно, золотые волосы променяй на серебро, дальше, дальше, дальше».

«Слизь пенится у порога, а порог – еще одна ложь из пасти тех, кто не может говорить».

«Вынесли из колыбели, украли, потеряли в пучине. В холоде и мраке она дожидается своего часа и не смыкает своего единого глаза, и каменное сердце её жаждет крови, чтобы забиться».

Соль задавалась вопросом, как ещё проявлялось внезапное безумие маячника и замечали ли его в городе? Ходил ли он по улицам Правого Борта, выкрикивая те же слова, что писал в журнале, рвал ли на себе волосы, царапал ли в остервенении руки? Соль наконец долистала страницы до ночи, в которую случился шторм, и замерла над журналом. В графе со временем зажигания маяка стояло: «Свет умер, ему нет больше места в этих водах». Все остальные графы перекрывали символы спиралей и наложенных друг на друга треугольников – те самые, что Соль видела на скале.

Следующие несколько страниц были закапаны свечным воском и заляпаны маслом от лампы – иначе Соль заметила бы последние записи в первый день, когда бургомистр показывал ей журнал.

Могло ли безумие смотрителя быть как-то связано с тем, что она оказалась выброшенной на остров без памяти? Оно определённо повлияло на крушение корабля – в ту ночь маяк остался незажженным. И что такого знал Вамир о знаках? Стоило расспросить рыбака и про бывшего смотрителя маяка, но Соль откуда-то знала, что он не станет рассказывать. Чтобы добиться от него одной правды, нужно было оглушить другой – застать врасплох.

Так что днем, когда все важные дела были сделаны, Соль отправилась расспрашивать всех, кого она знала в Правом Борте. Всех двух человек.

Помощи от бургомистра было мало – он рассказал лишь то, что Соль и так знала, а если не знала, то могла бы додумать. Прежнего смотрителя маяка звали Ойхон, и он прожил на острове всю жизнь – по крайней мере, ту её часть, которую застало большинство других островитян. Бургомистр отчего-то был уверен, что Ойхон пришел с Левого Борта, но объяснить этого не смог – ведь при нем смотритель всегда жил на маяке. Друзей у Ойхона не было, он вел замкнутую жизнь и, кроме маяка, интересовался разве что книгами и птицами. Куда он пропал и почему, никто не знал.

– Думаю, его смыло волной и унесло на дно, – без грусти предположила Мо, в док которой отправилась Соль, когда покинула бургомистра. – Море здесь вздорное: забирает, что хочет, но иногда и оставляет подарки – выкидывает на берег потерянные грузы, редких крабов или девиц без сознания…

Соль задумалась. Ее молчание ничуть не смущало Мо – морячка что-то чинила в траулере и выглядела как кухарка, что потрошит большую рыбу, даром что внутренности этой рыбы были железные, а ножом служили инструменты самых странных форм. Самого хозяина траулера нигде было не видать.

– А откуда у него книги? – вдруг спросила Соль и, воодушевлённая собственной идеей, подошла ближе и перегнулась через борт. – Бургомистр сказал, что Ойхон любил книги и постоянно их читал. Не из воздуха же он их брал?

Мо перестала крутить что-то и тоже задумалась.

– Наверное, просил рыбаков ему привозить, когда плавали на другие острова – больше неоткуда. Мне они вот так инструменты возят да материалы. Тут в воде иногда попадаются рыбы необычные – с наростами какими или чешуей редкого цвета. Страшны, как папка мой, зато за них в Чаячьем Пределе можно хороших денег получить. Там ученых много, всё на воду смотрят, да и на большую землю часто плавают. Вот у них, наверное, книжек полно.

Ничего больше про Ойхона Соль разузнать не смогла. Конечно, она могла бы пойти в таверну Тромсё и на причал, расспрашивая всех встречных о пропавшем смотрителе маяка – но её остановила та же мысль, которая подсказала не заводить этот разговор с Вамиром. К тому же ей очень хотелось спать.

Жизнь в Правом Борте быстро наскучила ей. Дни шли за днями, монотонные и одинаковые: долгие ночные часы, запах горелого масла, грязь под ногтями и мозоли из-за утомительной уборки. Первая непогода, когда ей пришлось полночи звонить в колокол. Первая неудача, когда она не успела вовремя заправить масляные лампы и маяк потух на несколько минут – Соль надеялась, что никто этого не заметит, но всё-таки заметили и вычли из её жалованья. А в остальном жизнь тянулась без происшествий, и в глубине души Соль не знала, нравится ли ей это. Люди в Правом Борте были, наверное, к ней добры – морячка Мо время от времени заходила к ней посплетничать, бургомистр рассчитывал её честно и, как и обещал, брал очень малую долю в счёт долга. Но большинство жителей городка не проявляли к Соли особенного интереса – они восприняли её появление как обычный порядок вещей. Правда, некоторые рыбаки пытались заглянуть к ней в ночи, предлагая согреть постель, но хватало лишь нахмуриться и повысить голос, чтобы они ушли. В таверне Тромсё она нашла зеркало и иногда останавливалась перед ним, разглядывая своё лицо и пытаясь найти в нём ключ к прошлому, которое так упорно отказывалось возвращаться.

Соль несколько раз встречала на причале Вамира и даже пыталась заговорить с ним, но рыбак сторонился её. Она успела посмотреть старые вахтенные журналы, но нашла в них лишь описание жизни моря, с его штормами, капризами и крушениями. То и дело там попадались отметки о лодках, отправившихся на ночную рыбалку и не вернувшихся. Опасность плавать после захода солнца была среди первых, о которых её предупредили в Правом Борте – о ней здесь знали все! – и всё же раз за разом находились те, кто брал на себя этот риск.

– Дело в странных рыбах, – объяснила ей как-то Мо – для этого морячка даже вылезла из-за лодки, которую Шхер разбил о прибрежные скалы, когда пытался отвоевать у чайки свой улов. – Они выплывают обычно ночью. Когда срочно нужны деньги, опасность становится не такой уж… ну, опасной.

А деньги требовались всегда. Изнашивались сети, лодкам требовалась починка, да и питаться одной лишь рыбой было невозможно – детям были нужны овощи и фрукты, которые не росли на острове, а с ними еще новая одежда. Когда один из рыбаков вышел в ночь, Соль провела несколько часов на холоде смотровой площадки, выискивая маленькую лодку в безбрежной морской тьме. Он вернулся невредимым, и утром она не удержалась – пошла на причал посмотреть, что за улов стоил риска жизнью.

Рыбина, которую рыбак привез и собирался доставить в Чаячий Предел, была уродлива, как могут быть уродливыми ошибки природы или предательство: огромные красные глаза выкатились из орбит, ярко-синяя окраска – каждая чешуйка размером с ноготь на большом пальце Соли, острые плавники, которыми можно было бы резать хлеб, и кривой хвост с раздвоенным жалом. Что за пучина породила такое создание? И сколько их, таких монстров, плавало там, во тьме и холоде морского дна? А главное – что они могли сделать с человеком, когда свет не останавливал их? Разглядывая уродца, Соль явственно вспомнила слова, написанные ровными печатным буквами в вахтенном журнале: «В холоде и мраке она дожидается своего часа и не смыкает своего единого глаза, и каменное сердце её жаждет крови, чтобы забиться».

Наверное, с улицы всё произошло ещё быстрее – можно было наблюдать, как ветер согнал тучи и они закрыли небо, набухли и, не успел бы досчитать до десяти, прорвались холодным дождем. Но из таверны Тромсё Соль и Мо видели лишь, как за окном резко потемнело и погожий день стал штормовым.

– Ну вот, а я собиралась принимать солнечные ванные, – поцокала языком Мо, выглядывая в окно. Соль знала, что это шутка ради шутки – у морячки Мо и с обычными-то ваннами отношения не задались. Та тем временем обернулась к хозяину таверны и крикнула: – Тромсё, открывай подвал – как бы нас не смыло штормом!

Соль слабо улыбнулась, угадав очередную шутку. Но улыбка эта поникла и сползла, когда Тромсё действительно заковылял к центру зала и начал открывать люк в подвал.

– А что будет с рыбаками? – спросила она у Мо. – Они успеют доплыть до берега? Что им делать?

– Молиться морской хозяйке, – очень серьёзно и очень тихо ответила Мо.

Соль подозревала, что руки рыбаков будут слишком заняты вёслами, а голова – поиском родных берегов, так что морская хозяйка сегодня останется без молитв – разве что с новыми гостями. И вместо того, чтобы спуститься со всеми в подвал, Соль бросилась к двери. Открыть ее получилось не сразу – таким яростным был ветер снаружи, но она приложила силу и вывалилась на улицу. И застыла в ужасе.

Тучи висели так низко, что маяк, казалось, тонул среди них. Штормовой ветер пригибал деревья к земле, и некоторые, что росли неподалеку от таверны, обломились на глазах Соль. Тем, кто не видел, как падают деревья, никогда не понять, как быстро это происходит – вот оно только кренится, а вот уже летит на тебя, замершего в исступлении. Соль бросилась в сторону, прикрыла лицо согнутой рукой и зашагала к маяку, борясь с накинувшимся на нее ветром. Ветер нес с собой песок и листву и был такой силы, что в нём даже не чувствовалось дождя. Когда Соль выбралась с улицы и зашагала по тропинке к берегу, в неё полетели и маленькие камни. Маяк ждал её впереди, тёмный, огромный, казавшийся неприступным – Соль отчего-то подумала о крепости с пленниками. Она увидела, как волны разбиваются о скалистый берег и вскидывают брызги выше, чем рост человека.

«Крепись, – мысленно сказала Соль, утешая сама себя, как утешала бы напуганного ребёнка. – Внутри маяка ты будешь в безопасности. Он собран, чтобы выдерживать такие вот шторма – слабые на берегу не живут. У него есть толстые стены, и массивное основание уходит глубоко – он твёрдо стоит на земле. Его кирпичи уложены так, что даже шторму не вырвать их. У него тоже есть каменное сердце».

Забираясь на пригорок, Соль несколько раз поскользнулась на влажной земле и упала, но наконец добралась до маяка. И вот она уже бежала по винтовой лестнице, и заливала масло в лампы, и зажигала их. С шипением разгорались искры, и тёплые, жёлтые лучи поднимались к огромной линзе, чтобы стать путеводным светом. Ей хотелось выбежать на смотровую площадку и позвать изо всех сил: «Плывите, плывите домой, и будьте живы, будьте в безопасности» – как будто только силой своей надежды она могла привести всех потерянных к родному берегу. Но разве можно перекричать бурю? Соль ударила в колокол и не услышала звука – а может, её подводили собственные чувства или ветер и вовсе отнял их у неё.

– Ты сумасшедшая! – она сперва решила, что слышит собственные мысли – но это голова Мо показалась из лестничного люка, а потом морячка выбралась из него целиком. Она смотрела на Соль с восторгом и широкой улыбкой. Это ободряло. – Чем я могу помочь?

Волны переливали за борт, но у Вамира не было времени откачивать воду – рыбак подозревал, что время у него и вовсе на исходе. Среди всполохов молний и благодаря свету маяка он видел рыбацкие лодки впереди – они стремились к берегу. Одна из них перевернулась – и исчезла среди волн. Он прибавил хода, и успел проскользнуть между двумя волнами. Он сможет добраться до причала, если будет внимателен – только бы двигатель не заглох, только бы море не…

Траулер дернулся, будто налетел на скалу, и Вамир рухнул на пол, залитый водой. Неужели он забыл поднять трал и теперь зацепился сетью? Он помнил, что, когда начался шторм, сделал это первым делом, но память сейчас была ненадежным помощником. Вамир с трудом поднялся и, держась за качающийся борт, бросился к задней части судна.

Поначалу ему показалось, что над ним возвышается туча. Но сверкнула молния – и её бледный, мертвенный свет выхватил очертания огромных щупалец, развернувшихся во всё небо. Оттуда, из сплетения плоти, на Вамира смотрел огромный глаз с вертикальным зрачком.

Моряки любили рассказывать байки о тварях, стерегущих морское дно – встречей с чудовищами объясняли исчезновения кораблей и запугивали молодежь, чтобы не думала напиваться в рейсе. Вамир оставил за спиной годы службы в королевском флоте и мог бы рассказать о многих ужасах, но все они были делом рук человеческих – и померкли перед тварью, смотревшей сейчас на него с потусторонней, холодной ненавистью.

Совсем рядом на куске камня посреди моря оставалась жизнь – горел свет в таверне Тромсё, и дети жались к матерям, напуганные штормом, и трещал в каминах огонь. Вамир болезненно ощутил близость этой жизни, от которой его отделяли лишь несколько минут пути – пути, который он проделывал изо дня в день так буднично! Сейчас это расстояние лежало перед ним бесконечностью. Он остался один на один с неизведанным. Тварь, верно, почувствовала его страх и протянула к нему щупальце – в воздухе оно двигалось беззвучно и плавно, как протянутая рука, предлагающая сойти с ума и умереть. И Вамир поддался этому желанию – если уж погибнуть, то лучше в отупляющем бесчувствии, без криков угасающего сознания, не понимая, что с ним происходит. Он сделал шаг вперёд. Он мог разглядеть складки кожи на щупальце перед собой – из огромных, в человеческую голову, присосок сочилась густая слизь, и Вамир не мог оторвать взгляда, да и не хотел. Куда смотреть, если весь мир сжался до этого существа, и не было ничего до него и уже не будет после?

А потом в тварь ударил луч света – и она вдруг вся сжалась, подтянула к себе щупальца, стала комком плоти. Плоть эта покрывалась красными пузырями и лопалась. Высокий звук пронесся над водой, и Вамиру пришлось зажать уши – он почувствовал, как между пальцами течёт горячее и липкое, но не убирал рук. Он проследил взглядом за светом – среди шторма, словно крепость, возвышался маяк. Луч дёрнулся, сместился и ослепил его – теперь свет был направлен на его траулер. Вамиру потребовалось некоторое время, чтобы понять. Он бросился к носу судна и включил ход. На этот раз ничто не удерживало его – траулер задрожал и поплыл вперёд. И пока он двигался к острову, свет маяка следовал за ним – беззвучный хранитель среди ужаса и последнее напоминание о том, что где-то в этом мире ещё существует день.

Никто не говорил о случившемся во время шторма. Не было ни городского собрания, ни тихих пересудов в таверне Тромсё – между жителями Правого Борта как будто существовала тайная договорённость: если о чем-то забыть – значит, этого не происходило. Трое рыбаков не вернулись в тот день. По ним справили скромную панихиду, на которой никто не напился.

Когда Соль пыталась заговорить с кем-то о увиденном – с выжившими рыбаками или бургомистром, – от неё едва ли не отшатывалась. Ни один из них не признался, что тоже видел тварь: рыбаки утверждали, что в сумбуре шторма им было не до того, а кто-то и вовсе буркнул, что впечатлительным девицам чего только не привидится – они и тучу примут за монстра.

Если бы не Мо, Соль действительно начала бы сомневаться в собственном здравомыслии. Но морячка была рядом с ней и со смотровой площадки, перекрикивая ветер, указывала, как поворачивать линзу маячного фонаря.

– Они не знают, что видели – никто не знает. Проще сделать вид, что этого не было, – так она объяснила отговорки рыбаков.

– Но ведь… так нельзя.

– А что ещё им делать? Сбежать из города – так куда? Не выходить в море и помереть с голоду? Не суди их строго, тем более что… – Мо смотрела на нее так, словно одним лишь взглядом пыталась разгадать Соль. – Эти воды всегда были странными. Никто тебе не расскажет, почему.

– Потому что заговорить о чем-то – значит, признать, что оно существует?

Мо кивнула с видом, слишком жизнерадостным для разговора о смерти и чудовище, несущем её. Подумав, она всё же добавила – уже не так энергично:

– Странное существует по всему миру, моя девочка. Люди живут бок о бок с ним. Странное приходит в наш дом, когда там случается горе, и наблюдает за нами из леса. Странное живёт не только в глубоких водах – оно притворяется нашими соседями, королями, возлюбленными, а иногда прячется среди историй, которые мы рассказываем только в самые тихие ночи, да и то шёпотом. Странное всегда рядом с нами. И если каждый будет сбегать от него, весь мир придет в движение.

Для Соли её слова не имели смысла, но ей больше не к кому было обратиться за советом. Вамир тяжело заболел, и никто не знал, выживет ли он – у рыбака не было ни жены, ни детей, чтобы ухаживать, так что его отдали на попечение в таверну Тромсё. Так что, полагала Соль, если он всё-таки выживет, то, как и она, будет выплачивать долг бургомистру.

Она стала бояться ночей на маяке – каждый раз с приходом сумерек наступала и тревога. Каждую минуту, не занятую хлопотами, она проводила на обзорной площадке, всматриваясь в темноту и думая о существах, скрытых в ней. Но, по крайней мере, никто не выходил теперь ночами в море. Надолго ли? Людская память коротка и ненадежна. Соль тому – лучший пример.

Может быть, из-за пережитого в ту ночь, а может, по иным причинам, её начали мучить кошмары. Смутные видения о бушующем море и волнах, заливающих за борт. Иногда Соль видела фигуры перед собой, а порой даже разговаривала с ними – но всегда забывала, проснувшись. Она много думала о прошлом и еще больше – о будущем, но нигде не видела себя, и казалось неправильным быть такой – просто существовать. Особенно темными и холодными ночами в голову закрадывались плохие мысли, и она вспоминала сказанное Мо о странном и задавалась вопросом – а может, странное живёт и в ней? Могло ли так быть, что, подобно твари, она просто вышла из моря, лишь для приличия притворившись живым человеком? Однажды она поймала себя за тем, что держит занесённый над рукой нож, чтобы проверить, потечёт из раны кровь или слизь. И так Соль поняла, что ей нужна помощь. И как любой человек, принимающий плохие решения, она решила искать ее у незнакомцев.

Она отправилась в Левый Борт пешком и вошла в городок, который оказался еще меньше своего соседа. Она расспросила встреченных на улице людей, кто в городе самый старый житель, и её, пусть и с недоверием, направили к нужному дому. Соль провела под дверью некоторое время, прежде чем за ближайшим окном дрогнула занавеска и на неё уставилось морщинистое лицом, тёмное то ли от времени, то ли от солнца. Соль назвала себя в надежде, что для жителей Левого Борта маяк так же важен, как для соседей, а значит, и к его смотрительнице будет хоть какое-то доверие.

– Не люблю незнакомцев, – с порога предупредила её старуха. Говорила она спокойно, но смотрела с напряжением – ее глаза, тёмные, яркие, внимательные, больше подходили бы юноше, чем старухе.

– Я тоже, – призналась Соль. – Как хорошо, что в округе ни одного нет.

Старуха не впустила её в дом, вместо этого они сели на скамье снаружи. Там-то и стало очевидно, что у старухи нет правой ноги – она ходила, опираясь на деревянную клюку, а штанина была подвязана выше колена. Соль спросила, как зовут старуху, и в ответ получили смех такой громкий, что испугалась, как бы ее новая знакомая не задохнулась. И как только старуха успокоилась и вытерла выступившие на глаза слезы, Соль перешла к делу:

– Я ищу Ойхона – он был смотрителем маяка до меня и пропал в ночь, когда мой корабль разбился, а я оказалась здесь. Мне кажется, Ойхон мог видеть, как это произошло. Говорят, что он пришел из этого города… когда-то давно. Вы знали его?

Бургомистр называл Ойхона старым, и сейчас Соль задалась вопросом, насколько старым прежний маячник был по сравнению с этой женщиной – мог ли он приходиться ей сыном, братом или мужем? Было бы очень удачно, если бы Соль вот так сразу нашла кого-то из его родных.

– В жизни его не встречала, – старуха повернулась туда, где среди домов виднелась полоска моря, как будто рассчитывала увидеть маяк – что было невозможно, ведь он находился в другой стороне. Она неожиданно сказала: – А ведь когда-то маяк был и у нас – вон там, прямо рядом с моим домом. Мы в детстве играли в его развалинах, пока их не растащили на камни для кирпичей.

– Маяк – здесь? – за время, что Соль провела здесь, она вряд ли успела стать знатоком маяков, но даже ей было понятно, что ставить его в Левом Борте бессмысленно. – Разве в этой части острова есть подводные скалы? И я не видела здесь большой пристани…

Старуха усмехнулась, как могут только очень старые люди при звуках очень большой глупости.

– Его построили во времена, когда островов было больше – гораздо больше. Настоящий архипелаг – и все острова не чета нашему. Были на них и сады с фруктовыми деревьями, и высокие горы, на которых птицы вили гнезда. И лес такой густой, что даже в летний день там можно было замерзнуть в тени. Лес вырос на развалинах города – и деревьям пришлось хорошо потрудиться, чтобы пробиться сквозь его мостовые и дома. А на одном из островов стоял храм – такой огромный, что издалека его можно было принять за гору. Вот для него-то и построили тот самый первый маяк – чтобы направлять паломников, которые приплывали молиться своим странным богам. Я, понятно, ничего из этого не видела – архипелаг ушел под воду давно, еще до рождения бабушки моей бабушки. Подозреваю, очень задолго до. Всё, что до нас дошло – истории.

Говорить об острове старухе было гораздо интереснее, чем об Ойхоне – и Соль не останавливала её. Возможно, она сможет лучше понять это место? Она попросила старуху рассказать больше, и та прежде отправила Соль в дом за водой.

Девочка, которой только предстояло стать старухой, родилась на острове и, как и все дети в Ковшовой бухте, выросла на сказках об истории этих мест. Сказки эти менялись в зависимости от того, в каком доме их рассказывали, но сюжет всегда оставался общим: древний город, возведенный среди моря, и величественный храм, возвышавшийся над ним. Любимой историей девочки и её друзей была сказка про луноцвет – красивое растение с листьями, покрытыми серебром, лёгким и полупрозрачным. Луноцвет рос только в одном месте во всём мире – в храме, и цвёл раз в год, при полной луне, когда звёзды выстраивались в нужном порядке. В такую ночь серебро удалось бы соскрести с листьев, и тогда человек мог загадать желание, которое бы обязательно исполнилось. Но сделать это считалось страшным святотатством, и жрецы храма защищали луноцвет и держали в секрете все места, где он рос. Дети не верят в гнев богов – а даже если бы и верили, чего им бояться, если исполнится любое их желание? Девочка с друзьями время от времени воровали у родителей лодку и отправлялись на поиски затопленного храма – ныряли за луноцветом, который, они надеялись, продолжал расти под водой столетия спустя.

В одну из таких вылазок, пока они садились в лодку, к ним подошла незнакомка, на вид почти не старше самой девочки.

– Не плавайте туда, – предупредила она. – У морской хозяйки нет власти там, куда вы хотите спуститься. Она вас не защитит.

Её подняли на смех, и девочка смеялась громче все. Но, когда лодка отплывала, она обернулась к фигуре, оставшейся на берегу.

В тот день они доплыли до места, в котором на глубине нашли руины – огромные каменные ступени, подходящие скорее гигантам, чем обычным людям. Ребята, выросшие у моря, умели долго держаться под водой – они брали с собой запас воздуха в плавательных пузырях, которые сами и мастерили из внутренностей рыб.

Под воду друг за другом опустились все – но поднялась только девочка. Сколько бы она ни искала своих друзей в морской глуби, сколько бы ни звала их над водной гладью, на остров она вернулась в одиночестве.

Она никому не рассказала о том, что случилось – никто и не знал, куда плавают дети. Но однажды, став старше, она вернулась к тому месту. И опять. И снова. Она погружалась под воду день изо дня, пока не заметила свечение. Среди камней росло маленькое растение – три аккуратных листа, заостренных на кончиках, покрывал серебристый налет – словно кто-то провел по ним кисточкой с краской. Расщелины в камнях забил ил, и корни растения уходили глубоко в него – пока девочка вытаскивала их с осторожностью, воздух в ее пузыре лопнул. Когда же, с луноцветом в руках, она попыталась всплыть, то поняла, что ее нога застряла между камнями. Пытаясь освободиться, она порезалась и едва не утонула.

Вернувшись домой, девочка посадила луноцвет в горшок и начала ждать. Она умела читать звезды достаточно, чтобы не заблудиться в Ковшовой бухте, но не знала их порядков – поэтому просто дождалась ближайшего полнолуния и счистила с листьев луноцвета всё серебро, собрала его в мешочек и загадала, чтобы ее друзья вернулись к жизни.

Рана на ее ноге плохо заживала, но девочка скрывала ее. На следующий день она отправилась рыбачить с отцом, и когда на закате они проверяли сети, нашли в них книгу – необычный улов даже на сухопутной части острова. Книга не размокла в воде – кажется, ее страницы пропитали воском или еще чем-то, что помогло сохранить чернила. Отец разрешил прочитать книгу, прежде чем продать, и девочка с удивлением вглядывалась в непонятные письмена и символы, покрывавшие страницы. Были там и иллюстрации – пугающие, мрачные, пропитанные холодом. С этих иллюстраций на девочку смотрели огромные существа, возвышавшиеся над городами и восстающие из морских глубин, окутанные мраком и щупальцами. На одной из картинок девочка нашла изображение ритуала, в котором люди в балахонах зажгли огни и начертали на земле сложные символы – сплошь спирали и сплетение треугольников. Когда девочка разглядывала книгу, ее бросало из жара в холод, и кровь болезненно приливала к лицу и гудела в висках стуком огромных барабанов. В этом звуке она услышала послание – рокот тех, кто был мудрее, и знал многое из того, что людям знать не положено, и жил в этих местах тысячелетия назад.

Девочка поняла, что ей нужно сделать. Но когда ночью она пришла на отдаленную поляну – со свечами и ножом, достаточно большим, чтобы резать по камню, там ее ждала та самая незнакомка с берега. Она тоже повзрослела с их встречи, но девочка узнала ее. Как и в тот раз, незнакомка пришла с предупреждением. Но теперь девочка ее послушала. Она решила, что возвращать книгу в море опасно – книга уже поднялась из глубины, и что остановит ее в следующий раз? Девочка пошла на другую часть острова, где только-только строили новый маяк, и спрятала книгу среди камней стены. Там-то девочку и нашли на следующее утро – она металась в бреду и кричала что-то о чудовищах. Рана на ее ноге загноилась, и ногу отрезали.

Соль в ужасе смотрела на старуху, которая рассказывала это всё с лёгкой улыбкой, словно переживала какое-то приятное воспоминание. Возможно, время действительно владеет той силой, о которой все говорят, и способно исправить даже самые ужасные наши воспоминания. А может, что-то сломалось и окаменело внутри девочки в ту ночь на строящемся маяке.

Заметив ее реакцию, старуха рассмеялась.

– Видишь ли, когда я все же пошла на поправку и спросила отца про книгу, которую мы нашли в сетях, он ничего такого не вспомнил. Он сказал, что я несколько дней болела дома, а потом меня нашли возле маяка. В горшке в моей комнате не было никакого луноцвета – только иссохшие листья. Воображение больного ребёнка чего только не придумает.

Действительно ли старуха думала, что всё это привиделось ей в горячечном бреду – или просто старательно убеждала себя в том все эти годы? Соль не знала. Она поискала вокруг себя камень и нарисовала им на земле символы с берега, куда ее когда-то привел Вамир.

– Вы узнаете эти знаки? Это они были в книге, их нужно было начертить для ритуала?

Старуха посмотрела на землю перед собой, покачала головой и рассмеялась. Это был самый лживый смех, что слышала Соль.

Все эти дни на острове и ночи на маяке душа Соли была в осаде сомнений и страхов. Что, если человек, каким прежде она была, безвозвратно потерян, сгинул среди волн вместе с кораблём, который доставил Соль сюда? И если она однажды проснётся и вспомнит всё, останется ли она всё той же – или Соль исчезнет, уступив место другой женщине, с другим именем, с другим сердцем?

Но было и нечто другое. Тёмный ужас, что поднимался у неё изнутри, прогрызал себе дорогу – предчувствие близкого будущего, в котором всё прояснится и встанет на свои места, и на каждый вопрос – даже те, что задают лишь шёпотом, – Соль получит ответ. И он ей не понравится.

Соль боролась с этим ужасом, как могла. Она пыталась хорошо делать свою работу, быть вежливой с другими и справедливой с собой. Она копалась внутри себя в надежде извлечь частицы доброты и защититься ими от того, другого, что жило в ней. Даже поиски Ойхона были подчинены этой цели. Как будто если бы она не прикладывала усилий и не противостояла этому чувству каждый день и час, тьма из сердца разрослась бы и захватила её. Ей хотелось направить на эту тьму свет маяка и выжечь её, но даже у маяка Ковшовой бухты были свои пределы.

Ночи тем временем становились длиннее, холоднее, ветренее. Рутина на маяке стала частью ее жизни, как дыхание или сердцебиение: чистить линзу, заменять масло, мыть пол, зажигать огни, бить в колокол, и так каждый день, каждое утро. Соль и не заметила, как стала относиться к маяку как к живому существу – огромному, но беззащитному питомцу, жизнь которого зависела лишь от неё.

Вернувшись из Левого Борта, она исследовала маяк, надеясь отыскать в его стенах углубление – вытащенные кирпичи или тайную впадину, но тщетно. Однажды Мо застала ее за этим занятием и наблюдала за ним, нахмурившись, словно видела безумца за лишь ему понятным занятием. Соль могла бы рассказать Мо обо всем – она чувствовал, что может довериться морячке, но какая-то сила заставляла ее молчать. Как будто тайна, которую Соль так стремилась раскрыть, бросила бы тень и на ее саму – раскрыла бы Мо ее позорный секрет. Ей потребовалось время, чтобы дать имя этому чувству – вина. Соль чувствовала себя виноватой. Но в чем? В том, что её появление совпало с исчезновением прежнего смотрителя? В том, что корабль, от которого не осталось даже обломков, пропал без вести, а она – нет? Прежнее «я» пробивалось, пыталось достучаться до неё.

Одним утром, закончив хлопоты на маяке, Соль отправилась в таверну Тромсё поесть и там узнала, что Вамир пошел на поправку. Не спросив разрешения, она вошла к нему в комнату и нашла рыбака стоящим возле окна и глядящим на море. Он сильно похудел, с трудом держался на ногах и не услышал, как он подошла. Соль робко встала рядом, дожидаясь, пока Вамир её заметит. Море блестело под солнцем. Вамир повернулся к ней – и не удивился. Под глазами у него залегли тени, лоб прорезала глубокая морщина, а борода сильно отросла и придавала рыбаку вид дикаря.

– Я рада, что тебе стало лучше, – сказала Соль.

Она не собиралась упоминать подробности той ночи и пытаться поговорить о напавшей на рыбака твари – возможно, воспоминания окажутся для него слишком болезненными, а может, он, как и все в городе, предпочтет сделать вид, что это был просто шторм. Соль даже не знала, зачем пришла сюда. Наверное… просто навестить его?

Вамир внимательно смотрел на нее, словно ждал продолжения, и потом снова повернулся к окну.

– Я больше не слышу его, – голос Вамира звучал высоко, как будто рыбак пытался перекричать кого-то внутри себя. – Не слышу моря. И тебя больше не слышу.

Вот значит как. Соль огляделась в поисках какой-то тетради или листа бумаги, но ничего, чтобы писать, не было – к тому же она не знала, умеет ли рыбак читать.

Но, как оказалось, этого и не требовалось – рыбак сам заговорил о том, что волновало Соль. Словно готовился к ее приходу и заранее всё для себя решил.

– Ойхон показывал мне символы, о которых ты спрашивала. Она записал их на бумаге и просил справиться про них в Чаячьем Пределе у ученых, которые изучают… древность. Он сказал, что нашел символы в одной книге. Я не стал расспрашивать. Я недолюбливал этого человека. Рейс был сложным, и в городе я просто забыл про его поручение. А потом сделал вид, что никто не узнал символы. Сказал… – голос у Вамира дрогнул, – сказал, что это похоже на детские каракули. Я решил, что он мне поверил.

Как просто было бы сейчас разозлиться и обвинить Вамира во всем, что случилось в Ковшовой бухте! Сложить на него ответственность за исчезновение смотрителя маяка и крушение, в котором Соль потеряла память. Решить, что именно рыбак запустил цепочку событий, в которых погибли его товарищи, а он сам отдал слух вместо жизни. Но сломленный человек, возле которого стояла Соль, вызывал лишь жалость. А Соль искала нечто большее, чем виноватых. Она не стремилась узнать, почему произошло всё, что произошло. Она должна была выяснить, как это исправить.

Соль положила руку на плечо Вамира и заглянула ему в глаза. Как иначе можно было сказать, что она прощает его?

И как можно было спросить, где искать Ойхона?

– Есть ещё один остров. Дальше, на северо-восток, – продолжил Вамир своим высоким, глухим голосом. – Кусок камня с какими-то руинами. Я несколько раз возил туда Ойхона. Он говорил, что хочет нарисовать их. Но я знаю, что он врал… всегда знал. Я могу отвезти туда и тебя.

Они отплыли на следующее утро, оставив на берегу недоумевающую Мо, которая всё это время заботилась о траулере Вамира. Соль впервые на своей памяти оказалась на лодке и всю дорогу прислушивалась к себе – вдруг движение судна под ногами, плеск волн о борт и бесконечная синева вокруг разбудят в ней что-то? Что бы ни оставалось внутри нее, оно продолжало спать.

Солнце успело наполовину пересечь небо, когда Вамир позвал ее и указал вперед. Три треугольные скалы поднимались над островом – темные, словно кто-то просто вырезал куски из неба, они клонились набок. Соль зашла в кабину к Вамиру, чтобы лучше разглядеть остров – она искала руины, но видела только три скалы, и чем дольше вглядывалась в них, тем сильнее разрастался в ней страх перед этим местом. Было нечто ненормальное в их наклоне, какое-то нарушение геометрии и пространства. Скалы возвышались над морем, подобно башням, и казались слишком холодными, слишком отчужденными, слишком неприступными… как крепость.

Что-то шевельнулось в душе Соли – темный ужас, который всё это время она носила с собой, расправлял свои щупальца. Ей вдруг захотелось попросить Вамира развернуть траулер, дать полный ход, уплыть от этого странного места. Она повернулась к рыбаку, но его уже не было рядом. Удар пришелся ей по виску, и прежде чем провалиться в темноту, Соль ясно что-то осознала.

Знать бы теперь, что.

У острова не было ни песка, ни земли – ничего, в чем могла бы зародиться жизнь. Берег покрывали камни – такие острые, словно в давние времена море отступило и отказалось обтесать их своими волнами. Некогда эти камни были частью циклопического города, и, возможно, в нем кипела жизнь, и дети бегали по улицам, и смеялись женщины, но время разрушило любое напоминание о них. Остались только камни, равнодушные и безжизненные – и столько в них было холода, что он заставил Соль проснуться.

Она сразу подумала о том, что наступила ночь, и первым делом обернулась к морю, пытаясь отыскать вдали свет маяка. Но светила лишь полная луна на небе, да её сестра, что ночью прокладывает дорогу по поверхности воды. Соль поднялась на ноги. Голова ее болела, и там, куда пришелся удар, засохла кровь, но не предательство Вамира беспокоило её сейчас. Она боялась повернуться к острову и его скалам, боялась узнать тайну этих руин и своего прошлого. И она подумала о том, что может провести ночь здесь, в безопасности, на самой кромке воды, а утром попытаться отыскать какое-то бревно, на котором сможет уплыть туда, где ее найдут рыбаки…

Но голос внутри нее, что спал все это время, сказал:

«Пора».

И Соль подчинилась.

Даже в слабом лунном свете три скалы выделялись на фоне неба. Они как будто прибавили и в размерах, и в гнусности, и Соль понимала, что туда-то и лежит ее путь. Оступаясь на камнях, она пошла вперед.

Она всё шла, и шла, и шла, и остров, казавшийся таким маленьким с моря, расстилался перед ней. Некоторое время спустя Соль увидела впереди огни – на площадке перед скалами горели факелы, расставленные по кругу, и два человека занимались приготовлениями к тому, что, без сомнения, было кровавым ритуалом. Соль увидела Вамира, второй же, старик в лохмотьях, истощенный, бледный, с исцарапанными руками, верно, был Ойхон, пропавший смотритель маяка. Здесь негде было спрятаться, чтобы понаблюдать за происходящим, так что Соль просто приблизилась к ним и остановилась. Они заметили Соль без удивления. Они её ждали. И, Соль вдруг это поняла, она должна была прийти сама.

– Вамир… – позвала она дрогнувшим голосом, вместив в одно это слово и мольбу, и надежду – так дети, проснувшись среди ночи от кошмара, зовут маму.

Что происходило с рыбаком во все те ночи, что он лежал в таверне Тромсё? Кто приходил к нему в бреду? Кто нашептывал свои грязные откровения и богохульные истины? Какими обещаниями он отвёл рыбака от черты смерти и что потребовал взамен? И был ли человек, оправившийся от болезни, тем, кого она попыталась спасти от твари – или его разумом обладал безумец, которого подчинила спрятанная на маяке странная книга? Вамир смотрел на нее отрешенно, лишь оболочка прежнего человека. И как Соль не заметила этого раньше?

Ей захотелось подбежать и затушить эти факелы. Взять камень побольше и размозжить им голову Ойхона. Найти книгу и разорвать. Помешать всему, что они собирались сделать. Тьма в ее душе ликовала и призывала не останавливаться, но Соль пообещала себе, что удержит ее столько, сколько сможет.

– Вы хотите убить меня? – спросила она Ойхона и удивилась тому, как спокойно звучит ее голос.

Старик улыбнулся, как безумец, которого наконец-то поняли, и ответил:

– Это не сработало и в первый раз.

А потом одним четким, уверенным движением перерезал Вамиру горло.

Княжна попыталась завести разговор с рыбаком-контрабандистом, что согласился взять на борт двух беглецов из крепости – но ее спутник, молодой стражник с изрытым оспинами лицом, остановил ее.

– Он ничего не знает, – тихо объяснил стражник. – Но он догадывается. Давайте не искушать его.

Глядя на этого человека – еще юного, но уже обреченного провести жизнь некрасивым, небогатым, нелюбимым – княжна чувствовала смесь благодарности и отторжения. Ей стоило бы узнать его имя, но зачем? Оно не понадобится ей надолго. Их пути скоро разойдутся. Княжна, как только свяжется со своими сторонниками, уедет в другие края – может быть, даже посетит Красноночье, Такхизис или Банабирн – вольные города, о которых слышала столько историй. Стражник, скорее всего, не сможет долго скрываться – наверняка Росмерсхольм сразу выяснит, при каких обстоятельствах сбежала его пленница, и захочет наказать предателя. И это тревожило княжну: как знать, может, хозяин крепости уже вернулся и ищет их? Сколько ему понадобится времени, чтобы нагнать легкий кораблик в открытом море? И разве он успокоится, не найдя ту, что винил в гибели своего брата – разве перестанет преследовать княжну?

Море в ночи становилось неспокойным – поднимался ветер. Княжна заметила, что у корабля есть трюм, и указала стражнику на него, чтобы помог спуститься. Рыбак увидел, как они открывают люк, и попытался было помешать – верно, боялся за сохранность своей контрабанды, – но стражник прикрикнул на него и даже замахнулся. Он остался на палубе – следить, как бы рыбак ничего не учудил, а княжна спустилась в теплый и защищенный от ветра трюм.

К собственному удивлению, она нашла там даже подобие уюта: обшитый изнутри деревом, трюм был освещен желтоватым светом масляных ламп. Княжна догадалась, что рыбак живет здесь. А вскоре поняла, что не он один.

– Такой ветер на море называют метлой. Он даже крыс разгоняет по норам.

Из-за угла появилась девушка, которая смотрела на княжну с интересом. Девушка была простушкой, но симпатичной – даже в полумраке трюма княжна отметила ее большие, чуть раскосые глаза. Волосы девушки были собраны под косынку, а одета она была с удобством и по-мужски.

– Неужели ты назвала кого-то из присутствующих крысой, дитя? – княжна позволила выскользнуть высокомерию, которое обычно приберегала для бальных залов и светских раутов. Прятать свою гордыню, свое достоинство перед мужчинами было проще – большинство из них и так были слепы и привыкли, что женщина должна быть кроткой и слабой, даже ожидали этого. Среди женщин княжна ничего с собой не могла поделать и сама о том знала.

– Просто предупреждаю: не кричите, когда увидите в темноте хвост. Они просто забрались погреться, – девушка улыбнулась и чуть развернулась, жестом приглашая княжну пройти вперед. Там, в дальнем конце трюма, княжна увидела постель, застеленную лоскутным покрывалом, и стол с дымящимся чайником.

Девушка сказала:

– Отец не позволяет мне подниматься на палубу, когда… хм, подвозит гостей. Но раз вы спустились сами, полагаю, я могу показать всё своё гостеприимство.

– Твой отец беглый каторжник, – бросила княжна как бы невзначай – просто чтобы напомнить девушке о её месте. Ее задело допущение, будто эта девица и ее папаша оказывают ей услугу. – Осторожность для него лишней не будет.

– Капитан сбросил в шторме груз, чтобы спасти команду – и его отправляют на каторгу. Скучающая авантюристка объявляет себя потерянной принцессой, чтобы захватить трон – и живет в крепости в сытости и комфорте. Закон гуляет лишь ему известными тропами, не находите?

Они молча смотрели друг на друга, и в голове княжны проносились мысли – одна быстрее другой. А ещё в ней зарождался план. Княжна всегда была хороша в них в моменты кризисов и опасности. И теперь она знала, как сбить Росмерсхольма со своего следа.

Она нашла стражника на палубе – отлучилась из трюма под предлогом того, чтобы узнать, сколько у них времени в пути, – и отвела его на корму кораблика. Они не зажигали на борту лампы, чтобы случайные мореплаватели не заметили их судна. В скупом свете луны весь мир состоял лишь из палубы корабля – там, за бортом, начиналось неизведанное. Княжна не видела его, но чувствовала – толчки волн и силу ветра, что надувал их парус. В темноте звучать напуганной до смерти получалось еще проще – и, срывающимся от ужаса шепотом, она рассказала стражнику, как дочь рыбака узнала и обличила ее, как пригрозила сдать на берегу, если княжна не заплатит ей, как рисовала грязную картину повешения и насмехалась. Княжна даже тихо расплакалась и позволила стражнику обнять себя, но задержала дыхание, когда его одежда прижалась к ее лицу, чтобы не знать запаха этого человека.

– Всё кончено. Лучше уж ты сдай меня, так хотя бы ты сможешь выжить… Иначе они убьют тебя, убьют как моего дорогого Эмерсона! Ты так на него похож… Ах, сколько напрасных смертей везде, куда ступает моя нога. Верно, я проклята, раз несу с собой одно лишь горе.

Она отстранилась и прикрыла рот, как бы не в силах говорить дальше. Стражник молчал, но по его близости княжна чувствовала, как напряглось тело юноши.

– И как она может решиться на такое чудовищное злодейство? Посмотреть – так это обычная девушка, такая же как я, даже ростом мы схожи – ты не различил бы нас, если бы увидел издали… Разве что волосы… Мои ужасные волосы… – она провела руками по голове, словно могла вот так просто вернуть утерянную красоту.

– Их можно остричь, – наконец сказал стражник. Голос его звучал глухо. – И вас тогда никто не различит.

Сердце княжны ожило в предвкушении – и нечто, всё это время таившееся вокруг него в груди, расправилось, словно зверь, ждавший своего часа.

– Ты верно… – она как будто не решалась сказать, но, поборов себя, нашла силы: – Думаешь, что если среди волн найдут тело женщины в этой одежде, с остриженными волосами и обезображенными чертами – ведь морские твари плотоядны и кровожадны, а подводные скалы остры… О нет, это слишком чудовищная мысль – умоляю, оставь ее. Даже если так я куплю свою свободу и навсегда избавлюсь от преследователей, даже если смогу начать новую жизнь и, как знать, обрести новую любовь и с ней счастье…

Она осеклась и перевела на стражника красноречивый взгляд, надеясь, что этим заменит слова, которые ей не хотелось произносить.

– Разве мы чудовища? – искренне удивился юноша. – Нет. Предать того, кто тебе доверился – вот настоящая чудовищность, так я считаю. Вам нет нужды быть при том, княжна. Ждите меня здесь.

Она позволила стражнику подойти к люку в трюм, прежде чем бросилась остановить его.

– Постой! Пообещай мне лишь одно! – «Что сделаешь все быстро – прежде, чем передумаешь». – Что она не будет страдать.

– Ждите меня здесь, – повторил он и спустился вниз.

Ветер набирал силу, пока княжна стояла на палубе. Она чувствовала, как движется корабль, и впервые за долгие дни жила надеждой – осталось лишь немного, последний шаг, и она вернёт всё то, что у неё отняли. Княжна не думала о том, что происходит у нее под ногами, в деревянном нутре трюма – как в теплом желтом свете пальцы обхватывают горло и выдавливают из него жизнь. Она грезила картинами предстоящего, наполненного прогулками по садам, красотой, дневным светом, бликами драгоценных камней на атласе платья. Она жаждала вернуть своё и рассмеяться в глаза тем, кто обижал её, кто украл дни её жизни, кто предал её и унизил. Княжна представляла, как Росмерсхольм склонится перед ней и будет умолять о прощении, хотя в душе знала, что именно этот человек предпочтет совсем иную участь. Но хотя бы представлять это было уже приятно: мысль согревала ее под пронизывающим ветром и защищала от холода воды, которая летела из-за борта.

– Где он? – голос рыбака вырвал её из мира грёз, и княжна с недовольством обнаружила, что мужчина стоит перед ней. – Где?

Она не успела придумать достоверную ложь, а рыбак уже бросился к трюму. Княжна поспешила за ним и спустилась, когда рыбак уже сцепился со стражником. Они покатились по полу, опрокинули лампу, они кричали и наносили друг другу удары. А княжна смотрела на тело рыбацкой дочери, что лежала на лоскутном покрывале и не двигалась.

Пролилась кровь. Захрустели кости пробитого черепа. Пролитое из разбитой лампы масло вспыхнуло и погасло. Раздетая догола, рыбацкая дочь была похожа на бледную рыбу, выброшенную на берег. Стражник вышел из трюма, когда княжна переодевалась.

Она не смотрела на тело рыбака, пока одевала его дочь в серую форму стражи крепости и ножом обрезала ее волосы. Княжну не пугала близость смерти – напротив, нечто, жившее в её груди, торжествовало.

А потом на корабль обрушился шторм.

Прежний смотритель маяка кричал в небо, и слова его заклинания были гортанными, порочными, чужеродными – и вместе с тем Соль понимала их смысл. Понимала не разумом, а нутром: только такие звуки могут призывать чудовищ, только в такую ночь они способны проснуться.

И мир откликался. Что-то происходило с пространством – а может, даже с его законами. Мир словно кривился под давлением огромного нечто: прогибались углы, менялись прямые, впадины выворачивались наизнанку, и даже само небо словно увеличило наклон и стало ближе к островку, не потеряв своего масштаба. Соль чувствовала, как рядом с ней возникают пустоты – кармашки, куда проваливается реальность, и земля под её ногами перестала ощущаться как что-то постоянное. Остров менялся и сходил с места – а может, это двигался весь мир?

И да, мир действительно пришёл в движение – он ускользал от её понимания. А реальность стала сплошь неправильной.

А потом к ней пришёл звук. Гнусное хлюпанье, что наводило на мысль одновременно о гнилой ране с отслаивающейся плотью и кровососущем существе, настигшем свою жертву.

Соль боялась смотреть – больше всего ей хотелось забиться в угол, закрыть руками глаза и переждать этот момент. Но она заставила себя обернуться к берегу. Оттуда к ней двигалась тварь – гора плоти, которую невозможно было окинуть одним взглядом. Она грузно переваливалась на каменистой поверхности острова: заносила щупальца – и опускала их, и одного такого удара хватило бы, чтобы разрушить дом. В свете луны маслянисто блестела кожа – слизь стекала с щупалец, падая на землю, сворачивалась и загустевала в камень. И Соль задумалась, не так ли появился этот остров, не из того ли камня построили храм на нем. И поняла, что не хочет знать ответ.

Фигура состояла лишь из жажды и голода – тварь, которая никогда не начиналась и нигде не заканчивалась. Тогда, во время шторма, она была уязвима к свету – но сейчас нечему было сиять. Глядя на неё, Соль теряла себя – даже то немногое, что обрела за дни на острове. Она словно становилась частью вязкого, смрадного, тёмного сгустка ужаса, который – о, теперь она понимала это как никогда! – всегда оставался где-то рядом, за краем этого мира, в одной секунде от здравомыслия. В Приграничье, где сходятся все пути и где возможны все ужасы.

Ойхон за ее спиной смеялся. Поначалу это был тихий, болезненный смех, но с приближением твари восторг захлестывал старого смотрителя маяка, и вот он уже хохотал, и царапал себя, и пустился в пляс, и смех превратился в крики, а крики рвались и раздирали горло так, что у Ойхона потекла кровь изо рта. Его кровь смешивалась с кровью Вамира, тело которого осталось лежать в освещенном кругу.

Тварь теперь нависала над ними – выше скал, больше неба – и из комков плоти и сплетений щупалец на Соль смотрел единственный глаз с вертикальным зрачком. Теперь Соль могла рассмотреть, что его плоть под слизью испещрили прожилки – они желтовато горели, и казалось, что если вскрыть эту плотную, жесткую кожу (есть ли в мире инструмент достаточно острый?), то наружу хлынет жидкое золото.

Ойхон бросился к твари и упал на колени перед ней, принялся биться в поклонах, и Соль слышала глухие удары головы об камень. Тварь как будто не замечала того, кто разбудил ее – взгляд ее по-прежнему был направлен на Соль. Щупальца, опутывавшие тулово твари, пришли в движение – что-то стремилось наружу, и Соль представила огромное жало, которое пронзит ее. И подумала, что такая смерть будет не самой страшной – по крайней мере, быстрой.

Но нет. Опутанная тонким щупальцем, из нутра чудовища появилась женщина. Кожа ее была бледной до сини, покрытой струпьями, с прилипшими водорослями – кожа утопленницы. Но даже в смерти женщина была красива – о, она была самой прекрасной из всех, кого Соль могла вообразить. Соль почувствовала противоестественное желание защитить эту женщину, вырвать ее из хватки твари, отдать собственную жизнь в обмен на её.

И тогда-то тварь заговорила. Назвать это языком было сложно – звук был настолько низким, что становился вибрацией, от которой в голове проходила волна и становилось тошно. Такой звук способен преодолевать расстояния в космической пустоте и в холоде морского дна, и даже если достигнет человеческого разума, сразу повредит его. Но твари не требовался еще один сумасшедший – Ойхон продолжал отбивать поклоны и уже рассек себе лоб об камни. Утопленница открыла глаза, затянутые мутной пленкой, и произнесла утробным голосом:

– Смертное дитя, верни, что забрало у меня, и я позволю оставить крохи.

Что-то подсказывало Соли, что речь не о должности смотрителя моряка. Что еще у нее было? Только жизнь.

– Что ты такое? – прошептала она. – Зачем ты здесь?

Пока тварь говорила, глаза утопленницы следили за ней с высокомерием, которое доступно не каждому покойнику. Затем она перевела:

– Я – истекающее время. Я – конец всего и новое начало. Простись с миром, который ты знала.

Где-то в отдалении мелькнула молния, и небо осветилось зарницей. В этом тусклом свете Соль снова увидела тварь во всей ее гнусности. Размер монстра был поистине циклопическим, и Соль с ужасом задалась вопросом, сколько их, таких, прячется за кромкой мира, дожидаясь своего часа и своего Ойхона.

И она знала. В глубине души Соль знала ответ.

– Ведь здесь был твой храм, верно? Его руины остались под водой. Что с ним произошло? Твои жрецы одумались и разрушили его, а тебя заточили? Или нашлись те, кто остановил твой культ?

Когда тварь говорила, в ее речи не было интонаций или перепадов, позволявших разделить слова, но Соль почувствовала нутром, как в ее ответе просачивается ненависть.

– Мой сон – лишь отсрочка, как и твоё дерзкое вмешательство. Склонись передо мной, отдай жизнь, предназначавшуюся мне, и я позволю остаться в моей тени и следить, как умирает этот мир.

– Грязная девка! Ты вмешалась, ты испортила мой ритуал! – голос Ойхона перешел на визг – он поднимался на ноги и двигался к Соли, и в руке у него блестел тот же нож, которым он убил Вамира. – Из-за тебя Владыка Идолов оказался привязан к своей гробнице!

– Но я ничего не сделала! – Соль попятилась, гадая, есть ли при Вамире какое-то оружие и если есть, хватит ли ей времени найти его.

– Ты оказалась на пути! Ты ожила, когда я пытался разбудить Его!

Ойхон догнал ее и уже замахнулся, но рокот твари остановил его. Ойхон застыл с занесенной рукой, и выражение его лица стало жалким. Что бы тварь ни сказала, обращалась она не к Соли – и утопленница хранила молчание.

– Но, владыка… Девка глупа, и от нее скрыта суть вещей… Зачем договариваться с ней о том, что ей не принадлежит? Я отберу для вас ее жизнь силой, и…

От долгого, протяжного гула твари к горлу Соли подступила кислота, и она подумала, что сейчас ее вырвет.

Ойхон склонил голову и выронил нож. Он отступал.

– Я понимаю. Простите меня, владыка. Я ваш покорный слуга и поступлю так, как прикажете.

– Вы не можете отобрать мою жизнь, – догадалась Соль. – Я должна вернуть ее по собственной воле!

– Что есть воля для смертных? – был ей ответ. – Сколько мучений ты выдержишь, прежде чем станешь умолять забрать свою жизнь в обмен на покой забвения? Я покажу тебе.

И Соль познала судьбу, заготовленную для неё, если откажется подчиниться. Это было лишь мгновение, когда будущее приоткрылось – невыносимая боль пронзила ее тело, отдавалась в ушах, жгла внутренности огнем, и часть ее, казалось, умерла в этом мгновении. Когда Соль пришла в себя, она лежала, свернувшись комком, и рыдала, и умоляла перестать. Она хотела, чтобы кто-то пришёл и спас её – чтобы появились морячка Мо с рыбаками и опутали тварь сетями, а саму Соль увезли на остров. Эта фантазия была лишь обманом напуганного сознания – не более чем фантазией ребенка. Не реальнее, чем мечта вернуть к жизни друзей, утонувших в погоне за сокровищами.

Как старуха из Левого Борта, Соль хотела бы, чтобы и к ней пришла незнакомка и предупредила обо всех ужасах, что поджидали ее. Соль бы послушала. Она всегда слушала. Но разве может один человек, пусть и знающий будущее, остановить то древнее зло, что сейчас восстало из своей гробницы? И если тварь лишь застыла на пороге сна, какую силу она получит, пробудившись окончательно? Ведь даже у морской хозяйки не было власти там, где заточили этого монстра – ведь там, в руинах древнего храма, даже владычица всех вод не смогла защитить своих детей.

Вот только Соль была не там.

Утопленница, все это время возвышавшаяся над ней, опустилась на землю и теперь приближалась к Соли. Она двигалась так, словно шла в воде – лохмотья одежды и налипшие на тело водоросли развевались в воздухе. Соль представила, что так же развевались бы длинные локоны волос, если бы у утопленницы они были.

Тварь молчала. И потому Соль поняла, что следующие слова ей сказала та, кем прежде было это мертвое тело.

– К чему бороться, дитя, когда ты не можешь ничего изменить? Твой удел – подчиниться. Твой остров будет разрушен, но ты можешь остаться, если держишься за эту жизнь – поверь, смерть не так и плоха, когда познаешь ее с другой стороны. Подчинись воле владыки, и тебе позволят стать его слугой. Ты уже живёшь у него в услужении: твоя жизнь – его жизнь, и твоё сердце принадлежит ему. Осталось лишь отдать его.

Утопленница сделала плавное движение – и нож, оброненный Ойхоном, поплыл в воздухе к Соли.

То, что всё это время жило внутри нее, рвалось к твари, и так легко было бы поддаться этому порыву! Вскрыть свою грудь и выпустить это в мир, из себя, стать чистой и пустой – без сомнений, без сожалений. Ей не придется принимать решения, переживать о прошлом, что скрыто, и будущем, что пугает. И боль тоже уйдет. Она сможет смотреть, как гибнет мир, без слез. Весь мир, каким Соль его знала, состоял лишь из одного острова, и сейчас она ясно видела объятую пламенем таверну Тромсё, и дом старухи, и причал в щепках. И маяк, разрушенный подземными толчками.

Её маяк. Там она проводила бессонные ночи, и трудилась до мозолей, и вглядывалась во тьму, пока не резало глаза. Соль опустила взгляд на свои руки – черные ободки ногтей, из-под которых уже не вычистить фонарное масло. Её маяк тоже падёт? После всего труда, который Соль в него вложила?

Она всхлипнула и выпрямилась.

– Удел тебя и твоей твари – каменные руины, разрушенными камнями вам и повелевать. Что до моего сердца… – Соль приложила руку к груди и почувствовала, как там бьется – живое, горячее. – Оно сделано не из камня, а пропитано солью. И там, где вода встречается с солью, другие хозяева.

Соль взяла нож и быстро, чтобы не передумать, разрезала свою руку и пролила кровь на каменную землю.

«Я не могу добраться до моря, чтобы присягнуть тебе, – мысленно обратилась Соль к той, кто единственная могла ее здесь услышать. – Поэтому я принесу море сюда».

Сперва ничего не произошло. Утопленница смотрела на неё мертвым взглядом, и огромное щупальце распростёрлось над ними. Но прежде, чем оно опустилось, поднялась волна и обрушилась на тварь. Удара не хватило бы, чтобы помешать чудовищу – но за ним последовал новый удар и новая волна, и ещё одна, и ещё. Сила, что крушит корабли и точит скалы, пришла наказать зло, явившееся в ее владения без приглашения. Волны опутывали тварь и оттаскивали назад – к глубинам, где под толщей воды она будет спать еще долгие тысячелетия, но теперь под надзором.

Последним, что запомнила Соль, были мертвые глаза утопленницы.

– Он правда меня любил. Ведь так?

Позднее её спрашивали, что случилось в море. Куда уплыл Вамир и как они нашли тело Ойхона. Кто та мертвая женщина, что лежала рядом. Почему саму Соль нашли среди волн, цеплявшейся за обломок траулера. Соль пожимала плечами и говорила, что, наверное, они наткнулись на подводные скалы, когда рыбачили. Что после болезни Вамир перестал чувствовать море. И со временем вопросы сошли на нет. Люди в Правом Борте быстро забывали плохое. Ты не удержишься на плаву, если позволишь чему-то тянуть себя на дно.

Только морячка Мо смотрела на Соль так, будто что-то знала. Наверное, она знала саму Соль.

По утрам Соль выходила на берег и слушала ветер. Она думала о своей жизни, взятой взаймы – или взамен – и обо всех великих свершениях, к которым её как будто обязывала эта ужасная жертва. В одно такое утро к ней подошла незнакомая девушка и остановилась рядом. Незнакомцы – редкие гости в Ковшовой бухте, но Соль не удивилась её появлению. Соль её даже ждала.

– У тебя очень красивые волосы, – сказала незнакомка. Соль коснулась головы – и правда, её волосы сильно отрасли и теперь вились тугими, непослушными кудрями.

– Я скоро остригу их. Здесь слишком ветрено, чтобы заботиться о прическе.

Они ещё немного помолчали.

– У морской хозяйки много дочерей – но ступают они по земле, чтобы хранить тех, кто уходит в море.

Соль оглянулась на маяк. На фоне голубого неба казалось, что кто-то вырезал его и приклеил – да так надежно, что не сдвинуть ни времени, ни волнам.

– Значит, мы с ними заняты одним делом.

Незнакомка ничего не сказала, но Соли показалось, что она готовилась к такому ответу. И как будто была довольна им. Соль не заметила, как она исчезла – наверное, просто ушла.

А Соль всё думала о словах, сказанных Мо про странное, что окружает людей по всему миру и всегда ближе, чем мы думаем. Жить, зная о том ужасе, что открылся ей, было бы невыносимо. Но Соль знала и то, что странное не всевластно – что есть в этом мире силы, способные противостоять ему. Будь то морская волна, что смывает грязь, или незнакомец, в горькую минуту предупредивший об опасности, или сила, которая движет приливом. Или свет маяка, что приводит домой.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге