Каменная Вода. Сказки Косына Гвора

СКАЗАНИЕ О ШИБУРАХЕ

- Вот ты, Мирка, умный парень, но по жизни-то, слышь, глупый. Как так получается? А так! Потому что опыту своего мало, а чужому не всякому доверяешь. И то верно, скажу я тебе. Не от всякого и стоит его опыт-то перенять. Опыт – он бывает и с червоточинкой, и пустотельностью бездельной. Ты вот лучше, покуда лямку тягаешь, мудростей набирайся. Да не моей. Что моя-то?! Всего-то простолюдская жизня, где в грехе, а где в сохе! Ты народной мудрости слушай. Она не соврёт, не предаст, а дорожку укажет, да на хлеб с водицей подаст. Вот и слушай. Скажу тебе дивную правду о временах давних, но всё ж не таких, чтобы очень. А сразу как промеж богов пошла делёжка этого мира. Тогда и случилось много чудного. Вот сказку, что мне сказывал купчина Арзанский, я тебе и расскажу, поведаю. Да и остальные послушают. Всё сподручнее будет лямку тянуть… Слушай, значит.

СКАЗАНИЕ О ШИБУРАХЕ

Это было очень-очень давно. Сразу после Древней Войны. Тогда ещё все говорили на одном языке – и люди, и звери, и боги. И жил-был тогда разумный Шибурах. Он был как тот хорёк, только уши большие и круглые и крылья маленькие на спине. И мудрость, и благодать в мыслях была у него, как у блаженного.

Жил он в Ирии и был домашним любимцем какого-то бога. И грел ему ноги, и услаждал слух нежным мяуканьем. Однажды его бог влюбился и решил подарить Шибураха, как самое ценное своей возлюбленной богине и отправил его на небесной лодке через полмира в другой Ирий. Но лодка сломалась и Шибурах в ящике выпал в степь. Он выбрался из ящика и понял, что остался один. Он сильно тосковал по дому и по благодати своего бога. Но он был очень мудрым и сильным зверем, поэтому не сдался.

Шибурах ходил по степи и искал себе друзей. Сперва он завёл себе Врана. Настоящего, Уранского! Только тот вран был не серый, а зелёный. Потому его не пускали к себе другие враны и он сильно тосковал в одиночестве. Шибурах стал скитаться по степи вместе с ним и назвал его Крогеном.

Потом Шибурах решил построить очень большой дом. Такой большой, чтобы его заметили пролетающие лодки богов и забрали его обратно в Ирий. Но в одиночку такой дом не построить. Потому Шибурах начал собирать других зверей и людей, чтобы вместе строить такой дом. Но если врать, то все знают – Справда Живая не даст совершить задуманное! Потому Шибурах взрастил в себе истинные помыслы благодати и возлюбил всех, кто шёл с ним, истинной любовью предводителя. И люди, и звери восхищались им, благодарили его и все вместе строили большой дом для всех. Даже враги, хоть раз поговорив с ним, тут же понимали его благие помыслы и становились с ним рядом.

И однажды огромный дом от земли до неба был построен. И на самой его вершине поставили маленький ящик Шибураху, где он ждал, когда прилетит за ним лодка. Все ждали эту лодку. Молились, чтобы Шибурах получил то, о чём мечтал, и улетел обратно в Ирий, но и молились, чтобы он остался, потому что любили его. Так любовь разрывала сердца.

И однажды лодка прилетела за ним. Шибурах прыгнул на неё, но тут же случилось ужасное. Его большие уши и маленькие крылья за время большой стройки успели забыть о том, как летать! И потому он сверзься с высоты дома для друзей и убился насмерть у его подножья. И его Кроген в отчаянии тоже прыгнул за ним и убился.

Тогда начался стон и плач. Страшный плач по всей земле. И многие дни плакали и звери, и люди. А когда перестали лить слёзы, то оказалось, что больше они не понимают друг друга. Все забыли, как разговаривать на одном языке. И потому они разошлись, бросив домик для друзей в большой степи. Он и сейчас стоит там, в арзанских степях, в запретной долине, куда не гоняют стад.

А быль о Шибурахе рассказывают своим детям и звери, и люди. Потому что, когда мы вспоминаем о великой любви предводителя, мы вдруг начинаем понимать друг друга и говорить на одном языке небесной благодати. Когда же забываем – снова говорим на разных. Вот потому помни о Шибурахе.

И не хмурься. То добрая сказка. С надеждой. А плохие я не сказываю!

СКАЗ О ЛЯДОВЫХ БЕСАХ

- Ну что, соляне, приуныли? Ветер тянет, парус дышит - что ещё нужно для спокойного вечера? Может только сказку какую, а? Да такую, чтобы с светлыми глазами после в даль глазеть, да горизонт не видеть, а? Вот слушайте. Расскажу, как эту сказку в Пустельских оазисах рассказывают. Так мне её рассказывал один добрый купчина, да будь ему тень на каждом привале и вода в каждом роднике! Скажу вам о лядовых бесах.

СКАЗ О ЛЯДОВЫХ БЕСАХ

Давно дело было. Аккурат как каменная вода морем разливанным землицу накрыла. Померло тогда людишек столько, что души ихние от ока богов небеса закрывали перинкой, – сизой, беспросветной. Сквозь ту перинку солнышко едва проблескивало, а звездомы и вовсе невидно было.

Жили тогда люди от островка до островка, от вершинки до вершинки. И чтобы труд свой обменять на чужой, надобный в доме, приходилось им по каменистой пустоши катить тележки от своего дома до дальнего, подчас уходя за горизонт. А домишки стояли из палок да мусора слепленные, как тот муравейник, худые – тьфу! Чихнуть на разок! Да так порой и было. Сказывают, братья Хряковы три дома строили, да по глупому – возле дороги Мара, да домики порушились от горячего дыхания его огненных лодочек. Но я про другое сегодня…

По ту пору на одном островке жило семейство небольшое, по крови – простое, да по укладу и чести никакому благому роду бы не уступило! И были, конечно, в том семействе дети. Дети – они ж ценность большая, труд да поучение для души. Их ограждать надо от бед и ненастья. Но время было тяжкое, потому и не могли старшие родичи их от всего уберечь. Так и ныне случается, но уже редко, оттого мы смотрим на таких – обнищавших карманом али духом людей – с порицанием. Но было время и все такую судьбу влачили. Вот и в той семье, как пришла пора менять ремесленный труд на хлеб, отправились все взрослые далеко по пустоши, за горизонт, на несколько дней пути. Взяли тачки, ярмо накинули на свои плечи и потащили свои изделья на обмен. И старики пошли, и женщины, и отроки. А в домишке остались только самые мелкие. Девчуля Алёнка, да совсем мелкий братец её Вашка. Девочка была смешливая да сметливая, к труду приученная, к кухне привычная. А мальчонка ещё так мал, что был без штанцов, в одной сорочке, как и доныне мелкота бегает, что едва-едва ходить научилась. Оставили их родичи, да строго наказали Алёнке брата хранить-сберегать. Она, хоть и была разумница, но никто в глаза ей не сказывал о том, что братец её был крови великой, блаженной. По ту пору ещё не знали-не ведали, как блаженные однажды встанут во весь рост, выпрямятся, да своими ладонями заботливыми прикроют мир от ненастья и бед. Тогда блаженных-то и не было - то ли померли все, то ли попрятались. А этот вот жил. Ползал, агукал, то с котиком покладистым играл, то за старой псинкой ходил, за хвост держась. В семействе его любили за глазки умные, за улыбки светлые, за то, что рядом с ним всякая боль сама по себе проходила и сны делались светлыми, без памяти смертей и боли…

Вот и остались Алёнка с Вашкой вдвоём. Алёнка по дому спешит: где кашу сварить, где мусор прибрать, где очаг затеплить, где кизяк намесить. А Вашка с подслеповатой псицей сидит, хвост дёргает, гулит себе, мастерит из палок и лоскутков что-то. Вроде так и день вот-вот пройдёт за заботами. А там ночь – пора от шакалья прятаться, от всякого другого зверья в домике крепко закрываться. Потому Алёнка отдохнуть присела к мелкому, на закат глянуть – пусть через дымку, но другого-то она и не знала за свою небольшую жизнь. Вот тогда беда и приключилась…

Под пеленой огоньки появились. Вроде и высоко, но не облака. Летят, но не птицы. Блестят, а не железка. Не знамо что, одним словом. Встала Алёнка, рот распахнула, глядит, не поймёт – что такое?

Будто ангелы летят с небес, руки распахнув, обнять хотят. Крестами серебряными прямо на землю.

Знала она о лядовых бесах, да не видали их уже давно, вот и не подумалось девчуле на дурное.

Вашка встал, с интересом глядит, агукает, пальцем тычет.

А псица лаять принялась, да кот закричал-заверещал.

Только Алёнка рванула мелкого схватить да в дом затащить, как стальные птицы пали вниз. Завизжал воздух, загудел, ветром обдало горячим, как от огненной лодки! Откинуло Алёнку. А Вашку птицы закогтили и тут же вверх взмыли – унесли!

Кинулась девчуля, руки ломая, закричала, запричитала. А сделать-то с земли ничего и не может! Смотрит только со слезами, примечает – куда птицы братца несут, в какую сторону?

Вот скрылись лядовы бесы с глаз за горизонтом, и Алёнка села, заревела, по бабьему старому обряду боль свою и немощь слезами в жертву судьбе принося. А поплакав, кулачонки сжала и пошла собирать вещи в котомку.

Забросила за плечо мешок, посох взяла отцовый – с жалом железным на конце, да псицу и кота свистнула – дом сторожить. Дверь-мешковину подвязала у отверстия-входа, и пошла искать брата. Живым или мёртвым!

Долго шла. За горизонт, мимо других вершинок с домами. Так далеко, что сама потерялась. Ночь шла, день шла. И вдруг видит – стоит на земле печь чудесная. Огромная, выше дома, с башенкой высокой, под золотым куполом, да с крестиком на навершие. Вход в ту печь – прямо как для великана! А рядом с печью стоит Харон в синей хламиде. То был первый Харон на земле после каменной воды. Стоял он скорбно и думу думал, как разжечь праведный огонь в печи да запалить тела, собранные им с белой степи.

Подошла Алёнка, как положено – поклонилась, представилась, да спросила не нужна ли помощь какая. Харон ей и рассказал – тела, мол, сложены, друг на друга навалены, да руки всем повязаны-перевязаны, а огонька благого нет как нет! Алёнка – девка сметливая была да хозяйственная. Вынула она из котомки дудочку-огнёвочку, кремень приладила, шнурок протянула да от души и чиркнула. Вот и огонек стал.

Постояли они вместе с Хароном, посмотрели, как души упокоенные отлетают. Как печь белокаменная чернее сажи делается от тоски. Как из-под золочённого купола, из дыр в трубе валит дым. Спросила Алёнка Харона – куда лядовы бесы полетели. Он ей и показал. Вот и пошла Аленка дальше.

Шла долго, верно направление держа. И встретила она дерево. Да не простое. Сосну игольную, кручёную ветрами, со стволом таким, что и шести добрым воинам в объятия не сгрести! Глядит Алёнка, дивиться да любуется – это ж кто так дерево любовно сберёг, да холил и лелеял, что оно и смерть всего пережило и ныне зеленеет?! А под сосной видит – сидит на камешке старик. Да не простой! То первый на земле Древознатец – сохранитель семян! Сидит, за спину держится. А в руках корзина с шишками. Подскочила к деду Алёнка, помочь бросилась. И не побрезговала старческим запахом и дурной испариной - спину промяла, как положено, как ныне только благие и умеют – через все точки, все мосолики до самой сути. И в корзину шишек набрала побольше да пожирнее. А как помощь не нужна стала, то дед ей и говорит: – «Проси, чего хочешь!», - а Аленка и просит: – «Ничего не надо. Только куда лядовы бесы Вашеньку дели, скажи!» Рассказал ей древознатец, что унесли бесы мальчонку к самому Ляду, чтобы не было на земле блаженных, не завёлся тут ни один род владык, что могли бы самим богам укорот дать. И указал куда идти.

Пошла Алёнка дальше. Долго шла. Глядит – до края белой степи дошла! Кончается каменистое крошево, а начинаются места такие, что и видеть страшно. Впереди на пелене облаков грозовые разряды да огненные всполохи метаются. А под ногами чёрное пепелище начинается. Шагнёшь в него – пепел, в корку слежалый, хрустит, проминается. И дурным запахом по миру веет. Значит, недалёко уже до Лядова сарства, до места, где поставил он свой дворец, чтобы следить за красными богами да за выходом из Пекла!

Страшно стало Алёнке, аж жуть! Да только сердце всё больше звало за братцем в окаянные места.

Шла Алёнка, шла. И набрела на белую реку. Течёт, волны тяжко ворочает на каменистом дне, ворчит о своём та речка. Вроде и птице вброд перейти не сложно, а беда – бедой – бережок широкий да топкий! Прямо как твой киселёк! Шагнёшь – сапожок оставишь, а может и всю засосёт.

Глядит Аленка влево, глядит вправо – где бы перейти? И видит. Выше по течению мальчик играет. В горсти собирает белую топкую жижку бережка да сыпет из ладошки. А она становится тут же камешками и стынет в любую форму, что ему сблажится – то птица, то зверь рыскучий, то цветок дивный. То был первый на земле Оприч. Подошла к нему Алёнка. А тот насупился, ручками закрывается – боится. Только Алёнка понятливая была. И с братиком не первый раз сидела. Потому взяла она в ладошку камешки, начала подбрасывать. А потом прутиком на бережке рисовать узоры всякие, да так, что мальчик распахнув рот смотрел! Поиграли они вместе. И Алёнка его спросила – куда лядовы бесы полетели? Мальчик немой был, рукой показал, да создал ей каменный мосточек через всю реку и на ту сторону дал посуху перейти.

Пошла Алёнка дальше. Туда, где темнее всего тучи, да краснее всего блики. Долго шла, утомилась так, что и посох в землю не попадает, и котомка все плечи в кровь стёрла. Да только совесть её благая не позволяет ни прилечь, ни присесть для роздыху.

Вот и дошла Алёнка. Глаза подняла – ох ты! Стоит перед ней грозное каменное здание. Да такое, что и мер для него она не знает. И в одну сторону поглядишь – нет ему конца. И в другую – нету. А только дверь одна в то здание, не промахнёшься! Алёнка для порядка постучала. Но ответа не было. Толкнула она дверь да вошла.

И пошла по долгим коридорам да извивам всяким. Как жучок в брошенном муравейнике. Пусто да бескрайне. Где узко, где широко. А пусто.

Шла Алёнка, шла. Да чует - серденько тянет её всё да тянет, то в одну сторону, то в другую. Вроде как подсказывает каждый раз – куда шагать нужно, куда двигаться. Так и дошла!

Вошла она в прозрачные двери, да в огромный зал. Глядит – стоят по всему залу колыбельки малые и большие. Все с людьми спящими. Только серденько к одной тянет, той, что дальняя самая. Дошла Алёнка до неё, глянула внутрь, а там Вашенька спит! Сладко-сладко – коленочки подогнул, ручку под щёчку сунул, да палец большой в ротик взял. Видать сильно по мамке соскучился. Обрадовалась Алёнка. Аж носом захлюпала. Стёрла слёзы негаданные да взялась будить братца своего блаженного. Будит-будит. И за щёчку его треплет, и за плечико качает, и за ножку щекочет – спит Вашенька, крепче крепкого спит.

А тут новая беда – зарокотало что-то издалека, загрохало. Видит Алёнка – с дальней стороны зала двери распахиваются. И входят странные люди – словно металлом живым облитые. Испугалась Алёнка. Схватила Вашеньку из колыбельки, на спину себе забросила. Из котомки вещи скинула, да мешком мальца к себе привязала. И припустила бежать! Братца уносить от беды!

Бежит по коридорам, по залам, по извивам всяким. Словно сердце ниточку видит в темноте и ведёт её прямо на выход. А за спиной всё грохочет, возмущается. Сам Ляд ногами топает, землю сотрясает – обратно к себе в колыбельку Вашеньку хочет.

Алёнка губку прикусила, и бежит себе, бежит – не останавливается. Тяжело братца нести! Кто спящего ребёнка носил, тот знает – ноша эта в три раза тяжелее делается! А только своя это ноша – оно и сил в три раза больше даёт! Бежит Алёнка, надрывается.

Уж за двери выскочила, в степи побежала. Там ночь, по тучам всполохи алые бродят, страшат лиловые молнии, гром грохочет. А Алёнка бежит.

За спиной её взвились в небо лядовы бесы – в погоню наладились.

Тут Алёнка к реченьке белой и побежала. Глядит – Оприч стоит, руками ей машет, мосточек ладит.

Побежала она к нему. А мальчик рукой и показывает – ложись, мол, на землю! Залегла Алёнка. А над ней – лядовы бесы пролетают, да вокруг по землице градом железным стучат. Да только напрасно! Оприч руками всплеснул и вздыбился кисельный берег, языком огромным потянулся и как потолком накрыл Алёнку со спящим Вашей. И не видно их стало лядовым бесам. Те полетали-полетали, пожужжали-пожужжали, да полетели в другое место искать.

Освободил Оприч Алёнку с Вашей из-под каменного свода. Поблагодарила она его, как положено – блага пообещала. Да и кинулась бежать дальше. Крепко знала – лядовы бесы так просто не отстанут!

Бежит, бежит. Оборачивается и видит – метаются по горизонту тени. Значит, летят за ней железные твари. За ней, да за Вашенькой! Метнулась она быстрее. Да добралась до старой сосны. А там уже Древознатец-старец ей рукой машет – давай, давай сюда, девонька!

Кинулась она к сосне, старец ей и показал норку под корнями. Залезла туда Алёнка, Вашеньку на колени к себе положила – качает да прислушивается. Прилетели лядовы бесы, пошныряли над сосной, пожужжали рассержено, да дальше полетели.

Вылезла Алёнка из укрытия, поблагодарила деда, и снова в путь. Да всё бегом и бегом, словно стожильная!

А как к печи добежала – лядовы бесы уже недалеко были. Чуть – и схватят Вашеньку, а девочку железными зёрнами начинят! Но Харон помог. Подбежал, мальчика из её ослабевших рук принял, да скорее донёс до печи. Та прогоревшая уже стояла да чёрная вся. Быстрее быстрого юркнула Алёнка в печь, и братца с собой прихватила. А там, в печи, тела лежат. Кто давно остыл, а кто недавно. Прилегла с ними Алёнка, брата положила себе под живот, чтобы бесы не приметили. Лежит - не дышит!

Прилетели лядовы бесы. Стали кружиться над печью. Стали в окошки заглядывать. Жужжат, стрекочут. Алёнка лежит не жива – не мертва. Запах удушливый, голод лютый и усталость нечеловечья в обморок её загнали. А того и надо было – лядовы бесы не нашли живого в куче мертвечины, пожужжали и полетели искать дальше. Тут и Харон пришёл – вытащил девочку и мальца из печи, да пожалел чистой водой.

Очнулась Алёнка. Поблагодарила Харона. Братца подвязала к спине да пошла живее дальше. Чуток, ведь, до дома осталось!

Долго шла. Степь стала со знакомыми вешками, с родными вершинками. А вот и дом родной – рукой подать. Да усталость шатать стала. Шаг шагнёшь – на второй припадаешь, а на третий с тропы слетаешь. Долго-долго, тяжело-тяжело делаются последние шаги до дома.

Дошла Алёнка. На крыльцо села, братца рядом положила и сидит – ни рук, ни ног не чует. Тело как всё через меленку пропустили, да из муки обратно слепили – ни одного живого местечка не осталось, одна сплошная боль да усталость.

А подняла глаза, глядит – на небе снова крестики. Жужжат, сверкают боками! Лядовы бесы вновь за Вашенькой прилетели.

Поняла, что второй раз ни оберечь братца, ни снова дойти до Лядова дома уже не сможет. И такое на неё равнодушие напало, что иным благим поучиться стоит! Задумалась она о судьбах и мирах, о Сварге Небесной и о воздаянии, а братца гладит-гладит, будто рука сама с родной душой расставаться не хочет.

А бесы всё ближе, а бесы всё слышнее жужжат, всё рассерженнее!

И вдруг пальцы Алёнкины в волосёнках братца наткнулись на что-то. Поглядела она – чужое это, не человечье, не надобное для нас – мелкая чёрная бусинка, словно в голову вправленная! Вот дела! Отковырнула она эту дрянь лядову и отшвырнула. А Вашенька вдруг потянулся, улыбнулся, да так сладко зевнул, будто и вовсе не спал столько! Поднялся на ножки - улыбается.

Алёнка ему тоже улыбается. Через силу, только чтобы братец не смотрел назад, где лядовы бесы подлетают, где жала свои наставляют – вот-вот железными зёрнами плеваться начнут! Пусть уж хоть малыш, так настрадавшийся, умрёт быстро, не успев испугаться да смерти не увидев!

А Вашенька застенчиво плечиками повёл, да как руку выставит на лядовых бесов.

И те стали как жуки под колпаком. Жужжат – аж свистят и верещат, а выбраться не могут! Небо вокруг них сделалось твёрдым, да так загустилось, что даже пелена с небес потянулась, сплелась дымком в единую сеть. Затянулась вокруг лядовых бесов как силок вкруг птицы. Хоботом от неба до земли стала пелена да засосала в себя бесов. Как они не махали своими жалами, как не верещали, а унесло их в такую высь, откуда никогда не возвратиться!

Засмеялся Вашенька, захлопал в ладошки.

Алёнка поднялась, глянула на небо и от радости и восхищения застыла. Тянулась над ней бесконечное небо – без пелены, без дымчатого потолка, без страшных туч. И был восход, и вставало солнце – золотое, как спелый блинок. И лучами от него играло каждое облако. Было так красиво и светло, что девочка заплакала. А Вашка прижался к ней и стал гладить и заглядывать снизу – мол, что плохого-то? Только она ещё мала была, чтобы рассказать ему, что от счастья тоже плачут.

Говорят, с того Вашки и пошёл на земле род блаженных – охраняющих нас, сберегающих, да благодатью наделяющих. А Алёнка стала матерью первых благих – таких же верных, бестрепетных и стожильных. Да врут, наверно. Иначе не было бы столько родов, да столько блаженных, меж собой мира не наладивших.

СКАЗ О ВЕЛИКОМ ГЕРОЕ СУХОМ

Скучно скакать по каменным кручам, скучно по горным тропкам ходить. А ещё скучнее, когда нужно под локоток поддерживать неуклюжего детинушку, а вкруг тебя только чужеземцы - соляне. От того и время для сказки это - наилучшее. Вроде как, пока рассказываешь, и время идёт, и вёрсты под ноги сами ложатся. О чём бы рассказать? Да вот! О Сухом и расскажу! Соляне-то его не меньше нашего, самритского, знают!

- Вот, значится, так дело было. Жил-был в то время великий воин. Звали его Сухим за то, что из любой воды сухой мог выйти. Был он росту чуток повыше Калаша, а в плечах ровно такой. И было у этого воина великое проклятие - ходил он по степи кругами, да никак не мог выйти к Волье, к родному дому. Беда была – не знал он, что проклят за доброе дело. Когда-то помог он одному юному богу, а тот, не задумавшись, и сказал ему – будешь великим героем, и будут к тебе идти за помощью все сирые и убогие! Сказал так, да и отправился в свои Ирии, а Сварга-то Мать божьему слову послушалась и сделала Сухого вечным героем. Да таким, что и не вырваться ему стало из оков своего проклятья. Ходил он неприкаянный по Великой Степи Солянской и Пустельской. Казалось ему, что к Волье, к нашим местам, к родному дому, к жене родимой возвращается, а на самом деле ходил кругами. С ума сходил, вслух с женой разговаривал, миражи видел родных мест, а всё никак не мог изжить той божьей благодарности. Ходил он, ходил, да дела добрые делал. Да такие, что сказания о великом воине Сухом знает теперь в степи любой мальчишка. О том, как Сухой демона оседлал и полмира вспахал. Как напоил целую деревню из одной горсти. Как вынес из огня за раз семью и стадо козуль. Как разорвал пасть злобному уранскому врану, забредшему в стародавние времена на солянские земли… А ещё сказывают, что если помолиться во время тяжёлой жажды в степи и верно позвать по имени, то обязательно найдёшь в степи железный чайник с живой водой! Или что можно позвать его громко по имени и он шепотом ответит, куда идти, чтобы к поселениям выйти. Да много их – сказок и былин, что рассказывают пацанятам у вечерних костров. Но больше всего ценится одна – о том, как Сухой выкрал жён злобного демона, служителя Клята, Чёрного Абдуллы. И не для себя выкрал! А целый гарем угнал для своего младшего побратима, Петрухи, полюбившего новую жену Абдуллы. А поскольку в гареме чёрного демона не разберёшь – какая старшая, какая младшая, и все девки одинаково в чадрах ходят, то пришлось Сухому всех выкрасть. А помогал ему в том деле древний брадир - Вереск! На его ладори – «Баркасе» – они убежали от проклятий богов. Но только, вот, чёрный демон вымолил у Клята его молнии и в ярости швырялся ими в беглецов. Древний брадир погиб в огне, не оставив своей ладори, как ни просил его Сухой покинуть её. И побратим младший погиб вместе с полюбившейся ему девой. Ну а Сухой смог уйти и от клятого огня – так его отблагодарил юный бог. И после Сухой отомстил Абдулле, заколов его перед Небом-Сваргой на справедливом судебном поединке. Красивая история. Её не просто рассказывают – поют. Многие слова из неё знают и даже, бывает, что у костров целые представления разыгрываются. Или один затягивает песню, а подпевает с десяток мужских глоток: «А мёртвому, конечно же, спокойнее, не мучась, но живу быть привычней и сподручней».

Эх, судьба-судьбнушка! Не знаешь, где найдёшь, где потеряешься! Дело сложное – божье слово. Даже во благо сказанное, много бед натворить может. Простолюдцу-то что не скажи – всё его слова капельками падают, да облачками незримыми взлетают, никак весы мира не колыхая. А блаженному что сказать – то как булыжник на чашу ухнет! Да зашатается мироустройство. Потому быть богом – дело сложное. Вот и тот юный бог не справился и слепил языком глупость. Но с бога Сварге взять нечего, оттого Сухому и пришлось спасать и помогать, вызволять и благосклонность проявлять. И всё без толку! Он и не знал, что за проклятье над ним, думал – какая злая ведьма покуражилась, надеялся, что вот-вот, ещё дело сделает доброе, откупиться от проклятья, искупит его и отпустит его Сварга-Мать, даст, наконец, до дому дойти, к водам Вольи выйти, к благодельням родным да обнять любимую жену…

Что говоришь? Так и сгиб Сухой и остался навек в степи? Говоришь, пошёл за миражом, за обликом жены своей любимой, и попал в зыбучку? Да только не умер, а слушает в степи – если надо кому, то позови, и он придёт - когда телесно, а когда духом неослабшим? Да тьфу на тебя! Глупости! Враки! За-ради надежды только и составленные! Потому, что чует человечье сердце, что история эта жгёт своей несправедливостью. Всё кажется – не может же быть так, чтобы великий и великодушный бог Урага, повелитель Ветров и Степей, не обратил свой благосклонный взгляд на такого героя и не помог ему достигнуть своего блага! Должен – обязан был! – дойти Сухой до своей возлюбленной! Иначе о какой правильности мира может идти речь? О каком великом благе? Ну, слушай... Мы – самриты, живём на родине Сухого, оттого знаем всё, как было после! Слушай!

Разве ж может быть так, чтобы Сварга-Мать не приглядела, не оплатила бы вклад в общее благо? Разве ж может быть так, чтобы божье слово было сильнее человечьего, а? Я тебе о святых урнах справедливости сказываю! Было такое однажды, что собрались вместе все те, кому Сухой помог. Да и сговорились выпустить его из плена судьбы. Для того направились все в белый храм в зал Справы Великой, где стоит жертвенная урна. Была она тогда ещё совсем простая, без каменой одёжи, справленной позже расками, да вот тропа сомнения уже была проложена – по чёрным и белым плиткам на полу, чтоб задумываться о том, к благу или ко злу будут твои пожелания? Пришли туда люди и всё, как один, записали доброе желание для Сухого. Не побоялись, не постеснялись. Знаешь, как святая урна-то работает? Ты в неё кладёшь бумажку со своим желанием, а оно исполняется. Только одна загвоздка есть – желание нужно о другом человеке делать, а не о себе, и исполняться твоё пожелание будет за счёт твоего блага. Значит, кому-то, на кого ты укажешь, прибудет, а от тебя заберётся то, что должно было хорошего в твоей судьбе случиться. Вот и получается, что выгоды в таком деле никакой, потому к урне идут только если настоящие чувства к кому испытывают! Вот, значит, собрались люди и пожелали ему дойти до Вольи, до дому его. Тут-то и случилось Чудо!

Однажды словно проснулся герой. Встал поутру, отряхнулся, хлебнул водички из своего волшебного чайничка, глянул по солнышку направление, да зашагал, снова и снова себе представляя свой дом и жену родную. Шёл он шёл, и никто его не задерживал, как обычно, никто по пути не попался ни хворобый, ни калечный, ни обиженный. Шёл Сухой, шёл и вышел к Волье. Да вот беда! Вышел он в городище древнее, к своему дому, а дома-то и нету! Всё смело подчистую время. И жилища, и людей. Стоят пустые домины, пялятся окнами на улицу. Стоят пожжённые дерева древние. И Волья лежит вся омертвевшая. Тут-то великая тоска взяла героя. Заболело его сердце! Всю его жизнь оно отзывалось чутко на самый тонкий крик о помощи, а тут – не от куда ему самому помощи стало ждать. Запечалился герой так, что душа рвётся на осколки! Вот-вот и в печаль и дурномыслие сорвётся и сгинет! И Сварга пожалела его благую душу. Подняла она дикую плавню. Такую, что идёт огромным валом и всё на своём пути сметает!

Погнала Сварга её с Великих Жиг, прямо от запретных горок, да на городище, туда, где стоял-горевал Сухой. Тот-то и встал в полный рост. Плечи расправил, усы подкрутил, как бывало, печаль-горечь свою забыл перед великим деянием, да и грудью встретил беду-бедищу. И остановил! Да только пока душой своей благой он изживал гибельную силу плавни, Сварга-Мать засталенела его всего от пяток до макушек! Стал он бронзовый весь, да застыл на бережку, как был в момент своего сражения с плавней.

Вот с тех пор и стоит Сухой на бережку. Красиво стоит – грудь колесом, руки в бока, смотрит лихо, так, что никто и не заподозрит, что душа его жива-живенька, спит под бронзовой оболочкой да ждёт вечно своего времени.

Что говоришь? Глупо? По-вашему, по-солянски – не стоял бы столбом, пугалом для птиц, а жил бы духом бесплотными? Ну, нет... Сварга ж не девка неразумная. Она-то всё к благу ведёт! Неспроста он там стоит. А по делу! Вот что скажу тебе…

Оставила она его там с умыслом. Как последний форпост на границе со злом. Его дух смотрит на тутошние горки и ждёт, когда боги каменной воды выйдут из своей скорлупки. Когда эти боги перевернут мир верх дном и заставят богов сесть за один стол с людьми, скатертью устлав каменную воду, тогда разом скинет Сухой с себя бронзовую чешую да совершит свой последний подвиг. Во имя всех людей, а не одного-двух, как раньше. Тогда-то и падёт чёрное благословление юного бога. Сухой сгинет в неравном бою, но душа его уйдёт в посмертье, чтоб вернутся уже рядом с женой и новым домом. Вот как! Последний подвиг, святой! Великому герою – великий подвиг! Во имя блага! Кто ещё остановит каменных богов? А? Только великий герой может!

Что?! Да где ж я вру-то?! А как, по-твоему, бронзовый Сухой на бережку Вольином оказался, а? Вот те грюник! Вернёмся на ту сторону – пойдём через городище, я тебе сам то место покажу, где он стоит! Как живой. Всё при нём – шапка егошняя, чайник, одеяло спальное, ремни особые. Всё, как есть вылитое! И глядит на эту сторону, дожидается! Я ж его сам, вот этими глазами видел! Лет десять назад там с ватагой бродили, дичков собирали. Было дело – прямо на Сухого и вышли. Командир задержаться время дал. Помолились, к ногам статуи положили, как принято, стрелы, куги, фляжки да цветы. Там у него у ног уж такие груды вещей лежат, да всё уже иссушенное и обветшалое. Может, раз в год на него и выходят люди, да жертвуют герою, кто чего может, на будущее спасение мира. Но помнится в ту пору ещё ни одного меча рядышком не лежало, ни одного щита. Да и у нас поживы серьёзной не было, потому по мелочи только и жертвовали. До сих пор жалею, что лук не оставил там, а спустя месяц в пустом деле потерял! Эх! А был бы мой лук в его руках в последнее время этого мира - было бы и мне чем гордится и довольным быть! А ты говоришь...

СКАЗ О ШЕСТИ ЗВЕРЯХ

- Распахни ухи и слухай! Если в оба сразу не вольётся – через одно прольётся!

Давно дело было. Так, что подзабыли даже те, кто на память никогда не жаловался. Так что ежели ты по дурнодушному делу подумал, что я тебе о нынешнем саре покойном и его сыне балаболю – то ты это брось! Жизнь-то она большая да кривая – подчас по своим же тропам шастает, повторяет и ошибки, и победы… Потому греха на меня не накладывай – как знаю, так рассказываю.

Житовал тогда великий сарь-император, столь могущественный, что само Небо Сварга ему в ножки кланялось. И было у саря шесть дочерей да один сын. Дочки были нелюбы – все хотелось сарю наследника получить, а, как на зло, бабы брюхателись от него только девками, а те ему и ненадобны были. Сына ждал! И получил от последней жены. Сын удался так удался! Белокож, светлоглаз, беловолос! Истинный сарь! Начал его, долгожданного, сарь-император по сердечности своей баловать неимоверно. А все знают, что от такого дела родительского ничего путного не сбудется. Вот и у саря сын стал расти на сарских-то почестях, сарских хлебах да в сарских хоромах – лентяй да пустомысл! А как дорос до времени, когда бы ему в руки и давать уже поводья управления эфиром, людьми да землями – призадумался сарь. Ведь всё, что до того сынку не доверял – всё прахом шло! Сколь не давал ему с эфиром играть-тренироваться – так только потом прорехи да флуктуации лечить-штопать приходилось. Сколь не доверял ему людей в управу – а всё от него благие пачками шли в степь себе жилы резать, не вынося служения. А сколько не учил землю облагораживать – так лишь кусты сухие да кривые берёзки вставали под рукой сынка. Вот и как такому доверить власть? Как тут прилечь навечно, в обнимку с благодревом, если покою там и не видеть, думая лишь о том, справился ли сынок любезный или, как обычно, всё поломал?

Затужил сарь-император, закручинился. Да так, что и небо синее пошло тоскливыми волнами серого дождя. Во всём сарстве-государстве сделалась тоска и печаль.

И только сынок сарский в то время с друзьями радовался жизни, веселился, балагурил, да байщиков слушал. И девок лапал да юнцов. Да не красных, из храма, до того подготовленных и отпускание всех грехов имеющих от красных богов, а простых – кого верные личники по его указанию захватили да приволокли ему на кровать да привязали, чтобы не сопротивлялся хозяйскому хотению. А не было привезённых – так и над личниками покуражиться ему было в охотку. И веселящемуся сынку всё равно было на небо, на эфир, да на отца своего. До того докатилось то сарство, что как во времена Каменной Воды, стало там дурнодушие юношества против мудрости старшества!

А к сарю-императору пришли его други – вельможи высоких санов, такие же повелители эфира, но подчинённые ему. И спросили – мол, что же ты кручинишься, старший наш? Всё же у нас хорошо – люди довольные, благие на страже спокойные, поля засеяны, хлеба подняты, леса стоят – густые, кучерявые, реки бегут – чистые, белобородые! Чего ещё для спокойствия твоего надобно?

Не стал старый сарь-император скрывать от друзей своих, единомышленных – и в бою и в труде стоящих рядом – своей тревоги. Рассказал о своей ошибке: есть, мол, шесть девок – разумниц да трудяг, но ни одной из них власти не отдам, а только сыну, а сына сам разбаловал, сделал трутнем… Думал он, что други попеняют ему да подскажут, как решить эту беду. Ан нет! Други и сами закручинились, головы повесили да застонали от своего горя, к его ногам складывая свои душевные ноши: мол, так и так – и у нас есть сыновья и дочки, и все дочки хороши, но место-то бабье подчинённое! А сыновья разбалованые, зализаные, залюбленные! Да так, что к управлению ни один не готов.

Ох, и стон, и тоска разлились тогда по сарству-государству! Небо Сварга эфир пришлось чистить – так от дворца во все стороны летела чёрная благодать, вызванная столь сильной скорбью владык эфира! Нехорошо стало людям.

Да только юным сыновьям властителей эфира всё нипочём было – веселились они, охотились да косили стрелами всё живое, до чего дотянутся. Смеялись да радовались, когда туши убитых зверей в горы собирали их благие личники. Да мерились – у кого гора-то повыше будет!

Но быстро владыки эфира себя одёрнули – не дело это тоской по миру разливаться, когда сам набедокурил! Оттого начали они думать – что делать, как решать?

А в это время сыновья их состязание закончили – померили горы туш, у кого больше. И так случилось, что у одного из них (а мы доподлинно сейчас уже и не помним - у кого же?) – горка оказалась поменьше других. Мы-то с вами знаем, что это дело простое – если состязаться, то всегда не только один победитель найдётся, но и обязательно один проигравший, а в другой раз может все и повернуться и тот, кто был победителем станет проигравшим, а тот его место займёт. Но то мы знаем! А те юнцы далеко так и не размышляли. Обидно стало проигравшему юноше, да так, что приказал он своим личникам встать на его горе туш зверья, а после вскинул лук да пустил в верных стрелы да убил всех. Так, что повалились верные его благие, как колосья срезанные, и горка стала высокой превысокой! Тут остальные юноши закричали, что так нечестно, что так его горка слишком большая стала! А вот если все горки считать с добычей не только зверья, то ещё незнамо кто выиграет! Да своим личникам то же приказали так встать. И порешили всех. И лишь один только сын саря-императора не стал так делать – лук опустил, сказался надобностью в доме и уехал оттуда. И не то, чтобы он боялся потерять своих личников, и не то, что рука не поднялась на своих благих, а только сильно опасался он гнева своего отца. Так трусостью перед старшим спасся от подлости предательства верных - от самого скверного дурнодушия!

А в это время отцам юнцов Небо Сварга донесло о произошедшем. И это прогневило их и опечалило. Да так, что его сохранили они при себе чёрную благодать, рвущую жилы огненным смерчем зла!

Скоропалительно заявили они, что дети их не будут правителями! И что с этого дня нет у них наследников!

Да и отправили своих сыновей в изгнание!

Так и повелось: сарь-император и его соратники сами управляли – ладили эфир, поднимали леса, чистили реки, давали людям благодать, отбирали лучших в знатники, решали споры и восстанавливали справедливость. А дети их где-то в приграничных дворцах развлекались да от досады ярились, на своих личниках злость срывая…

Так шло время. Да докатилось до того, что сарь-император почуял, что вовсе не как прежде стали руки быстро находить струны в эфире, что не так мягко спать стало, да по утрам поднимешься – а будто и не спал! Да кости и суставы стало жечь да ломить к перемене погоды. Да глаза вроде как хуже стали видеть – всё то прищуриваешься, то подальше вещь отдаляешь, чтобы разглядеть да оценить… И понял он, что время его на исходе.

От тоски и боли за свой мир, оставляемый без достойного управления, совсем занедужил старый господарь! Призвал соратников – так же постаревших и опечаленных – и начали они вместе думать, что же делать.

И один из них – самый верный ближник, ставший сарю заместо тана-душехранителя – возьми да предложи: а раз любят наши дети так состязаться, то чтоб не дать им состязание такое, что выявит лучшего, да не по тому, как ловок с луком или в любовных утехах или в деле каком другом простом, а по тому, кто к служению благу был бы хорош?

Подумали они и решили, что это единственный путь, им оставшийся.

Скрипя сердце, и сарь-император согласился с тем – пусть и его сын со всеми, как ровня, тягается! Если достоин – поднимется на трон да обручится венцом с вангаем для настройки эфира. А если нет – поживёт, выполняя поручения более умного и к себе строгого ровесника, может и поумнеет! Но главное – страну не разорит своим дурнодушием и баловством.

Дни и ночи напролёт совещались владыки эфира, в спорах и медитациях придумывали сложное состязание, в него включая те испытания, что должны были бы показать лучшее в душах их сыновей. Дни и ночи не выходили из дворцового зала совета!

А когда вышли, то на весь мир через огромные экраны в небе объявили: состязанию - быть! И весь народ сарства-государства будет свидетелем, чтобы на управление ими встал не абы кто по праву крови, а только лишь тот, кто не просто эфиром играться может, но и души людские успокоить или зажечь – как и положено настоящему господарю.

Юнцы же, услышав о решении отцов, опечалились – они думали уже, что вот-вот отцы сгибнут и тогда-то можно будет самим разобраться – кто правит, кто помогает. А тут… состязание ещё какое-то!

Но поскольку верно поняли их отцы – любили их дети выяснять, кто из них лучше – то любопытство и тщеславие сыграли с ними злую шутку и все они, как один, вернулись в столицу, чтобы бросить друг другу вызовы в большой игре.

А в намеченный день вышли они на главную площадь – каждый в своей самой лучшей броне, с оружием самым точным, да с самыми верными личниками.

И сарь-император объявил им, и зевакам, собравшимся на представление, правила Большой Игры.

Сказал им так сарь-император:

В мире скачут шесть каменных зверей: Единорог, Василиск, Гарпий, Грифон, Дракон да Сфинкс. Где они да как – о том Сварге знать нельзя никак. Оттого из эфира о них не услышать, от людей не прознать, а только своим умом-разумом догонять. А надобно на них поохотиться да поймать. Кто все шесть зверей оседлает, кто все шесть зверей приведёт к дворцу сарскому да каждого зверя заведёт в своё стойло – тот и получит венец с вангаем!

Засмеялись юнцы – эк, какое простое задание! Да они силой своей, властителей эфира, таких норовистых коней в степи объезжали, да они на таких турах катались да таких вранов осёдлывали, что какие-то там каменные звери их вовсе не удивят.

Но тут сарь и сказал самое главное, что, мол, есть несколько условий. И вот они:

Первое – принести во дворец печати нужно самолично!

Переглядываются юнцы, улыбки прячут – это ж только принести самому надо, а на то, чтобы найти да оседлать – кого хочешь из своих людей посылай! Рисковать-то по серьёзному никто из юных владык эфира не хочет!

Ну а сарь-император продолжает:

Второе условие – друг про друга все знать будете! Кто, где, да какого зверя словил – как в руки к кому зверь попал, так сразу и остальные о том узнают! И как поступят тогда – как единомышленники и соратники или как склочные вороны – о том сами думайте!

Юнцы усмехаются, друг на друга искоса поглядывают. Про себя-то каждый знает, да и то подчас сомневается, где как поступит – а уже про других сказать так и язык не повернётся! Оттого сомнения появляются – а как вот получится, что не простое то окажется состязание, где с весёлыми дружками можно просто по-детски возиться? А как вдруг выйдет, что дружественная связь, настоянная только на удовольствии и вседозволенности над личниками да простолюдцами, прервётся, как только станет ясно, что на твоём пути к вангаю – весёлый приятель? Эк как оно выйти может боком!

А отцы стоят на дворцовом балконе строгие да суровые, и сарь вещает дальше:

А третье условие: каждому юнцу будет свой благосчёт.

Возмутились юноши: как же так?! Все повелители эфира живут с неограниченным благосчётом! Но сарь-император поднял руку к небу и приказал Сварге: всем участникам состязания наладить благосчёт и действия их учитывать!

Загрустили юноши, стали переглядываться – уже не так и радостно стало идти им в состязание! Благосчёт-то – это мало деньги, на которую разгуляться можно! А о том, что его ещё и зарабатывать придётся – вовсе подумать страшно. Никогда же и не пробывали… Только тратили то, что хребтами и обожжёнными эфиром жилами отцов добыто было. А теперь? Как?

Смотрят юнцы – а из дворца выходят их сёстры.

Что такое? Почему? Зачем тут девки?

А сарь-император с согласия своих соратников и вещает:

- А за честностью вашей и сохранностью зверей следить будут ваши сёстры! И если никто из вас не сможет победить в этом состязании, то одна из них и станет правителем мира! А какая – Сварга решит!

И на небе раскрылся огромный экран и голос Сварги с небес возвестил:

- Большая Игра начата.

Сели юные владыки эфира на своих коней, собрали своих людей, да разъехались в разные стороны – искать шесть зверей.

Дурномысленные поехали, обозлённые. Пока ехали – кто коня загнал, кто личника насмерть забил…

Прибыли каждый в свой дворец, где в изгнании время проводили. Сели, стали думать – а где ж искать зверей, если о них и Сварга не знает-не гадает?

И стали по-разному действовать. Кто-то решил по всему миру наладить сеть соглядатаев, чтобы следили да докладывали – а для того надо хорошо владеть игрой в эфире, чтобы так сделать! Другой послал личников на поиски и начал набирать людей простых, чтобы их быстро переучить и переформировать для новой работы – личниками да воинами-охотниками. А для того умения нужно не меньше! Третий надумал со знатцами водиться, их на себя перековать и добиться от них помощи в этом деле. А для того нужно быть человеком, тонко чующим чужие души. Четвёртый стал со Сваргой вести сложные беседы, да так её запутывать, чтобы она и нашла ему все шесть зверей – а для такого дела нужно быть очень грамотным в деле управления Сваргой! Пятый решил выполнить отцовское решение и собрал отряд личников и отправился по земле искать следы диковинных зверей. И только сын саря-императора стал нос воротить от любой работы. Был он долгое время уверен, что именно ему достанется венец с вангаем, как только отец умрёт своей смертью, оттого теперь и стало ему больно, что всё так вышло. И в обиде своей не захотел он ничего делать по-отцовскому решению! А захотел, как раньше – веселиться, охотиться да лапать девок и юнцов в постели. Да только одному это невесело. Он и стал звать своих друзей к себе в гости для веселья и радости. А они – нет да нет! Заняты, говорят. Зверей ищут!

Грустно стало ему. Стал всё чаще срывать зло на личниках своих, стал всё больше пить настоя травы, что у владык эфира вызывает головокружение да сладкие сны, как у простолюдца вызывает маковый сироп да жевание ката…

Время шло, многие из юношей втягивались в игру всё больше. Кто пытался обойти правила – быстро понял, что Сварга неумолима теперь к ним и решает их дела только по средствам их благосчёта. И приходилось уже не ловчить, как привычно, а учиться действовать. На то и была такая – Большая Игра – создана! Но получалось это у них плохенько до скудненько.

И уж как было потому грустно их отцам! – слов таких нет, чтобы описать разочарование родителя, всем сердцем любящего дитя своё долгожданное и оказавшееся пустоцветом!

А сын правителя… всё больше впадал в печаль. И уже не выходил из своего дворца. И даже на веселье не звал никого. И всё время оставался в гордом одиночестве в своих комнатах…

А однажды… пропал.

Как-то на утро проснулись личники, а юного владыки и нет нигде… И Сваргу проси-не проси – не ответит.

Все подумали, что сгинул юный сын владыки.

Ох и страшно и стыдно стало его личникам! С ужасом и позором припали они к стопам саря-императора. Застонали от боли и были готовы вынести любые измучивания, лишь бы владыка отыскал своего сына в эфире и дал бы им, негодным, увериться, что тот жив, и со спокойным сердцем передать свою охрану другим, более достойным благим воинам!

Но сарь-император взглянул на них, усмехнулся и не велел ни благобойню посетить, ни животов резать, а только сказал:

Не там, мол, ищите моего сына! Вырос сынок, возмужал! Не нужны ему теперь няньки да утехи детские!

И отпустил личников, одарив их за службу верную…

Вот и сказочке конец, а кто навострял уши да хорошо слушал, тот обязательно спросит – а что ж дальше-то было? Ну-кась, спрашивай!

А я тебе скажу – жизнь дальше была. Обычная, простая, трудная да злая. До беды охочая, а до радостей - не очень.

Умер старый сарь-император, умерли и его соратники. А сыновья их всё по земле бродили-ходили – зверей ловили. И, говорят, ни одного пока не поймали – то ли сами такие оказались, дыролобые да криворукие, то ли Сварга не даёт – человеческую породу блюдёт, то ли сестрички-умницы так хорошо зверей тех спрятали, что братцам и не найти! Но только вот что старые люди, что по свету много мудрости насобирали, словно пчёлка с поля пыльцы полно брюшко да лапки, сказывают.

Сын саря-правителя по земле ходит, среди нас. От личников отрешён, от эфира, от радостей жизни владыки. Выглядит, как обычный человек. Говорит, делает, слушает – всё неотличимо от кого другого! Потому и неприметен для людского взгляда, а Сварга-Мать не выдаст. Ходит он по миру, смотрит, ищет зверей диковинных. А как найдёт – руки к ним не тянет. Не потому, что не может или хранит какую тайную дурную мысль, а потому что, среди людей простых победовав, понял он, что не стоит отцова правления, не сможет принять на себя вангай – ни силы мыслей не хватит, ни стати души.

Но говорят мудрые – однажды переполниться чаша терпения так, что поднимет Сварга волну от земли до неба – Каменной Воды! И тогда встанет сын саря, оглянется и уведет – некому принять на себя удар, некому стать заслоном! И никто не выдюжит такой ноши. Тогда скинет он с себя старый дорожный плащ, поднимет руки и примет на плечи падающее небо. Застонет от боли, взбугрятся вены его как запруженные реки, от натуги лопнут жилы под коленями! И тогда – не зевай!

Нашёл зверя диковинного – аркань! Да тащи к защитнику своему, от напряжения стонущему! А как соберутся все шесть зверей, так быть ему их седоком! Быть ему с вангаем! А тебе – с сарём сарей.

Все ему поклоняться. И Каменная Вода схлынет под силой его мысли высокой, и встанет справедливость в мире встать его крепкому хребту.

Тем и спасёмся.

Только ты, человек, не забудь про шесть зверей. А наступит то самое – последнее - время – не промахнись!