Калейдоскоп теней

Малышка Нинель

Действующие лица: Нинель, Фимея

Нинель сидела на выступе колонны и весело болтала ногами. Вид отсюда — закачаешься! И тропа Света, и Фонтан, и даже Плавающий Мост лежали перед ней, как ладони. О-о-ох, как же она хотела забраться на него! И как завидовала старшим сёстрам, что степенно прогуливались по Мосту, все такие важные, будто и не брезжило в их душах ликование – наконец-то они оказались на нём!

Чтобы взойти на мост, нужно было в совершенстве овладеть силами созидания третьей ступени, а Нинель ещё и базовый уровень первой не освоила… Она старалась, правда старалась, но её постоянно что-то отвлекало. То лучик искусственного солнца отразится от кристалла и забрезжит на стене, красиво переливаясь, то в бликах фонтана причудится чья-то страшная рожа и она как давай в неё кристальной крошкой пулять, то вспомнит яркий сон и пойдёт за ним, разглядывая, знакомясь с невиданным, удивляясь и фантазируя...

— Нинель!

От грозного оклика сестры Нинель едва не свалилась с колонны. Вжав голову в плечи, она бросила на Плавающий Мост последний робкий взгляд.

— Да как у тебя хватило наглости забраться на Храм! Неделю будешь сидеть в классе! Не выпущу, пока Матушку в полный рост не вышьешь!

— Хорошо, Фимея. Прости, Фимея, — упавшим голосом сказала Нинель, хлопая в ладоши и создавая себе хрупкую кристальную горочку, скатившись по которой она успела бы оказаться внизу до того, как та рассыпется в пыль.

Встав на ноги, Нинель тут же склонилась перед сестрой в глубоком поклоне, боясь глянуть ей в глаза. Сердито фыркнув, Фимея резко развернулась и пошла вперёд. Глядя на идеально прямую, точно колонна Храма, спину старшей сестры, её высоко задранную голову с суровым, пронизывающим взглядом, которого Нинель так боялась и так избегала, она думала о том, что не хочет расти и становиться взрослой, если это означало стать такой, как Фимея.

Однажды в таверне

Действующие лица: Нинель после событий первого тома, притворяющаяся мужчиной и взявшая себе новое имя Марис; Чисин, главный герой рассказа Обречённые

Марис сидела за столом в таверне с весьма сомнительной репутацией и столь же сомнительным контингентом и обгладывала куриные косточки. Она так давно не ела мяса, что когда ей принесли жаренного цыпленка, разум словно помутился. Накинувшись на петушка, опомнилась лишь когда съела большую часть. Смакуя остатки, она потягивала ягодный морс, когда колокольчик на двери звякнул и внутрь вошёл высокий холёный мужчина в дорогих шмотках. Уперев руки в бока, он взглядом хозяина жизни принялся обводить присутствующих в таверне людей, постукивая по полу носком дорогих ботинок. Марис закатила глаза и постаралась скрыться от его вездесущего взора в тени. Не удалось.

Зацепившись за неё взглядом, мужчина просиял и двинулся к её столику. Марис скривилась, всем своим видом выказывая, как ему здесь рады.

— Смотрю, пируешь? Хороший улов?

— Катись отсюда.

Мужчина ослепительно улыбнулся и сел за её столик, жестом подзывая обслуживающего посетителей юношу.

— Доброжелателен, как всегда, — сказал он, обращаясь к Марис, нисколечко не теряя в своём великолепии.

Юноша подбежал в считанные секунды – ещё бы, господин был богато одет и явно платёжеспособен. Возможно, за хорошее обслуживание даже накинет монет лично парнишке.

Марис фыркнула. Один лизоблюд, второй павлин разодетый.

— Что желает господин?

— Лучшего вина. И жаркое.

— Как господин прикажет, — услужливо поклонился юноша и умчался выполнять заказ.

Мужчина вновь сосредоточил всё своё ослепительное внимание на Марис. Она вновь закатила глаза.

— Чего?

— Уверен, что не хочешь ко мне в банду? — заговорщически склонившись вперёд и сверкая глазами, спросил он.

— Уверен. Я работаю один.

— Я в курсе, да. Но всё же. Я многое могу тебе предложить. Как минимум, постоянство и кров.

— Что, твои имбицилы не справляются?

Марис откинулась на спинку стула, потягивая морс, и насмешливо приподняла бровь.

Мужчина только рукой махнул.

— Сам знаешь. Замучился учить.

— Чтобы научить, нужно, чтобы в голове хоть что-то было, а у них там пусто.

— Звенящая тишина, да. Вот за это я тебя и люблю, старик. Ты интересный собеседник. А с ними я тупею, — посетовал мужчина, принимая от подоспевшего юноши кувшин вина и пиалу.

— Ничем не могу помочь.

— Можешь. Присоединяйся. Такой талант, а тратишь себя на мелкое хулиганство.

— По-твоему, обчистить Храм – это мелкое хулиганство?

— Это выпендрёж.

— И это ты мне говоришь.

Мужчина поднял руки, принимая поражение. Подхватил пиалу, отпил вина, посмаковав его во рту.

— И всё же. Подумай, Марис. И если надумаешь – ты знаешь, где меня найти.

— К чему это кокетство, Чисин. Ты знаешь, что я не приду.

— Знаю. Но не устану предлагать.

Марис покрутила в руке стакан, разглядывая блики от огня, скачущие по поверхности напитка.

— Я ценю это.

— О-о, правда?

— Не обольщайся. Мне всего лишь по нраву, что опытный человек считает меня талантом.

— Ты не просто талант, ты изумруд! Бриллиант!

— Ой, всё, — Марис снова скривилась и отодвинула стул, делая вид, что сейчас встанет и уйдёт.

— Нет-нет, стоп!

Чисин кинулся вперёд, тормозя.

— Извини, я молчок.

Сделав вид, что зашил рот невидимыми нитками, он очаровательно улыбнулся ей, а после сложил ладони в молитвенном жесте.

— Пожалуйста, поболтай со мной, не то я чокнусь.

Марис подняла глаза на окошко, выходящее на грязную сырую улицу. Потом перевела взгляд на Чисина. Отвязаться от него удастся вряд ли. И если она хочет пересидеть здесь ночь, придётся терпеть его присутствие.

— Ладно, — протянула она недовольно. Чисин вскинул победно руки. — Только чур не доставать.

— Я буду деликатен, как никогда.

— Никогда и не был.

Расслабленный вином, мужчина расхохотался. Марис покачала головой. Найти бы родник, из которого он накачивался такой вот лихой беззаботностью

... Может быть, она бы тоже к нему приникла.

Встреча в лесу

Действующие лица: Нинель после событий первого тома, притворяющаяся мужчиной и взявшая себе новое имя Марис; Чисин, главный герой рассказа Обречённые

— Где бы встретиться, ну надо же. Ты в курсе, что это не твоя территория? — спросила Марис, облокачиваясь о ствол дерева.

Сидящий у костра мужчина обернулся.

— А, это ты.

— Я рассчитывал на более бурное приветствие.

Оттолкнувшись от дерева, Марис приблизилась к костру и сидящему возле него потрёпанному мужчине. Чисин проследил за ней усталыми глазами, после чего вновь уставился в огонь.

— Выглядишь паршиво, — сообщила она, опускаясь на землю у огня.

— Взаимно.

Марис воззрилась на костёр, рассматривая, как взметаются к небу искры – высоко-высоко, но лишь для того, чтобы вскоре упасть на землю истлевшей пылинкой. Рано или поздно все падают. И чем выше ты взлетаешь, чем ярче горишь, тем болезненней и безрадостней твоя кончина.

Вот и Чисин, похоже, упал. Горел ярко, но выжег всего себя до тла. В потрёпанной старой одежде, с осунувшимся лицом и неопрятными грязными сосулями вместо лоснящейся копны волос он выглядел скорее тенью прежнего себя.

— Ты встречался со смертью? — спросил вдруг Чисин.

На лице его застыло маской трудно читаемое выражение, и только глаза блестели, как в лихорадке.

Что-то в груди у Марис едва уловимо ёкнуло. Несмотря на всю её нелюдимость, Чисин за давностью лет да своей настойчивостью в их знакомстве сумел сделать так, что оказался не совсем уж чужаком. Не одним из этой бесформенной безликой массы, от которой у Марис сводило зубы до скрипа. Он был другим, и он видел дальше ободранной одежды и изуродованного лица.

Ей было неприятно видеть его таким. Его пустой взгляд заставлял что-то неприятно шевелиться внутри. Что-то, что заставило её говорить.

— Встречался, — ответила Марис. — Лично.

Тяжёлый взгляд, оторвавшись от созерцания огня, опустился на неё.

— Должно быть, это тяжкое бремя.

— Что именно?

— Уйти, но вернуться.

Марис помолчала. Утратив свою беззаботность, Чисин приобрёл взамен немалую проницательность.

— Да, это так.

Разглядывающие её глаза заблестели, краснея. Чисин заговорил, сбиваясь – так, словно задыхался.

— Я увидел смерть. И с тех пор я не могу думать ни о чём другом. Ни о чём другом.

В воспоминаниях мелькнул клинок, торчащий из груди. Видение явилось мимолётно и тут же растворилось.

— Смерть плоха лишь тем, что ты остаёшься жить, — сказала Марис. — Потому что смерть – это не конец. Для того, кто мёртв, это новое начало. Чего не скажешь о...

— Тебе?

— Мы говорим не обо мне.

— Откуда ты знаешь?

— Что?

— Что смерть – это новое начало.

— Конечно, я знаю. Я был там.

Чисин опустил взгляд.

— Меня это не успокаивает. К чему это новое начало, если и в старом у кого-то всё было прекрасно?

Марис промолчала. У неё не было ответа на этот вопрос.

— Всё было прекрасно, а потом пришёл некто и всё забрал... Всё забрал, решив, что может. Что имеет на это право.

Голос Чисина дрожал, как и стиснутые до побелевших костяшек ладони.

— Ты что, убил кого-то?

Чисин вздрогнул всем телом и взметнул на неё взгляд – исступленный, на грани помешательства.

— Я?!. Я – я нет, я не... Я никого не убивал.

Он закрыл лицо руками, ссутулившись. Словно хотел занимать как можно меньше места. Словно хотел исчезнуть с этой земли насовсем.

— Я такой глупец, Марис...

Он отнял руки от лица и уставился в них, разглядывая ладони так, словно они были чужими.

— Я теперь понимаю. Я теперь так много понимаю, что мне тошно. Мне невыносимо.

Марис смотрела на него сверху вниз, на то, как ничтожно он кукожился, дрожал и трясся, и в душе её взметнулась целая волна злобы и ярости.

— Ну и что? — спросила она – громко, резко.

Мужчина снова вздрогнул и поднял на неё глаза побитой собаки.

— Да, глупец. Слабак, полное ничтожество. И что?

Чисин моргнул в замешательстве. Марис поднялась.

— Всё это бредни. А ты, — она скривилась, — коли есть силы посыпать голову пеплом, лучше бы направил их в дело. Меня от тебя воротит.

Она развернулась и пошла прочь.

— Не уходи, — прилетело тихое в спину.

Марис запнулась и остолбенела. Волосы отчего-то встали дыбом, но волна ярости схлынула так же стремительно, как и накатила.

Одно короткое слово, прозвучавшее, как мольба. Мольба изнурённого одиночеством человека. Марис прикрыла глаза. Она знала, какого это, знала очень хорошо. И потому не смогла уйти.

Костёр горел ярко, даря фальшивое тепло. Искры взметались и падали.

Наутро они разошлись по разным дорогам. Больше им не суждено было пересечься.

Начало крепкой дружбы

Действующие лица: Сафир, Мирей

(тайм-лайн – задолго до событий первого тома цикла)

Сафир очень много трудился. Брался за любую работу. Из кожи вон лез.

В какой-то момент перестал понимать, зачем.

Безусловно, перебирать бумажки и исполнять поручения разной степени абсурдности приятнее, чем мыть полы, стирать одежду, штопать и жариться в кузне. Он наивно полагал, что если взберётся по ранговой лестнице повыше, жизнь его станет легче и светлей. Вышло как-то совсем не так. Он стал меньше работать физически, но чувствовал себя гораздо более уставшим. Когда ты моешь полы – ты моешь полы. Ты никому больше ничего не должен, никто не стоит над душой, требуя сделать работу быстрее, быстрее, ещё быстрее!

Никто не помыкает тобой.

Раньше (как же давно это было) он как будто сам себе был хозяин – при всём унизительном положении второсортного невоина из нижних слоёв. Теперь у него хозяев не один десяток, и это не то что изнурительно – это настолько выматывающе, что в какой-то момент вообще перестаёшь что-либо понимать в этой бешеной круговерти.

А ты должен понимать. Ты должен помнить всё обо всём и для каждого. И Сафир справлялся, иногда хорошо, иногда великолепно. Вот только поручителей из-за этого становилось всё больше и больше, а в повышении ранга ему снова отказали. Причина всё та же – не прошёл по нормативам. А как пройти, если с этими вечными заданиями не хватало времени ни на тренировки, ни на учёбу? Книга, взятая в библиотеке с месяц назад, не прочитана и наполовину, хотя раньше он управлялся за неделю.

Все уже разошлись, и только Сафир сидел за своим столом, составляя списки поручений и отчёты об уже выполненных заданиях. Стояла абсолютная тишина, которую нарушал лишь настойчивый скрип пера по бумаге. Этот скрип впивался в тишину настырно и безжалостно, надрывая её, но не раздирая окончательно. Мучая и терзая своей беспрерывной резкостью.

Но вот в эту монотонную пытку вплелись иные оттенки, отчего тишина расслабленно вздохнула. Звуки спокойные, тихие, шуршащие. Сафир недовольно поднял взгляд. Кого там ещё нелёгкая принесла?

На входе стоял черноволосый парень. Облокотившись о стену и сложив на груди руки, он смотрел прямо на Сафира, отчего ему стало не по себе. Сафир напряжённо замер, перестав писать, ожидая каких-то действий. Но парень продолжал стоять и пялиться, поэтому Сафир решил потратить это время на то, чтобы понять, кто перед ним и что от него можно ожидать.

Развернув в голове базу данных, что годами кропотливо накапливалась и содержала всю доступную в его положении информацию, он вычленил из общей гущи ту, что относилась конкретно к этому индивиду. Отметил две вещи, обе мало радостные для него лично.

Первая: индивид имел шестой ранг, а значит был выше по статусу. Из этого стремительно следовало то, что у Сафира теперь наверняка либо проблемы, либо лишняя работа.

Вторая: индивид имел не самую лучшую репутацию. Половина Обители шарахалась от него, как от прокажённого, на что тот лишь ухмылялся в ответ и, кажется, даже получал от этого удовольствие, выделываясь ещё пуще. Никто не хотел иметь с ним дела, да и он в товарищи никому не набивался, поглядывая на остальных с плохо скрываемым пренебрежением.

Сафир внутренне напрягся. Иметь какие-либо связи с непредсказуемым и чудаковатым парнем с нестабильной репутацией не самая хорошая для него идея. Он слишком много работал для того, чтобы лично его репутация была безупречной. Сафир принял твёрдое решение не заводить первым разговор, а лучше и вовсе не обращать на чудака внимание – он, конечно, старше по рангу, но не настолько, чтобы суметь привлечь его к ответу за «неуважительное отношение».

И Сафир продолжил заниматься своими делами, возобновив скрип пера по бумаге.

Простояв ещё какое-то время у двери, парень расслабленной, прыгающей походкой направился вглубь комнаты. Остановился напротив, облокотившись о чужой стол. Взгляд его безотрывно следил за Сафиром, который успел доделать один отчёт и взялся за другой. Парень подхватил стул, поставил его прямо у рабочего стола Сафира и уселся, облокотившись о стол локтями. Расстояние, разделяющее их, было не больше аршина.

Даже для его выдержки это было испытанием. Продолжать сосредоточенно писать становилось всё сложнее. Сафир не понял, как его втянули в эту игру, вот только теперь это уже было вопросом принципа. Вместо злости он ощутил странный боевой азарт, который доводилось испытать в редких спаррингах. Посмотрим, кто кого.

Парень наклонился вперёд, просверливая взглядом в его лице аккуратную дырочку. Сафир продолжал писать. Парень отодвинул от него чернильницу. Сафир продолжал писать. Парень потянул за лист бумаги – Сафир шлёпнул его по руке и продолжил писать. Парень наклонился, подсовывая свою голову так, что она почти что легла на лист, и теперь снизу глядел на него, выпучив глаза – Сафир писал, но хорошо, что парень смотрел в это время не на бумагу – буквы все были косые и кривые. Сафир с трудом сдерживал смех. Ну что за идиот.

Парень расхохотался – громко, от души, так, что тишина вся аж содрогнулась с непривычки. Сафир позволил себе изогнуть уголки губ на несколько мгновений, пока парень, откинув голову, придавался хохочушей истерии и не видел. И продолжил писать. Дабы закрепить свой триумф, видимо, ведь во что бы они сейчас не играли, он победил.

— Ну всё, хватит! — воскликнул его странный гость и выхватил перо из рук.

Сафир поднял на него взгляд. Открыл ящик и достал оттуда запасное, вызвав тем самым ещё один приступ хохота.

— Серьёзно, дружище, ты хоть когда-нибудь отдыхаешь? Что ни посмотрю на тебя, вечно занят, вечно вот с таким лицом.

Парень изобразил серьёзную сосредоточенность, но изобразил чересчур карикатурно – Сафиру не понравилось.

— Что тебе нужно? — наконец спросил он, желая внести ясность в это спонтанное знакомство.

— Упаси Хаос, мне ничего от тебя не нужно! В отличие от этих бездарей, я со всем справляюсь сам.

При упоминании «бездарей» лицо парня исказила неприязненная гримаса, что разительно контрастировала с тем открытым и явно заинтересованным выражением, с которым он смотрел на Сафира. Что уж таить, ему это польстило.

— Вообще-то, я пришёл с самыми искренними намерениями, — вновь обратился к нему гость. — Хочу предложить дружбу.

Если бы он прямо сейчас достал дубину и шарахнул ею Сафира по башке, он и то удивился бы меньше.

— Дружбу, — сказал Сафир, но прозвучало это почему-то похоже на «совсем дурной?».

— Понимаю, ты удивлён и шокирован, но подумай вот о чём: иметь соратника довольно выгодное дельце, ты так не считаешь? Друг – это поддержка и опора. Друг поймёт и примет. С другом можно поговорить, если что-то томит на душе, либо выпустить пар, если кто-то достал. Видишь, сколько приятных сторон?

Сафиру показалось, что его голову накачали воздухом – настолько он испытывал странное и совершенно незнакомое ощущение абсолютного отсутствия мыслей.

— Чтобы избежать лишних сомнений, хочу сразу отметить, что дружба – дело обоюдное. Если мне понадобится услуга, я обращусь к тебе. Если тебе понадобится услуга, ты так же можешь обратиться ко мне. Не оглядываясь на формальности – чтоб им провалиться – мы находимся в равных правах и обязанностях и относимся друг к другу с равным уважением. Что скажешь?

Сафир вряд ли был сейчас в силах что-то сказать. В его голове сошлись в яростном сражении два убеждения: парень врёт и юлит, пытается втереться в доверие и использовать его; или же парень говорит правду и в таком случае это и правда «выгодное дельце» (он не мог поверить, что второе убеждение реально имело место быть). Но взращённое годами напряжённого взаимодействия с собратьями недоверие было сильнее.

— Слушай, дружище, это смешно. Как будто ты что-то теряешь.

Откинушись на спинку стула, парень запрокинул голову, устремив взгляд к потолку. От улыбки не осталось и следа.

— Как будто нам всем есть, что терять.

После этих слов Сафир крупно вздрогнул. Сам того не желая, парень задел очень болезненные струны в его душе – струны, о которых Сафир до этого момента как будто и не ведал. Что-то томительное, гнетущее, сводящее с ума, закованное долгие годы в глубине стремительно рвалось на свободу сквозь образовавшуюся трещину.

Сафир часто и сбито задышал, не в силах обуздать чудовищный шквал отчаянных, острых, и в тоже время горьких и унылых мыслей. Он сжал кулаки и стиснул зубы, но трещина всё разрасталась, и шансы на то, чтобы обуздать себя, с каждой секундой становились всё ниже и прозрачнее.

Раздался грохот – это Сафир подскочил с места с такой скоростью и силой, что стул едва не развалился на части, отлетев к стене. Он был не в себе; он заметался вдоль стола, наивно надеясь, что хотьба принесёт спокойствие в его душу и тишину в его мысли. Эффект оказался неожиданным: он взьярился – до пелены перед глазами, до дрожащих рук и хрипоты горла.

Подскочив к парню, что меланхолично наблюдал за его метаниями, он рванул его за грудки и затряс с неистовостью умалишённого.

— Убирайся! — закричал Сафир. — Чего тебе надо от меня?! Вали отсюда! Убирайся!

— Нет, — сказал парень – твёрдо и спокойно – и схватил его за плечи.

В следующее мгновение Сафир почувствовал, что его утягивают в перемещение. Ничего другого, кроме как подчиниться и позволить чужой воле перенести себя, не оставалось – начнёшь сопротивляться в процессе, и раскидает тебя частями по миру, не собрать.

Как только под ногами вновь оказалась твёрдая земля, Сафир вырвался из хватки, замахнулся и что было сил врезал парню в челюсть.

— Какого Хаоса, а?! С какой это стати ты решил, что можешь...

Поток свежего, прохладного воздуха ударил ему в лицо и унёс за собой все готовые вырваться наружу злые слова, опустошив голову от всего, что посчитал лишним. В ноздри ворвался приятный запах, который Сафир никак не мог идентифицировать – просто потому что никогда не ощущал. Запах бередил что-то в животе и груди, отзываясь пряным теплом в горле. Он открыл рот, словно надеясь ощутить этот запах на языке, но, конечно же, ничего не вышло.

По телу медленно ползла оторопь, пробирая его до самых костей и перехватывая дух. Множество маленьких трещин зазмеились по его непроницаемому когда-то панцирю, расходясь в разные стороны и грозясь вскоре осыпаться жалкой горсткой песчинок.

В уши ворвался гул голосов и громкий смех – звуки настолько непривычные, что Сафира передёрнуло. Но когда ночную тьму разорвал очередной взрыв хохота, он почувствовал, как на руках у него поднимаются волосы, а грудь распирает от странного давления.

Над головой вскрикнула птица – Сафир не знал точно, но ему подумалось, что это птица, крупная и хищная. Он рефлекторно дёрнул головой вверх, и... Остолбенел. Захлебнулся воздухом и перестал дышать. Сердце замерло от восторга, глаза расширились, а панцирь разлетелся мелкой крошкой, обратившись вскоре ничего не значащей пылью.

Здесь, внизу, его обступала привычная темнота, но сверху... Сверху всё сияло. Бесчисленное множество искрящихся точек создавало на тёмно-синем полотне искусные узоры, которые невозможно было за один раз объять взглядом.

Это было небо. Далёкое и бездонное, оно обнимало землю огромным куполом, уходящим в бесконечность. Небесный потолок такой невообразимой глубины, что ему, привыкшему видеть один лишь только камень, казался непостижимым.

Сафир стоял, запрокинув голову, ошеломлённый до самых недр и безоговорочно пленённый красотой этого великолепного неба.

— Да, небо прекрасно.

Сафир снова вздрогнул. За эти несколько мгновений оглушающего ошеломления он совсем позабыл, что не один здесь.

— На земле много чудесного. Много и отвратительного, но чудесного всё же больше.

Голос парня упал до шёпота. Он подошёл к Сафиру, встал рядом и так же устремил глаза к небу.

— Я сбегаю на землю тогда, когда терпеть становится невыносимо. С каждым глотком свежего воздуха ко мне возвращаются силы. Чувствуешь? — спросил парень, раскидывая руки. — Свобода.

Сафир чувствовал. Всем своим обнажившимся нутром.

Несколько минут они молча лицезрели небо. Ощущение было такое, словно он только что прошёл какой-то странный обряд очищения. На душе было легко и спокойно. В голове – тихо.

Благодать, недоступная годы, и годы, и годы... Десятилетия.

Сафир вдохнул поглубже. Набрал пряного ароматного воздуха полные лёгкие. Выдыхать не хотелось. Хотелось унести его с собой в мрачные подземелья, Обитель всемогущего Хаоса и его грызущихся точно свора собак сыновей. Сохранить в себе что-то чистое, первозданное... Чуждое среди таких, как он.

Сафир скосил глаза на парня. Тот стоял и всё также улыбался распахнутому над ними небу. Из дома тянулись запахи, манили и дурманили, а лиховатое веселье, пузырясь, вырывалось на волю через окно, заполняя собой простор улиц.

Сафир снова посмотрел на небо. Что-то огромное и незнакомое ворочалось в его груди, но из-за переизбытка свалившихся на него впечатлений он не мог, да и не хотел разбираться в том, что это такое. Он впервые за всю свою достаточно уже долгую жизнь ни о чём не думал, ничего не предусматривал, не настораживался. Не сковывал своё тело напряжением, разум – нацеленностью на результат, а чувства – бесстрастностью. Он просто... Был?

Нет, не просто. В эту минуту он был единым целым с миром, а это совсем, совсем другое.

— Сейчас тебе, наверное, кажется, что этот миг больше никогда не повторится, но поверь мне, ты успеешь привыкнуть к этому чувству.

— Ты привык?

Сафир не узнал свой голос. Тихий, приглушённый, но при этом наполненный какой-то неведомой доселе глубиной.

Такую же глубину он чувствовал в том большом и странном, что ворочалось в его груди.

— Нет, — усмехнулся парень. — Так и не привык. Каждый раз, как в первый.

В это мгновение Сафир понял: что-то в нём необратимо изменилось. Он вчера и он сейчас – две абсолютно разные сущности. Первая была привычной. Вторая пугала до дрожи. Первая сковывала мукой, запечатывая метания внутри себя. Вторая обещала свободу и смысл. И манила, манила...

Губы его дрогнули, принимая непривычную для себя форму полуулыбки. Он понял, что такое большое и странное ворочалось внутри. Это было предчувствие. Предвосхищение чего-то очень хорошего.

Он безоговорочно доверился этому чувству.

— Сафир, — повернулся он всем корпусом к чудаку, предложившему ему дружбу, и протянул руку.

— Мирей.

Он пожал руку Сафира почти торжественно, скрепляя их негласный договор.

— А теперь, — заявил Мирей, деловито уперев руки в бока, — мы завалимся в этот лучший в округе трактир, будем есть, пить и веселиться, да так, что завтра до обеда в кучку собраться не сможешь!

Мирей как-то даже зловеще расхохотался и походкой чрезвычайно довольного человека направился ко входу в трактир. Распахнул дверь и махнул рукой, приглашая за собой.

Сафир с готовностью шагнул следом.

Новогодний спешл

Современное ау

Действующие лица: Карилия, Сафир, Нинель, Мирей, Найл.

— Ты не туда вешаешь.

— Я вешаю туда, куда считаю нужным. Не нравится – возьми свою сосульку и вешай её куда заблагорассудится.

— Думаю, свою сосульку я всё же оставлю при себе.

Карилия закатила глаза и глубоко вздохнула, стараясь успокоить клокочущие в груди эмоции. Вот уже два с лишним часа как она старательно развешивала игрушки и гирлянды на чудовищных размеров пушистую ёлку, а этот тип, которого определили ей в команду, стоял рядом, вяло перебирал пальцами мишуру и отпускал особо ценные комментарии в адрес качества её работы.

— Как дела у вас, ребята?

Нинель, ступая так бесшумно, точно шла по воздуху, а не полу, появилась в дверях гостиной с коробкой в руках.

— Зачем сама потащила, солнце моё?

Мирей тут же нарисовался с кухни – они с Найлом нарезали там салат. Аккуратно забрал совершенно не тяжёлую коробку и отнёс её на диван.

При виде этой сладкой парочки сердце Карилии вновь неизбежно наполнилось теплом. Сложно найти в мире двух людей, подходящих друг другу больше, чем эти двое.

Когда Нинель впервые познакомила её с Миреем, Карилия не могла поверить, что тот действительно вот такой замечательный и нет никакого подвоха. Она долго и с подозрением выискивала в нём недостатки, придирчиво оценивала поступки, ища в них тайную негативную подоплёку, но в итоге сдалась. Мирей любил её сестру и в буквальном смысле носил на руках, отдавая их маленькой семье всего себя.

К сожалению, к этому мужчине мечты прицепом шёл не только лапушка Найл, но и этот несносный синеглазый тип, с которым они каждый раз с самого первого дня знакомства спорили, как два упоротых барана.

— У твоей сестры явные проблемы с принятием критики, — заявил наглец, оборачиваясь к Нинель и мягко ей улыбаясь.

И именно это и было тем, что заставляло Карилию мириться с его присутствием. Сафир заботился о Нинель, как о младшей сестре, всегда был с ней мил и ласков (порой даже слишком). Как, впрочем, и с Найлом. Он вообще вёл себя с людьми вполне приемлемо, почему она вдруг впала в немилость, Карилия в толк взять не могла.

Впрочем, это было всецело взаимно. Неприязнь с первого взгляда. Отношения, о которых она никогда не мечтала, но которые нарисовалась сами собой.

— Критика – это когда работа оценивается со всех сторон, указываются как отрицательные, так и положительные её черты. «Не туда вешаешь» – это не критика, а придирка ради придирки. Ещё и довольно глупая.

— Ты зато сильно умная. И, к слову, не терпишь в этом аспекте конкуренции. Вот я и мимикрирую под деграданта.

— Тут всё стабильно, — склонившись к жене, сказал тихо Мирей.

Нинель хихикнула. Карилия бросила на неё уязвлённый обиженный взгляд.

— Сафир, всё-таки, вы должны наряжать ёлку вместе, — сказала сестра, обращаясь к типу́.

Тот тут же размяк, точно снеговик в плюс тридцать. Карилия опять закатила глаза. Раз в пятидесятый уже за вечер.

— Как скажешь, солнышко лучистое, — пропел он сладко-карамельным голоском и прямо аж засиял весь.

Сказать, что подобное поведение каждый раз повергало её в шок – ничего не сказать. Учитывая тот факт, что этот тип ни единой юбки мимо себя не пропустил, Карилия искренне не понимала, почему Мирей так спокойно реагирует на такие вот… выражения.

Потом поняла. Он просто тронутый. И под «он» Карилия имела ввиду не только Сафира. Они с Миреем оба были немного тю-тю. Но доверяли друг другу так, что сложно поверить в такой уровень дружбы между мужчинами. В конце концов Карилия уяснила, что никакого сексуального подтекста в ласковом отношении к её сестре от типа́ не имеется, за сим и успокоилась. Терпела все его закидоны, не влезала в их с сестрой взаимодействия, не делала замечаний (что было очень непросто, вообще-то). Терпела до тех пор, пока он не направлял свою чокнутую ауру на неё.

Схватив первый попавшийся шарик, тип повесил его – ну естественно! – на первую попавшуюся ветку, не затруднив себя визуальной оценкой ели и размещенных на ней украшений и нарушив тем самым композицию, которую Карилия так кропотливо выстраивала.

— Ты хоть глаза-то разлупи, куда вешаешь! — взъярилась она, не выдержала и швырнула типу́ огромный клок спутанного дождика прямо в его приторно-красивое лицо.

Издав звук оскорблённой невинности, Сафир запустил в неё гирляндой, которая предприняла попытку закрутиться у Карилии вокруг шеи.

В следующую секунду ему в лоб прилетела верхушка в виде звезды, осыпав золотыми блёстками всё лицо.

— Не помогаешь – плохо, помогаешь – плохо!— завопил возмущённо Сафир, отряхивая блёстки с глаз и ресниц.

— Если помогать, так хоть с умом! Запусти свои полторы извилины, будь добр!

— С умом – это по-твоему? А с какой стати все должны следовать тому идеальному плану, который ты там себе нарисовала? Я отдельный человек, Карилия. И я не обязан делать всё так, как хочется тебе. У меня есть свои желания и своё видение, понимаешь?

Карилия терпеть не могла, когда её принимались поучать. Особенно, если ещё и были при этом правы.

— Вот только вместо того, чтобы осуществить своё видение, ты стоишь без дела и балаболишь, — поджав губы, бросила она и отвернулась.

Мирей и Нинель давно уже растворились в дверях кухни. Оттуда слышались их весёлые голоса, звуки телевизора и бегущей из-под крана воды, стук ножей по деревянным доскам и ложек о металлические края кастрюль с салатами.

Тоскливо обернувшись на кухонный проём, Карилия почувствовала себя выброшенной за борт этого уютного веселья. Вынужденная пребывать в неприятной ей компании и заниматься тем, что ей не нравилось, она, тем не менее, не могла бросить порученного дела, не доведя его до логического завершения. Не могла махнуть рукой, ворваться в кухню с требованием вручить ей нож и доску, подсесть к Найлу и весело хихикать с ним над нелепыми нарядами выступающих по ТВ звёзд.

Хоть и очень хотелось.

— Иди, я доделаю, — донеслось до неё миролюбивое с другой стороны огромной двухметровой ели.

На мгновение Карилия даже заколебалась.

— Нет, нужно доделать, раз взялась.

Она уже слишком много стараний вложила в то, чтобы ёлка выглядела идеальной. Доверить на конечном этапе всё типу́ значило заруинить все свои старания и потом сидеть всю ночь с дергающимся при каждом взгляде на ель глазом.

— Иди, я знаю, что ты соскучилась по Найлу. Всё-таки, я с ними со вчера, а ты только сегодня приехала. Обещаю постараться уловить систему вывешивания этих дурацких сосулек и шариков и продолжить в том же стиле.

Сафир выглянул из-за ёлки и подбадривающе ей улыбнулся.

Карилия заколебалась сильнее.

— Иди, не заставляй выпроваживать тебя силой.

И в доказательство серьёзности своих намерений принялся закатывать рукава нелепой праздничной рубашки ярко-голубого цвета в разноколиберную снежинку.

— Ладно, хорошо! — выставив перед собой руки и непроизвольно отступив назад, дабы избежать физического контакта, выпалила она. — Уговорил. Ухожу.

— Давай-давай. Шампанского накати там, что ли, глядишь и подобрее станешь…

— Я не пью, — бросила она, спиной отступая к кухне.

— Вот потому и такая злая, — хохотнул тип, отворачиваясь от неё и сосредотачивая своё внимание на аккуратно разложенных на диване украшениях.

Карилия поспешно отвернулась и шагнула в кухню, чтобы не видеть, что он там собирается вешать, как и куда. Радовало одно – ёлка, по всей видимости, продавалась прямо вместе с гирляндой, примотанной к веткам так плотно и так густо, что испортить это чудесное сияние вряд ли удастся, даже если повесить все шары в одну кучу.

Уже через десять минут, отмыв после некоторых затруднений ладони от миллиона одной блёстки, она сидела, как и мечтала, рядом с Найлом, резво нарезала огурец и смеялась над шутками Мирея. Нинель колдовала над горячим у плиты, её развеселившийся муж чистил отваренные овощи. Найл, наклоняясь к ней, дополнял реплики Мирея, делая шутки ещё более смешными. Карилия общалась, веселилась, смеялась и наконец-то чувствовала себя нужной и счастливой.

По телевизору включилась реклама. Вокруг пушистой разлапистой ели, сияющей всеми цветами радуги, катались на коньках нарисованные люди, сообщая миру о том, что каток в Центральном парке открыт для посещения и ждёт своих гостей.

— Красивая, кстати, ёлка, — сказала Карилия, имея ввиду пушистую красавицу в гостиной, вокруг которой она кружила последние часы. — Огромная, конечно – даже слишком… но красивая.

— Да, очень! Сафир хотел сначала вообще живую приволочь, еле отговорили, — откликнулся от раковины Мирей, переключившийся с картофеля на морковку.

— Отговорили? — обернулась на него Нинель, уперев кулачки в бока.

— Хорошо, ты отговорила.

— А ты даже и не пытался!

— А я знаю, что бесполезно.

— Как видишь, не бесполезно.

Мирей состроил рожицу и по-детски показал ей язык. Нинель не растерялась и показала в ответ.

Вновь обратив внимание на Карилию, сестра продолжила:

— Он был уже в лесу, по колено в сугробах и с топором наперевес! По такой отвратительной дороге, в снегопад, на своём мотоцикле дурацком поехал, ох я и ругалась!

Карилия представила занесённого снегом типа́ в лесу с топором в руках и лихим безумием в глазах и захихикала.

Потом до неё дошёл смысл начала этого разговора.

— Подождите… так эту громадину Сафир принёс?

— Ага. И три коробки игрушек, — снова обернулся Мирей.

— И собирал её вчера полдня. Не подпускал никого. А потом ещё росу эту наматывал часов пять, — добавил Найл, украдкой подсовывая Карилии пару кусочков колбасы, которую нарезал и красиво укладывал на тарелочку.

— И росу?.. — пробормотала она упавшим голосом, на автомате засовывая в рот вкусно пахнущий копчёностями кусочек.

— Ты же знаешь его, если чего втемяшит себе в голову... Тушите свет.

— Да… точно.

Карилия вспомнила себя во вчерашнем дне. Как она с фанатичным блеском в глазах металась по ТЦ, ища что-то невероятное – потрясающее, удивительное, самое лучшее! – потому что тех подарков, что она уже заготовила, ей показалось мало. Как перевела кучу листов упаковочной бумаги, прежде чем ей удалось идеально запаковать подарки по туториалу на Ютубе – и только после этого сложить их в заготовленные заранее подарочные бумажные пакеты с новогодними узорами. Как щепетильно отбирала овощи, которые Нинель попросила её докупить, и вчитывалась в состав сока, чтобы принести всё только самое лучшее. Как подскочила сегодня ни свет ни заря и приехала на квартиру к сестре на четыре часа раньше, чтобы помочь с уборкой.

Как расстроилась, увидев, что тип приехал ещё раньше неё. А оказалось, он со вчера и не уезжал. Ёлку эту дурацкую обматывал до полуно́чи.

И либо у них какая-то негласная гонка по тому, кто сильнее любит своих близких и ярче и мощнее это выразит, либо у них один на двоих крен: они очевидно не знали меры в проявлениях этой самой любви.

Карилия вздохнула и закинула в рот очередной кусочек, тиснутый из нарезки. Хотелось продолжать беззаботно веселиться, но совесть не позволяла. После некоторой борьбы с собой она сдалась: поднялась, пообещала ребятам скоро вернуться и вышла из кухни.

В комнате она застала типа́ перебирающим игрушки и тихо бормочущим себе под нос:

— Сюда? Нет, лучше сюда… но тут уже висит серебристая. Тогда сюда…

Он примеривал одну единственную сосульку и так и эдак, и никак не мог найти ей места. Карилия окинула критическим взглядом ёлку. Её идеальность оказалась слегка нарушена хаотичностью расположения тех элементов, что вещал Сафир. Карилия подумала, что справиться с этой задачей – украшением ёлки – можно было гораздо быстрее, проще, дружнее и веселее – нужно было всего лишь получать удовольствие от процесса, а не заморачиваться на «идеальности».

Ему, наверное, было обидно, когда она забраковала часть игрушек (купленных им, вообще-то), изолировав их в отдельную коробку, так как они не гармонировали по цветам с той эстетикой, которую она приписала ёлке.

Тип обернулся. Карилия стояла за его спиной с коробкой «неправильных» игрушек «неправильного» цвета. Он моргнул. Брови полезли вверх.

— Давай просто по-быстрому развесим все эти шары и… прочие странной формы украшения и пойдём на кухню воровать колбасу с тарелок.

Тип даже не попытался скрыть удивление.

— Чего это ты? — спросил он с подозрением, оглядывая её с таким выражением лица, словно у Карилии разом встали дыбом все кудри до последнего локона.

— Меньше вопросов, больше дела. Или ты опять намерен только стоять и зубоскалить?

Переборов себя, Карилия начала быстро развешивать украшения, лишь бегло оглядывая соседние ветки. Собственноручно разрушив ту идеальную структуру, что выстраивала три часа к ряду, Карилия почувствовала… облегчение. Это было странно и неожиданно, ведь обычно долгожданное удовлетворение и освобождение от внутреннего напряжения приходило только по итогу идеально проделанной работы. Она покосилась на типа́. Неужели, на неё так повлияла его безалаберная хаотичность?

Карилия замерла с очередной абсолютно странной игрушкой в руке, похожей на веретено с хвостом. Её осенило пониманием корня той неприязни, что она испытывала к этому мужчине. И от этого понимания всё в ней будто скукожилось в один маленький, напряжённый, слезливый комок.

Сафир жил так, как она никогда себе не позволяла. Свободно. Ярко. Страстно. Он брал от этой жизни всё, каждый её глоток, каждый миг, каждую возможность. И отдавался этой жизни с той же нелепой силой. Жадно брал, великодушно отдавал. В его мире не было рамок, не было правил и запретов. Но при этом он не был полным анархистом, твёрдо опираясь на вечные ценности, сросшиеся с ним в одно целое.

Он жил так, как она никогда себе не позволяла. Но как… хотела бы жить.

— Карилия? Ты нормально себя чувствуешь?

Сафир смотрел на неё с нескрываемым беспокойством.

Она молча таращилась на него в ответ.

— Э-эй, — пощёлкал он перед её лицом пальцами, — ты в сознании? Как побледнела… Ка-ри-ли-я! Алё!

— Мы друзья?

Каким образом этот вопрос вывалился из её рта, Карилия не поняла. Но оказалось, что ей почему-то важно знать ответ.

Сафир же недоумённо моргнул, сбитый с толку странным сочетанием её очумевшего внешнего вида и внезапностью реплики.

— Не понял?

— Мы с тобой друзья?

— Ну конечно!

Он так искренне изумился, что Карилия в миг почувствовала себя очень глупой. Неужели «неприязнь» была только в её голове?

— Хорошо.

Она кивнула и отвернулась обратно к ёлке, стараясь не обращать внимание на поглядывающего на неё с явным недоумением типа́. Благо, долго размышлять о чём-либо тот не умел и довольно быстро переключился на то, чтобы сделать ёлку как можно более яркой, развешивая на ней одну за другой вырвиглазные слепяще-неоновые гирлянды. На мгновение Карилии показалось, что он назло это делает, но она быстро себя одёрнула – как удивительно, мир, оказывается, не крутится только вокруг неё.

— Я закончил! — с гордостью сообщил Сафир, похлопывая ладони друг от друга, чтобы скинуть блёстки.

Карилия как раз приделывала последнюю игрушку на прищепке.

— Кто первый на кухню прибежит, тот сидит с Найлом! — сообщил Сафир и рванул со всех ног.

— Эй, стой! А коробки убрать!

— А мне они не мешают! — загоготал он уже с кухни.

Ха, ну и ладно! Ей тоже не мешают!

Карилия кивнула сама себе и твёрдой походкой направилась на кухню. В дверях застыла, бросила злобный взгляд на типа́, уже примостившего свой зад рядом с лапушкой Найлом, застонала и под аккомпанемент его смеха и самоуверенное «Я знал!» пошла убирать коробки.

Ну ничего. Не всё сразу. Но когда-нибудь… и она сможет, наплевав на бардак, веселиться, как в последний раз.