Как я вновь стал смертным: Эхо несовершённого подвига

Трактир забытых истин

Как я вновь стал смертным 2

= Эхо несовершенного подвига =

Часть 1

* Трактир забытых истин *

Соленый северный бриз налетал на гавань Бодении порывами: рваными, горячими, пропитанными смолой и древним морем. Он закручивался вихрями между дубовыми бортами торговых кораблей, трепал тяжелые холстины парусов, вышитые гербами заморских гильдий, и нес за собой удушливый, пряный коктейль запахов: жареный миндаль, вязкий запах сушеной гвоздики, отвратительную вонь гниющей водорослевой тины и скребущий горло аромат просмоленных канатов. Но сквозь эту портовую гарь тонкой, едва уловимой нитью пробивался иной запах — тонкий, пьянящий, почти колдовской аромат диких горно-долинных фиалок. Этот нежный флер, казалось, приносило прямо с небесных круч, где покоились заоблачные шпили Верхнего Города.

— Да дуболом ты эдакий, соскрябыш Тиама! — перекрикивая несмолкающий гул гавани, взревел купец Брият.

Его багровое, заплывшее жиром лицо, лоснящееся от испарины и соли, возвышалось над резным заграждением капитанского мостика огромной когги "Морской Вепрь". Брият бранился так, что у стоящих неподалеку матросов закладывало уши. Причиной его ярости стал грузчик: сутулый парень с ввалившейся грудью и растрепанными волосами, который только что заставил тяжелый, обитый вощеным холстом мешок с глухим звуком удариться об истертый настил причала.

— Ты хоть своим куриным умом понимаешь, что тебе доверено переносить?! — заорал Брият, и его голос сорвался на хриплый фальцет.

Несмотря на свои гигантские габариты, напоминающие пивную бочку на ногах, купец словно сорвался с цепи. С прытью подраненного кабана он ринулся вниз по лестнице. Тяжелые, каучуковые каблуки его сапог с гулким, надсадным треском отозвались по поскрипывающим ступенькам трапа. Вода под пристанью сочно заплескалась, принимая вибрацию этого безумного бега. Спустя секунду Брият уже рухнул на колени прямо в портовую пыль перед мешком. Его огромные, покрытые густым волосом пальцы, усыпанные перстнями с мутными изумрудами, начали бережно и судорожно поглаживать плотную ткань. Так молодая мать не поглаживает даже своего первенца, спасённого из пожарища.

— Господин… я… земля скользкая, мазут с причала… — зазаикался грузчик, вытирая грязным рукавом пот, смешанный с сажей, и сжимая в руках драную войлочную шапку.

— Ты?! — Брият вскипел так, будто в его широкую грудь влили ведро кипящего масла. Его рык раскатился над всей акваторией, заставив испуганно взмыть в небо сотни чаек. — Ты сейчас просто заткнешь свою чертову пасть! Слышишь меня, мерзость? Берешь этот мешок, — купец ткнул толстым, дрожащим от ярости пальцем прямо в измазанный сажей нос парня, а затем указал на груду на досках, — и тащишь его бережнее, чем твоя матушка таскала тебя в колыбели! Если ты уронишь его еще хоть раз, если на нем появится хоть одна ссадина — я лично привяжу тебе к ногам этот мешок и спущу на корм придонным крабам! Ты меня понял, гнида?!

Пока Брият исходил желчью, портовая гавань жила своей обычной, оглушительной жизнью. Звуки здесь не затихали ни на мгновение. Повсюду слышался металлический лязг цепей, поднимающих тяжелые ящики; треск натягиваемых пеньковых канатов; зычные, гортанные выкрики купцов, которые, словно хищные соколы, следили за сохранностью своих заморских шелков и манускриптов. По настилам сновали рабочие, от жилистых человеческих юнош до коренастых, низколобых полуорков с невольничьими клеймами на плечах. То и дело мелькали латы городских стражников, чьи стальные нагрудники слепяще отблескивали на полуденном солнце, а рядом с ними чинно шагали боевые маги в защитных амулетах, от которых в воздухе стоял легкий, щекочущий нос запах морской соли и глубинной свежести Запретного моря.

Над всей этой суетой, над стонущими под тяжестью грузов причалами, в бездонной синеве неба парила огромная стая белых чаек. Их резкие, пронзительные крики резали слух. Птицы выслеживали в мутной, покрытой маслянистыми пятнами воде серебристые тушки мелкой рыбы. Впрочем, куда чаще их добычей становились куски сыра и вяленого мяса, неосторожно оставленные на палубах нерасторопными коками. Наглые пернатые бестии порой покушались даже на блестящие пряжки, медные монеты или мелкие магические кристаллы, оставленные магами-подмастерьями без присмотра.

И вот, рассекая этот хаос, по мощенной солнечным "морским камнем" мостовой спускалась целая процессия. Гладкие плиты, отполированные до зеркального блеска миллионами подошв и веками дождей, отбивали четкий, ритмичный шаг. Впереди шли моложавые юноши и девушки в безупречно скроенных, отглаженных мантиях из дорогого арвендейльского сукна — гордость и цвет Академии магии Бодении. Но их путь лежал вовсе не к тихим, прохладным лекториям и не к мерцающим алтарям практической магии и чародейства.

На гладких, еще не изрезанных морщинами лицах юных адептов горела густая смесь нескрываемого гнева, заносчивого презрения и глубочайшего, детского обиженного непонимания.

— Да вы хоть на секунду задумайтесь! — с досадой выкрикнул беловолосый юноша, идущий во главе компании, и с силой хлопнул ладонью по своему лбу.

Его белоснежные, аккуратно уложенные волосы слегка растрепались от порывов ветра, а в темно-карих глазах плясали дерзкие и опасные искры. Полы его алой мантии были густо расшиты золотыми и пурпурными языками пламени, отчего казалось, будто вокруг него струится видимое жаровое марево. Это был Пиром, один из лучших и самых перспективных учеников факультета маги Огня.

— Макора! — продолжал вещать Пиром, задыхаясь от возмущения и активно жестикулируя. — Великая магесса стихии воздуха! Доцент Академии! Почтенная седьмой звезды, чьи статьи по высшей метафизике и истории магии Анабера мы зубрили до кровавых соплей! И эта женщина… в здравом уме и твердой памяти… выпускает в официальном научном вестнике статью, где заявляет, что все могущество наших Великих Богов — это лишь следствие… какой-то там любовной страсти?! Какого-то сопливого влечения?!

— И не говори, Пиром. Бред полнейший, от которого тошнит, — прогудел идущий рядом верзила.

Он возвышался над остальными студентами на добрых три головы, а его шаги заставляли подрагивать мелкую гальку на мостовой. Его мантия цвета сочной, глубокой зелени была соткана из грубой шерсти, а на широком поясе висели тяжелые амулеты из необработанного нефрита. Это был Гролиан, маг стихии Земли, чья сила была велика, но разум не отличался особой гибкостью.

— Истинное величие, — пробасил Гролиан, и его голос словно прошелся по порту эхом обвала в каменном карьере, — достигается исключительно выдержкой, железной дисциплиной и способностью раздавить любого, кто встанет у тебя на пути. Там нет места соплям и нежностям!

— Именно! — взвился Пиром, резким движением сжимая пальцы в кулак.

Воздух вокруг его суставов на мгновение вспыхнул сухим, трескучим пламенем, издавшим запах жженой серы.

— Изнуряющие медитации, по двенадцать часов в день за чертежами заклинаний, выжигание магических каналов и тренировка костей до хруста, а так же беспрестанная борьба со своей слабостью! Вот единственный путь к истинному могуществу! А не эта… эти розовые сказки для девиц из мира смертных!

— А главное — что молчит ректорат? — вступила в разговор шедшая чуть позади девушка.

Ее грациозная фигура была окутана в струящийся плащ глубокого лазурного цвета, переливающийся на солнце, точно чешуя сказочной рыбы. Темные волосы Миасилеи были уложены в сложную прическу, скрепленную костяными шпильками, а голос звучал хрустально, чисто, но с такой ледяной интонацией, от которой у собеседников замирало сердце. Как и полагалось сильной чародейке стихии Воды, она презирала проявлять лишние эмоции.

— Помнится, сама госпожа ректор на вводной лекции говорила: "Маг, позволивший себе отвлечься на человеческие привязанности, уже сделал первый шаг к своему падению", — Миасилея изящно поправила воротник, брезгливо поморщившись от прилетевшей со стороны моря капли пены. — Все ресурсы духа должны быть направлены на самосовершенствование. И точка.

— О чем вообще думала Макора, когда отдавала этот опус в печать?! — подал голос худощавый маг в желтой мантии Стихии Света.

— Да у нее просто чердак поехал от переутомления в исследованиях! — подхватил второй, из факультета Иллюзий.

— Говорят, библиотечная пыль в подвалах Цитадели содержит какую-то магическую плесень, разъедающую мозг…

— А ведь она — прямая ученица Святой Тары! Чему она может научить нас после такого?!

— Эх, не та стала Академия Бодении, совсем не та…

— Да я вообще с отцом говорила на прошлых выходных, — фыркнула Миасилея, высоко подняв подбородок. — Мы подаем документы на перевод в Арвендейл. Там, по крайней мере, совет наставников состоит из прагматиков, а не из ума лишённых дев, мечтающих о романтических подвигах!

Среди этих горячих споров, сыплющихся обвинений и юношеского роптания, компания сверкающих мантиями магов продвигалась всё глубже в узкие, затененные переулки припортового квартала. Стены домов здесь были выложены из темного, изъеденного солью песчаника, а из окон несло запахами дешевого жира и перепрелого соломенного настила.

Их цель была проста — утопить свою гордыню и глухое раздражение в хмельном напитке. В этот день путь юных талантов лежал в трактир "Пьяная Кикимора" — заведение с настолько дурной и одновременно легендарной репутацией, что о нем складывали песни от южных архипелагов до северных ледников. "Кикимора" стояла на этом самом месте едва ли не с момента заложения первых камней Бодении, пережив десяток пожаров, три осады и смену божественных пантеонов.

Внутри "Пьяной Кикиморы" царила своя, ни на что не похожая, плотная и почти ощутимая физически атмосфера. Высший свет сюда не заглядывал ещё со времён, когда Бог Ветра был обычным магом уровня Почтенного. Зато низшие слои всех видов и рас чувствовали себя здесь как дома.

Воздух в просторном, закопченном зале можно было резать ножом: он был густым, тёплым и тяжелым. В нем смешались ароматы подгоревших бараньих ребер, зажаренных с чесноком и розмарином, ядреного перегара дешевого ржаного пойла, сырости старого подвала, удушливого дыма из длинных трубок и тяжелого запаха немытых тел.

За массивными дубовыми столами, выскобленными до белизны ножами завсегдатаев, сидели самые колоритные обитатели этого мира. В углу о чем-то булькали чешуйчатые амфибии с Южных коралловых рифов, перебирая перепончатыми пальцами кости устриц. Чуть дальше басисто хохотали угрюмые подземные рудокопы с Восточных хребтов, хлопая по столу ладонями размером с лопату. У самого очага грелись прожженные, шрамированные матросы и драконоборцы в куртках из вараньей кожи. Все они пришли сюда за одним: выпить тугой, темный эль, выслушать пару сочных сказок и, если повезет, закончить вечер знатной, вышибающей зубы дракой.

Вдруг тяжелая двойная дверь из мореного дуба, окованная полосами почерневшего железа, со страшным треском распахнулась от удара ноги. Скрежет скрипящих петель огласили зал.

В образовавшийся проем, сквозь который в полумрак помещения ворвались слепящие, золотые лучи полуденного солнца, вальяжно шагнули Пиром, Гролиан, Миасилея и их верная свита.

В ту же секунду в трактире наступила мертвая тишина. Разговоры оборвались на полуслове, звон кружек застыл, а дым из трубок будто завис в воздухе. Десятки пар глаз — от узких человеческих до вертикальных звериных и светившихся в полумраке трактира фосфором — медленно повернулись к дверям. Завсегдатаи, щурясь от дневного света, молча оценивали вошедшую юную элиту.

Юные маги, впрочем, всем своим видом демонстрировали крайнюю степень брезгливости. Пиром поморщился так, будто перед ним вылили ведро помоев, и изящным шелковым платком прикрыл нос.

— Ну и вонь… — прошипел он сквозь зубы, делая шаг по липким доскам пола. — Как эти дикари здесь вообще дышат?

— Не отвлекайся, — негромко бросила Миасилея, аккуратно приподнимая полы своей синей мантии, чтобы не испачкать их в разлитом эле. — Берем дальний угол, пока нас не стошнило от их вида.

Маги устремились вглубь зала, полностью игнорируя презрительные смешки и тихий ропот, прокатившийся по столам.

— И всё-таки, Пиром… — раздался громкий бас Гролиана, который ничуть не смущался окружающих и шагал, как хозяин этого города. — Почему мы должны просто уходить из Академии? Может, стоило завалиться прямо в чертоги ректора? Надавить всей нашей гильдией? Она бы быстро прижала эту воздухоплавательницу Макору к ногтю…

— Ты когда в последний раз видел ректора Тару, рослый ты наш? — с тонкой иронией отозвалась Миасилея. Ее голос в этой душной комнате прозвучал подобно чистому, ледяному журчанию горного источника. — Ходят слухи, что наша светлейшая ректорша вообще собирается передать управление Академией… угадайте кому? Да-да, именно Макоре! Сложит полномочия и уйдет на покой! Чай и так уже почти десять тысяч лет руководит академией...

— Что?! — Гролиан остановился как вкопанный, едва не раздавив пробегавшую мимо официантку. — Да это же… это же катастрофа!

Продолжая жаркий спор, маги добрались до дальнего угла. Не спрашивая разрешения и не обращая внимания на сидящих неподалеку морских волков, Гролиан с грохотом сгреб в кучу три тяжелых стола, сформировав один огромный круг. Адепты с шумом усадились, расталкивая лавки и всем своим видом демонстрируя превосходство над портовым сбродом.

А за барной стойкой, погруженной в глубокую тень, за этой комедией наблюдал старик.

Его облик казался воплощением какой-то невероятной, почти доисторической древности. Морщины на его лице не просто отпечатались, они врезались в кожу подобно глубоким каньонам, пробитым горными реками за тысячи лет. Длинные, густые волосы цвета чистого пепла спадали на сутулые, но все еще широкие плечи. Там, где заканчивались волосы, начиналась раскидистая, плотная борода, ниспадавшая до самой груди.

В узловатых, испещренных старыми шрамами и ссадинами руках старик держал потертый, многократно видавший виды блокнот в твердом, коричневом кожаном переплете. По углам его "книги" еще проглядывала изящная, слегка стершаяся от времени серебряная вязь: древний узор, напоминавший переплетенные ветви древа жизни. Вся обложка была покрыта въевшимися пятнами от морской соли, темно-красного вина и старых чернил. Но самое главное — через весь корешок проходила глубокая, рваная ссадина, словно след от скользнувшего кинжала. Память о некоем древнем, смертельном бою, выбитая прямо на коже переплета.

Одежда старика выглядела не просто скромно — она была откровенно ветхой. Простая полотняная рубаха, местами рваная, местами аккуратно залатанная кусочками разномастной ткани. Пред ним на полированной доске стойки стояла тяжелая дубовая кружка с темным, густым элем. К напитку старик, впрочем, так и не притронулся.

— Эй! Уважаемые! — громко окликнул заведение Пиром, с силой ударив кулаком по дубовой столешнице. — Нас здесь кто-нибудь собирается обслужить, или мне самому прийти на кухню и сжечь там всё к Василиску на потеху?!

От столов тут же метнулась молоденькая официантка. Ее щеки горели румянцем, а фартук был испачкан соусом.

— Простите, ради богов, господа маги! — расщебеталась она, запыхавшись и суетливо протирая стол тряпкой. — У нас сегодня такой наплыв… Что изволите?

— Слушай сюда, милочка, — кашлянул в кулак Гролиан, одарив девушку тяжелым взглядом. — Неси нам твоего самого выдержанного темного эля — бочонка два, не меньше. А из еды — зажарьте ваших знаменитых семинарских уток, да побалуйте нас бараньими ребрами. И чтоб мясо от костей отваливалось! Поняла? Поживее!

— Все сделаем в лучшем виде, господин! — Девушка, вспыхнув от смущения, одарила магов профессиональной улыбкой и устремилась выполнять заказ.

— Так вот, о чем я… — Пиром вернулся к разговору, ничуть не стесняясь того, что его слышит половина трактира. — Эта сумашедшая карга совсем свихнулась, осмеливались выпустить в мир такое! И главное, её бредовая статья вышла полгода назад. Неужели в Совете Магов одни слепцы?! Почему молчит высший эшелон?

— Да они там все в ректорате и совете в глаза долбятся, брат… — пробасил Гролиан, облокачиваясь на стол так, что тот жалобно заскрипел. — Ни адмирал Бинсин, ни великая десница Колумбина… никто даже словом не обмолвился! Все делают вид, что всё в порядке!

— Как по мне, — Миасилея с резким звуком опустила кубок на стол, и от ее движения воздух над столом на мгновение сгустился в тугую каплю водяного пара, — Макору надо не просто лишить звания доцента. Ее нужно лишить мантии, изъять все научные труды, а ее саму с позором изгнать из Бодении!

— Верно! Изгнать! — послышались одобрительные возгласы со стороны других адептов.

— И это еще мы к ней милосердны!

— На костер бы ее труды!

Старик за барной стойкой тихо наблюдал за этой бушующей юношеской гордыней. Он слушал их громкие, незрелые споры, их наивное ядовитое негодование. А затем, медленно поднеся дубовую кружку к губам, он сделал один большой глоток и… тихо хмыкнул.

Это не был громкий или демонстративный звук. Старик едва кашлянул в усы. Но этот легкий, насмешливый и слегка печальный смешок отчего-то прокатился по всему трактиру с четкостью колокольного звона. На мгновение даже треск дров в очаге показался тише.

В тот же миг галдеж за столом юных магов сбавил обороты. Адепты переглянулись. В их глазах вспыхнула спесь, оскорбленная тем, что какой-то жалкий портовый оборванец смеет ухмыляться их речам. Вся их компания синхронно повернула головы, уставившись в широкую, сутулую спину старика.

— Эй, ископаемое! — ядовито, с угрозой выкрикнул Пиром.

Он поднялся со своего места. От фигуры юного пироманта во все стороны повеяло густым, суховейным теплом. По кабаку прошел невидимый, жаркий импульс. Пламя свечей на столах вытянулось вверх, дрожа и окрашиваясь в ярко-фиолетовые тона, повинуясь воле молодого мага. Тени по углам кабака затрепетали и сжались, будто пытаясь спрятаться от разгорающегося гнева мага огня.

— Ты что-то имеешь против наших слов, дед? Или глухота с возрастом не дает тебе понять, с кем ты находишься в одной комнате?!

Завсегдатаи трактира, прожженные волки, повидавшие на своем веку немало крови, мгновенно оценили ситуацию. Они молча, без лишнего шума, начали забиваться в самые дальние, темные углы. А те, кому повезло сидеть близко к выходу, и вовсе бочком-бочком устремились на улицу.

Люди знали: юные маги из Академии — это не простые пьяные матросы, которым можно набить морду и разойтись. За спиной каждого из этих заносчивых щенков стояли влиятельные наставники — чародеи уровня Почтенных или даже Полусвятых. Ввязаться в стычку с ними означало навлечь на свою голову гнев всей магической элиты города. Кто в здравом уме станет рисковать жизнью ради трактирной перепалки?

Однако старик за стойкой даже не повернулся.

Ни один седой волос не дрогнул на его голове. С ленивой, почти грандиозной неторопливостью он снова поднес дубовую кружку к своим губам и сделал еще один глоток. Пьянящий, терпкий напиток с отчётливым глотающим звуком скользнул по его горлу, даруя телу легкую негу. Старец аккуратно поставил кружку обратно на деревянную стойку. И только после этого, все так же не оборачиваясь, произнес:

— Да я не против… — Голос его был хриплым, как шелест сухой травы на ветру, но в нем проглядывала странная, глубинная сила. — Я никогда не против, когда стайка незрелых идиотов, не познавших даже секрета простого человеческого наслаждения от местного эля, мнит себя центром мироздания. Забавно слушать, как сопляки с невысохшими соплями на носу осмеливаются рассуждать о помыслах и путях тех, кто достиг истинных высот и пролил реки крови, познавая тайны этого мира.

— Ты кого это идиотами назвал, старый кусок дерьма?! — взревел Гролиан.

Маг Земли вскочил с лавки. От его резкого движения тяжелый дубовый стол с оглушительным треском опрокинулся, разлетаясь на куски и щепки.

— Ты, обычный смертный оборванец, одной ногой стоящий в могиле, еще смеешь открывать свою пасть на нас?! На магов Бодении?!

— Торопишься сдохнуть, старик?! Так я тебе помогу! — рявкнул Пиром.

Сжатые кулаки юноши вспыхнули ярким, первозданным магическим огнем. Белое, гудящее пламя охватило его предплечья, обугливая рукава мантии. С диким кличем маг Огня ринулся вперед, прямо к сутулой спине старика, под подбадривающие крики своих товарищей.

Зеваки у дверей замерли, прижавшись к стенкам и зажмурившись в ожидании кровавой развязки. Никто не сомневался, что через секунду старик превратится в горстку обугленного пепла.

Но в следующее мгновение время в трактире словно сломалось.

Старик, всё так же сидя спиной к нападающему на него Пирому, просто поднял указательный палец правой руки вверх.

В этом простом, едва заметном, почти ленивом движении проскользнула сила, которую невозможно было описать простыми словами. Все вокруг мгновенно замерло, отзываясь воле старца.

Пиром застыл прямо в воздухе, замерев в неполном шаге, с перекошенным от ярости лицом и поднятыми кулаками. Вырывающееся из его рук пламя мгновенно погасло, словно его захлестнула ледяная волна. Орущие вслед ему адепты застыли на полуслове — с раскрытыми ртами, подскочившими с лавок телами и поднятыми кубками. Даже огни свечей и дым из камина замерли, неподвижно зависнув в воздухе и не осмеливаясь шелохнуться.

Все присутствующие ощутили, как пространство вокруг них сгустилось, превращаясь в тугой, тяжелый свинец. Воздух замер прямо в легких, не позволяя сделать ни вдоха, ни выдоха.

Это длилось всего лишь короткое мгновение. A затем… старик плавно опустил свой палец вниз, слегка ударив им по деревянной стойке.

Тук.

Этот легкий, тихонький удар волной прошелся по всем бревнам трактира. И в ту же секунду на юных магов сверху вниз обрушилось монументальное, сокрушительное магическое давление, сравнимое с падением с небес целого горного хребта.

Пиром с диким, заглушенным стоном был отброшен назад невидимой, исполинской стеной и вдавлен обратно в свой стул. Все остальные адепты — Гролиан, Миасилея и их друзья — с глухим шумом оказались прижаты лицом к дощатому полу. Они ощутили, как их кости, мышцы и магические каналы попали под такое колоссальное напряжение, от которого казалось, что тела вот-вот разорвутся на тысячи мелких кровавых брызг.

Их горделивая спесь, ярость и заносчивость испарились за долю секунды. На смену им пришел липкий, животный, парализующий страх, а в углу трактира среди замерших завсегдатаев послышался едва слышный, дрожащий шёпот:

— Это… как это?..

— Создатель милостивый… Неужели этот дед — скрытый чародей-мастер?..

— Да кем надо быть, чтобы одной волей подавить магов Академии прямо здесь, в Бодении?!

Старец не обратил на этот шепот никакого внимания. Неспешно, с необычайно бережным, почти святотатственным трепетом, он взял в руки свой потертый блокнот. Пальцы старика скользнули по изрезанной коже переплета, открывая разворот книги.

Никто из лежащих на полу адептов не мог видеть выражения его лица. Никто не видел того глубокого, печального и одновременно ослепительного янтаря, который вспыхнул в его глазах, когда он посмотрел на пожелтевшие страницы, исписанные мелким почерком. Пальцы старика едва заметно пробежались по старым листам, словно гладили волосы давно потерянной любимой.

Затем старец с мягким щелчком закрыл блокнот, убрал его за пазуху своей ветхой рубахи и медленно, с достоинством обернулся к лежащим на полу юнцам.

На его лице, пробиваясь сквозь густую пепельную бороду и глубокие морщины, играла дерзкая, слегка нагловатая и безмерно усталая ухмылка. Из-под бровей на магов смотрели глаза, сверкавшие живым, ядовитым и одновременно грандиозным янтарным светом. От всей его фигуры вдруг повеяло чем-то настолько древним, великим и страшным, что древние боги на фоне этого старика показались бы лишь капризными детьми.

— Я смотрю, в вашей хваленой Академии магии совсем перестали учить молодые поколения элементарному уважению к старшим! — произнес старик.

Его голос больше не был хриплым шелестом. Он звучал ровно, глубоко и раскатисто, отзываясь вибрацией в самых костях каждого присутствующего.

— Или вам там забыли вдолбить в пустые головы простую истину: наличие искры в вашей крови совершенно не делает вас чем-то лучшим, чем этот грузчик на причале? Вы думаете, ваша магия — это привилегия? Нет, щенки. Это лишь ответственность, которую вы пока не способны даже осознать. Что ж… похоже, мне придется внести небольшую поправку в ваше воспитание.

Миасилея, лежа лицом в пыли и тщетно пытаясь преодолеть страшную тяжесть, давящую на спину, пересилила сковавший ее ужас. Ее сердце колотилось где-то в самом горле, а по бледным щекам катился ледяной пот.

— Ты… — прошептала она, тщетно пытаясь унять дрожь в голосе и поднять подбородок. — Старик… ты… да кто ты вообще такой?!

— Я? — на мгновение в трактире воцарилась абсолютная тишина.

Старик поднял взгляд. Его взор, казалось, пробил закопченный потолок трактира, устремляясь куда-то далеко в небеса — туда, где за окнами играли с плывущими облаками золотые лучи полуденного солнца над морем. В его глазах отразились тени давно погибших эпох, великих сражений, неземной любви и забытых имен. Словно он всматривался в лица тех, чьи тела уже тысячи лет покоились под толщей земли.

А затем его голос, подобный шелесту древнего песка, падающего с горных вершин, произнес:

— Я тот, кто уже познал истину… И сейчас, к вашему величайшему счастью, я готов ею поделиться. Если, конечно, ваши пустые головы еще способны слушать…