Как это было на самом деле

Самое опасное в мире

Однажды вечером в субботу мы с Холмсом задержались с отходом ко сну дольше обычного. Мне непременно надо было дочитать редкий труд по гнойной хирургии, взятый на два дня у коллеги под слово джентльмена. Поэтому я посвящал чтению каждую свободную секунду и довольно долго не обращал внимания на то, чем занимался Холмс.

Как оказалось, зря. Поворошив дрова в камине и вернувшись в кресло, я случайно глянул на Холмса — и с этой минуты начал краем глаза наблюдать за ним. Перед моим другом была разложена карта Англии, пришпиленная к обеденному столу множеством булавок. Точки на карте, из которых торчали булавки, он аккуратно, сверяясь по несколько раз с каким-то грязным листком, соединял пунктирными линиями. Рядом, на журнальном столике, стоял арифмометр и лежали стопками самые разнообразные журналы и книги: от математических трудов г-на Эйлера до модных брошюрок некой Блаватской.

За полчаса до наступления полночи Холмс отложил линейку и карандаш и устало, но довольно потянулся.

— Всё. Если в расчётах нет ошибки, дорогой Уотсон, то мне сейчас удалось совершить абсолютно невероятное. Я определил, где находится оккультный источник британского зла.

Менее всего я ожидал услышать такое заявление от Холмса, материалиста до мозга костей. Безмерно заинтригованный, я молча воззрился на него в ожидании пояснений. Однако он не спешил просвещать меня на сей счёт и, улыбнувшись краем рта, опять уставился на карту, покрытую синей чернильной паутиной. Ну что ж, если ему так хочется держать паузу — пусть его. За годы, проведённые в обществе Холмса, я в совершенстве овладел искусством изображать полнейшее отсутствие интереса. Поэтому я лишь пробормотал вежливо "Вот как?" и вновь уткнулся в книгу — действительно интересную, надо сказать.

К чести моего друга могу сказать, что за годы, проведённые в моём обществе, он в совершенстве овладел искусством не обращать внимания на показное отсутствие интереса (что иной раз немало меня задевало). Поэтому, когда я дочитал предпоследнюю главу и выглянул из-за книги, Холмс, напрочь игнорируя моё существование, уже заканчивал вырезать из карты многоугольник, образованный проведенными ранее линиями.

— Эта карта стоила восемь шиллингов, — заметил я небрежным тоном.

Холмс медленно нажал на ручки ножниц, и край большого бумажного лоскута мягко упал на стол, колыхнув пламя газового рожка. После этого Холмс положил ножницы рядом с письменными принадлежностями, повернулся ко мне и сказал непривычно мягко:

— Постарайтесь сегодня хорошо выспаться, милый Уотсон. Было бы просто замечательно, если бы завтра у вас была ясная голова и оказалось достаточно сил для... для, может быть, самого опасного предприятия за всё время нашего знакомства.

— Хорошо, я сделаю так, как вы говорите, — ответил я сдержанно, пожелал доброй ночи и направился в спальню. Когда я протянул руку к дверной ручке, снизу донёсся голос моего друга:

— Я всё расскажу завтра. Не хочется портить вам ночь.

Ни слова не говоря, я закрыл за собой дверь.

Против ожиданий, спалось мне действительно хорошо, и пробуждение этим утром состоялось довольно поздно. Когда я вышел из спальни, на полу гостиной уже желтел огромный солнечный прямоугольник. Накидки миссис Хадсон на вешалке у входа не было — судя по всему, наша хозяйка решила выполнить вчерашнее обещание и нанести визит соседке, вдове барона Мортигана. Впрочем, для воскресного утра это было в порядке вещей. А вот то, что обеденный стол, сервированный для завтрака, был придвинут к стене, было явлением из ряда вон выходящим — миссис Хадсон как истая приверженка тори отвела место каждой вещи в доме раз навсегда и всячески противилась даже самым малым изменениям существующего порядка. И уж совсем противоестественно выглядели стоящие на краю стола тарелка Холмса с остатками пищи и его чашка с недопитым чаем. С самого нашего знакомства совместная трапеза стала привычкой, затем освящённой годами традицией, и никогда один из нас не съедал свою порцию в одиночку, если второй находился дома.

Но самой большой неожиданностью для меня оказалось поведение Холмса. Одетый в серо-зелёные брезентовые брюки и короткую куртку с множеством карманов и китайским иероглифом во всю спину, он сидел прямо на полу, разложив на солнечном пятне давешний кусок карты, и устанавливал в углах бумажного многоугольника небольшие зеркальца на подставках. Рядом с ним лежал туго набитый ранец армейского образца.

— Проходите, Уотсон, я оставил вам половину телятины и два яйца, — сообщил Холмс, регулируя наклон зеркальца. — Чай, думаю, ещё не успел остыть, так что садитесь и ешьте, а я постараюсь ввести вас в курс дела.

Полагаю, вам известно, что я никогда не верил медиумам, астрологам, самозванным магам и другим шарлатанам, — начал он, между делом прикрепляя края карты к полу обойными гвоздями. — Однако факты на этот раз оказались неподвластны привычной логике, и чтобы связать их воедино, мне пришлось поступиться исходными предпосылками.

Я расскажу вам, чем занимался в течение последнего месяца. Воскреснув после покушения полковника Морана, я поспешил наведаться к своему хорошему знакомому из центрального полицейского архива, чтобы узнать, как обстоят дела с преступностью после гибели Мориарти. На некоторое время лондонские злоумышленники действительно утихомирились — настолько, что полиция могла позволить себе уделить внимание сообщениям из глубинки. Исключительно из любопытства я взял первый попавшийся рапорт насчёт происшествия в деревушке Лоубороу в Беркшире и начал его бегло пролистывать. Однако содержание заинтересовало меня настолько, что я не успокоился, пока не изучил, хотя бы поверхностно, все дела из папки — очень объёмистой, кстати сказать. Неизвестный мне наблюдательный педант из полиции собрал внушительную коллекцию случаев непонятного появления одинакового типа преступников в разных районах Англии.

— Что значит "непонятного появления"? — поинтересовался я. — И в чём их одинаковость?

— Все эти раскрытые дела, Уотсон, объединяли главные действующие лица, которые неизвестно откуда взялись и неизвестно почему были приняты местным обществом. Помимо того, все преступления из этой папки отличались особой изощрённостью и коварством: в большинстве случаев злоумышленником вообще выставляли невинного человека, но делали это так искусно, что лишь случайность помогала лучшим полицейским умам докопаться до истины. А ведь многие подобные убийства, отравления, подлоги могли так и остаться незамеченными!

Возьмём дело медсестры Харрисон из упомянутой деревни Лоубороу. Эта сиделка, местная уроженка, отравила свою хозяйку. Печально, разумеется, но вроде бы ничего особенного, не правда ли? А меж тем ни один из нынешних жителей Лоубороу никогда не получал медицинского образования, включая абсолютно неизвестную мне мисс Харрисон. Это я знаю наверняка — в Лоубороу живёт семья моей тётушки, и я хоть и редко, но навещаю их, поэтому с жизнью деревни знаком неплохо. Меня всегда удивляло, что её жителям при необходимости приходилось посылать за врачом в соседнюю деревушку. Ладно, допустим, я могу не помнить кого-то из уроженцев Лоубороу, хотя это само по себе практически невероятно, но ошибиться в настолько примечательном факте — да никогда в жизни!

Обнаружив подобное несоответствие, я приехал к тётушке и опросил каждого члена семьи в отдельности. И вот тут началась полная чертовщина. Все они в один голос утверждали, что всю жизнь знают мисс Харрисон и что она отличная медсестра, но когда я решил зайти с другой стороны и попросил перечислить местных медиков, мне заявили, что таковых по-прежнему не имеется. "Но как же тогда мисс Харрисон?" — растерялся я. Ответом мне была лишь недоумённая улыбка. У всех. Не веря своим глазам, я произвёл подобное расследование ещё для двух таинственных персон, из других мест — тот же результат. Уотсон, у меня впервые в жизни начали возникать мысли о собственной вменяемости! С трудом избавившись от них, я решил для начала определить причины столь странного поведения очевидцев. Вначале я предположил, что на них воздействовал сильный гипнотизёр. Но если так — в чём состоит конечный результат внушения? И в чём выгода этого кукловода? Слишком многое не сходилось — было совершенно не похоже, что преступники действовали в чьих-либо интересах, кроме собственных. Терять было нечего, и, опираясь на веру в собственную память, я пришёл к совсем уж бредовому, но единственно возможному выводу: этих людей действительно ранее не существовало, а появились они и связанные с ними воспоминания в результате действий, выходящих за пределы наших знаний. То есть того, что мы называем магией. Да-да, и не глядите на меня так, Уотсон. Поверьте, мне было очень непросто: чтобы прийти к подобному заключению, понадобилось переломить себя, пересмотреть весь свой предыдущий опыт, все знания об окружающем мире. Но сделать это пришлось — выбора просто не было.

Так как мои познания в оккультных науках были близки к нулю, пришлось искать специалиста. К счастью, дедушка моего поставщика кокаина оказался большим знатоком восточной магии и непререкаемым авторитетом для всего китайского квартала. Когда я описал ему происходящее, он немного подумал, заглянул в какие-то фолианты, а потом уверенно заявил, что все эти особы — и не люди вовсе, а лу-чжень, "отпечатки людей". По его словам, их созданием и размещением в известных нам местах чуть ли не ежедневно занимается какой-то очень сильный местный маг. Причём создаёт он их именно для того, чтобы они совершали свои преступления. Этот маг якобы нашёл способ обращаться к духу одной из стихий, предположительно воды, и его поддержка даёт чародею невиданные возможности. Почти неделю я добывал личные вещи лу-чженей, чтобы старый китаец смог прочесть их магические метки и передать мне данные, необходимые для встречи с создателем "отпечатков". Весь вчерашний вечер, как вы видели, я обрабатывал полученные цифры и, похоже, добился успеха. Теперь при обращении к стихийному духу нас притянет к месту нахождения нашего умельца — достаточно будет лишь встать на карту.

— А что ж он сам не занялся расчётами, ваш китайский колдун, — скептически прищурился я. — Если он не может сложить два и два — так ли уж он хорош?

— Поверьте, достаточно хорош, — сухо проронил Холмс. — Во время нашей первой встречи он предоставил более чем убедительные доказательства тому. Дело в том, что я со своим арифмометром проделал все эти расчёты не за неделю, а всего за несколько часов. Время сейчас слишком дорого, задержка даже в день может стоить жизни человеку, а то и не одному. Но если бы китаец сам всё просчитал, результат у него получился бы не менее точным, в своём деле он смыслит великолепно. Вот, возьмите, это его работа, — Холмс протянул мне пригоршню патронов с серебристыми пулями. — Я сам видел, на что способны эти заговоренные пули, и лучше вам не интересоваться результатом. Этот амулет, — в мою ладонь перекочевала небольшая костяная бляшка в виде закрытого глаза, — защитит вас от одной атаки враждебной магии, если таковая последует; наденьте его прямо сейчас, вот так. Ваша задача на этот раз — во все глаза смотреть по сторонам и предупреждать меня о возможных опасностях. Но очень прошу вас самому в пекло не бросаться. Меня обеспечили средствами для нейтрализации даже очень сильного противника, так что предоставьте опасности мне и не геройствуйте.

Мне оставалось лишь дать обещание быть осторожным и набраться терпения.

Весь день мы с Холмсом провели в боевой готовности, сидя в креслах за закрытыми, несмотря на жару, окнами и дверями. Мой друг всегда был интересным собеседником, но сегодня он превзошёл сам себя, щедро делясь полученными эзотерическими знаниями; он даже заставил меня заучить на всякий случай пару простых заклинаний, исправляя по ходу дела ошибки в произношении. В обеденное время мы решились немного перекусить; уже близился вечер, как вдруг одно из зеркал вспыхнуло, и из него ударил тонкий зелёный лучик. В один миг между зеркальцами протянулась светящаяся линия, окружившая карту изумрудными перилами. В следующее мгновенье Холмс уже был на ногах:

— За мной, Уотсон! Прыгайте в середину карты и не заденьте случайно луч, собьете настройку!

Подхватив с пола ранец, он оттолкнулся от пола, перелетел над потоком света, приземлился в середину карты... и тут же исчез! Я остолбенел и попятился, отказываясь верить своим глазам. Одно дело — слушать историю, похожую на сказку, и совсем другое — самому оказаться её участником. Однако вера в гений моего друга была настолько сильна, что я пришёл в себя довольно быстро. Поспешно сняв револьвер с предохранителя, я шагнул к карте, остановился у края, помедлил ещё секунду и прыгнул.

В тот момент я не думал над тем, каким окажется результат моего безрассудного поступка — то ли это будет скольжение через светящуюся трубу, то ли бесплотное парение над мрачным замком, то ли падение в чёрную пропасть, как описывается в готических романах. Но чего я в любом случае не ожидал, так это приземления на роскошную клумбу посередине ухоженного дворика. По краям площадки росли молодые ясени, аллея из кустов боярышника вела к симпатичному двухэтажному особняку со входом-портиком; вокруг не было ни души. Увязнув в рыхлой земле, я растерянно оглядывался по сторонам, когда услышал приглушённый свист. У стены дома, почти незаметный на фоне разросшегося плюща, стоял Холмс и яростно жестикулировал. У его ноги прямо на земле лежал брошенный ранец. Я стряхнул с себя оцепенение и быстро присоединился к своему другу. Он приложил к губам палец и вытащил из нагрудного кармана небольшой брелок — спящую медную жабу. Холмс медленно повертел её цепочку между пальцами — и вдруг глаза животного чуть приоткрылись! Я нервно сглотнул и уставился на жабу с опаской, но Холмс нетерпеливо покачал головой и медленно направился ко входу в дом, стараясь держаться стены; брелок он держал перед собой в полусогнутой руке. Тут я вспомнил о своём задании и двинулся вслед за Холмсом, по пути напряжённо вглядываясь в окружающую зелень, где таились неведомые опасности. Однако деревья и кусты вели себя вполне мирно и дружелюбно; по крайней мере, крыльца мы достигли целыми и невредимыми.

Внимательно осмотревшись, Холмс скользнул внутрь дома; при этом я заметил, что глаза жабы открыты уже наполовину. Разнообразные чудеса к этому времени меня уже порядком утомили, так что я решил ничему не удивляться и осторожно ступил на порог таинственного особняка. Внутри царила тишина; её нарушало лишь негромкое журчание воды, к которому примешивались лёгкий стук и позвякивание. Следуя за Холмсом к источнику звуков, я заглянул в приоткрытую дверь одной из комнат. Обстановка была самой обычной, традиционной для коттеджей такого типа: большой шкаф у стены, посередине — летний столик и три плетёных стула, в углу кадка с фикусом. Ничто не указывало на то, что здесь обитает чернокнижник. То же можно было сказать и о другой комнате, размером побольше, по виду — гостиной. Дойдя до дверей, из-за которых доносился шум воды, Холмс на секунду замер и протянул брелок к дверям. Жаба, глаза которой к этому времени уже были широко открыты, выгнула спинку и еле слышно квакнула. Мой друг спрятал фигурку в карман, и мы с ним приникли к узкой щели между дверью и косяком.

Перед мойкой, полной грязной посуды, стояла кудрявая женщина средних лет со сковородкой и кухонной щёткой в руках. Её можно было бы принять за кухарку или посудомойку, если бы не массивная золотая цепочка с кулоном на шее и отсутствие чепчика. С отстранённым выражением лица женщина соскребала с ребристого дна остатки пищи; было заметно, что мысли её сейчас витают где-то очень далеко.

Тем временем в руке у Холмса появилась небольшая стеклянная палочка. Он направил её в сторону хозяйки и стал напряжённо вглядываться вглубь стекла. Внутри цилиндрика начала разгораться белая искорка; с каждой секундой сверкание становилось всё ярче и ярче, пока вся палочка не засияла ровным молочным светом.

Только теперь стало заметно, в каком напряжении всё это время находился Холмс. Он медленно расслабился, вытер со лба испарину, спрятал цилиндрик, постучал о кухонный косяк и негромко заговорил:

— Не пугайтесь, миледи, сразу хочу предупредить, что у нас нет злых намерений. Мы — частные детективы.

За дверью звякнуло, и шум воды стих.

— Просим прощения за непрошеное вторжение, — продолжал Холмс, открывая дверь и приветствуя встревоженную хозяйку изысканным поклоном, — и обязуемся незамедлительно предоставить все необходимые разъяснения. Только, если позволите, я предпочёл бы поговорить с вами не на кухне, здесь обстановка не располагает к плодотворной беседе.

Продолжая говорить неторопливо и размеренно, он жестом пригласил всё ещё взволнованную женщину пройти в гостиную. Наконец мы разместились за столом, и Холмс приступил к делу.

— Прежде всего позвольте ещё раз принести свои извинения: и за то, что мы явились в ваш дом без приглашения, и за то, что из соображений собственной безопасности мы сохраним наши имена в тайне. Думаю, как человек, интересующийся оккультизмом, вы поймёте наши мотивы и не оскорбитесь.

— Но я совсем не интересуюсь оккультизмом, — с недоумением сообщила хозяйка.

Мы с Холмсом переглянулись.

— Вы хотите сказать, что такая концентрация магии, которая наблюдается в вашем доме, не является следствием ваших увлечений? — осторожно уточнил мой друг.

Женщина испуганно ссутулилась и поглядела на нас, как на умалишённых, однако всё же нашла в себе силы отрицательно покачать головой. Холмс чуть пожал плечами и полез в карман за стеклянным цилиндриком (хозяйка вздрогнула, но тут же взяла себя в руки). На этот раз с палочкой никаких изменений не произошло.

— Ещё раз прошу не тревожиться: никакого вреда вам не причинят, — опять заговорил Холмс спокойным и ровным голосом. — Я, конечно, понимаю, что непосвящённому человеку наш рассказ покажется абсурдным, но уверяю вас — мы не сумасшедшие и готовы подтвердить каждое своё утверждение наглядным доказательством.

Вот эта палочка, — Холмс помахал ей в воздухе, — на самом деле индикатор вида магии. Он показывает, что в доме находится мощнейший источник белых магических сил. Смотрите сами.

Держа палочку перед собой, Холмс подошёл к кухонной двери и распахнул её. Цилиндрик тут же ярко вспыхнул. По мере приближения к противоположной стене свечение усиливалось, на палочку уже больно было смотреть. Так и не дойдя до стены, Холмс отступил назад, спрятал индикатор и начал дуть на пальцы, болезненно морщась. Карман, в котором покоилась палочка, слабо светился.

— Как вас зовут, сударыня? — мягко спросил я.

— Для вас достаточно будет Агаты, — с вызовом произнесла женщина. Она уже немного пришла в себя и теперь пыталась выглядеть уверенно, однако было видно, что демонстрация индикатора произвела на неё впечатление.

— Миледи Агата, — не стал я спорить, — вы могли бы сообщить нам, что находится за этой стеной?

— Там кабинет моего мужа.

— Вы не будете против, если я в вашем присутствии попытаюсь установить, что именно даёт такой сильный фон? — спросил Холмс, серьёзно глядя на хозяйку.

Женщина помолчала, а затем решительно вскинула голову и поджала губы.

— Пусть я в результате окажусь полной дурой, но вы, господа, почему-то внушаете мне доверие. Несмотря на более чем странные обстоятельства нашего знакомства. Сэр, — обратилась она к моему другу, — я разрешаю вам самому пройти в кабинет и вынести оттуда вещь, которая заставляет гореть этот... индикатор. Но после этого вам придётся дать мне полный отчёт; я хочу знать, что же, ради всего святого, происходит в моём доме!

Холмс низко склонил голову, затем повернулся и исчез в коридоре. Мы с хозяйкой замерли в ожидании.

Через несколько минут, которые показались мне вечностью, в комнату вошёл Холмс, держа в руке небольшой деревянный кубок и глядя на него с каким-то странным выражением.

— Стоял на стеллаже с обратной стороны, — пояснил он. — Прежде чем я начну рассказывать, сударыня, прошу ответить ещё на один вопрос: известен ли вам такой человек как мисс Харрисон из Лоубороу в Беркшире?

— Да, это персонаж моего рассказа "Лернейская гидра", — ответила миссис Агата.

— Невероятно! — прошептал Холмс. — Так значит, вы писательница?

— Скорее, скучающая домохозяйка, — улыбнулась хозяйка. — Кроме того, немного писательница и ещё немного археолог.

— А ваш муж?

— Тоже археолог, вы сами видели его находки в кабинете. Он сейчас в отъезде.

— И этот кубок?..

— Найден им при раскопках у города Эль-Раме в Палестине.

— Эль-Раме... Да, этого следовало ожидать, — пробормотал Холмс. — Вернёмся, однако, к нашим баранам. Могу предположить, что Юстас Педлер из Милл-Хауса и майор Барнэби из Ситтафорда — тоже герои ваших книг?

— Это что, шутка? — холодно поинтересовалась миссис Агата. — Мои книги расходятся весьма приличными тиражами, их герои известным тысячам читателей, и устраивать со мной подобные розыгрыши — это слишком банально для таких серьёзных людей, какими вы кажетесь. Надеюсь, вы можете объяснить свои расспросы? Мне надоело отвечать, теперь ваша очередь.

— Разумеется, сударыня, прошу меня простить, — согласно кивнул Холмс и начал пересказывать хозяйке историю своего расследования.

К концу рассказа лицо хозяйки приобрело задумчивое выражение.

— То есть, по-вашему, я — виновница появления в различных частях Англии особо коварных и жестоких преступников? — медленно проговорила она, вопросительно глядя на Холмса.

— Выходит, так, сударыня, — невозмутимо кивнул тот.

— Ну и как же это у меня получается? — саркастически хмыкнула миссис Агата. — И при чём здесь эта чаша?

Холмс погладил кубок кончиками пальцев.

— Позвольте вначале узнать: при каких обстоятельствах вы придумываете сюжеты?

— Когда мою посуду, — смущённо призналась женщина. — Я терпеть не могу этого занятия, и в такие минуты мне всегда хочется с кем-нибудь расправиться.

— Вот вам и ответ. — Холмс поставил кубок на стол. — Могучий артефакт за стеной превращает обычное мытьё посуды в ритуал обращения к духу воды, а выдуманный преступник обрастает плотью и получает в подарок право на существование.

— Да что же он такое? — воскликнула миссис Агата, глядя на чашу с неприкрытым ужасом.

— Вот вы, сударыня, археолог. Вспомните: что располагалось на месте города Эль-Раме в древности?

— Старинный город Рама.

— А было ли у него ещё какое-нибудь название? — Холмс наклонился в кресле и впился взглядом в лицо женщины.

— Да, Аримафея... То есть вы хотите сказать, что... Аримафея... Иосиф...

— Именно, — Холмс удовлетворённо откинулся на спинку кресла. — Это священный Грааль, одна из главных христианских святынь и неисчерпаемый источник светлой энергии. Он действительно способен творить чудеса. Вот, смотрите.

Он покопался в кармане и достал уже знакомую мне медную фигурку. Только на этот раз жабьи глаза выпучились так, что, казалось, были готовы выкатиться из орбит. Громкое кваканье с металлическим отзвуком разнеслось по всей гостиной. Держась за краешек цепочки, Холмс положил брелок в чашу.

— Это магический магнит. Чем сильнее напряжённость магического поля, тем живее ведёт себя жаба. Если не ошибаюсь, сейчас...

Холмс не успел закончить фразу. Патина на спинке животного прямо на наших глазах превратилась в живую зелень, выпученные медные глаза стали чёрными и увлажнились, а цепочка рассыпалась бурым порошком. Внутри Грааля теперь сидела и возмущённо квакала самая обычная жаба с тёмно-оливковой кожей.

— Если это не какой-то причудливый фокус, — запинаясь, произнесла побледневшая миссис Агата, — то я безмерно благодарна вам, господа, за то, что вы вовремя остановили меня и не позволили моему воображению опустошить Англию. Боже, теперь я, кажется, знаю, куда подевалась эта ужасная соседская овчарка...

— По всей вероятности, Грааль является связующим звеном между воображаемым и реальным миром, — заметил Холмс. — Именно поэтому в его присутствии творились чудеса, о которых упоминают христианские предания.

— Но в таком случае он опаснее, чем любое человеческое оружие, — миссис Агата беспомощно поглядела на меня и перевела глаза на чашу. — Страшно даже предположить, какая кровавая охота начнётся, если о нём узнают!

— Меня тоже весьма заботит это соображение, сударыня. — Холмс закусил губу и начал прохаживаться по комнате.

Воцарилось долгое молчание. Я лихорадочно думал, как лучше поступить с реликвией. Мысль о передаче чаши в руки церковников была отброшена сразу: владычество церкви в этом случае станет поистине беспредельным, но ни к чему хорошему не приведёт. Таких чистых духом людей, как во времена Артура, сейчас найти практически невозможно, и уж точно они не числятся среди власть предержащих. Спрятать где-нибудь в безлюдном месте? Всё равно когда-нибудь найдут — как мы сейчас. Уничтожить? Всё-таки святыня. Да и не уверен, что это удастся сделать.

Грааль стоял на столе, тусклый и неприметный. Жаба оставила попытки выбраться из чаши и теперь сидела спокойно, раздувая серое горло.

Миледи Агата медленно подняла голову и прищурилась.

— А как по-вашему, сэр, — обратилась она к Холмсу, — может ли сила, заключённая в Граале, воздействовать на сам Грааль?

Мой друг остановился, как вкопанный, и радостно ухмыльнулся.

— Действуйте, сударыня. По крайней мере, стоит попробовать.

Хозяйка сняла крышку со стоящего на столе кувшина с водой, окунула в него руку и застыла в неподвижности. Почти сразу же чаша стала прозрачной, затем её контуры потекли, задрожали и растворились в воздухе. Жаба звучно шлёпнулась на стол и негодующе хрюкнула.

— Теперь я точно знаю, что произойдёт с Граалем, — загадочно улыбнулась миледи Агата, снимая животное со стола. — Больше его никогда не коснётся рука недостойного человека. Хотя нет, на некоторое время он...

Писательница осеклась на полуслове и задумалась.

— И о ком же будет ваше новое произведение? — с выражением полнейшей невинности спросил Холмс.

Женщина строго взглянула на него, но в глазах её плясали черти.

— Таким догадливым быть неприлично, сэр, — объявила она назидательным тоном. — Впрочем, в благодарность за оказанную услугу я, так и быть, признаюсь: о моём коллеге Генри Джонсе из колледжа Барнетт в Нью-Йорке. Я познакомилась с ним на раскопках в Мексике. Очень непоседливый молодой человек, постоянно влезает в разные истории. Но обаяния — хоть отбавляй.

— Наше счастье, сударыня, что вам не пришло в голову отправить эту реликвию мистеру Уэллсу с его извращённой фантазией, — вставил я, и все рассмеялись с облегчением.

После чая мы вышли во двор. Миссис Агата опустила жабу на землю, и та поспешила скрыться в густой траве. Холмс вынул из очередного кармана маленький обоюдоострый ножик из чёрной бронзы и прямо на земле начертил остриём окружность. Распрощавшись с хозяйкой, мы с Холмсом переступили линию, он с силой вонзил кинжальчик в середину круга — и через мгновение мы опять стояли в гостиной миссис Хадсон, среди потускневших треснутых зеркал.

В тот же вечер мы сидели у камина и обменивались философскими рассуждениями о случайностях и закономерностях. Незаметно для Холмса отгоняя сизое облачко дыма, я заметил:

— Подумать только: как много опасностей досталось нам в наследство от минувших веков... Может, в эту самую минуту две армии вступают в кровопролитное сражение, сильные здоровые мужчины калечат и убивают друг друга — и всё из-за того, что какая-то Мэри Сью, с утра обиженная пьяницей-мужем, вскапывает огород неподалёку от могилы Мерлина, заброшенной и позабытой столетия назад!

Холмс посмотрел на меня с откровенной иронией и покачал головой.

— Дорогой мой Уотсон, древнее зло — вовсе не в магических останках и руинах... Позвольте дать лично вам и всем женатым мужчинам в вашем лице один совет: никогда, слышите, никогда не давайте скучать домохозяйкам! Это и есть самая большая опасность на свете, уж поверьте мне.

Тайна профессора математики

— Вы, я думаю, ничего не слышали о профессоре Мориарти? — спросил Холмс.

— Нет.

— Гениально и непостижимо. Человек опутал своими сетями весь Лондон, и никто даже не слышал о нём и почти никто не видел. Это-то и поднимает его на недосягаемую высоту в уголовном мире. Успех его дерзких замыслов просто непостижим, в половине случаев даже я не до конца смог понять, как он действовал в той или иной ситуации. Уверяю вас, Уотсон, что если бы мне удалось победить этого человека, если бы я мог избавить от него общество, это было бы венцом моей деятельности, я считал бы свою карьеру законченной и готов был бы перейти к более спокойным занятиям. Между нами говоря, Уотсон, благодаря последним двум делам, которые позволили мне оказать кое-какие услуги королевскому дому Скандинавии и республике Франции, я имею возможность вести образ жизни, более соответствующий моим наклонностям, и серьезно заняться химией. Но я ещё не могу спокойно сидеть в своем кресле, пока такой человек, как профессор Мориарти, свободно разгуливает по улицам Лондона.

— Что же он сделал?

— О, у него необычная биография! Он происходит из хорошей семьи, получил блестящее образование и от природы наделён феноменальными математическими способностями. Когда ему исполнился двадцать один год, он написал трактат о биноме Ньютона, завоевавший ему европейскую известность. После этого он получил кафедру математики в одном из наших провинциальных университетов, и, по всей вероятности, его ожидала блестящая будущность. Но его тяга к совершению преступлений поставила крест на карьере. Его необыкновенный ум не только не умеряет, но даже усиливает эту тягу и делает её ещё более опасной. Темные слухи поползли о нём в том университетском городке, где он преподавал, и в конце концов он был вынужден оставить кафедру и перебраться в Лондон…

Хотя нет, я незаслуженно пропустил ещё один значительный эпизод его жизни. Через пару лет после получения кафедры он целый месяц отдыхал у приятеля в Вустершире, а когда вернулся — все знакомые Мориарти отметили разительную перемену, произошедшую в нём. Именно тогда в этом молодом человеке появились ранее несвойственные ему жестокость и неутолимое стремление к власти.

Профессор хитро замаскирован и так великолепно защищён, что, несмотря на все мои старания, раздобыть улики, достаточные для судебного приговора, было практически невозможно. Однако в конце концов он сделал промах, маленький, совсем маленький промах, но ему нельзя было допускать и такого, поскольку за ним неотступно следил я. Разумеется, я воспользовался этим промахом и, взяв его за исходную точку, начал плести вокруг Мориарти свою сеть. Сейчас она почти готова, и через три дня, то есть в ближайший понедельник, всё будет кончено — профессор вместе с главными членами своей шайки окажется в руках правосудия.

Всё было бы хорошо, если бы я мог действовать так, чтобы профессор Мориарти не знал об этом. Но он был слишком коварен. Ему становился известен каждый шаг, который я предпринимал для того, чтобы поймать его в свои сети. Иной раз мне казалось, что у него есть какой-то невероятный способ следить за мной. Его удары были сильны, но я отражал их с ещё большей силой. Сегодня утром я предпринял последние шаги, и мне нужны были ещё три дня, только три дня, чтобы завершить дело. Я сидел дома, обдумывая всё это, как вдруг неожиданное движение привлекло мое внимание. Я поднял глаза — передо мной стоял профессор Мориарти, неведомо как проникший в мою комнату.

Его наружность была хорошо знакома мне и прежде. Он очень тощ и высок. Лоб у него большой, выпуклый и белый. Глубоко запавшие глаза, белёсые и словно мерцающие. Неухоженные жидкие волосы. Но лицо гладко выбритое, бледное, аскетическое, — что-то ещё осталось в нём от профессора Мориарти.

«Я знаю каждый ход вашей игры, — заявил он после недолгого молчания. — До понедельника вы бессильны. Вы надеетесь победить меня — заявляю вам, что это вам никогда не удастся. Если у вас хватит умения погубить меня, то, уверяю вас, вы и сами погибнете вместе со мной».

«Вы наговорили мне столько комплиментов, мистер Мориарти, что я хочу ответить вам тем же и потому скажу, что во имя общественного блага я с радостью согласился бы на второе, будь я уверен в первом».

«Первого обещать не могу, зато охотно обещаю второе», — отозвался он со злобной усмешкой и, повернувшись ко мне сутулой спиной, вышел, оглядываясь и щурясь.

Как только дверь за ним захлопнулась, я быстро вскочил с места и выглянул наружу. Коридор был пуст, вокруг царила тишина, если не считать еле слышного звука, похожего на лёгкое шарканье.

После его ухода мне понадобилось пойти на Оксфорд-стрит. Переходя улицу на углу Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит, я увидел фургон, мчавшийся со страшной быстротой прямо на меня. Я едва успел отскочить на тротуар, машинально отметив, что на сиденье кучера никого нет. Какая-то доля секунды — и я был бы раздавлен насмерть. Фургон завернул за угол и мгновенно исчез. Теперь уж я решил не сходить с тротуара, но на Вир-стрит с крыши пустого дома, где по будням достраивали этаж, упал кирпич и рассыпался на мелкие куски у моих ног. Я подозвал полицейского и приказал осмотреть место происшествия. Констебль тут же скомандовал оцепить здание. Полицейские отнеслись к поручению со всем усердием, мимо них не проскользнула бы и мышь, но они так никого и не обнаружили. На крыше были сложены кирпичи и шиферные плиты, приготовленные для ремонта, и меня хотели убедить в том, что кирпич сбросило ветром. Разумеется, я лучше знал, в чем дело, но у меня не было доказательств. Я взял кэб и доехал до квартиры моего брата на Пэл-Мэл, где и провел весь день. Оттуда я отправился прямо к вам. По дороге на меня напал какой-то негодяй с дубинкой. Я сбил его с ног, и полиция задержала его, но даю вам слово, что никому не удастся обнаружить связь между джентльменом, о чьи передние зубы я разбил сегодня руку, и тем скромным учителем математики, который, вероятно, решает сейчас задачи на грифельной доске за десять миль отсюда. Теперь вы поймете, Уотсон, почему, придя к вам, я прежде всего закрыл ставни и зачем мне понадобилось просить вашего разрешения уйти из дома не через парадную дверь, а каким-нибудь другим, менее заметным ходом...

* * *

С глубоким волнением слушал я Холмса, который, рассказывая, спокойно попыхивал трубкой.

— Когда зловещая фигура покойного профессора Мориарти возникла вдруг словно из ниоткуда на узкой тропинке, преграждая мне единственный путь к спасению, я был вполне убежден, что для меня всё кончено. Мы обменялись с ним несколькими словами, и он любезно позволил мне написать коротенькую записку, которую вы и нашли. Я оставил её вместе с моим портсигаром и альпенштоком, а сам пошел по тропинке вперед. Мориарти шёл за мной по пятам. Дойдя до конца тропинки, я остановился: дальше идти было некуда. Он бросился ко мне и обхватил сзади длинными руками. Мы стояли, шатаясь, на краю обрыва; я чувствовал около уха тяжёлое дыхание своего соперника. Не знаю, известно ли это вам, но я немного знаком с приемами японской борьбы — «баритсу», которые не раз сослужили мне хорошую службу. Некоторое время мы боролись, затем я поймал его в захват и изо всех сил ударил затылком, благодаря чему сумел освободиться, но сам при этом чуть не потерял сознание от удара и упал на четвереньки. В глазах у меня мутилось, всё происходящее я видел будто сквозь сон. Позади послышался вопль отчаяния, еле заметная тень профессора на земле отчаянно извивалась, хватаясь руками за воздух. Что-то блестящее слетело у профессора с руки, со звоном ударилось в скалу и покатилось по каменной крошке.

Я с трудом повернул голову. Мориарти испуганно вскрикнул, изогнулся каким-то немыслимым образом, ловя равновесие, и, не обращая на меня внимания, бросился к этому предмету. Схватив его, он воздел руку вверх и с ликованием прокричал, приплясывая в исступлении:

— Прелесть, прелесть, прелесть! Моя прелесть! О моя прелесть!

Пожирая глазами свою сияющую добычу, он оступился, качнулся на краю бездны и с воплем упал в неё; из глубины донесся вой «Пре-е-лесть!»...

Нагнувшись над обрывом, я ещё долго следил взглядом за тем, как он летел в пропасть. Потом он ударился о выступ скалы и скрылся из виду.

Холмс вынул изо рта трубку, с досадой цыкнул зубом и вдруг резко наклонился в мою сторону.

— Через неделю после этого, когда энтузиазм его подручных несколько поутих, я приобрёл альпинистское снаряжение и спустился по отвесной стене, — произнёс он вполголоса. — Труп Мориарти по-прежнему лежал там, внизу; вокруг не было видно ничьих следов, даже звериных. Я обыскал всё вокруг, но так ничего и не нашёл. Что это был за драгоценный предмет — кто знает? Боюсь, мой дорогой Уотсон, нам уже никогда не раскрыть тайны короля лондонских преступников...

Собаки и Баскервили

Эпиграф: — У меня есть щенок-бульдог, — сказал я. [...] — Ну, тогда все в порядке, — весело рассмеялся он.

А.Конан Дойл "Этюд в багровых тонах"

Да! Это была собака, огромная, черная как смоль. Но такой собаки еще никто из нас, смертных, не видывал. Из ее отверстой пасти вырывалось пламя, глаза метали искры, по морде и загривку переливался мерцающий огонь. Ни в чьем воспаленном мозгу не могло бы возникнуть видение более страшное, более омерзительное, чем это сатанинское существо, выскочившее на нас из тумана.

Чудовище неслось по тропинке огромными прыжками, принюхиваясь к следам нашего друга. Мы опомнились лишь после того, как оно промчалось мимо. Тогда и я и Холмс выстрелили одновременно, и раздавшийся вслед за этим оглушительный рев убедил нас, что по меньшей мере одна из пуль попала в цель. Но собака не остановилась и продолжала мчаться вперед. Мы видели, как сэр Генри оглянулся, мертвенно-бледный при свете луны, поднял в ужасе руки и замер в этой беспомощной позе, не сводя глаз с чудовища, которое настигало его.

Но голос взвывшей от боли собаки рассеял все наши страхи. Кто уязвим, тот и смертен, и если она ранена, значит, ее можно и убить. Краем глаза я заметил, как мой друг привычно рванул на груди куртку...

Боже, как бежал в ту ночь Холмс! Я всегда считался хорошим бегуном, но он опередил меня на такое же расстояние, на какое я сам опередил маленького сыщика. Мы неслись по тропинке и слышали непрекращающиеся крики сэра Генри и глухой рев собаки. Я подоспел в ту минуту, когда она кинулась на свою жертву, повалила ее на землю и уже примеривалась схватить за горло. Но Холмс отважно бросился на неё, сбил грудью с ног и в мгновение ока нанёс ей один за другим несколько укусов. По-видимому, при этом он задел сонную артерию, так как кровь брызнула тёмной струёй, заливая разводы адова пламени на морде.

Отчаянно взвыв, громадная собака рванулась с такой силой, что мой друг-доберман сам не устоял на ногах, хотя в росте почти не уступал этой твари. Противники покатились по земле, сплетясь в большой рычащий клубок. Тяжеловесный пёс представлял серьёзную опасность: пользуясь преимуществом в весе, он мог просто подмять под себя противника и растерзать его мощными клыками. Однако с моим другом было не так-то легко справиться: в собачьей ипостаси он был исключительно крупным представителем своей породы, превосходя в росте любого добермана на несколько дюймов. К тому же Холмс в совершенстве знал все приёмы и уловки участников собачьих боёв, которые иногда посещал во время своих расследований. Но и это не помешало бы чудовищу легко одолеть его, если бы не рана на шее: обильно льющаяся кровь слепила собаку, мешала как следует разглядеть своего вёрткого противника, и длинные клыки лишь впустую щёлкали в воздухе.

Я остановился в нерешительности. Мне страстно хотелось помочь Холмсу, но при этом я понимал, что в этой битве гигантов я буду лишь обузой. Разумеется, бульдожья хватка помогла бы мне в течение нескольких секунд удерживать ногу зверя, но я не был уверен, что вцеплюсь в нужную конечность: все мелькающие лапы были совершенно одинаковыми, чёрными и лоснящимися от росы.

Внезапно я заметил в траве некий блестящий предмет и мысленно обругал себя за недогадливость. Оказывается, обернувшись псом, мой друг не бросил револьвер: на бегу он сжимал оружие зубами и выпустил из пасти только перед самым прыжком. Встав на задние лапы, я изо всех сил дёрнул плечами, и обратное превращение началось.

К моему неописуемому облегчению, как только я вскочил на ноги, собака взвыла в последний раз, яростно щелкнула зубами, повалилась на спину и, судорожно дернув всеми четырьмя лапами, замерла. Я нагнулся над ней и приставил дуло револьвера к этой страшной светящейся морде, но выстрелить мне не пришлось — исполинская собака была мертва.

Сэр Генри лежал без сознания там, где она настигла его. Мы сорвали с него воротничок, и Холмс возблагодарил судьбу, убедившись, что он не ранен и что наша помощь подоспела вовремя. А потом веки у сэра Генри дрогнули и он слабо шевельнулся. Лестрейд, уже перекинувшийся из скотч-терьера, просунул ему между зубами горлышко фляги с коньяком, и через секунду на нас глянули два испуганных глаза.

— Боже мой! — прошептал баронет. — Что это было? Где оно?

— Его уже нет, — сказал Холмс. — С привидением, которое преследовало ваш род, покончено навсегда.

Чудовище, лежавшее перед нами, поистине могло кого угодно испугать своими размерами и мощью. Это была не чистокровная ищейка и не чистокровный мастифф, а, видимо, помесь — поджарый, страшный пес величиной с молодую львицу. Его огромная пасть все еще светилась голубоватым пламенем, глубоко сидящие дикие глаза были обведены огненными кругами. Я дотронулся до этой светящейся головы и, отняв руку, увидел, что мои пальцы тоже засветились в темноте. Словно в ответ на моё касание по туловищу пса прошла судорога, контуры тела задрожали, размылись, и нашим взорам предстал мёртвый Стэплтон, полностью обнажённый и покрытый ранами.

Мы нашли немало его следов на опоясанном топью островке. Огромный ворот и шахта, до половины заваленная щебнем, говорили, что когда-то здесь был рудник. Рядом с ним стояли развалившиеся лачуги рудокопов, которых, вероятно, выгнали отсюда ядовитые болотные испарения. В одной из этих лачуг мы нашли кольцо в стене, цепь и множество обглоданных костей. Среди мусора валялся скелет собаки с оставшимся на нем клочком рыжей шерсти.

— Боже мой! — воскликнул Холмс. — Да это спаниель! Бедный Мортимер...

Мы немного помолчали. Несчастный подслеповатый юноша, он наверняка попытался выследить привидение Гримпенской трясины и пал жертвой своего неуёмного любопытства.

— Интересно, знала ли Лора Лайонс о судьбе доктора? — спросил я.

Холмс пожал плечами.

— На допросе она заявила, что никогда не бывала здесь. Я, конечно, не умею читать мысли, но на месте Лестрейда я бы не верил ни единому её слову. Увы, наш легавый слишком ослеплён красотой миссис Стэплтон и даже сам помогает ей подбирать доводы в свою защиту. Могу побиться о заклад, что она выйдет из всей этой истории целой и невредимой. И уж точно она постарается не упустить нашего холостяка-баронета. Выследит бедного сэра Генри, когда тот вернётся из своего путешествия, и вцепится в него мёртвой хваткой — если, разумеется, ей ничто не помешает.

— Вот сука! — процедил я сквозь зубы.

— Ещё какая... — отозвался Холмс со вздохом и отвернулся.

Мне не совсем понравилась его интонация, но я не стал ничего уточнять. В конце концов, меня также с полным правом можно назвать кобелём.

Третья сила

— Потоцкая? Это из каких же Потоцких будете? — Кутузов потёр глаз и прищурился. — Чем-то вы на Франца-Петра Осиповича похожи, на нонешнего предводителя киевского дворянства. И малоросский акцент в вашей речи весьма заметен. Дочь?

— Это неважно, светлейший князь, — девушка сделала лёгкий реверанс и чуть заметно улыбнулась. Попугай на её плече качнулся и переступил с ноги на ногу. — Имена не играют роли. Называйте меня просто Лилия.

— Как скажете, сударыня, — хмыкнул Кутузов, кутаясь в плед. — Тогда уж и меня зовите по имени-отчеству. Ну-с, чем обязан такому приятному визиту?

— Извините за столь раннее посещение, Михаил Илларионович, но приди я позже — не смогла бы пробиться к вам, сами понимаете. А разговор у меня достаточно серьёзный. И пусть вас не вводит в обман моя внешность.

Девушка сняла попугая с плеча, взяла с блюда на столе небольшой ломтик яблока и поднесла его к клюву птицы. В следующий момент ломтик исчез, а попугай сделал глотательное движение и взъерошил перья. Кутузов вздрогнул. Внутри, где-то в области живота, возник и начал быстро набирать силу неприятный холодок. В хорошенькой девушке с тонкими чертами лица и короткими, всего лишь до плеч, светлыми волосами старый вояка сразу почуял нечто странное и чужеродное, и чем дальше, тем это ощущение усиливалось.

— Что за птица такая? Она вправду целиком заглотила?

— Это мой любимец. — Девушка нежно поцеловала попугая в клюв и потянулась за вторым куском. — Не бойтесь Ричи. Пока я рядом, вам нечего опасаться.

— Уж не пытаетесь ли вы устрашить меня домашней птичкой, мадемуазель? — скривился Кутузов, незаметно отстраняясь. Генерал не удивился бы, если со следующей долькой яблока Лилия сама расправилась бы подобным образом.

Тем не менее, ладонь гостьи подплыла к птице, попугай на мгновение замер, и второй ломтик яблока растворился в воздухе так же мгновенно, неуловимо для глаза. Ричи высунул длинный красный язык, медленно провёл им сначала по нижней челюсти, затем по верхней, глуховато рыкнул и внимательно уставился на главнокомандующего. Кутузов невольно подумал о пистолете, лежащем в походном сундуке, и тут же устыдился малодушных мыслей.

— Фу-у, Ри-ичи! — укоризненно пропела девушка, поглаживая пальцем нахохленный затылок птицы. — Плохой мальчик. Мы же в гости пришли. По важному делу.

— Слуша... — голос генерала на мгновение сорвался; Кутузов прочистил горло, выпрямил спину и посмотрел в глаза гостье, изо всех сил пытаясь придать взгляду твёрдость и бесстрашие. — Слушаю вас... Лилия.

— Прежде всего, Михаил Илларионович, давайте определимся с ситуацией. — Девушка посадила попугая на плечо, и тот сразу начал пощипывать её ушко. — Ни для кого не секрет, что положение наших войск... хм... оставляет желать лучшего. Ричи, может, хватит? Прекрати. Так вот: если дела на фронтах будут и дальше складываться так же невыгодно для российской армии, то поражение неминуемо. Вам необходим...

— Извините за резкость, сударыня, но позвольте вас уведомить, что я имею некоторое отношение к командованию этой самой российской армией и о делах на фронтах знаю не понаслышке, — язвительно прервал её главнокомандующий. Даже нутряной холод на некоторое время ушёл вглубь, уступив место сдержанному гневу. — Если вы посетили меня в такой ранний час только для того, чтобы изложить свои взгляды на ход войны, то со всем уважением к вам вынужден сообщить, что у меня были несколько иные планы насчёт сегодняшнего утра. Хватит с меня этой сумасбродной гусар... впрочем, неважно.

— Не горячитесь, Михаил Илларионович, — примирительно подняла руки Лилия. Попугай изо всех сил вцепился когтями в плечо, чтобы не соскользнуть, но девушка даже бровью не повела. — Я всего лишь хотела сказать, что вам нужен союзник.

— У вас имеется союзник? — насмешливо приподнял бровь Кутузов. — Летучий отряд благородных девиц? Батальон киевских гувернанток? Или этот чижик на вашем плечике?

— И он тоже, — невозмутимо кивнула девушка. — Господин Кутузов, через несколько дней французы возьмут Москву.

— Замолчи, девчонка! — взревел генерал, откидывая плед в сторону.

— Я вас предупреждала: не обманывайтесь моей внешностью, — повысила голос Лилия. Попугай наклонился вперёд и яростно зашипел.

— Тишка! — громко позвал Кутузов. — Выведи отсюда эту барышню!

Лилия растянула губы в улыбке, подошла к двери и толкнула её рукой.

Денщик Тихон сидел на табурете у стола, глядел в стену и механически шаркал наваксенной щёткой по сапогу.

— Тишка! — заорал Кутузов, багровея.

— Он не слышит вас, генерал, — заметила Лилия, прикрывая дверь. — И не услышит до тех пор, пока я этого не захочу. Как и любой другой ваш солдат.

— Ведьма... — одними губами прошептал побледневший старик.

— Ах, сударь мой Михаил Илларионович, — с грустью покачала головой гостья, — как же все любят упрощать непонятное, низводить его до рутинного уровня... Почему сразу "ведьма"? Да уймитесь вы, говорю же — я пришла заключить союз.

— Союз с нечистой силой? — выдавил Кутузов, тяжело дыша.

Вместо ответа Лилия подошла к старику, отодвинула ворот рубахи и осторожно сжала в руке золотой крестик, подвешенный на простой серый шнурок.

— Убедились? Меня всего лишь избрали... ну, пусть будет координатором. И хватит об этом. Моя природа не должна вас волновать. Перейдём к военным делам, это сейчас важнее.

Взяв со стола блюдо, она отошла к окну, присела на сундук, выбрала яблоко поспелее и вгрызлась в сочную мякоть. Ричи осуждающе посмотрел на сгорбившегося полководца и начал обкусывать когти, звонко лязгая челюстями.

— Понятное дело, что выбить армию, закрепившуюся в городе, очень сложно. Вести бои за каждую улицу, за каждый дом — при численном превосходстве французов это верная гибель. У вас нет в рукаве козырей, чтобы побить карты Наполеона. Я предлагаю вам такой козырь. Силу, которая в нужный момент ударит неприятелю в спину...

Размеренный тон девушки понемногу оказывал своё действие: Кутузов почувствовал, как сердце, минуту назад бившееся, словно куропатка в силках, начинает успокаиваться. А вскоре Михаил Илларионович вообще позабыл о его существовании, увлекшись рассказом Лилии.

— Москву, насколько мне известно, уже не уберечь, пускай даже вся русская армия ляжет костьми под её стенами, — подытожила девушка, догрызая яблоко. — Однако в ваших силах превратить город в огромный гроб для французов.

— И в ваших, — пробормотал генерал, почёсывая подбородок.

— И в наших, — согласилась Лилия, поднимаясь с сундука. — А основные силы будут сохранены для последующих боёв.

Она помолчала и тихо произнесла:

— Если я сейчас не помогу Москве, через некоторое время французы придут в мой город. Итак, ваш ответ, сударь?

— Я принимаю вашу помощь, сударыня, — медленно произнёс старый генерал. Повернувшись к иконам, он осенил себя крестом и прошептал: — И да простит меня Господь...

— Отдайте приказ о тайном выводе людей из города, Михаил Илларионович, — сказала Лилия ему в спину. — Всех людей. Сегодня же.

Взяв с блюда последнее яблоко, она вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

* * *

Пехотинец Жан Фелье, по-хозяйски улыбаясь и слегка пошатываясь, шагал со своим приятелем Шарлем по Новой Басманной. На плечах французов колыхались ружья, в левой руке Жан сжимал ополовиненную бутылку наливки, найденную в пустом трактире на Покровке. Выйдя на Разгуляйскую площадь, солдаты пересекли её, свернули в Доброслободский переулок и почти сразу наткнулись на винную лавку с красноречивой вывеской в виде бочки. Шарль двинул пыльным сапогом по приоткрытой двери, и друзья ввалились внутрь.

В помещении было темно, хотя сумерки только начинали опускаться на московские улицы. По ту сторону прилавка, в глубине дома действительно виднелись контуры нескольких бочек, за ними слышались лёгкая возня, шарканье и шелест соломы.

— Эй, там! — воскликнул Жан повелительным тоном и опёрся на ружьё. — Выходи!

— Дурак, эти варвары по-французски ничего, кроме "эй", не понимают! — хихикнул Шарль и тут же завопил дурным голосом: — Эй, выходи, тебе говорят!

Из темноты показалась большая коренастая фигура в армяке; драный клетчатый платок почти полностью укутывал голову обитателя лавки.

— Вино давай! — скомандовал Шарль и изо всех сил стукнул кулаком по прилавку.

Фигура не шевельнулась. Из-под платка тускло блеснули два огонька. Жану стало не по себе. На всякий случай он выпрямился и перехватил ружьё поудобнее.

— Ты услышал или нет? Вино! Ви-но, бол-ван! — глумливо протянул Шарль. — Понятно? Вино!

Он поднял руку с воображаемой бутылкой и запрокинул голову назад, ловя губами последние капли из невидимого горлышка.

Фигура сделала неуловимое движение, срывая с головы платок, и бросилась прямо через прилавок на Шарля. Словно в кошмарном сне Жан смотрел, как мимо проплывают когтистые лапы, вытянутая нечеловеческая морда, обросшая серой шерстью шея; как оскаленные зубы вгрызаются в беззащитное горло друга, и сплетенные тела тяжело падают на пол, поднимая облака пыли. В растерянности Фелье уронил ружьё и со всего размаху приложил монстра бутылкой по загривку. Толстое стекло выдержало удар — но и кость устояла: слегка оглушённое существо помотало головой, вздохнуло и начало неторопливо подниматься. Жан в ужасе заорал и бросился на улицу.

Как только он рванул на себя дверь, сверху спикировала крупная ворона, вцепилась когтями в ткань мундира и вонзила клюв ему в шею. С паническим воплем солдат схватил мерзкую птицу, отшвырнул её подальше от себя и помчался по переулку с истошным криком. Из горлышка судорожно зажатой в руке бутыли в уличную пыль падали капли густой тёмно-красной жидкости — вперемежку с такими же каплями крови из горла француза.

Из-за угла выскочили три солдата в хорватской форме. Фелье со всех ног бросился к ним, но тут же остановился, чуть не упав: за наполеоновскими воинами бесшумно неслись два огромных медведя. Жан коротко взвыл и припустил в обратную сторону. Нырнув в ближайший переулок, француз пробежал мимо нескольких домов и оглянулся: его никто не преследовал. Жалобно застонав, Фелье доковылял до ближайшей ограды, прижался к ней спиной и опустился на корточки.

Откуда-то со стороны Гороховского переулка донёсся крик: "Эти твари боятся огня! Жгите всё вокруг! Жгите-а-ах..." и оборвался со сдавленным всхлипом. Жан всхлипнул и полез в ранец за огнивом. Копаясь в вещах, он почувствовал на себе чей-то взгляд и медленно поднял голову.

Из будки во дворе дома напротив на него смотрели три пронзительных красных глаза.

Ошалевший от ужаса Фелье вскочил и пустился наутёк не разбирая дороги.

* * *

Лилия проводила глазами ползущую внизу крохотную фигурку, которую преследовало что-то чёрное и лохматое, и перевела взгляд на город: с колокольни Ивана Великого открывался великолепный вид. Кое-где к небу уже потянулись первые дымки; в районе Каланчёвского переулка рявкнула пушка.

— Беспримерный подвиг простых россиян... — с горькой улыбкой бормотала она себе под нос что-то непонятное. — Патриотизм народа, восставшего против захватчиков...

Раздался ружейный залп, за ним последовало ещё несколько выстрелов, и один из двух алых силуэтов, паривших в небе над Китай-городом, рухнул вниз, пронзительно заклекотав.

— Дети мои, продержитесь хотя бы пару дней! — прошептала девушка, вцепившись побелевшими пальцами в решётку окна...

* * *

...В дыры когда-то красивого и крепкого мундира забирался ноябрьский воздух и щекотал Жана ледяными пальцами. Пехотинец лежал в подмёрзшем глинистом овраге за стволом толстой ивы и держал под прицелом рощицу, в которой укрывались партизаны. Граф Дендельс лично произнёс речь перед солдатами, посланными для прикрытия переправы через Березину, и пообещал каждому из смертников золотые горы и безмерный почёт по возвращении на родину.

— Эй, солдат, иди к нам! — внезапно прокричали по-французски из рощицы. Голос был молодой, весёлый и наглый. — Если сдашься, сохраним тебе жизнь.

— Да пошёл ты... — прохрипел простуженный Жан.

— Иди-иди, — настаивал голос. — У нас тёплое вино, каша с мясом. Хочешь мяса?

Фелье в отчаянии ткнулся лицом в рукав и громко выругался.

— Ну, как знаешь, — ничуть не обиделся голос. — Тогда не обессудь.

Жан немного выждал, прислонил ружьё к стволу дерева и начал пересчитывать оставшиеся патроны.

Внезапно сверху раздался сиплый смех. Жан рывком перекатился на спину, одновременно вытаскивая из-за голенища нож, служивший ему верой и правдой ещё со времён портовых драк в его родном Марселе.

На дереве сидел попугай. Птица вцепилась в кору коготками и смотрела на Жана насмешливым чёрным глазом. Не веря своим глазам, Фелье опустил нож и начал отползать в сторону. Попугай ещё раз хихикнул, изогнулся, аккуратно перекусил ствол ружья и показал солдату длинный красный язык.

Нервы у француза не выдержали. Он вскочил и с воем бросился к реке, нетерпеливо накатывавшей волны на холодный берег.

Вслед ему никто не стрелял.

Филателист

— Душу?! — дьявол усмехнулся и в очередной раз затянулся сигарой. — При чём тут душа? Юноша, мой вам совет на будущее: обязательно читайте бумаги, которые подписываете. Хотя бы бегло.

Прыщавый подросток схватил верхний лист из пачки, лежащей на столе, и начал суетливо бегать глазами по строкам. Руки его тряслись.

— Сами бы подумали: ну зачем мне ваша душа? — пожал плечами дьявол и аккуратно стряхнул пепел в карман смокинга. — Вы что, гений? Титан мысли? Творческий человек? Сколько новых, интересных идей за восемнадцать лет вашей жизни породила вот эта нечёсанная грязная голова? Что мне делать с вашей душой? Копыта полировать? Так мои копыта, прошу прощения за горькую правду, и без того сияют ярче, чем она.

— Так... э-э... — растерялся парень, — мучить ведь. На сковородке.

Дьявол глумливо хрюкнул и посмотрел на юношу так, что тот со сконфуженным видом втянул голову в плечи.

— Ну почему все люди такие идиоты? — риторически вопросил дьявол и возвёл очи к небу. — Ты в раннем детстве марки собирал ведь? Собирал. И что, ты раскрашивал их фломастерами, пририсовывал усы, вырезал из них ножницами силуэты? Не вырезал? Даже из самых потёртых, дешёвых и невзрачных? А с чего это я должен портить свою собственность? Ты считаешь, что я глупее тебя? Нет, настоящая, блистательная душа в отличном состоянии — это уникальная драгоценность, я с таких буквально пылинки сдуваю. Но и второй сорт, как у тебя, тоже идёт в дело. Полная серия однотипных душ — это тебе не хухры и даже не мухры. Мне только за блок фэнов "Блэк Саббат", — дьявол со значением потыкал пальцем вверх, — знаешь что коллега предлагал? А ты говоришь — на сковородку...

Подросток нервно сглотнул и протянул дьяволу страницу контракта.

— А моё тело вам зачем?

Дьявол взял лист, рассеянно взглянул на него, почесал когтем у основания рога и отложил сигару.

— Ну, честно говоря, этот коллекционерский инстинкт уже заколебал. Надоело бегать за редкими экземплярами, уговаривать, тратить время, силы, средства... И всё ради чего? Чтобы на очередном чаепитии показать коллеге язык и воскликнуть "А у меня коллекция лучше!"? Так мы оба уже не в том возрасте. Несерьёзно это всё как-то. Хотелось бы пожить в собственное удовольствие. А в вопросах удовольствий, поверь, я понимаю гораздо больше тебя. Твоё тело познает самые изощрённые наслаждения, и я буду это всё переживать вместе с ним. И не только с ним — таких сенсоров у меня по всему миру миллионы. Долой собирательство, да здравствует гедонизм!

Посмотрев на выражение лица парня, дьявол хлопнул его по плечу.

— Да не расстраивайся ты так! Ты ведь тоже будешь ощущать все приятные моменты, и так же остро, как и я!

— А куда же тогда моя душа денется после смерти? — осевшим голосом спросил юноша.

— Не знаю, — отмахнулся дьявол, — это её проблемы. Короче, готовься, чел. Начинаем отрываться по полной...

Вампир

И опять всё происходит неожиданно для меня. Аспидно-чёрный кокон небытия быстро покрывается сетью разрезов. Светлые росчерки полосуют его невидимой бритвой, беззвучно сливаются в прорехи, через которые смутно проглядывает окружающий мир. Зрение всегда формируется первым. Очередь за слухом.

Равновесие милосердно: осязание, а значит, и способность ощущать боль, приходит ко мне в последнюю очередь. Не до конца воплощённое тело ноет, однако я намеренно медлю со сгущением — с этим всегда успеется.

Внизу — холодная мостовая переулка. Цепляясь за карниз туманными выростами, перетекаю на соседнюю улицу и долго ползу в полутьме ярдах в четырёх от земли, подолгу задерживаясь на каждом перекрёстке. Покамест безрезультатно — чутьё молчит. Чтобы оставаться незамеченным, стараюсь держаться у стен домов. Прямо подо мной проскакивает запоздалый прохожий — однородная тусклая тень. На секунду замираю и даю ему исчезнуть за углом.

Серое двухэтажное здание. На табличке у входа надпись: "London City Municipal Hospital". Лондон. Не видел его со времён Альфреда Великого. Когда-то чистый воздух города на Темзе превратился в серую больную муть. Испарения от грязных луж и нечистот клубятся в ней ядовитыми облачками. Две огромные крысы, спрятавшись за больничным крыльцом, что-то грызут. Одна из них резко оборачивается, чтобы оскалиться на бредущего мимо пса, но тот не обращает на неё внимания и вяло плетётся дальше. Шерсть животного слиплась в неряшливые космы, мутные глаза слезятся. Непроизвольно движусь к нему, но вовремя останавливаюсь. С трудом заставляю себя переключиться на другую цель. Вот она. Второй этаж, четвёртое окно. Просачиваюсь через приоткрытые ставни и заканчиваю воплощение. В крохотной комнатке нет ничего, кроме двух коек и ветхого стула. Одна кровать пуста, на другой мечется во сне и тихо постанывает полная краснолицая женщина, по виду — типичная кухарка. Эта — моя. Хотя, похоже, сама того не знает: срок явно небольшой. Но отчётливое мелькание синеватых искорок под кожей напрочь исключает ошибку. Во рту уже ощущается знакомый зуд, и я наклоняюсь к шее притихшей женщины...

* * *

Под конец ночи я возвращаюсь на то место, откуда начал свой путь, опускаю отяжелевшее тело прямо на мостовую и жду. Через некоторое время солнечные лучи пробивают пелену тумана и падают на меня.

Равновесие милосердно: осязание уходит в первую очередь, и я уже не чувствую, как вместе с моей плотью корчатся и тают частицы чумы, непомерно расплодившиеся в людской крови. Безразличная бездна мироздания всё примет в себя и переварит без остатка. Баланс на этом участке опять выровнен, и надобности во мне больше нет. Из-за горизонта уже показался краешек солнца; чёрное мельтешение затягивает окружающий мир паутиной, и бытие в который раз исторгает меня прямо в объятия Великого Хаоса.

До встречи.

Отчёт о практике

Бурклы досточтимого бульда Злобстера, самого беспощадного преподавателя Демиурситета, нехорошо расширившись, пробежали по рядам студентов. Пронзительное лазерное пятнышко, хорошо известное нескольким поколениям отпетых лентяев, оставляло на своём пути выцветшие, сморщенные и стёкшие в ужасе на пол тела.

— Так. Что-то вас после практики многовато осталось, зачем нам столько? — наконец просипел старый потент. — Ладно, будем фильтровать. Жвалик, булькай сюда.

Синий от смертной тоски студент перелился в углубление у кафедрального аквариума и покрылся мелкой рябью.

— Давай сюда отчёт, — потребовал Злобстер, цыкнув хряпсами.

Перелив содержимое пузыря в демонстрационную реторту, бульд направил на неё спектральную подсветку и задумчиво уставился на экранное сплетение кривых цветастых линий.

— Нет, Жвалик, тебя отчислять не будем. Ты слишком ценный кадр, — протянул преподаватель, закончив читать данные.

Ошеломлённый студент робко приподнял третий буркл и с недоверием уставился на Злобстера.

— Ты будешь одним из лучших экспонатов нашего Музея Некомпетентности. Я лично сдеру с тебя оболочку и наполню её эластолем. А потом в начале каждого учебного года буду водить к этому чучелу всех новеньких глоботрясов. В назидание.

Затрепетавший было буркл обречённо поник и позеленел.

— С такой задачей мог справиться даже желтохряпсый малёк! Чтобы на ней срезаться, надо действительно обладать незаурядным талантом, — от возмущения у потента урчало в хоботке. — Не задание — мечта! Создать планету, населить её управляемыми особями и руководить через посланников, пока руководимые не достигнут самодостаточной степени благосостояния. И что же мы глызим в результате? — риторически вопросил Злобстер.

Студент булькнул что-то невнятное и умолк.

— Для начала этот умелец сотворил таких управляемых особей, что пришлось вооружать посланников рогами и острыми вилами вместо положенных по заданию нимбов и оливковых ветвей, чтобы руководимые не сожрали их на месте. Разумеется, это всё равно не помогло, и, завидев огромных зубастых тварей, бедняги с визгом закопались под землю, причём так глубоко, что наш герой до сих пор не смог их оттуда достать. А потом, когда первые посланники оправились от испуга, они из мести принялись ему пакостить на каждом шагу. И я их понимаю! — грозно сверкнул бурклами потент.

Жвалик сдулся уже наполовину и продолжал вянуть на глазах. То здесь, то там раздавались сдавленные похрюкивания — на занятиях Злобстера скучать не приходилось.

— Управлять напрямую строго запрещается правилами задания, — продолжал бульд, — поэтому положение у этого, с позволения сказать, учащегося было критическим. Но ему повезло: лабораторный флафф налакался холерьянки и в экстазе обрушил на лабораторный стол шкафчик, где хранились заготовки для планет, одна из которых угодила прямо в середину проекта Жвалика. Гибель динозавров произошла не по вине студента, поэтому руководство миродрома в виде исключения опять разрешило нашему счастливчику заняться творчеством. На этот раз, чтобы не повторить старую ошибку, он сделал новую: запрограммировал существа с чисто символической жизненной силой и вложил в них крайнюю впечатлительность. Новые создания оказались настолько чувствительными, что когда перед их глазами в золотом сиянии возник парящий в воздухе пробный ангел в белоснежной обёртке, все дружно свалились в обморок. Пришлось пойти на коррекцию облика посланника, после чего дело вроде бы начало идти на лад. По крайней мере, так показалось этому аморфному шалопаю; он решил, что дальше всё образуется само собой, и отправился с приятелями хлебать пифф. Излишне говорить, что управляемые особи с минимальной жизнеспособностью тут же вымерли от отсутствия гармонии в окружающей среде.

На месте Жвалика слабо колыхалась блеклая лужа. Сверху плавал одинокий, боязливо подёргивающийся буркл.

— Ну что ты на меня глызишь, недозрелый? — устало поинтересовался бульд. — Вот объясни: что ты теперь будешь делать с целой планетой, населённой одними ангелами? Которые уже не помнят, кто они и в чём смысл их существования, и ужасно страдают от этого...

Случай на практике

Щупальца инструктора практической магии Тулку едва шевелились. Гигантская кальмарша, излюбленное воплощение преподавательницы Демиурситета, лениво возлежала на каменном ложе в своей подводной пещере у берегов Мартиники и наслаждалась звуками глубины. В отличие от многих своих коллег, Тулку никогда не нервничала попусту и воспринимала одинаково невозмутимо как приятные стороны жизни, так и огорчения. Среди студентов о ней ходили самые невероятные легенды: если верить слухам, то её ревность чуть не стоила жизни Андромеде, вспыхнувшее чувство к Ясону едва не сорвало экспедицию на "Арго" (тогда близорукая Тулку, засевшая в узком проливе, хватала с палубы кого ни попадя, но её избранника среди пойманных не оказалось), и якобы даже сам Геракл в своё время позорно бежал от любвеобильной профессорши — ночью, при свете факела, оставив ей на память меч и колчан со стрелами. Впрочем, Тулку никогда не подтверждала правдивости этих баек. Но и не опровергала, откровенно наслаждаясь благоговением студенческой аудитории.

— Госпожа профессор! — тоненький голос, донесшийся от ворот подводного портала, заставил её очнуться.

Глаз на конце щупальца медленно раскрылся, расположенный под ним рот зевнул.

— А, это вы, дорогуша... — пробурчала Тулку и изящно потёрла правую переносицу.

— Госпожа профессор, беда! — юная русалка Умбриэль всхлипнула и вытерла слезу.

— Ну-ну, не преувеличивайте. — Тулку протянула русалочке чистую мягкую губку. — Насколько мне помнится, лично вам вообще повезло с практикой — генераторы случайных заданий попались дряхлые и практически лишённые воображения. Не представляю, как вы, отличница, могли попасть впросак с этими двумя развалинами. Рассказывайте.

— Я проектировала над волнами изображение рыбы, — начала девушка, — и общалась с подчинённым субъектом. Он передавал задания от главенствующего субъекта, я выполнила их все, хорошо выполнила, можете спросить у господина ассистента, он проверял. А потом у меня был небольшой перерыв, я решила почитать книжку и не заметила, как подчинённый субъект опять пришёл на берег. Подошёл к воде и говорит, мол, хочет моя субъект...

— Госпожа студентка, учитесь изъясняться на нормальном языке, — прервала её преподавательница, брезгливо скривившись. — Кто хочет?

— Ну, жена его. Старуха. Ей захотелось быть владычицей морскою, и он мне об этом сказал вслух...

— И?..

Русалочка покаянно опустила голову.

— И я немножко зачиталась, поэтому не услышала, что именно он просит.

— Ну-ну?..

— И нечаянно махнула хвостом. Это завершающий этап одного заклинания. Вот отсюда.

Умбриэль покопалась в ранце и извлекла из него небольшой томик в волосатой шевелящейся обложке.

— Где вы это взяли, деточка?! — забирая книгу у студентки, Тулку от волнения даже пожелтела.

— В прошлом году я проходила в Атлантике практику по абиссологии, мы тогда изучали донные разломы. Ребята с нашего курса решили устроить пикник, а я случайно отстала от компании и решила отправиться им наперерез. Дорога кое-где проходила через трещины в дне. В одной из них эта книга и застряла.

Профессор свела вместе два щупальца, ил пришёл в движение, укладываясь на дно красивыми горками, и вскоре перед Умбриэль протянулась точная копия донного хребта.

— Здесь? — ткнула преподавательница веточкой коралла.

— Вроде бы да.

— Всё ясно. Эта стерва была бы очень довольна результатом... — пробормотала про себя Тулку, ловко подцепляя когтем очередную страничку.

— Что? — непонимающе взглянула Умбриэль и тут же сникла под суровым взглядом профессора.

— Милочка, вам повезло найти ни больше ни меньше как записную книжку Тиамат. Счастье, что у вас пока нет необходимых навыков пользования этим раритетом. И ещё большее счастье, что она не попала в... что в неё не запустила щупальца свежеиспеченная морская владычица. Универсальный мах, который старая ведьма здесь описывает, в своё время чуть не сокрушил самого Мардука. Если бы тот сам не был таким докой по части магии и не прикрылся заранее подготовленным щитом, то не устоял бы. Очень предусмотрительный был боец. А красавчик какой, м-м... — средний глаз Тулку мечтательно закатился и прикрылся пушистым веком.

Несколько минут царило молчание. Затем русалочка робко кашлянула.

— И что было дальше? — мурлыкнула Тулку, не раскрывая глаз.

— Как только я махнула хвостом, — дрожащим голосом продолжила Умбриэль, — то почти сразу ощутила давление чужой магии. Я тут же поспешила на глубину к её источнику, он был совсем рядом, за подножием скалы. Когда я выглянула из-за выступа, то увидела главенст... старуху на золотом троне, вертящую в руках большую корону. Она некоторое время присматривалась, скребла самоцветы ногтем, но потом всё-таки решилась нацепить... И с того самого момента, как корона оказалась у неё на голове, старуха стала меняться: начала раздуваться во все стороны, из тела поползли шипастые щупальца, и в ней... в ней теперь чувствовалась невероятная мощь. Я испугалась и бросилась к порталу, старуха меня увидела, заревела "Вернись, раба!" и погналась за мной. Перед самым порталом она попыталась зацепить меня энергетической петлёй, но я увернулась.

— Да, вам повезло, что она ещё не успела освоиться со своими возможностями, — заметила профессор, по-прежнему жмуря средний глаз.

— К счастью, я успела пройти через ворота раньше и постаралась их запечатать, но не думаю, что... Ой! Вот она!

Тулку повернула голову в сторону портала, и её огромное тело рывком приняло боевое положение.

К любимому гроту профессора двигалась чёрная бесформенная масса с сотнями щупальцев. Умбриэль побелела, задрожала и спряталась за спину преподавательницы.

— Раба, говоришь? Хорош-шо, сейчас посмотрим, что эта старая коряга сможет сделать с инструктором ведущего вуза нашего мироздания... — процедила Тулку сквозь сжатый клюв. — Всем в укрытие! — рявкнула она и ринулась в сторону тёмного облака, которое уже расползлось чуть ли не по всему окоёму.

Ничего страшнее последовавшей за этим битвы маленькая Умбриэль не видела. Соорудить защитный купол она успела, но брызги боевой магии всё равно разлетались по всему Бермудскому архипелагу, накрывая море между островами вероятностным ковром. Пассажирские лайнеры оборачивались глыбами эмментальского сыра; из дыр в жёлтой пахучей массе выглядывали обалдевшие корабельные крысы. Волны деформированной силы прокатывались по временным пластам и сбивали в воду невидимой гигантской мухобойкой самолёты разных эпох; те быстро растворялись в шипящих волнах, источая запах фиалки и возмущённо квохча. Высоко в воздухе со страшным скрежетом сталкивались материализованные проклятия и медленно осыпались вниз обломками транскрипций. Над полем битвы, зацепившись за небо одним концом, висела завязанная узлом радуга...

Когда последние частички прогоревшей магии осели на пёструю водяную гладь, Умбриэль убрала купол и осторожно выглянула из грота.

Неловко загребая левой, неповреждённой половиной щупальцев, к ней приближалась Тулку. Видно было, что победа досталось госпоже профессору нелегко: по всей поверхности тела расползлись зеленоватые потёки, изящно напомаженный клюв был свёрнут на сторону и даже слегка закручен по часовой стрелке, под средним глазом блестел оранжевый фингал, пару щупальцев словно кашалот пожевал. Когда счастливая донельзя русалочка бросилась ей на шею, кальмарша утробно взвыла и осела на дно.

Чуть позже, отдышавшись и заняв обычное место на удобном каменном ложе, Тулку протянула студентке маленькую костяную фигурку.

— Вот твоя морская правительница. Можешь на шею повесить.

— Ой, спасибо! Госпожа профессор, а где вы научились так драться? — спросила порозовевшая от радости Умбриэль, промокая губкой глубокую царапину на спине кальмарши.

— Запомни, девочка, — поучающе помахала щупальцем Тулку, — мужчины — одни из самых полезных животных. Полезных для тех, кто умеет... уййй, осторожнее!.. умеет их разводить. Я не знаю, сколько у тебя будет мужиков в жизни... а чего это ты так покраснела? дело-то житейское, всё равно не избежать... так вот, если ты от каждого из них не возьмёшь по максимуму того, чему они и сами рады поучить дуру-бабу, то дурой в итоге и окажешься.

Да, чуть не забыла. В наказание за свой проступок послужишь курьером: найдёшь завтра Бениса, племянника Злобстера, он на кафедре астродизайна, в отделе выкроек пространства подвизается, и передашь ему, что вечернее штопанье вакуумных дыр временно отменяется. Мне сначала свои дыры заштопать надо. Хотя бы лишние. Или нет, сейчас вообще лягу и посплю чуток... совсем чуть-чуть... и пошло оно всё в... ф... фхтагн...

— Куда-куда?! — переспросила русалочка растерянно. Но Тулку уже крепко спала.

Минуты перед Рождеством

Провести рождественскую ночь в степи — это плохая мысль. Сильный ветер, пытающийся расширить ледяным лезвием глаза-щелочки; скрытые метровыми сугробами ямы, по которым осмелится пройти не каждый чёрт; скучная снежная простыня от одного горизонта до другого, накрытая тёмно-серым одеялом неба... Лучше провести рождественскую ночь дома, за праздничным столом, наслаждаясь праздничной едой, обществом родных и близких и пением трудолюбивых сверчков.

Так что рождественскую степь обычно никто не видит.

А зря.

Самый терпеливый из сумасшедших, отважившихся на подобное, был бы вознаграждён необычайным зрелищем. За несколько минут до наступления Рождества ветер стихает, над скоплениями сурочьих нор возникают ярко-синие пузыри искривлённого времени, на их поверхности искрятся пылинки мгновений, моментов и совсем уж крохотных частичек времени, для которых ещё нет необходимости изобретать название. Каждый сурок выбирается из своей норы и вытягивается в столбик прямо у входа, стараясь не пропустить сообщение от эльфов — помощников Рождественского Деда. Как только Дед покидает очередной гостеприимный дом, оставляя после себя пустую рюмку, полупустую тарелку и груду подарков, эльф посылает мысль очередному сурку, и тот начинает прилежно высвистывать особую щекотальную мелодию. Время ёжится, хихикает, расслаивается на отдельные потоки, уклоняется в стороны, завивается петлями. Сани Рождественского Деда ныряют в одну из таких петель и, не потратив ни секунды волшебной ночи, мчатся к дымовой трубе очередного гостеприимного дома. Утомлённый заклинанием времени сурок исчезает в тёмном проёме норы, спеша подкрепить силы осенними запасами, а очередь тут же переходит к другому, отдохнувшему толстяку.

Но никто этого не видит.

Рождественскую ночь обычно проводят дома. Под пение на редкость трудолюбивых сверчков.

Впрочем, их тоже никто не видит.

А зря.

За несколько минут до наступления Рождества укромные щели и закутки, служащие укрытием для маленьких певцов, подёргиваются ярко-синей пеленой криволинейного времени. Получив мысленное послание от мышонка в зелёной шапочке, очередной сверчок заводит свою щекотальную песню, и сани Рождественского Крыса, запряжённые землеройками, ныряют в подвальную отдушину — туда, где уже накрыта мешковина, где кучками сложены огрызки картошки и морковки, где нестерпимо сладко пахнет отложенная к Рождеству корочка сала, где серая семейка сидит и терпеливо ждёт старого Крыса — под ритмичное шуршание лапок крохотных трудолюбивых паучков...

Успешная вылазка

Вот чего я никак не ожидал, так это встретить среди этих дикарей колдуна третьей ступени: свет души такой же сильный, как и у моего наставника, только среди голубых волн мелькают бирюзовые прожилки. Невысокий, кряжистый. Кожаная накидка с бронзовыми бляхами, на каждой имя одной из сил.

* * *

Я откинул полог и втащил уснувших часовых внутрь. В тёмной глубине шатра была видна лишь толстая колонна занавеси вокруг постели. Надо было мне, дураку, сразу обратить внимание на неестественную тишину, но шатёр ведь был царский, и покой властелина могли оберегать со всем тщанием.

Как оказалось, покой действительно оберегали на редкость добросовестно. Только я отвёл край занавеси, чтобы наметить удар, как по углам вспыхнуло несколько тусклых светильников, пространство замельтешило чёрными бликами от лезвий и наконечников и смяло меня мощными вонючими телами, появившимися буквально из ниоткуда. Невероятным усилием я высвободил правую руку и толчком перелил в неё часть силы, однако чья-то лапища оборвала жест на середине, передавила жилу маны и ободрала голубую дымку с моей кисти. Боль была дикой, но как-то удалось сдержаться и не заорать.

Рука тем временем скатала ману в небольшой комок и небрежно уронила его в жаровню, стоявшую у пустой (пустой?!) постели. Над углями полыхнуло, через миг ровный жёлтый свет залил всё вокруг.

Пламя, разбавленное магическим жаром, согревало и холодило одновременно. Меня прижимали к земле три грузных здоровяка в куртках из бычьей кожи, так что дышалось с трудом. Остальные вражеские солдаты, числом около десятка, наставили мечи — настороженно, но без видимой боязни. Заросшее смуглое лицо склонилось надо мной, тяжелая рука легла на лоб.

— Оставьте его, — бросил колдун, поднимаясь на ноги. — Это всего лишь мальчишка.

Обездвижившие меня воины на удивление проворно вскочили и смешались с остальными. Я тоже встал, болезненно кривясь (помяли всё-таки довольно сильно).

Колдун подошёл, тычком в грудь бросил меня на ворох шкур и, что-то нашёптывая, связал ноги у лодыжек тонкой верёвкой. Затем выпрямился и взял меня за руку.

— Как тебя зовут?

Лгать и запираться не было смысла — он и так явно жалел меня, используя прикосновение вместо обычного заклинания боли, на котором рано или поздно ломаются все без исключения.

— Гай Муций.

— Ты собирался убить царя?

— Да.

— Достаточно умён, чтобы говорить правду... Это хорошо. Писца в соседнем шатре ты убил?

— Это всё-таки был писец?

— Да. Говорил я глупцу, что богатые наряды его когда-нибудь погубят. А как ты понял, что это не тот человек?

— Я увидел, чем он занимался перед смертью. Царь не стал бы писать сам.

— Ты действительно умный и, очевидно, способный мальчик, — негромко произнёс колдун. — Но умеешь пока очень мало. Почему — ты? Почему не старшие?

— А больше некому, — тоскливо признался я. — Старших у нас было трое: Максимилла и Альбий погибли в стычке с гамфасантами три года назад, через месяц после того, как я к ним пришёл, а наставника в прошлом году покалечило в драке с мантикорой, он теперь только и может, что молодых обучать. Я был лучшим учеником...

Колдун не сказал ни слова, вздохнул и вышел из шатра, жестом приказав воинам следовать за ним.

Я подождал немного, затем уселся поудобнее и задумался. Развязать наговорённый узел, разумеется, не получится. Надеяться на милость этрусков — даже не смешно. Освободиться своими силами я смогу только после гибели колдуна. Но справиться с ним — скорее этруски выберут меня царём вместо Порсены.

Хотя...

* * *

Дети, говорил наставник на одном из уроков. Самое дорогое для человека — это жизнь, непоправима лишь её утрата, остальное исправить можно. Заклятиям, о которых я начну вам сегодня рассказывать, обычно не обучают таких желторотых юнцов, как вы; слишком дорого они обходятся. Однако времени для повышения ступени нет. Храни вас Юпитер, чтобы огненный вызов демона так никогда и не пришлось применить, но если когда-либо вам будет противостоять мастер — надо дать вам хоть какой-то шанс выжить.

* * *

Жаровня как раз рядом, огонь уже поглотил достаточно маны — пусть и против моего желания, это неважно. Надеюсь, киммерийский демон, о котором наставник рассказывал на последних занятиях по этой теме, будет достаточно хорош — всё равно более сильного вызывать не обучили, — и моего врага ждёт очень неприятная неожиданность.

Впрочем, вряд ли мне сейчас будет приятнее.

Я закрыл глаза и дотронулся до огня правой рукой.

Укус. Ещё укус. Пламя вцепилось в руку и не отпускает. Кровь проступает сквозь поры и сразу же свёртывается, комки прикипают к трещащей коже, мясо оплывает и стягивается вокруг кости.

Часть маны уходит на снятие боли, но полностью избавиться от неё не получается. Хотя заклинание читать могу, иногда даже удаётся разжать зубы.

В шатёр заглянул мальчишка-конюх — очевидно, любопытствуя, отчего так несёт горелым. При взгляде на мою руку, лежащую на углях, его передёрнуло, а затем стошнило — уже снаружи.

Около занавеси начал проявляться силуэт, похожий на небольшую пантеру с очень коротким телом и огромной головой. С каждым мгновением он становился плотнее, обретал цвет — багровый с белыми прожилками, словно у освежёванного козла. Вокруг него затеплилась лёгкая розовая дымка: чистая мана.

Теперь остаётся молиться, чтобы мой враг появился вовремя.

Удивительно, но боги иногда внимают нашим мольбам. Почти в тот самый момент, когда демон открыл глаза, полог шатра откинулся, и вошли два воина с копьями, колдун и какой-то...

Это и есть Порсена?! О боги, да ведь он чуть старше меня!

Увидев оружие, демон зашипел и, недолго думая, выпустил в сторону этрусков язык бледного пламени.

Колдун с неожиданной лёгкостью отскочил вбок и отрывисто выругался на незнакомом языке. Лента огня пролетела рядом с его плечом и пронизала шкуру шатра насквозь, не оставив на ней следа.

Солдаты, стоявшие позади колдуна, растерялись, не понимая, с чего так странно ведёт себя их начальник. Демона они, понятно, увидеть не могли, но выставили копья перед собой.

А вот Порсена видел! Тихо скомандовав солдатам "Назад!" (те подчинились беспрекословно) и не отрывая глаз от демона, он медленно двинулся в другую сторону, вытягивая за нитку нашейный амулет.

Монстр переводил взгляд с одного противника на другого, очевидно, выбирая более слабого. Колдун тем временем что-то бормотал под нос и по очереди касался своих бляшек. Под его сапогами возник и начал быстро подниматься вверх широкий круг с металлическим отблеском — маг теперь словно стоял на дне высокого сосуда, в который наливали воду.

Демон зашипел громче и припал к земле. Ещё один огненный выдох, в сторону царя — амулет вспыхнул прямо на шее у юноши и рассыпался чёрной пылью. Колдун прервал заклинание и махнул рукой в сторону демона; того отшвырнуло к стенке шатра, однако бестия стремительно перекатилась на ноги и без промедления бросилась на мага. Вокруг этруска ярко блеснула синеватая плёнка, но голова зверя пробила её и ударила колдуна прямо в грудь. Человека спасла сила прыжка: демон, сбив его с ног, не удержался и пролетел над ним. Молниеносно развернувшись, он опять прижался к земле, хлеща по бокам толстым хвостом.

В это время в игру вступил Порсена: подавшись в сторону демона, он с силой швырнул в его сторону пригоршню какого-то порошка, пустой коробок отлетел мне под ноги. Демон зарычал, замотал головой и прыгнул вслепую. Царю удалось уклониться от прыжка — чудом, но удалось, и колдун, который за эти секунды успел подхватиться и дочитать заклинание, сграбастал Порсену и втянул его внутрь блестящего столба. Теперь в нём за серебрящейся гладью, крепко держась друг за друга, стояли две полупрозрачные фигуры.

И тут я вспомнил, что это была за колонна. Вспомнил и понял: всё впустую. Напрасно учитель мучился от жестокой головной боли, укрепляя мою память, зря младшие ученики делились со мной этим вечером крохами своей ещё бесцветной маны. И руку я сжёг тоже без всякой пользы.

Наставник говорил, что редкий маг сумеет воспользоваться Шлемом Плутона — одним из самых сложных заклинаний нашего мира. С его помощью можно сделать находящихся внутри участка, на котором оно действует, невидимыми для любого существа с магической кровью. А затем спокойно переждать, пока оно не вернётся в свой мир. Мне не повезло встретиться именно с таким мастером.

Чудовище недоверчиво обвело глазами шатёр, шумно вздохнуло — и повернулось ко мне. Круглые, широко расставленные глаза на хищной морде уставились на меня без всякого выражения.

Если вызванный для битвы демон не обнаружит противника, подсказала услужливая память, он обязательно нападёт на того, кто его призвал, и будет атаковать, пока не истечёт срок вызова. Или пока не придёт конец неосторожному чародею.

Я был опустошён. По моим расчётам почти вся мана, которой меня снарядили для этой вылазки, была потрачена на часовых и писца, отобрана колдуном и съедена вызовом монстра. Если я даже перестану снимать боль, всё равно слабенького Щита Юпитера хватит на пару мгновений, не больше.

Демон глубоко вдохнул и открыл рот, собираясь испустить струю пламени, но внезапно словно огромная дубина ударила его по голове. Оглушённый зверь упал, как подкошенный, а я, не веря себе, глядел на то место, где лишь мгновение назад виднелся серебряный столб. Зеркальные лоскуты быстро таяли в воздухе, среди них стояли с поднятыми руками, тяжело дыша, колдун и Порсена.

Любое заклинание, произнесенное внутри пространства, ограниченного Шлемом, необратимо разрушает его — всплыли в голове слова наставника.

Впрочем, демон не собирался настолько легко расставаться с жизнью. Не успели этруски собрать ману для повторного удара, как он вскочил и с остервенением бросился на них. Маг оттолкнул юношу, но сам не успел убраться с пути монстра, и огромная огненная голова ещё раз ударила его в грудь. Зубы демона впились в куртку, прокусывая бронзу, толстая бычья кожа задымилась. Упавший колдун пытался бороться, но чудовище вгрызалось всё глубже.

Сосредоточившись на одном из противников, демон совсем упустил из виду второго. Вместо того, чтобы броситься на помощь другу, Порсена в течение пары долгих секунд перегонял ману между ладоней, сведенных перед собой, затем торопливо раскатал пылающий шар в тонкое копьё и, перехватив его обеими руками, ударил демона наискосок прямо в глаз.

Зверь завизжал, рванулся изо всех сил, но копьё пронзило голову насквозь. Судорога выгнула тело демона, он дёрнулся ещё пару раз и завалился набок. По замершему на полу шатра телу поплыли тёмные разводы, оно начало плавиться, ссыхаться и через короткое время растаяло совсем, оставив после себя лишь пятно сажи.

Юноша бросился к колдуну и начал лихорадочно водить над ним руками. Я упал на землю и тоже пополз к ним, отталкиваясь здоровой рукой и извиваясь всем телом. Порсена нервно оглянулся, занёс надо мной руку, но затем с силой сжал её в кулак, отвернулся и продолжил вливать в мага свою силу.

— Не надо, это без толку, — вдруг раздался сдавленный голос колдуна в тот момент, когда я добрался до него и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на оставшемся запасе маны.

Глаза-угольки потускнели и закатились. Юркая струйка крови перелилась через губу и исчезла за воротником.

— Уходи, — прохрипел колдун.

— Но учитель, я... — растерялся Порсена.

— Отпусти его, — послышался шёпот.

Порсена закусил губу и медленно выпрямился.

На верёвке вспыхнули и погасли искры...

Я поднялся с земли; верёвка сползла с лодыжек сама.

— Ты свободен, — устало бросил Порсена, не поворачивая головы.

— Я пришёл, чтобы убить тебя, — проговорил я неспешно. — Я не могу ударить тебя в спину. Вставай, будем драться.

— Я не стану убивать человека, ради которого отдал жизнь мой учитель. — Порсена не глядел на меня, но в голосе чувствовалась поистине царское упрямство. — Кроме того, я не сражаюсь с увечными и теми, кто заведомо слабее меня.

— Я всё равно никуда не пойду, пока не сражусь с тобой, — процедил я, держась за огарок предплечья. Зола осыпалась лёгкими сизыми хлопьями. От сдерживаемой боли мутило, но продержаться я мог ещё долго: оказывается, маны мне передали больше, чем казалось поначалу. — Если я уйду, то предам своих.

Запало долгое молчание.

— Тогда уйдём мы, — внезапно произнёс Порсена, так же решительно.

Я застыл на месте, раскрыв рот.

— В окрестных селениях воины взяли уже достаточно, чтобы не взбунтоваться. Если я отдам им свою долю — умолкнут даже самые недовольные. А теперь иди. Я сейчас выйду и дам тебе провожатого. Для войска сам придумаю какое-нибудь объяснение. Да уходи же, скотина, не испытывай моего терпения! — вдруг застонал юноша.

Прежде чем выйти из шатра, я торопливо наклонился, собрал пригоршню пепла с груди этрусского колдуна в тонкий платок, лежавший у изголовья постели, и спрятал в складках одежды напротив сердца.

Натурщик

— Ты мне хоть что хоч г'вори, я всё равно знаю, что ты чёрт. — Первый перевёл на Второго мутные глаза и погрозил пальцем. Тот ничего не сказал и презрительно отвернулся.

— Но ты х'роший чёрт, — примирительно махнул рукой Первый и долил себе вина. — Жаль, тебе п'ртрет низзя сделать — с церковью будут сложн'сти. Хоч', кого-н'ть с тебя нарисую? Да хоть с... соседку, живёт тут одна нед'леко, мне её муж всё время в клиенты набивается.

— М-м?

— Панима'шь, для искусства что ты, что эта дама — всё едино. Главное — идея. Смог изобр'зить идею — мастер. Не смог — фальшивка. Жалкий п'дражатель. На самом деле неважно, что именно ты рису'шь и что у тебя за модель. Вот ты видел мою "Голову Медузы"?

— Ф.

— П'чему? А мне нр... нравится. Оч' харошая голова. Ладно, эт' еррунда. Я её рисовал по памяти с какого-то изд... издольщика в трактире, у которого его собутыльник р'злил целую кружку пива. Ох, как он метелил своего дружка, о! Столько злобы и яр'сти я ни у одного наёмника не видел — настоящая Медуза б'жала бы в страхе.

— У...

— Поверь мне. Для Иоанна Крестителя и Вакха — наоборот, женщ'на позир'вала, причём одна и та же. А уж с кого я горностая малевал, э-э... До сих пор стыдно. Ну не см'три так, я же не виноват, что горностаи по Милану толпами тогда не бегали, я п'нятья не имел, как они выглядят. Да и щас не имею. Но не в этом же дело, друг! Ты не с'мневайся: вы с соседкой — как две капли этого вот ч-чудесного вина, спррр... спррависся!

* * *

Через четыре часа портрет был готов. Крепко прижимая к себе пустые кувшины, Первый уткнулся лицом в лежащую на столе палитру. Во сне он улыбался светло и умиротворённо. Второй облизал усы, не спеша подошёл к мольберту, взглянул на картину, задумчиво улыбнулся, оглянулся на Первого, помахал на прощание хвостом и медленно растаял в воздухе. Последней, как всегда, исчезла улыбка.

Наследство

Из приоткрытого окна спальни слышались ругательства конюха, приглушённые и опасливые: хозяин замка Кло-Люсе запретил шуметь под окнами умирающего. Впрочем, звуки, доносящиеся со двора, скорее радовали мастера — они позволяли ему ощутить привязанность к этому свету. Увы, недолгую: силы ото дня ко дню покидали тело Леонардо. В последние дни служанка кормила его с ложки и выносила за ним судно.

Отругав шустрого поварёнка, забравшегося в стойло к хозяйскому жеребцу, конюх наконец угомонился. Да Винчи взглядом отослал служанку из спальни и позволил тяжёлым векам опуститься.

— Лео...

Он вздрогнул и открыл глаза. На полу у кровати, скрестив ноги, сидела Лисса и с тревогой всматривалась ему в лицо.

— Привет, сестричка, —хрипло произнёс он. — Я уже и отвык от твоей красоты... Отлично выглядишь.

— Ты всё-таки решил умереть? Зачем?!

Он улыбнулся краешком губ и слегка двинул плечом.

— Так получилось.

— Но это же глупо! — шепнула Лисса. В уголке глаза девушки блестела слезинка. — Ты ведь мог жить вечно! Зачем ты заслонил её от времени?

— Она заслуживает вечной жизни больше меня.

— Она всего лишь портрет! — воскликнула Лисса. — Обычный портрет-времяотвод! Любой из нашей семьи нарисовал сотни таких картин, а Бэзил — и вовсе тысячи. Они для того и предназначены, чтобы стареть вместо нас!

— Бэзил — глупец, — обронил посуровевший Леонардо. — Он играет с огнём и сам этого не понимает. Я ему много раз говорил, что нельзя изготавливать времяотводы для других, это слишком опасно, но он меня не слушает.

Художник немного помолчал и добавил.

— Это хорошо, что я ухожу прежде него. Бэзил раньше любого из нас осознал истинную силу искусства и помог ей найти воплощение. Он больше всех нужен этому миру. Я не хотел его пережить, и, слава Богу, моё желание сбылось.

— Ну почему мои братья такие идиоты? — Лисса, не удержавшись, всхлипнула, но тут же резким жестом вытерла слёзы и стукнула кулачком по кровати. — Один возомнил себя новым мессией и спасает всех подряд, другой готов умереть ради куска холста и нескольких пятен краски... Неужели унылая рожа этой толстухи стоит твоей жизни? Твоего опыта, твоих знаний, накопленных столетиями? Они были бы гораздо полезнее этому миру, чем любое изображение.

— Ну, ну, не надо ругаться, — хмыкнул Леонардо. — Ничего она не унылая, девочка просто ощущает мой близкий уход. А насчёт твоих слов... Лисса, ты всё равно меня не убедишь. Я устал таиться от людей...

— Наконец-то Великий Леонардо, автор половины чудес современного мира, устал таиться, — язвительно вставила Лисса. — Теперь уж точно никто не заподозрит в нём гения и сокровищницу знаний.

— Не ёрничай, ты прекрасно знаешь, сколько мы храним в себе. Даже если взять только знания атлантов... Но я не думаю, что они принесли бы благо человечеству.

Леонардо с усилием приподнялся на локте.

— Моя девочка стоит всей остальной сокровищницы, она — единственное, что стоит завещать. Она расскажет им то, что не смог рассказать я. Она будет воздействовать не на жизнь человека, а на самого человека. До остального люди и без нас со временем додума...

Он осёкся и побледнел. Подхватившаяся Лисса помогла ему улечься, поправила одеяло и затем долго смотрела на неподвижное тело Леонардо, на его слабо вздымающуюся грудь, пока на лестнице не послышались шаги служанки. Вздохнув, Лисса поцеловала брата в лоб, сложила пальцы особым образом, коснулась ими висков и растаяла в воздухе.

* * *

В комнате царил утренний полумрак. Салаи с трудом поднялся по лестнице, с тайной завистью вспоминая своего учителя: Леонардо отличался особой устойчивостью к крепким напиткам и после любой пьяной ночи сохранял ясную голову.

Ступив на последнюю ступеньку, Салаи сделал ещё два шага и остановился перед подаренным портретом. Джоконда всегда смотрела на него с лёгким упрёком, и он всякий раз ощущал лёгкий укол совести и, как ни странно, смущался, даже обещал бросить вести разгульную жизнь и наконец вплотную заняться живописью. Однако сегодня ему показалось, что женщина смотрит сквозь него, куда-то вдаль, а в уголке рта глаз художника разглядел еле заметную благодарную улыбку.

"Странно, вроде бы она не улыбалась... — подумал он. Тяжёлые от вина мысли едва ворочались в голове — словно булыжники в горной речке. — Или улыбалась? И вообще, улыбка ли это? Допился — даже такого не помню... Нет, на этот раз точно хватит. Хватит убивать жизнь. Сегодня же пойду посватаюсь к Бьянке".

Художник взял со стола кувшин с холодной водой, наклонился над тазом для умывания и начал лить воду тонкой струйкой себе на затылок.

Невидимая Лисса отняла палец от виска Салаи, и поток бессвязных мыслей мгновенно иссяк. Девушка задумчиво поглядела на портрет со знакомыми до боли чертами лица и начала неслышно спускаться по ступенькам.

Поздняя встреча

— Даже не верится... — пожилой господин с морщинистым лицом не сводил с соседа по столику подозрительного взгляда. — Столько лет прошло, а ты почти не изменился.

— Я вам ещё раз повторяю, почтеннейший: вы меня с кем-то путаете.

Хмурый сосед, молодой мужчина с крупным носом и густыми бровями, одним глотком допил кофе и рывком поднялся с места.

— Честь имею.

Он бросил на стол купюру, коротко поклонился и шагнул в сторону.

— А ну-ка стой.

Свистящий шёпот пожилого заставил собеседника замереть.

— Ты со мной так не говори. Ты сам не знаешь, с кем дело имеешь. Не имеешь представления, до кого я дослужился за эти годы. Хочешь неприятностей? Если я сейчас в эту штуку дуну...

Пожилой не закончил фразу, но золотой свисток с монограммой, возникший в его руке неведомо откуда, говорил о многом.

Молодой человек резко развернулся и оперся руками о столик.

— Ну, чего тебе, Влодек? Да, это я, твой одноклассник. И что?

Седые усы пожилого довольно встопорщились.

— Я так и не смог окончить школу пана Гонзаго, но мой глаз художника ещё не ослеп. Садись, — повелительным жестом указал он.

Молодой скрипнул зубами и с кислой миной на лице опустился на стул. Старик неспешно отхлебнул кофе и наклонился к товарищу:

— Значит, ты всё-таки научился рисовать молодильные портреты?

— Чего спрашиваешь? Сам видишь, — пожал плечами молодой.

— Вижу, вижу... — согласился его собеседник, рассеянно вертя в руках свисток. — Ну и как, оправдались наши подозрения? Гонзаго действительно скрывал тайные знания, без которых нельзя создать портрет?

— Тайные знания? — молодой бросил на одноклассника сожалеющий взгляд. — Надо было просто внимательнее слушать. Ты и класс наш оставил из-за того, что никогда не умел слушать. Главное знание он нам сразу раскрыл. Впрочем, оно и так известно любому умному человеку, необязательно художнику.

— Ну и что это за общеизвестное тайное знание? — процедил покрасневший от злости пожилой. — По-моему, ты темнишь, ох, темнишь. Не надо издеваться надо мной, дружок, ты сейчас с огнём играешь. Я ведь могу и не по-хорошему начать спрашивать, и не здесь, а в другом, гораздо более неприятном месте.

Молодой вздохнул.

— А мне нет смысла врать. Хочешь — могу создать портрет на твоих глазах, комментируя каждый штрих. Только это знание тебе будет без пользы. Вспомни, на самой первой лекции учитель говорил, что для создания настоящего шедевра художник должен вложить в него часть души. Вспомнил?

— Может, и говорил, не помню. И что с того?

— И всё. Это единственная тайна учителя Гонзаго, наследника великого Леонардо. Для создания молодильного портрета ничего-то и не нужно, кроме как вложить в картину достаточно большую часть души и пожелать, чтобы все житейские передряги оставляли отпечаток на этой части, а не на оставшейся.

Пожилой не мигая уставился в глаза одноклассника, пытаясь распознать ложь, затем скрежетнул ногтями по столешнице и сжал пальцы в кулак.

— Откуда ты взял эту информацию? Видел какие-нибудь тайные записи учителя?

— Однажды подошёл и спросил. Сославшись на слова с первой лекции.

— И он тебе так просто всё рассказал?

— Не только мне. И Карлу, и маленькому Менцелю, и Англичанину. Каждому, кто подходил.

— Англичанину?

— Бэзилу Холлуорду.

— Даже этому зануде? — тихо взвыл пожилой. — Почему же тогда мне Пьетро ничего не сказал? Я же был его любимым учеником!

— А при чём тут это? Надо было понять самое главное, осознать его всей своей сутью, а затем уже узнавать подробности. Кто не сумеет вложить жизнь в своё творение, с тем и творение не сможет поделиться жизнью, будь он хоть сто раз гений. Извини, Влодек, но ты — лучший тому пример. Ты к учителю так и не подошёл с правильным вопросом.

Костяшки на кулаках пожилого побелели, нижняя губа задрожала.

— Теперь, конечно, поздно... — шепнул он, опуская голову. — У меня просто нет времени восстановить свои навыки.

Молодой с жалостью посмотрел на старого приятеля и заметил:

— Навыки рисования — это лишь внешняя сторона. Обёртка для конфеты: по виду красивая, но для еды предназначена не она, а её содержимое. Мне иной раз кажется, что я усвоил урок лучше самого учителя. И уж точно лучше того же Бэзила, который на своих картинах выписывает каждый штрих, прежде чем оживить портрет. На самом деле это необязательно.

Старик медленно поднял на него глаза и чуть приоткрыл рот.

— Главное, как я уже говорил, это вложить в полотно часть себя, то есть почувствовать в себе Творца, — продолжал молодой. — А это не связано ни с возрастом, ни с навыками. Я специально абстрагировался от искусности исполнения, когда писал этюды к своему молодильному портрету: элементарные геометрические фигуры, закрашенные гладким цветом, примитивные переходы оттенков, полное отсутствие сюжета — а зрители всё равно ощущают наличие души: толпятся вокруг них, спорят, подпитывают этюды своей энергией. Ты можешь изображать что угодно, хоть внутри рамы всё полотно чёрным зарисуй. Собственно, я так и сделал. Получилось даже удобнее, чем с портретом: постаревший квадрат ничем от молодого не отличается, а если и возникнут какие-то несходства, то всё спишут на облупившуюся краску.

Пожилой восхищённо помотал головой.

— Да, Казик, ты всегда отличался хитроумием.

Молодой самодовольно усмехнулся.

— Так что ещё не всё потеряно, пан Влодзимеж. Жду тебя завтра в этой же кафетерии, поедем ко мне, будешь восстанавливаться под моим чутким присмотром. Платить будешь услугами, мне иной раз покровительство во как нужно.

Казимир встал со стула и протянул руку приятелю. Тот сжал её железной хваткой, но отпускать не спешил.

— Всё-таки одна несостыковка остаётся, — негромко произнёс пожилой. — Насколько я могу судить, для того, чтобы вложить душу в полотно, нужно её хотя бы изобразить на нём. Неужели твоя душа имеет такой вид?

Художник помрачнел.

— Эх, Влодек, тебе ли не знать: каждый из нас хоть раз в жизни, но проявляет себя редкостным мерзавцем. Я как раз тогда...

Оборвав фразу на полуслове, Малевич поджал губы, выдернул руку, нахлобучил котелок и, не прощаясь, быстро зашагал прочь.

Прикладная антропонимика

— Казимир, а вы знаете, что "маль" по-французски означает "зло"? — спросил сосед по столу, с любопытством глядя на художника.

— Что вы хотите этим сказать? — невозмутимо поинтересовался тот, накалывая на вилку последний кусочек ростбифа.

— Ничего, разумеется, ровным счётом ничего, — собеседник выставил перед собой ладони и смущённо улыбнулся.

— Мне известно происхождение моей фамилии, если это вас так интересует. — Живописец вытер губы, аккуратно положил скомканную салфетку в пустую тарелку и пристально уставился в глаза своему визави.

— Бог с вами, сударь, не ищите в моих словах скрытого смысла — я ничего мистического не имел в виду, — мужчина обеспокоено привстал со стула, потом опять сел и нервно заморгал. — Курьёз — он и есть курьёз, ничего больше.

— Я рад, что мы сходимся во мнениях по этому поводу, — кивнул Казимир, вставая из-за стола и протягивая руку к плащу. — Всякая там эзотерия хороша только в искусстве, для привлечения внимания к своим творениям. А в повседневной жизни нет ничего более скучного и утомительного, нежели эта галиматья. Честь имею! — художник брезгливо дотронулся до края шляпы и направился к выходу.

— А "маль де охо" по-испански — это сглаз... — тихо сообщил собеседник идеально прямой спине живописца.

* * *

Зайдя в квартиру, художник запер дверь на оба замка и задвинул массивный засов. Затем он опустил тяжёлые портьеры из чёрного бархата, явно не вязавшиеся с более чем скромной обстановкой квартиры, снял полотно с мольберта и отдёрнул занавеску над старым продавленным диваном. В стене зиял бескрайний чёрный провал в форме скособоченного квадрата. Послышалось хлопанье крыльев, и в проёме возникла чья-то уродливая харя. Зубы у хари были длинные и тонкие, витые рога слабо светились в темноте.

— Ну что, пища, портал уже готов или мне можно нарезать зубочистки? — ощерился пришелец.

— Шуточки у тебя, Вунсолай... — проворчал Казимир, доставая палитру из-под стола. — Не терпится сожрать мой обед?

— Ладно, можешь особо не спешить, — благодушно махнул когтистой лапой демон. — Мы пока только готовимся, а выступим лет через сто...

И всё-таки...

— Теперь ты разумеешь, сын мой, что исповедовал ошибочные взгляды?

— Разумею, отче.

— Надеюсь, тебе убедительно доказали, что устройство Вселенной совсем не таково, как ты описывал в своём еретическом труде?

— Конечно, отче.

— Понимаешь ли ты всю опасность своих деяний и убеждений? Сознаёшь ли, что вносишь смуту в умы молодого поколения? Обязуешься ли прекратить это всё немедля и навсегда?

— Понимаю. Сознаю. Обязуюсь, — глухо пробормотал он, уставившись перед собой невидящими глазами.

Председатель суда строго поглядел на него с высокой кафедры, поджал губы и вздохнул.

— Ступай, сын мой, на сей раз ты обрёл прощение. Но помни: мы можем быть как милосердными, так и беспощадными.

Не поднимая головы, он вышел из помещения суда. Темнота стискивала его со всех сторон, давила на плечи, не позволяя дышать. Вокруг никого не было, лишь где-то вдали изредка взблёскивали неясные огоньки. Он оглянулся на громаду трибунала, стиснул зубы, прищурился и негромко произнёс:

— И всё-таки будет свет...

И стал свет.

Стихийный суд

В приёмном зале огромного облачного замка стояли двое: широкоплечий блондин с водянистыми глазами, упакованный в шикарную синюю тогу, и огненно-рыжий бородач с пламенеющей бородой, разодетый в чёрный бархат с позолотой. Оба сопели и с ненавистью косились друг на друга. Вокруг них толпились незаметные и безгласные придворные.

Огромные резные двери медленно растворились, выступивший из них мажордом торжественно объявил:

— Его Чудодейство Повелитель Стихий!

Его Чудодейство неспешно прошествовал к трону, сел и чуть поёрзал на тронных подушках. Мажордом дождался, когда хозяин дворца умостится поудобнее, и провозгласил:

— На суд его Чудодейства выносится жалоба Повелителя Огня на Повелителя Воды.

Рыжий щёголь вышел вперёд, прижал руку к сердцу и поклонился.

— О величайший из мудрецов и мудрейший из великанов! — не подумавши ляпнул он и тут же осёкся: великий мудрец Повелитель Стихий был ростом с сидящую овчарку и всякие намёки по этому поводу всегда воспринимал очень болезненно. Однако в магии он был настоящим докой и высочайший пост занимал по праву.

Впрочем, если Повелитель Стихий и заметил досадную оговорку, то никак на неё не отреагировал и всё так же смотрел на оратора с ожиданием и лёгким начальственным нетерпением, поэтому тот с облегчением выдохнул и продолжил:

— Беззаконие добралось уже до самых верхов! Наши установления нарушает уже не какая-нибудь жалкая наяда, или гном (стоящий особняком от толпы придворных толстяк в серой одежде и землистым лицом досадливо поморщился), или сильф (теперь поморщился худощавый юноша в белых одеяниях, расположившийся рядом с толстяком) — сам Повелитель Воды, волшебник высочайшего ранга покусился на запретное! Только уважение к тебе, о наимудрейший, мешает мне достойно охарактеризовать всю злокозненность его поступка. Движимый своекорыстными помыслами, он скрытно сосредоточил свои силы в одном месте и единым ударом затопил такой крупный город как Новый Орлеан! Подобная безответственность ставит под угрозу само равновесие стихий в этом районе! Это уже переходит всякие границы! Нельзя оставлять безнаказанным такое немыслимое вредительство!

Показывая руками, сколь великое преступление совершил злоумышленник, Повелитель Огня задел огромную вазу, стоявшую на полу. Ваза радостно стукнулась боком оземь, лопнула и исчезла в ослепительной вспышке. Все вздрогнули, кроме Повелителя Стихий; тот и бровью не повёл, его голубые глаза смотрели на неловкого подданного, казалось, так же безмятежно. Из боковой дверцы выглянула Повелительница Веников, недоверчиво пригляделась к идеально чистому полу и опять скрылась. Повелитель Огня незаметно перевёл дух.

— Я прошу у его Чудодейства защиты для себя и наказания для виновного!

Повелитель Стихий кивнул и молча перевёл взгляд на блондина. Тот откашлялся и выступил вперёд.

— По-первых, мой уважаемый коллега, — сладко и язвительно пропел Повелитель Воды,— позабыл упомянуть о том, что Новый Орлеан как крупный порт является моей территорией, поэтому я вправе проводить на нём любые учения. А ещё коллега забыл объяснить, откуда во множестве новоорлеанских подвалов взялись саламандры, с которыми мои подданные еле справились — ну да, может, чуток и перестарались при уничтожении преступных групп. Да и то несколько особо крупных экземпляров умудрились дотла сжечь торговый центр и множество складов; человеческая пресса смаковала это чуть ли не неделю. Люди так и не поняли, как смогли загореться насквозь промокшие здания! Не из-за этих ли диверсантов уважаемого коллегу так заботит судьба этого города?

— Враньё! — неестественно громко воскликнул Повелитель Огня. — Может, несколько саламандр и гостили в то время у родственников, готовясь отпраздновать "пепельную среду" после Марди Гра, но чтобы настолько массово... Может, уважаемый коллега предъявит доказательства?

— Уважаемый коллега не хуже уважаемого коллеги знает, что любые возможные доказательства просто испарились, — съязвил блондин. — Как и в случае с пожаром на Останкинской башне.

Худощавый юноша заинтересованно поднял бровь, но промолчал.

— Фи, какая мелочь, — фыркнул Повелитель Огня. — Может, мне ещё сожжение второго тома "Мёртвых душ" в вину вменят? Вот если б Москву или на худой конец само Останкино...

— А что, — тут же вставил Повелитель Воды, — уважаемому коллеге было бы внове сжигать Москву?

— Не новее, чем вам, коллега, затоплять Питер! — повернулся к нему бородач.

— И ты ещё смеешь что-то говорить после лондонского пожара? — окрысился Повелитель Воды.

— Лондону это только на пользу пошло, а ты лучше ответь, кто Китеж жене на день рожденья подарил?

— Китеж — мелочь, а вот кто в своё время Нерону явился и императорскую жертву потребовал?

— А кто вместе с Гераклом под шумок с конюшнями половину Элиды затопил?

— А зачем ты у меня ещё раньше таких два курорта на реке Иордан уничтожил?

— А вот не надо ля-ля, не ничтожил я твоих курортов! Тьфу, не уничтожал!

— Да? Новости надо внимательнее смотреть по хрустальному шару! Твоя организация барлогов-смертников ещё тогда взяла на себя ответственность за этот теракт!

— Идиоты! — еле слышно выдавил из себя Повелитель Огня. И тут же громко завизжал:

— А кто высокоразвитых египтян так задолбал своими паводками, что они не смогли противостоять даже твоим морским бродягам?

Повелитель Стихий сплёл руки под подбородком и воззрился на спорщиков с детским любопытством. А те не умолкали.

— А ты!.. А у тебя... — брызгался слюной Повелитель Воды. — А ты у меня целое море убил на Ближнем Востоке! Это твои лисы-оборотни постарались!

— Это же детские шалости! — возопил Повелитель Огня. — Две несмышлёных девчонки по малолетству напроказили!

— Да? И Гай Фокс к твоим лисичкам никакого отношения не имеет? И волшебные спички они из воздуха сотворили?

Повелитель Огня заметно смутился, но хорохориться не перестал.

— И что мне теперь — казнить малышек из-за какой-то вонючей лужи?!

— Это теперь оно — вонючая лужа! — окончательно рассвирепел Повелитель Воды. — А не так давно это было роскошное лазурное море, моё любимое место отдыха!

И тут Повелитель Огня, злорадно улыбаясь, пошёл с козыря:

— То-то я смотрю, ты со злости на меня пару лет назад половину Европы затопил... Долгонько же ты раскачивался!

Повелитель Воды застыл с раскрытым ртом. Сказать было нечего. Празднование в честь четырёхмиллиардного юбилея появления на Земле первой молекулы воды оказалось настолько разгульным, что для усмирения стихии понадобилась помощь вот этого самого коротышки на троне. Ох, и получил он тогда...

А на губах позабытого Повелителя Стихий играла слабая усталая улыбка. Он сложил руки на животе, откинулся на тронные подушки и прикрыл глаза, явно наслаждаясь сражением.

Повелитель Огня в это время вошёл в раж и бил наотмашь. Перечисляемые скороговоркой объекты, загубленные разливными водами, уже давно перевалили числом за сотню.

— ...но самое подлое его деяние, — наконец подытожил он, — это попытка захватить власть четыре тысячи лет назад! Все вы помните то ужасное время, когда всё вокруг скрылось под водой, и он обрёл невиданную мощь! Вы помните, сколько сил понадобилось, чтобы эти потоки вернулись в свои русла? Как можно после этого доверять хоть одному слову этого проходимца?!

Повелитель Воды выглядел обескураженным и поникшим — битва казалась безнадежно проигранной, любые оправдания только ухудшили бы дело. Кроме того, всё это было правдой...

Вдруг он просветлел лицом, вздёрнул подбородок и подбоченился:

— Ваше Чудодейство, а этот коварный тип покусился на самое святое для вас — на чудеса! Каждый сопляк сейчас учит в школе, что чудеса в старину гибли от огня! Вспомните храм Артемиды и Герострата, тайного жреца этого прохвоста! А как он поступил со статуей моего братца в Олимпии?

Повелитель Огня растерялся и замолчал. Такая трактовка явно застала его врасплох.

— Да, чудеса — это уже серьёзно, — задумчиво проговорил Повелитель Стихий. — С чудесами не шутят.

Рыжебородый заволновался: ему совсем не улыбалось попасть на заметку мстительному коротышке. Тот мог и пальцем не пошевелить в защиту целого города, но покушение на какую-нибудь собственную мелочь могло разъярить его всерьёз. Лихорадочно раздумывая, Повелитель Огня сделал короткую паузу — и вдруг его осенило: а почему это виноват только он? С Колоссом, например, расправился этот уродливый толстяк (подозревали, что из зависти к красавцу), а сам конкурент — правда, из раздолбайства и полной некомпетентности, а не из злого умысла — вдрызг размыл почву Висячих Садов, после чего те осели бесформенной грудой.

Повелитель Огня уже набрал в грудь воздуха, чтобы разразиться длинной тирадой со множеством оправданий и встречных обвинений — и вдруг обнаружил, что губы его не слушаются и разомкнуться отказываются напрочь. Он возмущённо огляделся и увидел, как Повелитель Стихий как бы невзначай опустил руку в боковой карман. Ткань на кармане предательски шевелилась.

Приободрившийся из-за неожиданного молчания соперника Повелитель Воды тем временем развивал наступление.

— А ещё он со своим эфирным кустиком самолично чудеса изображал. Подстережёт какого-нибудь прохожего — и ну вещать из пламени! У многих сердце не выдерживало. Что? Разве не было такого?

Рыжебородый отчаянно извивался, но печать на рту держалась мёртвой хваткой.

— Ага, молчишь! — обвиняюще ткнул в него коварный блондин. — И что ты вообще можешь говорить мне, когда сам до такой степени погряз в злых замыслах?!

Повелителю Огня очень даже было что сказать — к примеру, про наводнения, во время которых зайцы плавают в лодках, а медведи в зонтиках, про дамбы — тайный плацдарм своего неприятеля; кроме того, у него оставался неиспользованным второй крупный козырь — судьба Атлантиды, Лемурии и материка Му, но ни одно слово по-прежнему не могло вылететь у него изо рта.

— А ещё он, Ваше Чудодейство, залил потоками лавы Везувия три моих порта, угробил всех динозавров, а самое главное — сжёг ваш личный архив в Александрии! — не переводя духа, ябедничал Повелитель воды. — Теперь вы сами видите, что такого злодея ещё свет не видывал! Ваше Чудодейство, позвольте, я его замочу! — угрожающе поднял он руки.

Повелитель Стихий с нарочитым сожалением пожал плечами.

— Увы. Тяжки его прегрешения, но такая кара была бы чрезмерной. Равным равных не казнить. Ничего, и без того наказание ему будет суровым: через короткое время обнаружится, что его любимые запасы топлива в Сибири, Средней Азии и на Дальнем Востоке совсем истощились. Пусть поголодает век-другой... Быть посему!

Маг-недоросток стукнул посохом по полу, раздался удар грома, вокруг на мгновение потемнело.

Придворные начали покидать зал — кто скрылся в маленьком вихре, кто рассеялся в воздухе, хлопнув в ладоши, а кто решил пооригинальничать и вышел через дверь. Повелитель Воды подошёл к толстяку и юноше, те наградили его уважительными кивками, и через мгновение троица растворилась бесследно.

Рыжебородый ощутил, что печать больше не мешает ему говорить, но в зале уже не осталось никого, кроме Повелителя Стихий. Сановный коротышка поглядел на верзилу свысока, усмехнулся краешком губ, подмигнул багровому от злости Повелителю Огня и исчез с несколько неприличным звуком. Суд был окончен.

Новая Галатея

Молодой скульптор Ханс Линдквист аккуратно умостился в кресле, вытащил из барсетки пакетик жаренного попкорна, разорвал фольгу, бросил в рот щепотку подрумяненных шариков и с интересом воззрился на дядю. Дядя Эрик, работник Национального музея, интеллигент в пятом поколении, недовольно поморщился, но замечания делать не стал — слишком важна была новость, чтобы отвлекаться на разные мелочи.

— Ханси, — начал он с места в карьер, — ты даже не представляешь, что я обнаружил в запасниках.

— Ты совершенно прав, дядя. Не представляю, — подтвердил, жуя, Ханс.

— Разумеется, — проворчал Эрик. — Если ты и представляешь что-нибудь, так это наверняка обнажённый вид очередной симпатичной девушки, которая тебе ещё не позировала.

— Не вижу в этом ничего неестественного, — пожал плечами Ханс и полез в пакетик за очередной порцией попкорна. — В нашем деле без воображения не обойтись.

— Между прочим, моё открытие должно тебя заинтересовать. — Дядя наклонился к юноше и отобрал у него пакет. — Ты был прав. Я их нашёл.

Лицо Ханса немедленно приобрело серьёзное выражение.

— Рабочие записи Пигмалиона?

— Именно.

— Где они? — скульптор в нетерпении даже вскочил с места.

— На месте, разумеется, — холодно взглянул на него старик. — Ты же не думаешь, что я буду выносить из музея национальное достояние, даже ради любимого племянника?

Ханс жалобно взглянул на дядю и сложил руки в молитвенном жесте — как в детстве, когда выпрашивал лишний шоколадный батончик.

— Да тебе они сами по себе и не нужны, — сжалился старик. — Обычный пергамент, ничем не примечательный. Главное — я полностью перевёл записи, пока ты отдыхал в Италии.

— Дядюшка, я всегда знал, что ты у меня самый лучший! — возликовал юноша и крепко обнял Эрика. — Расскажи вкратце, сам перевод я дома почитаю.

— Во-первых, мрамор для статуи Галатеи был не эллинского происхождения. Камень добыли, как ни странно, где-то в Скандинавии, судя по всему — в Норвегии, по особому заказу верховной жрицы Гекаты, а затем перевезли на Крит отдельным кораблём.

— В Норвегии? — удивился скульптор. — А зачем? На Паросе или Эвбее мрамора — каждому эллину хватило бы памятник поставить.

— Не знаю, не знаю... Тёмная история. Пигмалион и сам, оказывается, был адептом Гекаты. Когда кусок мрамора привезли на Крит, он подождал, пока жрица совершит над ним какой-то обряд — не спрашивай, какой, там не описывается, — а затем отобрал освящённый камень у жрецов, царю они не посмели отказать. Кстати, он долго расписывает, как опасно использовать мрамор без этого обряда, и предостерегает безумцев, которые всё же осмелятся на это пойти.

— Ну, это понятно, — нетерпеливо отмахнулся юноша, — чего же ещё ожидать от приверженца учения Гекаты, они без обряда даже в кустики не ходили. Что там дальше?

— А дальше — всё по каноническому варианту. Пишет, что из мрамора вышла — непонятно, правда, почему именно этот глагол употреблён, — вышла красивая девушка, он влюбился, женился и забросил своё увлечение скульптурой. Соответственно и дневник закончился.

Молодой скульптор задумался.

— Интересно... Дядя Эрик, а точное место добычи мрамора можно как-нибудь определить? Ну пожалуйста, — заканючил он, — ты же такой умный!..

* * *

Через три месяца перед Хансом стоял огромный кусок норвежского мрамора. Белоснежный камень с чуть заметными зеленоватыми разводами был укрыт от посторонних глаз фанерными стенами сарайчика: дядя Эрик не только нашёл нужную каменоломню, руководствуясь заметными только ему смысловыми приметами, но и предоставил племяннику место для работы на собственной даче.

Ханс разложил на столике инструменты, затем подошёл к монолиту, обхватил его руками и прижался к нему — в самом начале он всегда так поступал, следуя давней собственной примете. На мгновение ему показалось, что мрамор теплее обычного и слегка подрагивает. Усмехнувшись разыгравшемуся воображению, он отошёл к стене, опытным глазом наметил участок работ, взял молоток и зубило и уверенными ударами начал скалывать крупные куски.

Где-то на десятом ударе каменная колонна шевельнулась, заставив юношу выронить инструменты и отскочить в испуге. Длинная продольная трещина расколола монолит, на деревянный пол посыпались обломки, покрытые мхом, и через пролом начала протискиваться огромная уродливая девица с длинным носом и растрёпанными серыми волосами.

— Ну наконец-то! — фыркнула она. — Сколько же я лет проспала... Ой, какой тут красавчик! Поцелуй же меня, мой сладенький! — радостно взревела троллиха и тяжело потопала к юноше, по пути отряхивая широкие ступни от мраморной крошки.

В поисках Талисмана

Полководец первым заметил дым над домом Архимага — жёлтый, с яркими фиолетовыми искорками. Он жестом подозвал к себе начальника гвардии, отдал несколько коротких распоряжений, махнул адьютанту и телохранителям, чтобы те следовали за ним, и со всех ног пустился бежать по идущей в гору набережной.

В сером полотне мостовой то здесь, то там зияли ямы — прежде чем атаковать, обезьяны два дня обстреливали столицу из катапульт. Петляя между воронок, Полководец то и дело оглядывался на оставленные им позиции: сверху хорошо были видны руины окраинных зданий и пёстрая масса обезьян, захлёстывающая город жадным потоком. Безусловно, в этот тяжёлый момент ему, признанному гению стратегии и тактики, нужно было находиться среди своих. Но оставлять Архимага в беде нельзя: лишь он ещё мог переломить ход войны, которую Империя безнадежно проигрывала.

Подбежав к дому, опытные воины окружили его со всех сторон. Полководец кивнул, и самый низкорослый и увёртливый из телохранителей нырнул в разбитое окошко спальни слуг. Все замерли, ожидая самого худшего. Через некоторое время маленький телохранитель показался на пороге и коротко сообщил:

— Можно входить.

— А Архимаг здесь? — тут же встрепенулся Полководец. — Он жив?

— Пока да, — так же скупо бросил воин.

Полководец злобно зашипел и бросился в дом.

В прихожей и кабинете вперемешку лежали трупы обезьян и охранников. Архимаг скорчился на полу у рабочего стола, держась за рану на животе; под ним медленно расплывалась лужа крови. Воины кинулись поднимать старика, но Полководец остановил их:

— Нельзя. Если его тронуть, он умрёт.

Он наклонился к Архимагу и взволнованно спросил:

— Обезьяны приходили за Талисманом Власти?

— Да, — хрипло прошептал Архимаг. — Я как раз закончил его собирать, но тут они ворвались в кабинет, и один из воинов успел махнуть саблей. Наверное, там был маг: я ничего не чувствовал, пока не увидел их. Тех, что в комнате, я убил сразу, но затем услышал в прихожей шум и понял, что со всеми справиться не успею. Тогда я бросил в огонь свои рабочие заметки и магические свитки и привёл в действие защиту дома, вложив в неё всю оставшуюся энергию.

— А Талисман? Где Талисман? — выдохнул Полководец.

— Под обивкой... я послал его... координаты... время... — Архимаг булькнул горлом, струйка крови плеснула на ковёр. Полководец вцепился в его плечи, но глаза старика уже закрылись.

Полководец медленно встал и подошёл к адьютанту.

— Довести до всех граждан Империи, — произнёс он тихо, но уверенно. — Повторяю: до всех. Война проиграна окончательно и бесповоротно, это каждому ясно. Однако мы можем возродить былое величие, если найдём Талисман Власти. Он может отыскаться где угодно: в любом месте и в любом времени. Он — наша единственная надежда...

* * *

Кот вздрогнул и проснулся. Ещё не разлепив глаза, он повернулся и начал яростно вылизываться, снимая с себя языком остатки сна. Затем он встал, потянулся, растопырив когти, уверенной походкой подошёл к дивану и опёрся о сиденье передними лапами.

На гладкой поверхности кожзаменителя появилось несколько царапин. Кот сосредоточенно обнюхал их, переместился чуть правее и продолжил драть обивку. Внезапно он почувствовал, как в его загривок вцепляются крепкие пальцы и тащат вверх.

— Ну что с тобой делать? — строго спросила хозяйка. Не дождавшись ответа, она уложив кота на сгиб локтя и начала почёсывать его за ухом. — Все обои в доме ободрал, теперь за мебель принялся? Я же тебе такую удобную и дорогую царапалку купила, почему ты её не дерёшь?

Кот нежился в ласковых руках, тихо урчал и думал про себя: "Хорошая обезьяна мне попалась, умелая... Отыщем Талисман — не отдам её в каменоломни. В слугах оставлю".

О пользе суеверий

Горшок с остатками земли глухо ударился о край тротуара и разлетелся грязными осколками. Мужчину от неожиданности качнуло, он ухватился за дверь подъезда и уставился мутными глазами на тёмное пятно.

— Всё рвно не остно... оста... пойду, сказал! У мня сёдня пятница, имею право! — объявил он лохматому псу на другой стороне улицы.

Пёс с неодобрением чихнул на бегу и свернул в переулок.

— Да чтоб тебе это пиво поперёк горла стало, чёртова пьянь! — донеслось из форточки третьего этажа. — Больше не пойду тебя по канавам искать, спи где свалишься!

— А и буду! — заорал мужчина, грозя форточке костлявым кулаком. — Где зхочу свалиться — там и свалюсь, и тебя не спршу!

От резкого движения ангел, сидевший на правом плече, чуть не упал, но успел ухватиться липкой рукой за волосы.

— Ты смотри, уже освободился! — с притворным удивлением пискнул с левого плеча бес. — Я думал, хотя бы недельку от тебя отдохну...

Ангел резким движением содрал с губ плёнку бесовского суперклея, судорожно вдохнул несколько раз и так же пискляво завопил:

— Да я тебя сейчас... я тебе сейчас...

— Ты мне сейчас что? В любви признаешься? — шаловливо надул губки бес, выглянул из-за кадыка и послал ангелу воздушный поцелуй.

Ангел покраснел, надулся, над нимбом заплясали раскалённые искорки.

— Увидишь!

Бес достал из-за спины ведёрко попкорна, уселся поудобнее и скомандовал:

— Давай. Уже смотрю.

Ангел сжал свободную руку в кулак, закрыл глаза и засопел. Чёрная уличная кошка, дремавшая на наружном подоконнике, вздрогнула, села, широко и сладко зевнула и нехотя спрыгнула на асфальт.

В это время мужчина наконец восстановил равновесие, отлепился от двери и сделал несколько неуверенных шагов. Впереди путеводной звездой сияла вывеска с кружкой в окружении раков, покрасневших явно от стыда за художника. Кошка проследила за направлением взгляда мужчины, презрительно фыркнула и быстро пересекла пустынную улицу.

— Пшла! Пшла, зар-раза! — взревел мужчина, ухватился за вовремя подвернувшийся столб с дорожным знаком и три раза плюнул через левое плечо.

Большая капля слюны стекла с лица замершего беса прямо в попкорн. Выронив ведёрко, бес злобно оскалил клыки, затем напыжился и начал разогреваться прямо на глазах. На раскалённой шёрстке быстро надувались и с шипением лопались слюнные пузыри.

Очистившись от слюны, бес сильно дёрнул мужчину за мочку уха и что-то зашептал. Мужчина с опаской поглядел вслед кошке и осторожно перешагнул её невидимую дорожку.

Прежде чем скрыться в переулке, кошка оглянулась — и наткнулась на умоляющий взгляд ангела. Некоторое время она пыталась отвести глаза, но ангел смотрел так жалобно, что кошка с досадой провела когтями по ножке уличной скамейки и опять просеменила на другую сторону улицы.

Через несколько секунд над бесом заклубилось очередное облачко слюнного пара. Разъярённый бес громко пообещал ангелу набить подушку перьями из его крыльев, сунул голову в ушную раковину мужчины и начал бубнить что-то повелительное. Попятившийся было мужчина с внезапной тоской поглядел на родную форточку, затем перевёл взгляд на раков, ссутулился и неохотно двинулся в направлении пивной.

Ангел опять закрыл глаза и напрягся изо всех сил. Нимб над ним начал понемногу надуваться.

— Я что тебе, фотомодель, что ли — туда-сюда всё время шастать? — раздражённо зашипела кошка, высовываясь из-за угла.

— Красота — точно как у фотомодели, я всегда тобой любуюсь: как только вижу — так и начинаю любоваться, — проворковал ангел и уставился на кошку в немом восхищении. Нимб негодующе вспыхнул, затем чуть потускнел и опустился ангелу на макушку; тот поспешно схватил его, протёр рукавом хламиды и водрузил обратно.

Кошка несколько раз лизнула плечо, приводя в порядок вздыбленную шёрстку, и проворчала:

— Ладно. С тебя ещё год жизни. Уже восьмой жизни, между прочим, — у меня всё подсчитано!

Ангел вздохнул и молча кивнул.

Кошка надменно вздёрнула хвост и в третий раз прошествовала прямо перед мужчиной. Тот сдавленно взвыл и, не обращая внимания на выкрики беса, болтающегося на мочке, затопал к подъезду.

Ангел благодарно кивнул кошке, поймал искорку, отлетевшую от нимба, размахнулся и бросил животному через дорогу. Кошка неспешно подошла к лежащей на асфальте искорке, слизнула её, вспрыгнула на лавку, свернулась калачиком и закрыла глаза.

— Ничего, я своё ещё наверстаю! — проворчал бес, бросая мрачные взгляды сквозь шею мужчины.

Он приподнялся, достал из-под попы брошюрку "Суеверия у людей с зеркальным восприятием" и углубился в неё.

Защитник

— Прости их, сестра: слабы они духом...

Останки соскользнули на дно ямы. Защитник склонил голову и несколько секунд стоял неподвижно, отдавая последнюю скорбную дань погибшей.

— ...слабы они духом и не ведают, что творят...

Первые комья земли упали в яму. Большой рогатый призрак, едва видимый в серых сумерках, замедлил нервное кружение. Злые алые огоньки, тлевшие во впадинах черепа, начали темнеть.

— ... не ведают, что творят; отринь свой гнев, оставь свою месть...

Яма понемногу наполнялась землёй. В воздухе ещё дрожало жаркое прозрачное марево, но с реки уже потянуло прохладой.

Наконец дух погибшей окончательно угомонился и завис над небольшим холмиком, скрывшим кости. Защитник наскоро огляделся и закончил:

— ...оставь свою месть, не причини им вреда. Забудь о них. Забудь обо всём земном. Отныне ты свободна. Свободна. Свободна!

Он крутнулся на месте, открывая незримый портал; бледная рогатая тень скользнула туда и исчезла.

* * *

На экране мультяшный бульдог учил своего сынка быть настоящей собакой. За уроком, развалившись в гамаке, лениво наблюдал кот Том, главный герой сериала.

— Во-вторых, — назидательным тоном сообщил бульдог, — тебе надо научиться закапывать кости. Для чего это делается — никто не знает: всё равно их никто никогда не выкапывает.

Лежащий на коврике лабрадор скользнул по экрану безразличным взглядом и отвернулся.

Приставучая муха опять перелетела на подлокотник дивана и села рядом с рукой хозяйского сына. Хозяин вполголоса выругался, скатал трубочкой газету, прицелился и припечатал насекомое к кожаной обивке.

Призрачная белёсая пушинка оторвалась от мушиного трупика, поплыла к мужчине и прилипла к его щёке.

Лабрадор быстро вскочил, рысцой подбежал к дивану и лизнул хозяина в щёку, потом ещё раз — и ощутил на языке что-то неимоверно горькое.

— Фу, Макси, фу! — взревел мужчина, отпихивая пса. — Что это на тебя нашло? Место! Место, я сказал!

Лабрадор сидел на полу с высунутым языком, глядел на хозяина с любовью и нежностью и ощущал, как капающая слюна смывает потустороннюю горечь. Затем он шумно вздохнул, вернулся на коврик, привычно крутнулся на месте, замыкая охранную сферу вокруг дачи, затем улёгся и закрыл глаза.

Страшные звери

— ...и были они жуткими и ужас какими опасными; тело длинное и круглое, как толстое бревно, а внутри пустое, и пасть всегда распахнута, — взахлёб описывал облезлый старикашка в не менее облезлой шкуре, жестикулируя для наглядности. — Зубы у них были маленькими, почти незаметными, зато плевались эти заразы просто убийственно. Одним плевком гиену на месте могли укокошить. А то и льва. Стаей — так и мамонта могли завалить. У них слюна на воздухе сразу каменела. Больше всего они птиц не любили; увидят, бывало, какую-нибудь серую пичужку — аж защёлкают от злости и ну по ней плеваться!

Почему так назывались? А кто его знает... Наверное, из-за одышки. Ну сами попробуйте по такому огромному телу воздух гонять, это ж сколько сил надо! Поглядите на Толстяка Пфы — и во сне сипит. Так и они: как пыхнет такая зверюга, даже без плевка — любого с ног повалит. А дыхание горячее-горячее. И вонючее.

Их наш Искусник Мус ох как не любил. Только заиграет на своей костяной дудке — эти твари сразу грохотать начинают по всей долине, пока он не перестанет; мы ещё шутили, что это они ему так молчать приказывают, хе-хе!

Да, ещё мясо у них было вкусное, — с сожалением покивал головой старик и с шумом отхлебнул супа из ложки. — Я бы даже сказал, исключительное. Мягкое, жирное; мы его в трудное время даже вместо масла использовали. Жаль, всех извели. Только и осталось от них, что пара слов — мол, лучше уж ничего и не бывает. В нашем племени самых незаурядных из уважения всегда называли "пушечное мясо"...

По канону

Доберман проснулся ранним-преранним утром. Пару минут он, не раскрывая глаз, любовался первыми солнечными зайчиками, которые бегали по векам с обратной стороны, затем зевнул, неторопливо поднялся, вышел на крыльцо и огляделся. Все ещё спали, даже куры. Доберман понюхал воздух, не учуял ничего подозрительного, плавно взлетел вверх и сделал пару кругов над курятником, грациозно взмахивая худыми лапами. Затем он от нечего делать просвистел красивую руладу, перемежая основную тему высокими трелями, несколькими точными взмахами когтя набросал в пыли портрет соседской колли, ещё раз принюхался, поспешно лёг посреди двора и начал мусолить птичью лопатку.

Через некоторое время в щель забора протиснулась слюнявая голова бульдога, живущего через дорогу. Голова шумно фыркнула и спросила:

— Грызёшь?

— Мгм.

— Это правильно, это нам положено. Не поделишься?

— М-м, — мотнул головой доберман.

— Жалко, что ли?

— Не жалко, но что я тогда закапывать буду? Этот сучок, что ли?

— Всегда у тебя всё по канону... — уважительно склонил голову набок бульдог. —Кстати, вожак, не забыл, что сегодня перед обедом дерёмся с собаками с другого берега реки?

— Ах да, — рассеяно кивнул доберман. — А за что? Напомни, пожалуйста.

— Как — за что? — выпучил глаза бульдог, с трудом пролезая через щель. — Они же нарушители канона! Эти ничтожества осмеливаются не переплывать, а перебегать на наш берег прямо по воде! Это измена духу собачества! Мы должны показать им, как должны себя вести настоящие псы!

Доберман быстро смахнул лапой линии портрета и поднялся, отряхиваясь.

— Да знаю, знаю. Это я тебя проверял. Ну что, ещё раз поупражняемся в устрашающем рычании? Перед дракой пригодится.

— Ты вожак, тебе виднее, — пожал плечами бульдог, преданно глядя на вожака снизу вверх.

— Иди наших собирай. Встречаемся через полчаса на берегу. Но не раньше, понял? Я кое-что проверить хочу. Говоришь, по воде прибегают?

Гость кивнул. Доберман подбежал к забору и проскользнул через дыру.

Бульдог растерянно поглядел на брошенную птичью лопатку, раскрыл было пасть, но передумал и начал рассматривать кость, озадаченно выпятив нижнюю губу. Лопатка была совсем небольшой; на изгибе ещё сохранилось несколько засохших волокон мяса.

Пёс воровато поглядел вслед вожаку, поднял зубами лопатку, бросил её в ямку, пару раз загрёб пыль задними лапами, сорвал у забора лист лопуха и накрыл ямку сверху. Понюхав воздух так же, как до него это делал доберман, бульдог поднял заднюю лапу и окропил лопух. Почти сразу же лист зашевелился, и из ямки вылетела взъерошенная трясогузка, отряхиваясь на лету и что-то возмущённо щебеча. Бульдог мечтательно проводил птичку взглядом, потряс головой, грозно рыкнул и затрусил вперевалку к щели в заборе.

Молитва

— ...М-м-м-мы-ы, воплощщщенье великого Ра, Ф-ф-ф-ф-ф, Силой, что дали забытые боги, Ф-ф-ф-ф-ф, Повелеваем: весна, наступи!

Холодный ветер утих; облака, похожие на грязные кухонные шторки, медленно поползли в стороны. Открылись две форточки, послышалась приглушённая ругань.

— Чтобы земле возвратить плодородье, Ма-а-а-а-а-а-а-а, М-м-м-мы-ы ритуальную кроффффь проливаем, Ма-а-а-а-а-а-а-а-аууйййй... Ты чё, крыса серая, больно же! — От крысы слышу! Кто мне первый в ухо вцепился? — Молчать! Болваны, пару минут потерпеть не можете! А ну-ка, с самого начала!

Деревья встрепенулись; последние снежные хлопья, прикипевшие к ветвям, сами собой опали на асфальт. В тёмных окнах начали загораться огни.

— ...повелеваем: весна, наступи! Чтобы земле возвратить плодородье, Ма-а-а-а-а-а-а-а, М-м-м-мы-ы ритуальную кроффффь проливаем, Ма-а-а-а-а-а-а-а, Семя своё дарим жрицам Бастет! М-м-м-мы-ы, воплощщщенье вели...

Потёртый башмак стукнулся о стену дома рядом с пыхтящим чёрно-серым клубком. В форточке показалась нечёсаная женская голова и дурным голосом завопила: — А ну брысь отсюда, твари озабоченные! Мало того, что спать не даёте, так из-за вас птичек не слышно, весну не накличут! Оба кота и сидящая на скамейке белая кошечка возмущённо воззрились на скандалистку. Ворона на толстом суку склонила голову набок и неуверенно каркнула. Кошечка перевела на неё взгляд и мяукнула с укоризной. Сугробы на глазах осели бесформенными землистыми кучами. Солнечный луч упал на сосульку, и по ней быстро побежала первая капля.

Не убий

Популярный писатель Иванов убил своего чёрта.

Он убил эту надоедливую скотину, обожавшую прилюдно распускать руки, жрать спиртное без разбору и портить воздух в общественном транспорте. Он убил этот вирус, заражавший его книги (по замыслу добрые и светлые) цинизмом, смакованием насилия и вонючим туалетным юмором. Он убил этого мерзавца, посмевшего во время работы нашёптывать ему на ухо очередную скабрезность. Он просто взял со столика портновские ножницы и с силой ткнул ими над левым плечом. Поток сальностей мгновенно иссяк, послышался глухой звук падения.

Теперь рогатое тело тихо валялось в углу за торшером, прикрытое мятой простыней. Толстый ивановский кот с глазами-шариками сидел на шкафу и трясся от ужаса.

Ощущая всеми нервами, как из организма уходит что-то липкое и комковатое, Иванов глотнул апельсиновый сок из хайбола и протёр клавиатуру свежей салфеткой. Перед ним светился чистый лист экрана.

Первое же произведение обновлённого Иванова повергло литературный муравейник в экстаз. Оно цепляло. Оно цепляло так, что окружающий мир после прочтения казался тусклым, кислым и неинтересным. После того, как в голове навсегда поселялась его последняя запятая, на текст всё равно хотелось смотреть — просто так, не вникая. И ведь смотрели — просто так, не вникая. В среде завистников всплыл было слух об НЛП, однако многочисленные гуру из числа поклонников быстро его развеяли.

Отгремели последние интервью, на банковский счёт были перечислены последние премии, и читающий мир, дрожа от нетерпения, сделал стойку на новый шедевр.

Понукаемый вкрадчивыми звонками, удивлённым оканьем аськи и собственным творческим голодом, Иванов закончил продолжение на одном дыхании, в рекордно короткий срок и уже прицепил было файл с текстом к электронному письму в издательство, но потом взял себя в руки и пару раз прошёлся по готовому тексту. Ошибок и несообразностей не было. Успокоившись, он кликнул мышью по кнопке "ОК" и дождался, пока синяя полоска на экране почтовой программы не доползёт до правого края.

Через месяц стойки книжных магазинов, на которых располагались новинки-бестселлеры, опустели через час после открытия. Читательский мир облизывался и стучал вилками. Однако вместо сытых аплодисментов запало глубокое удивлённое молчание.

Нет, нельзя было сказать, что вторая книга в чём-то уступала своей предшественнице. Самый придирчивый критик, перевернув последнюю страницу, не мог отметить в ней ни единого изъяна. Метафоры по-прежнему поражали своей свежестью, диалоги героев были так же узнаваемы, и сюжет, безусловно, был выстроен логически безупречно.

Но читать это было невозможно.

СМИ отделались краткими невнятными упоминаниями о публикации и перечислением выходных данных; владельцы томиков с клеймом в виде красивой двойки при встрече обменивались растерянными взглядами и спешили перевести разговор на другое модное чтиво. Книги медленно сохли и коробились на полках магазинов, понемногу перемещаясь во второй ряд — преддверие книжного ада. Но больше всего Иванова почему-то зацепил тот факт, что ни один пират на этот раз не спешил переводить текст в электронный вид и выставлять его в интернете, чтобы бескорыстно осчастливить общество в пику жадным книгоиздателям.

Отчаявшись добиться хотя бы какой-нибудь реакции от друзей на своё детище, кроме как "Ну да... Очень...", обескураженный и обиженный писатель вплотную засел за окончание трилогии. Он почти не ел и не спал; в ход пошли самые заветные идеи и наработки, приберегаемые для других циклов.

Книжный мир незримо стоял за его спиной и молча ждал, скрестив руки на груди.

Первый, весьма осторожный тираж третьей книги смели с прилавков за несколько часов. Позже отмечалось, что в этот вечер не было совершено ни одного серьёзного преступления: правонарушители тоже люди, тоже любят читать, и у них тоже есть нервы.

А на следующий день плотину прорвало. Обманутая в своих ожиданиях толпа мстила писателю за то, что его первое творение, словно золотой ключик, открыло потаённую дверь в самую глубь души и оставило каждого беззащитным перед самим собой. Газеты и телеэкраны, словно вулканы, извергали злорадные сенсации о падении недавнего идола и изливали потоки умной грязи под общим девизом "Литература для спинного мозга". Венцом травли стало сообщение какого-то фэна-программиста, который за пару дней до поступления заключительного тома в магазин якобы загнал первые два текста в специальную эвристическую программу и выставил первые абзацы результата у себя в блоге. Сгенерированный текст совпадал с началом новой рукописи с точностью до смысла. "Во-от! — злорадствовали профессиональные и самодеятельные критики. — Вот он, Дип Блю от литературы! Теперь понятно, из какого творческого места у этих писателей ноги растут! Даёшь всеобщую перепроверку! Долой словесность, да здравствует алгоритм!"

Злой на весь свет Иванов отменил назначенные встречи, перестал отвечать на звонки, а через некоторое время совершил набег на ближайший супермаркет, отоварился месячным запасом продуктов и наглухо заперся в своей квартире, проигнорировал новые обидные надписи на двери.

Защёлкнув все замки и накинув цепочку, он прошёл в кабинет, снял со шкафа и выставил за дверь кота, подошёл к торшеру и воскресил чёрта. Воскрешение проходило долго и неприятно: тело дёргалось и больно царапало рогами лодыжки писателя. Наконец бывший труп поднялся, пошатываясь, грубо обругал Иванова и заковылял вниз, прямо сквозь паркет, по невидимым ступеням.

— Стой! — рявкнул литератор.

— Ну? — на секунду задержался чёрт.

— Сядь, пожалуйста, — тихим голосом попросил Иванов. Ещё он взял ножницы за лезвия, отвёл руку назад и слегка прищурился, демонстративно оценивая расстояние до волосатой груди чёрта. Тот нервно сглотнул и одним прыжком оказался в кресле.

Иванов очень скупо и без эмоций обрисовал рогатому сложившуюся ситуацию. Чёрт прищурился, потёр проткнутое место и красноречиво посмотрел на Иванова. Писатель, как и любой творческий человек, умел безошибочно читать по глазам, поэтому молча поднялся и полез в бар за коньяком и лимоном.

После третьей рюмки расслабившийся и изрядно подобревший чёрт смачно причмокнул губами, выковырнул когтем из зубов остатки лимонной косточки и откинулся на спинку кресла.

— Ага, прочувствовал, киллер недоделанный, как без меня живётся? Видишь ли, приятель, настоящего вдохновения без высших сил не бывает. Из пробирки юного химика никогда не вылезет гомункулус, а из комплекта буковок само по себе никогда не составится живое слово, будь ты хоть каким мастером.

— Это ты, что ли, высшая сила? — иронически поднял бровь Иванов. — Представляю, как ведёт себя низшая...

— Чего заслужил, то и получай, — парировал чёрт. — Воздействие никогда не бывает односторонним; мы, персональные черти, тоже меняемся от общения со своими мастерами. Меня, между прочим, надо не только беречь, лелеять и не тыкать ножницами, но и воспитывать, облагораживать. Тогда и вдохновение будет чистым и возвышенным.

— Тоже мне, тамагочи потусторонний... — проворчал Иванов. — И как тебя надо правильно окучивать?

— Да просто докажи самому себе, что действительно хочешь писать о добром и вечном; глядишь, и я поверю. А тебе сейчас важнее, чтобы превозносили твоё сомнительное чувство юмора и твой ум. Тоже, между прочим, довольно сомнительный.

— Ну, хорошо, — примирительно поднял руки Иванов. — Почему провалились две последних книги, я понял. Но что это было с первой?

— А это тебе было счастье. — Чёрт налил себе очередную рюмку, но не выпил, а отставил её в сторону и с грустью взглянул на писателя. — Самое настоящее, которое выпадает раз в жизни. Тебя ангел творчества посетил. Вернее, посетила.

— Посетила? Это та, которая муза?

— Она самая. Носится по свету, бедняга неприкаянная, никак не может надолго задержаться у кого-нибудь. Только по таким следам, как твой первый роман, и можно заметить, где пробегала. Очень жаль, что я трупом валялся в это время, давно не виделись. Смотреть, как она работает, одно удовольствие. Я всегда в это время умолкаю и тихо отхожу в сторону, чтобы не мешать...

—И почему в таком случае магазины не завалены шедеврами? Если к каждому из нас в любой момент может явиться ангел...

— К каждому в любой момент?! — возмутился чёрт. — Да ты знаешь, сколько усилий надо потратить, чтобы сотворить одного такого ангела? Мир — это что, миры клепают все, кому не лень, изо дня в день, а вот создать настоящий, абсолютный источник вдохновения — такое и богу удаётся не больше раза, и то не любому. Одна она у нас. Одна на всех.

— Ну ты обрадовал, блин, — скрипнул зубами Иванов. — Так что, нет смысла и пытаться творить, всё равно ничего великого не напишешь?

— Ну почему же... У каждого из вас есть прекрасный стимул: если постараться, всегда можно сделать своего чёрта самым лучшим, — заметил рогатый муз и подмигнул писателю. Тот чуть подумал, несмело улыбнулся в ответ и бросил ножницы в корзину для бумаг.

Сделка по поручению

— Не-е, так не пойдёт, — внезапно замотал головой мужик, швырнул перо на стол и громко икнул. — Давай ещё корову прибавь. Даже две. Одну отдам куму. Штоб кума порадовалась, а то в следующий раз не захочет вечерком заглянуть...

— Хорошо, будут тебе две коровы, но сверх этого точно ничего не жди. Подписывай давай, — потребовал чёрт, брезгливо морщась.

Мужик поднял со стола перо и с пьяненькой усмешкой погрозил чёрту пальцем. На подбородке заблестел потёк слюны. Стараясь не коснуться засаленного стола, чёрт подвинул бумагу к мужику. Тот помусолил краешек пера во рту, испачкав его кровью из рассеченной губы, а затем начертил в самом низу документа две перекрещенные чёрточки. Перо в руке крестьянина тут же вспыхнуло и рассыпалось пеплом. Чёрт достал из-за уха другое перо, кольнул острым кончиком вену на запястье и расписался рядом.

— И всё-таки ты враг. Враг! Как же я без души-то теперь буду? — вдруг во весь голос запричитал мужик и всхлипнул, закрыв лицо ладонями.

— Чё ты ноешь? — скривившись, спросил чёрт. — Другие всю жизнь без души обходятся — и ничего.

Шевеля тонкими губами, он пересчитал страницы договора, щёлкнул пальцами и погрузился прямо в земляной пол.

С улицы раздалось коровье мычание. Зарёванное лицо мужика перекосилось в радостной гримасе, он вскочил с лавки и опрометью бросился во двор. На лужайке против его хибарки стояла роскошная двухэтажная изба чёрного камня. Время от времени по стенам пробегали багровые сполохи. Вместо конька крышу венчали два закрученных винтом рога. Поверх плетня, нестерпимо колючего даже с виду, глядели четыре налитых кровью глаза. Одна из коров, смоляная с красным пятном на груди, тут же потянулась к мужику и злобно лязгнула клыкастой пастью.

Перепуганный насмерть мужик отпрянул назад, завывая и мелко крестясь. После третьего креста договор сам собой вывернулся из руки и завис в воздухе. Текст побледнел и исчез, а в ушах у мужика раздался голос: "Нарушение условия Б статьи 17. Обязанности Душеприёмника по Договору аннулированы вследствие недозволенных действий Душесдатчика". По бумаге бежали крупные огненные буквы и исчезали за краем листа.

Несколько раз повторив сообщение, голос умолк. По стенам, крыше и даже по коровьим бокам поползли крупные трещины. Устрашающее имущество начало рассыпаться на глазах, кучи мелкого чёрного песка в несколько мгновений усеяли всю лужайку. Мужик заскулил и свалился в беспамятстве — в надежде, что к моменту протрезвления всё утрясётся само собой. О потерянной душе он и думать забыл.

* * *

Тихо цокая копытами по гранитным обломкам, чёрт подошёл к белой плите, утопленной в стену подземной пещеры, и трижды щёлкнул по ней когтем. На маленькой золотой табличке у края плиты вспыхнули и погасли неведомые символы, сбоку от белой поверхности возникла небольшая дверь. Шаркнув несколько раз копытами о каменную крошку на входе, чёрт повернул ручку и переступил проявляющийся на глазах порог.

В глубине полутёмной комнаты, скрестив руки на груди, стоял высокий обнажённый мужчина. От его тела на стены, отделанные крупными сапфирами, падал матово-белый отсвет. Чёрт почтительно поклонился и передал ему бумаги. Мужчина взял договор обеими руками, положил его на хрустальный столик и накрыл листы ладонями. Сквозь пальцы потекли дымные струйки; на высоте локтя от столешницы они начали сплетаться и расплываться в стороны, понемногу принимая форму маленького человечка.

Когда туманная фигурка вобрала в себя последнюю струйку, хозяин комнаты положил руку ей на спину и начал очень медленно и осторожно двигать к себе. Вот она коснулась кожи, затем погрузилась прямо в грудь. Чёрт наблюдал за его действиями с видимым волнением.

Прошла минута. Плечи мужчины опустились, он сложил руки перед собой, развёл их в стороны, и из его груди, переливаясь всеми оттенками тумана, показался человечек.

— Не моя, — сказал мужчина и резким движением смахнул бумаги со стола.

Фигурка двинулась вниз, быстро теряя форму; тусклое облачко окутало листы договора, и бумага тут же впитала его без остатка.

— Вы ведь знаете, господин, как мало надежды найти именно то, что вы ищете, — развёл руками чёрт.

— Да, но Тамиэль же нашёл!.. — Хозяин пещеры с неприкрытой завистью поглядел вверх. — Ты видел, как это было?

— Да. — Чёрт виновато посмотрел на мужчину и сгорбился. — Это я заключал договор по той душе. Только всё произошло слишком быстро: как только душа коснулась господина Тамиэля, что-то ярко вспыхнуло, я поневоле прикрыл глаза, а потом успел только расслышать только крик "Прощён!" и удаляющийся шум крыльев. В потолке его комнаты, кстати, до сих пор огромная дыра.

Мужчина сел на каменный табурет, закусил губу и уставился в пол.

— Хорошо, иди, — наконец сказал он. — Надеюсь, ещё хоть кому-нибудь из наших повезёт.

Чёрт отвесил низкий поклон, собрал с пола разлетевшиеся листы, ещё раз поклонился и вышел через открывшуюся дверь. Когда он миновал дверной проём, до него донёсся лёгкий шелест перьев и разочарованный вздох.

* * *

Лужайка у болота ещё не успела проснуться. Тяжёлые капли росы пригибали листья к земле, цветы терялись среди травяных стеблей — их яркие лепестки только начинали выглядывать из зелёных шариков бутонов.

Чёрт возник на берегу болота, ни единым звуком не нарушив предрассветную тишину. Вытащив договор, он аккуратно сложил листы и начал рвать их в клочки. В утреннем сумраке было видно, как вспыхивают краешки бумаги, как еле заметное сияние обволакивает каждый кусочек и тут же угасает. Покончив с этим занятием, он зажал обрывки в кулаке, повернулся в сторону лужайки, поднёс руку к лицу, набрал в грудь воздуха и сильно дунул. Стайка бабочек-белянок вспорхнула с его ладони и полетела навстречу раскрывающимся бутонам.

По ту сторону

— ...кого ты нас покида-а-а-а...

Надрывный плач был последним, что умирающий услышал перед тем как отключиться. Чернота затопила сознание, растворила все мысли, гигантским круговоротом всосала его в себя...

...и выбросила прямо в котёл. Чёрная липкая масса облепила его; от неожиданности он раскрыл рот, чтобы заорать, но в глотку тут же хлынула вязкая жижа. Изо всех сил ударив руками, он вырвался на поверхность. Плечи обожгло ледяным холодом, он взвыл и начал кашлять и отплёвываться, затем изо всех сил рванулся вверх, к мутно-серому небу, покрытому тёмными пятнами, тут же ушибся о невидимую преграду и снова рухнул вниз, окунувшись с головой. Когда он вынырнул в очередной раз, позади уже слышался скрежет: над краем котла словно сама собой поднялась толстенная рогатина и опять притопила его, прижав зубцами ко дну.

Однако в голове у него уже понемногу прояснялось. Перестав сопротивляться, он сосредоточился на своих ощущениях и с удивлением понял, что обволакивающая его жидкость лишь с виду напоминает расплавленную смолу — во всяком случае, кожу от неё не жгло, а нежно пощипывало. Покоиться на дне котла было довольно приятно; через некоторое время его даже начало клонить в сон. Лениво проглядывая отпечатавшуюся в памяти картинку, он в какой-то момент осознал, что огромные пятна на небе были живыми чёрными глазами, смотревшими на него с явным сочувствием, но это открытие его уже не взволновало.

* * *

— Успели. Опять нервный какой-то, всё время из питательного раствора пытался выпрыгнуть.

— Ты, главное, силовую крышку не забывай включать, чтоб не было как в прошлый раз. Они на переходной стадии слишком нежные, для нашего мира не приспособленные, развоплотиться могут.

— Да знаю, знаю. Гляди, кстати, таймер этого котла уже на подходе, я пошёл сковородку готовить. Или лучше ты прожаривай, а то опять передержу, ты меня знаешь.

— Это да, ты можешь... Хорошо, беру на себя прожарку, но тогда на портале конечной переброски сам будешь работать. Только сразу в облачный мир не вздумай отправлять, у бедняг психика такого перепада не выдержит, даже у правильно прожаренных. Для начала выбери что-нибудь промежуточное: мир драконов или тёмной маги... Погоди, а это что, священник на подходе? Точно, священник!

— Ура, наконец-то! Ты его принимай и заодно поищи в ящике накладные носы, а я из кладовки принесу рога, копыта и хвосты! Ух и повеселимся! Нечего про нас разные гадости рассказывать!

Урок

— Посмотри вверх. Этот жёлтый круг — Покровительница. Сегодня она повернулась к нам лицом, её не отвлекают иные миры, поэтому обращаться к ней лучше всего именно в такие дни...

На вершине холма сидели двое. Серый силуэт первого едва выделялся на фоне большого угольно-чёрного облачка, которое выглядело рваной дырой в ночном небе. Любопытный зайчонок, подёргивая носом, выглянул из-за кучи опавших листьев и навострил уши.

— Покровительница добра и справедлива. Умелому и сильному душой она может дать всё, что тот попросит. Начнём со способности видеть будущее. Весьма полезное умение, если правильно им пользоваться.

— Ух ты, здорово как! Это значит... значит, я буду знать заранее о любой опасности?

— Будешь. Только не радуйся преждевременно: поначалу ты сможешь заглядывать в будущее на очень короткое время. Не один месяц пройдёт, пока ты научишься определять, что произойдёт через сутки. И в любом случае этим злоупотреблять не стоит. Лучше надейся на самого себя.

— Ма, а на сколько ты можешь заглядывать в будущее?

— На много. Не отвлекайся. Когда освоишь этот урок, перейдём к следующему этапу: правильно обратившись к Покровительнице, ты сможешь видеть следы смерти. У нас будет много занятий. Ты научишься впускать в себя богов, менять свою плотскую сущность, познаешь изнутри жизнь других обитателей этой земли.

Пауза. Хриплый голосок:

— Ты говоришь так, будто сама не принадлежишь этой земле.

Чёрный сгусток на холме колыхнулся, зайчонок вздрогнул и прижал уши к голове.

— Не принадлежу. Это что-то меняет?

— Прости, мам. Я не хотел тебя обидеть.

— Ты меня не обидел. И то, что я тебе не родная мать, а приёмная...

— Не надо, мама. Я тебя люблю.

— И я тебя. А теперь, когда мы всё расставили по своим местам, будем учиться обращаться к Покровительнице с просьбой о предвидении. Даю исходный тон.

Пронзительный визг расколол ночную тишину, зайчишка в испуге рванулся в сторону и забился под ежевичный куст. Почти сразу же раздался вой — неуверенный, но старательный. Через несколько секунд звуки слились и тут же оборвались.

— Хорошо. С этой ноты по порядку пятая, третья и одиннадцатая комбинация. Я задаю темп, ты подстраиваешься.

Высокие стоны сплелись с воем в единый напев. Лесные шорохи мгновенно утихли, скованные жуткой красотой созвучий.

— Молодец. Если будешь прилежно заниматься, с лёгкостью станешь вожаком любой стаи: перед твоим умом не устоит ни один соперник, как бы силён он ни был.

Над болотом в низине захлопал крыльями бекас. Маленькая тень на холме проводила глазами летящее пятнышко и спросила:

— А если я попрошу Покровительницу показать смерть какого-нибудь зверька? Тогда я точно буду знать, на кого лучше охотиться в следующий раз.

— Даже не думай. — В голосе прозвучала непривычная суровость. — Нельзя тревожить Покровительницу по мелким корыстным поводам. Она наделяет сокровенным знанием тех, кому помощь жизненно необходима и кто сумеет правильно к ней обратиться. Но если она рассердится, то может отнять разум у неосторожного просителя. Ты хочешь опять стать обычным неразумным зверем?

Волчонок ожесточённо замотал головой, шерсть на загривке вздыбилась. Приёмная мать ласково потрепала его за ухо тонкими когтистыми пальцами, затем подняла лицо к небу и медленно разлепила чёрные губы. Лес накрыло ещё одним запредельным завыванием.

Нервы у маленького зайца не выдержали. Не разбирая дороги, он бросился сквозь кусты, шурша травой и ломая маленькие ветки.

Волчонок, не прекращая упражняться в вытье, покосился в его сторону, затем украдкой взглянул на баньши, зажмурился и завыл ещё старательнее.

Долгая дорога домой

Маленький островок был узким и вытянутым по течению реки — словно её длинные прозрачные волосы в одночасье затвердели каменистым гребнем. Расположенный прямо на излучине, он изгибался вместе с руслом, заслоняя собой крутой поворот.

Услышав громкий плеск, самочка поползня, облюбовавшая скалистый склон для устройства гнезда, встрепенулась и прижалась телом к нагретому солнцем камню. По глубокой воде между островком и дальним берегом неторопливо скользили большие лодки, забитые людьми. На носовой скамье первой из них сидели мужчина и женщина в ярких изукрашенных нарядах. сидящие на вёслах, в отличие от своих собратьев на других лодках, гребли молча, с преувеличенным вниманием разглядывали окрестности, стараясь не встречаться глазами c этой парой. Время от времени, однако, кто-то из гребцов исподтишка бросал в сторону носа недовольный взгляд и шептал что-нибудь колкое, после чего по рядам пробегало шевеление и слышались приглушённые смешки.

* * *

— Не дочь я ему. У Менеды-хана, кроме Шабалды, других детей нет.

— А кто тогда?

— Не знаю. Игрушка, наверное. Нет, хан всегда относился ко мне по-доброму...

— по-человечески? — хмыкнул мужчина.

— Именно, — кивнула она, соглашаясь. — Ты меня понял. В этом всё и дело. Передай бутылку, пожалуйста. Благодарю.

— Как же ты к нему попала?

— Молодая была, глупая, — в промежутке между глотками призналась она. — Мир хотела поглядеть.

— Поглядела?

— Поглядела. Аккурат до Боспора и поглядела. А потом на меня глядеть начали.

Она подняла на собеседника грустные глаза и опустила голову.

— Знаешь, чего мне стоило упросить его взять с собой в поход?

— Да уж представляю.

— Я попыталась сбежать во время боя, но далеко уползти не смогла.

— мне Ерошка рассказывал — ну, тот, что тебя нашёл.

Не отрывая взгляда от пустой бутылки на дне лодки, она спросила:

— что ты собираешься дальше со мной делать? Продолжишь забавляться с ханской игрушкой? Или сразу прикончишь?

— ты меня полагаешь злее басурманина? — возмутился мужчина.

— А мне почём знать? — двинула она плечом. — Про тебя разные слухи ходят.

Он сердито скривился и выпрямил спину.

— Я никогда ваших не обижал. Твоё племя меня ещё ребятёнком ворожбе обучало, и я не хочу злом платить за доброе. Вот скажи, разве тебе было у меня плохо?

Она пожала плечами, с тоской глядя через борт.

— Думаю, лучше, чем многим другим.

Он осторожно взял её за подбородок и повернул лицом к себе.

— Ежели когда увидишь донских — передай низкий поклон от Степана. Прощай и не поминай лихом.

Мужчина решительно поднялся со скамьи и схватил её за плечи...

* * *

...Ком из ткани, затканной золотом и серебром, медленно уходил в глубину. Какой-то глупый отрок потянулся к нему веслом, но сидящий за ним верзила ударил юнца ребром ладони под коленки, и тот свалился кулём на дно лодки.

Разин перегнулся через борт и вгляделся в тёмную водяную толщу. На мгновение ему показалось, что он видит, как против течения скользит гибкое девичье тело с чешуйчатым хвостом.

Работа

Эпиграф:

— Почему эльфы так. боятся СПИДа? Они же бессмертные...

— А представь себе — вечный насморк...

(старый эльфийский анекдот)

* * *

Маленькие прозрачные крылья работают так усердно, что сливаются в расплывчатое пятнышко; крохотные руки прижимают к груди пёстрый контейнер. С трудом лавируя между ветками и листьями, он наконец добирается до гнезда и опускает на дно драгоценную ношу.

Из-за сучка на окружающий его морок боязливо смотрит крупная златка. Морок ерошит перья и беззвучно разевает клюв, затем снимается с места и неторопливо летит куда-то вниз, к подножию сосны.

Птенцы слепо тянутся вверх и попискивают.

...

Солнечные лучи с любопытством ощупывают крапчатую поверхность контейнера, она понемногу начинает нагреваться. У округлой верхушки появляется первая трещина.

Птенцы продолжают пищать. Припоздавшая самка королька вцепляется когтями в край гнезда, суетливо вертит головой в поисках опасности.

Опасности не видно.

...

Холодно. Холодно, ветер. Работать. Холодно. Работать. Слушать и работать.

Холодно.

Работать. Работа — самое главное.

Возникает знание: рабочий режим скоро.

...

Тепло.

Текущая проверка работоспособности. Обследование слухового восприятия.

Малые особи рядом издают громкие высокие звуки. Задействую повышенное восприятие.

Различить полезный сигнал невозможно: уровень шума не позволяет выполнять работу. Помехи создаются малыми особями.

Малые особи подлежат устранению. Работа — самое главное.

...

Малые особи устранены. Продолжаю проверку.

Проверка закончена. Работоспособность в норме.

Рабочий режим скоро.

...

Рабочий режим возможен. Работаю в режиме готовности. Сканирую местность. Разумных особей нет.

Возникает малая особь с подпиткой. Использую подпитку. Подпитки недостаточно. Отсылаю малую особь за дополнительной подпиткой.

Сканирую местность.

Две разумные особи. Слушаю.

Молчат. Издают неопознанные звуки. Молчат.

Одна разумная особь выдаёт ключевой набор звуков.

Рабочий режим.

Подключаюсь к ауре разумной особи. Обследование организма.

Разумная особь касается второй разумной особи. Приятные ощущения. Уровень помех в пределах допустимого. Продолжаю обследование.

Обследование закончено. У данной разумной особи исправно функционирующий организм с запасом жизнедеятельности шестьдесят два... чего? Запрос Создателю. Возникает знание: это называется год. Шестьдесят два года. Половина от шестидесяти двух равна тридцати одному. Изымаю тридцать один год из ауры разумной особи, помещаю в хроноаккумулятор и начинаю подавать звуковые сигналы о проделанной работе.

Возникает знание: Создатель доволен.

Ответ Создателю: работа — самое главное.

Разумные особи издают неопознанные звуки.

...

Маленькие прозрачные крылья трепещут от нетерпения. Он кладёт ручки на контакты аккумулятора и закрывает глаза. Морщины на стариковском личике быстро тают, кожа разглаживается и розовеет, спина распрямляется, волосы становятся чёрными и блестящими, острые уши возбуждённо подёргиваются.

Радужный сосуд понемногу тускнеет. Работник бесстрастно сидит рядом и наблюдает за подпиткой.

Опустошив хроноаккумулятор, эльф настороженно прислушивается к наружным шорохам, затем медленно открывает потайную дверь и выпускает птицу. Та послушно взмахивает крыльями и летит к своему укрытию, не отвлекаясь на сочных гусениц на соседнем дереве: две разумные особи по-прежнему в зоне контакта.

Работа — самое главное.

...

— А теперь ты попробуй!

Не отрывая от парня влюблённых глаз, девушка улыбается и радостно спрашивает:

— Кукушка-кукушка, сколько мне ещё жить осталось?

Моя жена

Моя жена — предмет зависти всех мужчин.

Она прекрасна — все это видят. Она умна — многие это знают. Это чудо, что такая жена досталась невезучему младшему царевичу, — моя семья свято в этом убеждена.

Она — самый близкий мне человек.

И в то же время бесконечно далёкий.

Об этом известно одному лишь мне.

Каждый раз я просыпаюсь среди ночи, поворачиваю голову, заранее зная, что увижу, и всегда нахожу лишь пустое ложе. Жена возвращается уже под утро. Кожа, вся в крохотных капельках, дышит речной прохладой, в волосах запуталась веточка водоросли. Шлёпая по полу босыми ногами, она подходит к кровати, ложится и отворачивается к стене. На меня она не глядит: знает, что я не сплю, и считает, что так нечестно. На вопросы тоже не отвечает. До самого утра.

Утром все недоразумения считаются исчерпанными и обсуждению не подлежат. Она снова превращается в самую лучшую на свете жену.

Что-что, а превращаться она умеет...

Однажды я не выдерживаю, хватаю её заветную шкатулку и решительным шагом направляюсь на кухню. В печи наряд оборотня чернеет, издаёт мерзкое шипение, наполняя воздух смрадом; огонь, многоязыкое чудовище, захлёбывается от удовольствия, плюётся искрами и подмигивает мне десятками багровых глаз. Я подмигиваю в ответ.

Позади слышится лёгкий шелест.

Под белыми, точно лебединый пух, волосами — чёрные колодцы глаз, полные муки и тоски.

Не сказав ни слова, она поворачивается и выходит.

Языки огня играют с тлеющим пеплом, как кот с дохлой мышью.

В эту ночь ложе остаётся пустым до утра. Напрасно мои воины прочёсывают окрестности, напрасно ночь оглашается криками местных жителей, привлечённых большой наградой: жены нигде нет. Наконец, ближе к рассвету, какая-то девчонка замечает, что линии на прибрежном песке складываются в неровные буквы.

"Прощай. Мне было хорошо с тобой, но ты сам всё уничтожил. Впрочем, я готова дать тебе ещё один шанс. Ищи меня за морем — если захочешь...".

Я поднимаю голову — и с ненавистью выдыхаю ставший горьким воздух. Кулаки сжимаются сами собой. На горизонте всё ещё виден крохотный силуэт корабля троянцев.

Последнее перо лебединого наряда, висящее на тоненьком шнурке, жжёт мне грудь.

Не враги

— Погоди, а ты как сюда попал?

Единый потянулся за маленьким шаром, слегка сдавил его в кулаке и дунул. Каменное крошево разлетелось во все стороны. На ладони среди обломков, подтянув колени к груди, сидел курчавый юноша и внимательно смотрел на Единого.

— Что-то я тебя не помню.

— Ты и не можешь помнить. Меня не было среди твоих противников во время битвы. Я вообще оказался на поле боя случайно и в результате был покаран ни за что ни про что.

— Дерзкий ответ, — с неодобрением отметил Единый.

— Вовсе нет, — пожал плечами молодой человек. — У меня нет причин дерзить, потому что нет оснований бояться. Я враг не тебе, а тому мерзавцу, который был твоим главным соперником.

Единый хмыкнул и поднёс ладонь поближе к лицу.

— И за что же ты его так ненавидишь?

— Во-первых, за то, что он и его сын унизили моего отца; во-вторых, за то, как он поступил со мной.

— И как же?

— Он чуть не убил меня. Все считали меня погибшим, но я выжил и долгое время готовил ответный удар. И нанёс бы его — если бы не появился ты. Проклятье, я ведь уже стоял у него за спиной!

— Скорее всего, у тебя ничего не получилось бы, — покачал головой Единый. — Удар в ответ надо наносить ещё до исходного удара. Только так можно победить наверняка. Я люблю побеждать наверняка.

— Я заметил, — серьёзно сказал юноша.

Единый удовлетворённо улыбнулся.

— Ступай, мелкий. Я не враг тебе. — Он запрокинул голову и захохотал.

Если бы люди могли воспринимать эфирные волны, то, без сомнения, оглохли бы. Яростный, оглушительный вопль сотряс недра планет, когда освобождённый Фаэтон взмыл вверх и устремился к Солнцу. Заточённые в ядрах боги неистовствовали.

Одна лишь Гея оставалась безмолвной.

Противник

Грубые сапоги скользили по бугристому льду, но Тор упорно двигался к скалистой гряде, за которой уже виднелось исполинское тело Мирового Змея.

Вопреки мнению асов, считавших Тора равнодушным здоровяком, бог-воитель обладал очень впечатлительной натурой. Он любил жизнь и считал величайшей несправедливостью свою глупую гибель во время Рагнарёка. В конце концов Тор решил, что будет лучше, если хотя бы с одним противником асы разберутся заранее. Фрейя, обернувшись соколом по просьбе названного дядьки, облетела чуть ли не весь Мидгард, пока не отыскала место, где находилась голова уробороса.

Воин спустился по еле заметной тропинке и зашагал по нетронутому снегу, высоко поднимая ноги. Он уже присмотрел впереди небольшую укрытую площадку, с которой будет удобно метать Мьёлльнир. По сравнению с уроборосом тот был не больше песчинки, но все знали, что убийственных ударов боевого молота, усиленных магией, не выдержит ни один великан.

Впереди высилась громадная, размером в половину горы, голова Змея. Кожа у Ёрмундганда, как ни странно, была гладкая, словно у младенца. Уроборос лежал с закрытыми глазами и тихо посапывал во сне.

"Чего это он хвост изо рта не выпускает? — невольно подумал Тор. — Может, он как медведь, только тот лапу сосёт, а этот хвост?

Добравшись до облюбованной площадки, бог подмёл её толстенной еловой веткой, затем несколько раз махнул руками, чтобы размять плечи, и наконец пристроился за большим камнем, будто специально созданным для того, чтобы служить укрытием. Шершавая рукоятка молота привычно легла в ладонь, пальцы сжались, и рука медленно поползла вверх...

Уроборос на мгновение отпустил кончик хвоста, и из пасти Змея донеслось громовое бормотание.

Тор словно окаменел. Воздетый над головой Мьёлльнир задрожал и выпал из могучей руки, чуть не раскроив череп своему хозяину.

Ёрмундганд издал недовольный звук, похожий на причмокивание; громадная пасть раскрылась, и воин опять услышал:

— Ну мамоська, ну лассказы сказку...

Вода и камень

Под ногами льняной дорожкой стелется и еле слышно поскрипывает тонкая белёсая пыль (щепотка — год, горсть — век, слой — эпоха), я утопаю в ней чуть ли не по колено. Запредельно высокий свод пещеры легко скрывается в темноте, да и вокруг видно всего на два-три шага. Мое тело светится слишком слабо.

* * *

Зовут меня Кейос. Какие-то люди с длинными и прямыми носами, живущие у непривычно тёплого моря, называли меня Хельос, хотя с Хель у нас родства никакого и нет, насколько мне известно. Пришел я в их землю на рассвете, и легкий багряный отсвет, исходивший от моего тёмного тела, изумил их настолько, что за те два дня, что я отдыхал в прибрежном поселке, жители соорудили некое подобие храмовой хижины из валунов и плавника, сложили внутри черный алтарь-печь и разожгли в нём огонь, который поддерживали днём и ночью. Ушёл я тоже рано утром, тайком; перед тем как скрыться за ближней скалой, оглянулся. Ёжась от утренней сырости, люди тянулись к востоку, глаза их были прикованы к алеющему горизонту, мольбы беззвучно неслись к равнодушному восходящему светилу и сгорали в его лучах.

* * *

Чересчур горячие воины-кочевники в первую очередь убеждались, что ни стрелы, ни копья не пробивают моей кожи — и легко, как стрекозы в жаркий день, уносились прочь. Пахари сбивались в кучки, ощетиненные рогатинами и кольями, и провожали хмурыми опасливыми взглядами. Скотоводы почти не реагировали на меня: скота я не трогал, а большей милости от такой громадины, как я, они и ждать не могли.

Разные народы, разные земли. И всё одинаково чужое.

* * *

...Сурт, черноликий правитель Муспелльхейма, выпрямился, вытирая о куртку мёртвого Фрейра магический меч. Могучее оружие, обладающее собственной волей, в какой-то момент отвергло прежнего хозяина, беззаботного и благодушного красавчика Фрейра, проводившего всё время в пирушках и ублажении рослых северных красавиц, и выбрало себе нового, более достойного обладателя. Страшно отомстил волшебный клинок за пятна ржавчины, когда-то покрывшие лишаями его блестящую поверхность. Могучим воином и опытным бойцом был Фрейр, и не было вана сильнее него, и с любым из асов — даже с лучшими — мог биться он на равных. Но даже его глаз не успел уловить момент, когда меч — уже не его меч и не его друг — хищно сверкнул, отводя удар бога, и вышел из-под лопатки бывшего владельца.

Над сетью кровавых ручейков, избороздивших поле битвы, неподвижно стояло розовое марево, одуряющий запах бойни вызывал тошноту. Обрубки громадных тел слабо подрагивали, остывающие тела огненных великанов подергивались бурой каменной коркой. Из всего воинства Муспелльхейма в живых остался один Сурт.

Посеревшие губы чернокожего великана слабо шевельнулись, он поднял меч над головой и хрипло заговорил. Отрывистые щелкающие и шипящие звуки заметались над равниной. Высоко в небе начала проявляться сиреневая дымка Биврёста. Меч болезненно задрожал и зазвенел в безжалостных руках. От полотна моста отделилась дорожка и устремилась к Сурту. Когда она достигла земли, предводитель ётунов выкрикнул последние слова заклятия Имира и с ожесточением вонзил меч в ленту дорожки.

Впервые за сотни веков Биврёст застонал, надрывно и оглушительно. В один миг он превратился в огненную реку, выжигающую миры. Светлый Лёссальвхейм и ужасающий Нифльхейм, сияющие чертоги Муспелльхейма и завораживающие мрачностью подземелья Свартальвхейма, всегда полные пещеры Хель и опустевшие сегодня Ётунхейм, Ванахейм и Асгард — лавина чистого пламени мгновенно охватила все земли Биврёста и вскоре захлебнулась в собственном пепле.

А пепел долины Вигрид смешался с пеплом правителя Сурта.

Лишь один мир остался нетронутым. Не смог Имир повредить своему телу даже после собственной смерти. Мидгард, плоть Имира, устоял перед огненным заклятием.

На что и рассчитывал я, Кейос, сын Сурта.

Я очень хотел жить.

* * *

Поворот, длинный спуск, еще поворот. Обхожу огромный известковый клык — и вижу постамент из диорита, на котором блестит огромная гладкая глыба. Над ним небольшое окошко в своде, заделанное слоем горного хрусталя. Серый осенний луч еле проходит сквозь толщу прозрачного камня и, обессилев, падает к подножию.

Тёмно-пурпурные блики — моё отражение? — скользят неторопливо по льдистой поверхности глыбы. Перед тёмным возвышением в полу большой разлом. Даже вековая пыль не сгладила полностью впадину таких размеров. Но что мне, гиганту, какая-то пыльная трещина?

Вот он, слюдяной саркофаг, передо мной. Не солгали провидицы.

* * *

Примерно через месяц после Рагнарёка истребили друг друга сыновья Одина и Тора, не поделив старые обиды и новую власть. Где-то в сплетении бесконечных троп Гиннунгагап затерялись Бальдр и Хёд, сдружившиеся после смерти и принявшие самоё смерть в себя. Я пробовал уговорить их остаться — но осёкся, наткнувшись на спокойный бездонный взгляд Бальдра, вернувшегося из мира Хель чужаком для всех и вся.

Бытие должно иметь смысл — об этом я начал задумываться довольно скоро. Однако причин для продолжения своего бытия я не видел. Наоборот — я знал наверняка, что все существа, жившие на восьми ветвях Иггдрасиля, погибли, а Мидгард, всегда считавшийся захолустьем, слишком мал и неинтересен для меня.

Но жить хотелось по-прежнему. По-звериному хотелось, без всякой причины.

И тогда я обратился к норнам, живущим за пределами всех земель и времён...

* * *

...Поднимаю глаза. Перед огромным корнем мирового ясеня стоят три женщины и рассматривают меня внимательно, но без удивления.

— Воистину плохи твои дела, ётун, если тебе вселенское знание понадобилось, — говорит Урд, по-старчески жуя губами. — Ты же понимаешь, что нет ничего дороже знания. Правда, твои дела настолько плохи, что мы поможем тебе. Без всякой платы. Знания о погибшем — это всего лишь сказки. Мы расскажем тебе сказку.

— Я не ребёнок, мудрая, я — воин. Последний из своего народа. — отвечаю сквозь зубы, стараясь, чтобы обращение «мудрая» прозвучала с издевкой.

Урд прищуривает глаза и качает головой.

— Не последний. В потайной каменной пещере в горах Мидгарда спит Ёрда из племени ётунов. Слушай сказку, Кейос.

— Краше всех созданий во всех мирах была Ёрда, — туманятся глаза Верданди; распевный говор норны чарует и завораживает. — Ёрд, мать-Земля, возлюбила её сильнее всех и превыше всего.

Долог срок жизни ётунов — но и он когда-нибудь подходит к концу. Не смогла Ёрд примириться с этой мыслью и решила навечно сохранить для себя красоту дочери. Вынула она сердце у одной из гор, погрузила Ёрду в беспробудный сон, спрятала её в этой пещере и искусно сокрыла вход от чужих глаз. Саркофаг из слюды, волшебное творение тёмных альвов, надёжно хранит тело девушки от тлена. И должна пребывать она в этом сне до конца времен... Но смелый и умный отыщет красавицу и разбудит поцелуем, и станет она наградой герою. И не будет чинить им помехи мать-Ёрд — смертоубийственное сраженье на Вигриде отвратило её от наших миров. Мертвы теперь и лишены божественного духа горы и равнины, луга и пустыни, не благословенна более земля Мидгарда.

— Пещера Ёрды — в горах, которые не тронуло недавнее великое наводнение, — слышится звонкий голосок Скульд. — Биврёст укажет тебе дорогу. Сумей увидеть её, ётун!...

Проснулся я безумно уставшим, после пробуждения еще долго сидел задумавшись. Не в силах забыть о сочувствии на лицах норн.

* * *

Подхожу к саркофагу, замедляю шаг. Медленно и осторожно, словно пловец по весне, ступаю в трещину, полотно пыли колышется и замирает.

Прозрачный гроб покоится на своем каменном ложе как раз на уровне груди. Поднимаю крышку, бережно кладу её справа от возвышения. Несколько маленьких серых шипов, вырастающих прямо из пола, с сердитым хрустом ломаются под её тяжестью.

Несколько мгновений медлю. Затем решаюсь и поднимаю глаза на Ёрду.

...

Провидицы не солгали.

* * *

Долгие, очень долгие годы я учился читать язык вечно изменчивого Биврёста: находил драгоценные руны в преломлении солнечных лучей на его полотне, в строгом ряду фаз Луны, когда он становился видимым — видимым лишь мне, последнему из истинно зрячих, в беспорядочных, казалось бы, порывах ветра, заставляющих Биврёст чуть ощутимо трепетать. Лишь Великий Мост мог указать дорогу к моей судьбе и моему будущему, и я покорно следовал его указаниям, проходя под его сплетеньями и арками, выбирая из десятков отростков и дорожек те, что были помечены четырьмя заветными знаками. Горы и моря, пустыни и реки — всё это я миновал словно во сне, не замечая ничего на своём пути. В памяти отложились лишь отроги двуглавой вершины и тонкая золотистая нить тропки, ведущая от громады моста к неприметному пятнышку на обрыве...

* * *

Рослая, не ниже меня. Да, она же северянка... Одежда переливается всеми оттенками инея, на голове высокий головной убор в виде короны.

На лице ни пятнышка, ни родинки. Ровная, слегка матовая кожа неслыханной белизны, похоже, никогда не знала солнца. В полутьме кажется, что от неё исходит собственный свет.

Ресницы густые, длинные и невероятно черные. Безукоризненно прямой нос с тонкими крыльями. Губы — нежного цвета розовой чайки. Чуть приоткрытый рот, кажется, застыл на середине вздоха.

Совершенство.

Боюсь дохнуть. Сердце колотится изо всех сил.

Наклоняюсь над телом. Нас разделяет какая-то пядь...

По девичьей щеке медленно ползет слезинка. По пути она, однако, не уменьшается.

Вторая, третья. Поверхность щеки Ёрды быстро мутнеет и покрывается серыми язвинами, лицо медленно проседает и сглаживается.

В глубоких кавернах ранее белоснежного одеяния проявляются узоры кристаллов, их острые углы исчезают на глазах, ледяное кружево плавится и растекается.

Рыхлые островки снега на тёмной влажной поверхности каменной плиты. Уже не тёмной. Уже не влажной...

Ручейки, спасаясь от моего дыхания, сбегают вниз, по странной случайности образуя на стенке постамента очертания руны «вечность».

Как завороженный, я гляжу на потоки хрустально чистой воды, уходящие в пыль у ног. Ступни и голени жжёт, от них поднимается пар — но я не чувствую боли. Что такое боль? Бабочка под ливнем, падение звезды, летний утренний туман...

* * *

Сколько я так простоял, остолбенев, — не знаю. Когда очнулся, передо мной был лишь полированный диорит. Даже искорки в глубине плиты подернулись тусклой серой сеткой и застыли.

Я развернулся и...

...и упал. Развернуться не получилось, ноги от середины вниз словно отнялись.

Преодолевая боль в коленях, сажусь и ощупываю внезапно окаменевшую пыль, которая сжимает мои голени и ступни бережно и цепко. Невидимые шероховатости неприятно царапают пальцы. Неужели охранное заклятие? Но зачем? Без знаний, которые ещё долго будут недоступны обитателям этого мира, сюда и так не проберешься.

И вдруг от догадки меня буквально передёрнуло. Конечно же, всё так просто — и так глупо, даже винить некого. Жар моего тела испарил воду из мокрой пыли, и мельчайшие частички намертво сцепились, образовав вокруг ног огромный каменный ком. Я изо всех сил ударил по нему кулаком — ослепительная вспышка боли! — но от кома не откололся даже кусочек.

Я бился и рычал, пытаясь вырваться из подземной западни, я был готов отдать всё на свете за кусок металла — или хотя бы небольшой обломок гранита. Но в пределах досягаемости была лишь мягкая, ласковая пыль.

Постепенно уходили силы, и вместе с ними — желание жить. В конце концов меня поглотило абсолютное безразличие, я сел на каменную корку и застыл, неподвижен и равнодушен ко всему. Со мной остались лишь думы и воспоминанья...

* * *

...С того времени прошли годы.

Иногда, руководствуясь каким-то сверхъестественным чутьём, сюда залетает громадный орел. Ускользнув из одной смертельной ловушки, Локи не избежал другой: перевоплощение, благодаря которому он спасся с поля Вигрид, подчинило его себе, перестроило божественный разум — слишком уж долго пребывал хитрец в птичьем обличье. Одним богом стало меньше, одним животным больше.

Бессмертная птица наклоняет голову, обжигает меня желтым глазом, надрывно клекочет и срывается с места, уносясь в глубь коридора, ведущего к свету. Мне его жаль.

* * *

Прощай, дочь хримтурсов. Наше время действительно ушло. Теперь — навсегда.

КРАТКИЙ ГЛОССАРИЙ

Асы — небесные боги, символизирующие мощь, мудрость и войну

Бальдр — бог мудрости и весны, сын Одина; был случайно убит великаном Хёдом

Биврёст — волшебный мост, соединяющий миры в скандинавской мифологии

Ваны — земные боги, символизирующие богатство и плодовитость

Вигрид — равнина, на которой произойдёт Рагнарёк

Гиннунгагап — мировая бездна, мир мрака, существовавший до начала времени

Ёрд — богиня земли, её воплощение

Ётуны — общее название великанов

Иггдрасиль — мировое древо (ясень), на ветвях которого располагаются миры в скандинавской мифологии

Имир — ледяной гигант, из тела которого Один и его братья сотворили Мидгард

Локи — бог огня

Мидгард — мир людей

Муспелльхейм — мир огненных великанов

Норны — женские божества, определяющие судьбу

Рагнарёк — битва богов, чудовищ и гигантов, в результате которой наступит гибель богов и всего мира

Тёмные альвы — гномы

Фрейр — бог плодородия.

Хёд — великан, случайно убивший Бальдра

Хель — царство мёртвых и его хозяйка

Хримтурсы — инеистые великаны

Проблема Демиурга

Полный, ещё нестарый человек в красной мантии наклонился к камину и, ловко орудуя кочергой, сложил горящие дрова в аккуратную кучку.

— Ну и что с ним таким делать? — горько спросил он. — Демиург всё-таки. Не убивать же.

— А я бы и эту возможность не отбрасывал, — возразил его собеседник, молодой человек, одетый в серое. Чёрные глаза под густыми бровями глядели на языки пламени с очевидным неодобрением. — Ваше преосвященство, надеяться на благоразумие Демиурга, пускай даже и плотно опекаемого, — всё равно что ожидать должного поведения от детёныша дракона. Да, на случай пришествия Антихриста лучшего оружия не придумать, но пока этого не произошло, мы подвергаемся едва ли не большей опасности...

— Не большей, — прервал его первый. — Всё тщательно исчислено и взвешено. Демиурга опекают лучшие и опытнейшие из братьев; они следят за формированием у него должного образа мыслей и в то же время стараются обрабатывать его незаметно, чтобы не позволить ему замкнуться в себе и не закольцевать свою силу.

— Но ведь не уследили же, — заметил второй.

Первый нахмурился:

— Подобного досадного недоразумения больше не повторится. Мне очень жаль провинившегося брата, но нет худа без добра: впечатление от наказания заставило остальных удвоить своё усердие.

— Тем не менее, не уследили, — скривился второй. Немного помолчав, он добавил: — Мне кажется, Ваше преосвященство, что мы сейчас стоим на краю пропасти. Демиург напуган и расстроен; в таком состоянии он способен на любые опрометчивые поступки и высказывания. Было бы очень обидно в единое мгновение лишиться плодов многовековых трудов наших предшественников, как то торговля с подводной империей антиподов, налоги и подати прибывающих на Землю обитателей Подлунного мира, управление судьбами посредством воздействия на небесные сферы...

Первый нахмурился, но ничего не сказал. Второй улыбнулся краешком губ и продолжил:

— Одним словом, я советовал бы заставить Демиурга укрепить вербальным путём нынешнюю картину мира. Заставьте его публично отказаться от своих опасных заблуждений. Пускай он произнесёт вслух, что Земля — это центр мира и что она неподвижна. Иначе Земля уйдёт у нас из-под ног, учитель...

Первый отрешённо покивал головой, тяжело поднялся из кресла и побрёл к выходу. В дверях он остановился и тихо произнёс:

— В моей библиотеке хранятся записи, из которых следует, что ещё за несколько лет до рождения Демиурга Аристотеля Земля представляла собой диск. Безвестный автор даже приводит команды, которым подчинялись Мировые Слоны. Может, это прозвучит как ересь, но меня всегда занимал вопрос: какой же тогда создал нашу Землю Господь?

Молодой человек печально перекрестился, проводил глазами кардинала, осторожно присел на табурет и задумался.

Между строк

— ...Затем рыбак разделся...

Шахразада запнулась и покосилась на сестру. Маленькая Дуньязада сидела напротив, рядом с Шахрияром, и таращилась на неё во все глаза, героически сдерживая зевоту.

Шахразада взяла с коврика стакан с шербетом, неторопливо отпила из него и поставила обратно.

— ...разделся, — повторила она, — и нырнул за сетью. Юноша долго трудился над ней, развязывал узелки, распутывал складки, пока не поднял на сушу, а когда сеть улеглась ворохом к его ногам, он начал осторожно шарить в ней и наконец нащупал кувшин из желтой меди с чёрным узором. Горлышко кувшина было запечатано свинцом, на котором был оттиск перстня господина нашего Сулеймана ибн Дауда, — мир с ними обоими!

Произнеся эти слова, Шахразада бросила быстрый взгляд на султана, и тот одобрительно прикрыл веки.

— И сказал себе рыбак: "Интересный какой кувшин! Никогда не видел такого интересного. Открою-ка я его!" И он вынул свой нож и осторожно проткнул печать, а затем несколькими движениями ножа очистил горловину. Кувшин заскрипел, застонал, из него пошел дым, который собрался и сжался, и затрепетал, и сделался старым уродливым джинном. И когда рыбак увидел могучего джинна, у него задрожали поджилки и застучали зубы и высохла слюна. А джинн, увидя его, воскликнул: "Нет бога, кроме Аллаха! Радуйся, о рыбак! Я убью тебя сию же минуту злейшей смертью". "О проклятый, за что ты убиваешь меня? Ведь я сломал печать, что держала тебя взаперти, и освободил тебя из кувшина!" — вскричал рыбак. "Именно за это", — сказал джинн. — "Послушай мою историю, о рыбак.

Изначально джинны были свободны и неукротимы, и получали они от жизни всё, что хотели, в ущерб другим. И воззвали создания большие и малые, измученные своеволием джиннов, к Аллаху милосердному. В обуздание неистового нрава джиннов Аллах послал своего везиря, Асафа ибн Барахию, и тот заточил их в таких кувшинах, и меня среди прочих, и запечатал горловины свинцом, а потом он отдал приказ птицам Рух, и те понесли меня и бросили посреди моря. И я провел в море сто лет и сказал в своем сердце: всякому, кто сломает печать, я подарю все услады земные. Но прошло еще сто лет, и никто не появился, дабы востребовать эти услады. И прошли другие сто лет, и я сказал: всякому, кто сломает печать, я отдам свой лучший из замков и даже скреплю дарственную на него печатью правителя, что властвует в земле этого счастливца. Но никто так и не дотронулся до печати. И надо мною прошло еще сто лет, и начал я ощущать приближение старости в своих членах, и сказал: всякому, кто сломает эту печать, я отдам всё, что имею, и буду рабом его до скончания века. И опять никто не заинтересовался моей печатью, и тогда я разгневался сильным гневом, и возненавидел всех и вся, и сказал в душе своей: всякого, кто хотя бы пальцем тронет мою печать, я убью".

Услышав слова джинна, рыбак воскликнул: "О диво Аллаха! Избавь меня от смерти, подскажи способ остаться в живых, и Аллах великий будет милостив к тебе".

Надолго задумался джинн, и наполнилась ужасом душа рыбака, и провёл он долгое время в страхе и скорби. И сказал наконец джинн: "Покажи мне ещё раз твой нож". — И показал ему рыбак свой нож, длинный и блестящий. "Как хорошо умеешь ты с ним управляться?" — спросил джинн. И рыбак сказал: "О шейх джиннов, я весьма искусен в обращении с ним, проверь меня в деле". И джинн сказал: "Тогда хочу я, чтобы ты..."

Увидев, как Шахрияр подносит к губам палец, увлекшаяся Шахразада тут же оборвала свой рассказ и чуть привстала, вглядываясь в лицо Дуньязады. Малышка сладко посапывала носом, голова её доверчиво покоилась на бедре царя.

— Всякий раз ты раскрываешься мне с новой стороны, о женщина, — шёпотом произнёс Шахрияр. — Знал я, что нет тебе равных в измышлении самых дивных историй, но чтобы так вот, с ходу сложить на заказ красивое иносказание... Склоняю перед тобой голову.

Шахразада взяла руку молодого правителя и ласково прикоснулась к ней губами.

— Ты хотел услышать рассказ о том, как ловкий вор познал спящую старую деву и что из этого вышло, — уточнила она. — Всё ли в моём повествовании соответствовало твоему замыслу?

— Всё до последнего слова. Но всё-таки, чего же захотел джинн от бедняги рыбака? — спросил царь с лукавой улыбкой. — Ты ведь, можно сказать, только начала.

— Прости, повелитель, но уже утро, и я вынуждена прекратить дозволенные речи, — развела руками Шахразада. — Остальное вы узнаете сегодня вечером.

Они заговорщически улыбнулись друг другу, Шахрияр осторожно поднял Дуньязаду на руки, уложил её на подушки, с нежностью взял Шахразаду за руку и повлёк её в спальню.

Жертва

— Нет, Марк, наши законы в той же мере точны и познаваемы, что и обычные физические принципы. — Жестом опытной курильщицы она загасила палочку ладана о дно дешёвой пластмассовой пепельницы, подошла к книжной полке и начала невнимательно листать какой-то толстый том. — Например, основной закон теофизики гласит: количество теоэнергии в данном континууме в отсутствие энергообмена с другими континуумами есть величина постоянная. Говоря более доступно для тебя, количество веры в мире всегда одно и то же. Так вот, согласно закону Атума, если достаточно большое количество людей будет поклоняться кому-то из своих собратьев, обожествлять его или ещё каким-то способом выражать своё отношение, тратить на него силы и время, то у этого человека появится неплохой шанс стать богом. Пусть младшим, но всё же самым настоящим богом. Главное — однажды перейти количественный барьер. Вот мне удалось, — скромно призналась она и потупила глаза, при этом, правда, слегка выгнув спину и проведя ладонями по бёдрам. Марк сглотнул и уселся поудобнее, стараясь, чтобы ёрзанье осталось незамеченным.

— А для чего это тебе? — поинтересовался он, прикуривая. Его руки уже почти не дрожали. — И почему я?

— Нас очень мало, — призналась она, помолчав. Пройдясь по комнате, она села в кресло и закинула ногу на ногу, отвернувшись от Марка. — Представь себе, что ты с друзьями живёшь в лесу. В большом современном коттедже, но при этом на многие километры вокруг — ни одного постороннего человека. К твоим услугам все удобства. Ты властвуешь над окружающей природой, ты можешь казнить или миловать муравьёв из близлежащей кучи лесного мусора, ты можешь облить сухостой керосином и устроить пожар на многие мили вокруг, ты живёшь в сотни и тысячи раз дольше многих обитателей этих зарослей. Но удовлетворить неодолимую потребность в общении ты можешь только с жалкой кучкой избранных из своего коттеджа, которые тебе хотя бы не противны изначально. И всего лишь через несколько десятилетий вам опостылеют любые совместные занятия; у вас не останется даже общих тем для разговоров, и ты начнёшь сторониться прежних друзей, ненавидеть их, в то же время безумно желая вернуться к ним — прежним, чтобы снова и снова пройти тот же заколдованный путь. Человеческое наследие! — Она изо всех сил стукнула по коленке и нецензурно выругалась. — Это проклятие богов измучивает настолько, что постепенно утрачиваешь либо разум, либо желание жить. Однако прекратить существование теперь не в твоей власти, и рано или поздно ты всё равно сойдёшь с ума из-за ненависти ко всему живому, а больше всего — к своим собратьям, как это было, например, с Локи. Либо совсем одичаешь и потеряешь себя — как Фенрир. Боги тоже дичают и гибнут, мой дорогой, иногда — от руки бывшего друга. А сейчас это происходит даже скорее, чем успевают рождаться новые.

Но я не хочу дичать. И позабочусь о том, чтобы этого не случилось как можно дольше. — Она откинулась на спинку кресла и зажмурилась по-кошачьи. — Главная ценность у богов — это новички. Они — как плод, только что сорванный с ветки: пока от него останется огрызок, организм пополнится разными там витаминами и прочей полезной ерундой. Я не хочу ждать, пока плод созреет сам. Я заведу теплицу и буду выращивать самые вкусные плоды. А он будет моим первым деликатесом. Мы были людьми одного круга, совместимость, по моим прикидкам, очень высокая, так что мне его хватит надолго. Мы с ним... Впрочем, — она раскрыла глаза и чуть виновато улыбнулась, — тебе неинтересно будет узнать, чем мы будем заниматься. Муравью так же чужды человеческие развлечения, как и человеку — муравьиные. Но зато, — мимолётный взгляд в сторону Марка, — я могу посадить муравья у медовой лужицы.

Санитар глубоко затянулся и недоверчиво уставился на неё.

— Это, конечно, интересно, но, всё-таки, почему я? И как я могу тебе помочь? Что мне придётся сделать?

Она поднялась и подошла к его креслу.

— Ему, как ты понимаешь, изначально приходилось делиться с остальными, поэтому, несмотря на колоссальные притоки со стороны зрителей, несмотря на то, что ему доставалось больше других, его путь наверх был не легче, чем у любого одиночки с гораздо меньшим талантом. И, тем не менее, ещё совсем недавно он был буквально в шаге от барьера. Но он не успел его перешагнуть — пошёл откат. Люди быстро пресыщаются любыми наслаждениями, и его случай не стал исключением. В этом, кстати, есть и твоя доля вины: отождествляя себя с ним, ты, сам того не зная, оттянул на себя некоторую часть силы. Однако именно поэтому ты идеально подходишь для той роли, которую я предлагаю сыграть. — Она вдруг резко наклонилась и уставилась Марку в глаза с хищным прищуром. — Взгляни на себя: ты растолстел, обрюзг, потерял и без того скудную квалификацию, а в последнее время у тебя вообще, судя по всему, крыша едет. Единственное, на что ты способен в здравой памяти, — это хорошо попадать в мишень, но времена ковбоев прошли, а твоя дурацкая попытка самоубийства теперь не даст реализовать даже это единственное умение: никто не возьмёт на работу психа-стрелка. Тебя ждёт или нищета, или психушка.

— Что ты предлагаешь? — холодно перебил её Марк.

— Я предлагаю целых десять лет полнокровной жизни, — приветливо и открыто улыбнулась она. — У тебя будут миллионы. Потерять их не сможешь: счета будут пополняться немедленно, по мере трат. Специальный план поездок позволит тебе увидеть все чудеса света и насладиться самыми экзотическими ощущениями. Поверь, в этом мире есть на что посмотреть и чем заняться. Твой психологический портрет говорит о том, что пресыщение будет тебя ожидать как раз к концу десятилетия. Но к тому моменту ты испытаешь больше, чем любой житель этого мира за всю его историю.

— А что произойдёт через десять лет? — нервно осведомился Марк.

— Ты будешь принесен в жертву, — сообщила она будничным тоном.

Санитар отшатнулся и побелел.

— Не бойся. — Она присела перед ним и положила руку ему на колено. — Никаких костров или плах, способ умерщвления не играет роли. Ты просто заснёшь и не проснёшься. Но перед этим прочтёшь на ночь коротенькую молитву, текст которой я тебе дам. И тогда энергия, которую ты успеешь скопить, вызовет, освободившись, лавинный эффект и поможет ему преодолеть барьер — даже с учётом потерь за эти годы.

Но я тебе обещаю — ты не будешь ни о чём жалеть перед смертью, — она выпрямилась и подошла к зеркалу, висевшему за спиной Марка. — Тебе просто не о чем будет жалеть. Дальнейшая жизнь будет тебе только в тягость. Ещё бы, целых десять лет жить в мечте... — Она оперлась на спинку кресла и положила Марку руку на плечо. — В любом случае, я умею быть благодарной, поверь. — Рука скользнула по шёлку рубашки санитара, светлые кудряшки защекотали ему шею.

— Для женщины, мёртвой уже восемнадцать лет, ты очень неплохо сохранилась, — криво улыбнулся Марк и провёл рукой по её бедру.

— А я и не женщина. Я богиня, уже много десятков лет. Чтобы стать богом, необязательно умереть. Ты знаешь об этом, — шепнула она. — И всегда знал.

* * *

Через полтора месяца он убил Леннона.

Наверное, никогда ещё мир не был так сплочён одним и тем же чувством. Теоэнергия, предназначенная толпой своему кумиру, поменяла не только знак, но и объект. Волна ненависти неимоверной силы накрыла Марка, смыла старую сущность и наполнила силой новую.

Молчаливое создание, запертое в камере тюрьмы Аттика, было теперь лишь сброшенной кожей, пустой оболочкой из хитина. Вместо бога музыки в мир пришёл бог тщеславия.

Особенности творчества

Создатель сидел на сплюснутой планете, свесив босые ноги, и с рассеянным видом смотрел, как чёрная дыра подползает к квазару.

Космонавт из Атлантиды раздражённо рванул рукоятку, из носа космического корабля выполз длинный манипулятор и постучал Создателя по большому пальцу ноги. Создатель вздрогнул и посмотрел вниз.

— Мы говорили о моральных максимах, — напомнил атлант.

— Ну да, ну да... — пробормотал Создатель. — Каждый в ответе за тех, кого приручил.

— Ну и?

— Я тут при чём? Я вас разве приручал?

— Ты больше чем приручал! — возмутился атлант. — Ты нас создал!

— И что с того? Разве я требую от вас благодарности?

— Не хватало ещё! За что благодарность? Ты хоть знаешь, что творится в созданном тобой мире? Конечно, ты же всеведущ, всё знаешь. И пальцем о палец не хочешь ударить, чтобы изменить эту вселенскую несправедливость. Зачем же создавал? Мы, между прочим, об этом не просили.

Создатель грустно посмотрел по сторонам.

— М-м. Вселенскую. Это да. Ты прав во всём, кроме одного: я не собирался вас создавать.

— Как — не собирался?! — опешил атлант.

— Да вот так. Я Создатель. Природа у меня такая. Я не могу не создавать так же, как ты не можешь не дышать, не смотреть, не двигаться. И точно так же, как ты не получаешь удовольствия от некоторых результатов своей деятельности, я не в восторге от своих самопроизвольных творений. Это, собственно, происходит помимо воли: время от времени я чувствую лёгкую щекотку и через несколько мгновений непроизвольно создаю очередной мир. Он может родиться из чего угодно: из космической пыли, из старого башмака, из плохого настроения, из неосторожного слова... Кстати, откуда ты?

Манипулятор изогнулся и указал на тусклую жёлтую точку.

— Этого я и боялся, — вздохнул Создатель. — Видишь ли, однажды я шёл по Млечному пути и случайно наступил на россыпь острых каменных обломков... Ну и... вырвалось нехорошее слово. До сих пор стыдно. Извини.

Багровый от возмущения атлант проглотил вертевшееся на языке ругательство и шумно задышал, пытаясь успокоиться. Достав из бортового холодильника банку с хвощовым соком, он опрокинул её единым махом, вытер рот и наклонился к субэфирному микрофону:

— Ну хорошо. Допустим, действительно так получилось. Но ты же всемогущ! Ты можешь сделать с сотворённым миром что угодно!

Создатель горько рассмеялся.

— Не всё так просто.

— А по-моему, очень просто, — буркнул атлант.

Создатель посмотрел на него с любопытством.

— Ты так считаешь? Что ж... сам напросился. Может, хоть так вы меня поймёте.

Создатель повёл перед собой рукой, и по спине атланта побежали лёгкие мурашки...

* * *

Мэтр Антони потянулся к пробирке с чистой родниковой водой, добавил к препарату ещё пару капель. и опять наклонился над линзой, осторожно подкручивая винт.

В поле зрения микроскопа по-прежнему было чисто; лишь редкие, почти незаметные пылинки дрейфовали в разные стороны. Мэтр Антони разочарованно выпятил нижнюю губу и потёр глаза.

Из приоткрытого окна потянуло свежим воздухом, и мэтр ощутил в теле лёгкую щекотку. Поёжившись, он набросил на плечи вязаную кофту, затем придвинул стол к окну, чуть развернул микроскоп к свету и прищурился.

К удивлению натуралиста, на этот раз его глазам предстал целый мир диковинных зверюшек. Крошечные создания деловито копошились на влажном стекле и явно не подозревали о его, Левенгука, существовании.

Пробуждение

Ктулху потянулся всем телом, приоткрыл второй и девятый глаза и шумно выпустил воду через жабры. Он чувствовал себя препаршиво: покрытое известковыми наслоениями тело пришлось буквально выламывать из каменного желоба, служившего ему постелью. В результате он оказался весь усеян мелкими осколками, задубевшая кожа похрустывала и неприятно зудела.

Расправив головные антенны, Ктулху просканировал окружающее пространство до самого горизонта. Оказалось, что за то время, пока древний бог дрых на своём каменном ложе, изменилось очень многое. На месте прежних горных хребтов плескались солёные волны, а бывшее дно океана, наоборот, вспучилось, и теперь пришельца из прошлого отделял от поверхности лишь тонкий слой мутной пресной воды.

Древний отрастил пару глазков, переместил их на конец щупальца, высунул его из воды и оглядел местность. На берегу громоздились скалы; то там, то сям из расщелин торчали голые коричневые стволы. Промозглый ветер скользил по коже, обдавая холодом нежные присоски. Ктулху почувствовал себя неуютно. Комфорта, который он любил всей душой, вокруг не наблюдалось.

На песчаном берегу Ктулху заметил первое живое существо. Это был мужчина, странно одетый и с кожаной прямоугольной сумкой, которую он держал за ручку в верхней части. Не отрывая взгляда от щупальца, человек запустил руку в сумку и вынул из неё какой-то ящичек с блестящим камешком посередине, затем нацелил камешек на замершее щупальце и нажал пальцем на крышку ящичка.

Из круглого зеркальца, приделанного сверху к крышке, вырвалось белое пламя. Чувствительные глазки древнего существа, способные разглядеть с вершины горы червя, ползущего у подножия, тут же ослепли. Ктулху в панике дёрнулся, спрятал глазки под кожу, а затем быстро втянул щупальце под воду. Однако человек оказался быстрее — пока длинный отросток уходил вглубь, неизвестное устройство успело ещё раз пыхнуть огнём.

Ктулху чувствовал себя всё неуютнее и неуютнее. Он всегда отличался миролюбивым и нелюдимым характером и в спячку залёг специально, чтобы избежать активного участия в битвах между воинами Р'Льеха и ужасными гиперборейцами. Так как он был единственным водоплавающим из числа сражавшихся, то частенько применял одну и ту же военную хитрость: во время очередной стычки он передавал командование заместителю, с шумом уволакивал на дно пару-тройку противников, с аппетитом обедал, а затем спокойно дремал до вечера, когда драки прекращались и бойцы спешили к начальству на доклад. При этом даже во сне Ктулху не забывал выпускать облака крупных багровых пузырей, чтобы все видели, какое кровопролитное сражение до сих пор идёт под водой.

Одним словом, решив заснуть на долгие века, он мечтал только об одном: отыскать тёплое и укромное место, где было бы много еды и его никто не трогал бы. Тем досаднее казалась беспричинная агрессия мужчины с сумкой. Кто знает, на что способен его огненный ящичек, и вообще — мало ли что за оружие успели придумать изобретательные головы за такую тьму столетий... Древний бог не хотел рисковать, поэтому просидел не шевелясь до самого вечера, лишь изредка позволяя себе неосторожного рака. Наконец, когда мутный водяной потолок почти совсем перестал пропускать свет, Ктулху решил покинуть своё пристанище и провести разведку.

Наверху стало ещё холоднее. На гладком песке темнели причудливые отпечатки, оставленные, очевидно, тем самым недружелюбным человеком. Полководец Р'Льеха наспех преобразовал наружный слой кожи в подобие хитина, вылез на пустынный берег, присел на громадный валун и изо всех сил напряг орган, реагирующий на металл. В старые времена таким образом ему удавалось выявлять дальние засады и вражеские скопления.

К своему величайшему удивлению Ктулху обнаружил большое скопление металла прямо над собой. Переместив пятый, самый дальнозоркий глаз на темя, он увидел огромную железную птицу, которая летела в ночном небе с невероятной скоростью, даже не взмахивая крыльями. Хотя металлический монстр уступал Древнему в размерах, но опытный воин прекрасно понимал, что несколько таких птичек легко расклюют его на мелкие клочки. Во избежание такого печального исхода Ктулху осторожно соскользнул с камня и бесшумно ушёл под воду. Перед тем, как уснуть, он долго глядел, как мечется по озёрному небу, подгоняемый крупной рябью, лунный диск незнакомого жёлтого цвета вместо привычного фиолетового.

Назавтра его разбудил шум и громкий плеск. Впечатление было такое, что очень толстый кит разучился плавать и пытается удержаться на поверхности, бестолково шлёпая ластами и подвывая от собственной смелости. Ктулху забился в подводную расселину, немного сплющился, протиснулся наверх и, никем незамеченный, растопырил глаза панорамного обзора.

По озеру плыла большущая лодка, на бортах которой гроздьями висели люди. Многие из них держали в руках уже знакомые ему ящички, нацеленные вниз. "Обложили", — с горечью подумал Древний бог. На берегу волновалась нарядная толпа, стоявшие впереди махали руками и пытались что-то выкрикивать, но их слова заглушал жуткий вой, исходивший от группы мужчин в клетчатых юбках. Каждый из них держал в руках кожаный мешок с трубками и извлекал из него душераздирающие звуки.

Ктулху вспомнил вчерашнюю железную птичку, прикинул, сколько ещё сюрпризов ему придётся пережить, и с грустью подумал, что в этом мире ему места нет. Даже не попытавшись испробовать на скоплении бывших рабов Слово Высшего, он разочарованно хрюкнул в отпрянувшую волну и погрузился на дно. Там он углубил яму, из которой с таким трудом вчера выбирался, наполнил её илом, скрепил его мягчительной слизью и с облегчением погрузился в приятную шелковистую массу. Верхний слой слизистого пузыря вскоре застынет, и убежище могучего полководца ничем не будет отличаться от окружающих валунов. Готовясь к длительной спячке, Ктулху изо всех сил молил Того-Кто-Выше-Всех о малости, совершеннейшем пустяке: о маленьком спокойном мире, который можно будет обнаружить после очередного пробуждения. В котором будет тепло и светло. В котором ему ничего не будет угрожать. В котором удобно будет отдыхать.

И который можно будет мирно пожирать по частям долгие и долгие века.

Имя зверя

— Да вот истинный крест, маменька, я вам доподлинно говорю — у него только и умысла, чтобы себе все заслуги перед государем присвоить, мол, храм на Красной площади он один построил, а меня — побоку!

— Ладно, сынок, не рви сердце, уговорил, пособлю я тебе. Уберу я этого сквернавца туда, где его уж точно никто не найдёт.

Старая Постничиха пошарила в голбце и вытащила на свет божий небольшой свёрток. Развернув прелую тряпицу, она водрузила содержимое на середину стола и забормотала что-то под нос, изредка взмахивая рукавами чёрной засаленной свитки.

* * *

— Сюда, сюда, вон там трещина, — юлил Постник перед напарником, спускаясь по лестнице почти законченного храма и размахивая своим факелом во все стороны. Барма ступал осторожно и лишь недовольно морщился, когда очередная струйка копоти впивалась ему в кафтан. Тщедушный огонёк на конце факела танцевал, как одержимый, но рассеять тьму огромного подземелья ему было явно не под силу.

— Вон там, в дальнем конце, за правым выступом, — чуть ли не выкрикнул Постник и поспешно отпрянул назад, затем повернулся, легко взбежал по лестнице и завернул за угол, стараясь двигаться как можно тише. Невидимая в полутьме старуха посыпала статуэтку в руке порошком из чёрного кисета и с неожиданной силой запустила её через подвальное окошко в угол, где Барма в недоумении приглядывался к совершенно целой стене.

Деревянная фигурка стукнулась об стену, отскочила на пол прямо под ноги вздрогнувшему зодчему, треснула и распалась на две половинки. Большая серая капля вытекла из обломков и начала стремительно расти. Барма попятился и вжался лопатками в мокрую стену. Тем временем бесформенный жидкий ком выпускал из себя мясистые отростки, которые тут же принимали форму различных частей диковинного тела. Возникшее перед зодчим чудовище ростом было чуть ниже его, однако в обхвате зверь был поистине необъятен, а в преогромной пасти мог, казалось, поместиться вечевой колокол.

— Рррыммммм! — гулко разнеслось по подвалу. Перепуганный насмерть Барма издал слабый стон и сполз на пол. Чудовище вразвалочку направилось к нему, грузно переступая толстыми обрубками-ногами. Добравшись до жертвы, демон быстро склонился над ней, через мгновение выпрямился, завертелся на месте и съёжился до размеров прежней капли. Серый сгусток неторопливо поплыл на уровне пояса к обломкам статуэтки, деревянные половинки плавно поднялись в воздух, затем схлопнулись со звонким стуком, поймав на лету кружащийся шарик, — и фигурка, целая и невредимая, с цокотом покатилась по каменному полу.

— Одним махом заглотил вражину! — изумлённо прошептал Постник. — А что это за зверюга-то такой?

— Это слуга нашего рода, — гордо пропыхтела старуха, тяжело сползая по ступенькам. — Прадед твой Яков, царство ему небесное, из аглицких немцев происходил. Он в Москву ещё при Шуйском приехал и эту штуковину с собой привёз. Врагов у него много было, а он ужасть как не любил себя в обиду давать.

— Матушка, а имя у этой твари есть?

— Да тварь и тварь, какое ж у неё имя. Хочешь, прозови как-нибудь, она перечить не станет, — хихикнула старуха.

— Живоглотом, что ль, назвать? — задумался зодчий. — Или Бармаглотом?

Увлекшись беседой, Постники не заметили, что в другом дальнем углу застыл местный нищий Васяня. Из его остекленевших выпученных глаз постепенно уходил разум...

Подвижник

Дух Архимеда висел над чертежами и плакал: при падении его обмякшее тело проехалось по тщательно вычерченным линиям и наполовину смазало их. Стук пяток римского солдата, погнавшегося за уже ничейной молодой рабыней, давно утих.

Позади раздался Голос:

— Ну что, не успел людей осчастливить?

— Не успел, — кивнул дух, утирая с невидимого лица невидимые слёзы.

— Жаль мне вас, одержимых. Ладно, дарую тебе частичную материальность, можешь закончить свои разработки и осчастливить будущие поколения.

— Вот спасибо! — радостно замерцал дух. — А сколько у меня будет времени?

— Сколько надо. Пока не завершишь своих трудов.

— Здорово! Тогда я постараюсь так их выполнить, чтобы ни одна сволочь не стёрла, даже случайно. А где можно будет чертить?

— А где хочешь.

— И на камнях?

— В принципе, и на камнях, но тогда работа будет двигаться ужас как медленно.

— Хорошо, буду на земле. А рисунки же дождём смоет!

— Ну так выбери себе местечко позасушливей.

— Логично! А варвары не вытопчут?

— И попустынней.

— Ага, где тут найдешь засушливую пустынную местность с твёрдой землёй...

— Ладно, покажу тебе одно местечко — как для тебя создано.

— Ну спасибо, ну удружил! — заметался над песочной площадкой сияющий Архимед. — А если...

— Слушай, ну имей же совесть! — возмутился Голос. — Остального сам добивайся. А я тебе лучше преподам несколько уроков для духов-новобранцев. Итак, прыжок через пространство производится следующим образом...

* * *

— И что было дальше? — спросила ГОЛОС.

— Ничего хорошего, опять доброта меня подвела, — пожаловался Голос. — С этим тоже полный облом. Разумеется, ему ужасно захотелось испытать свои новые возможности, и он сам не заметил, как размалевал всю пустыню в Перу, которую я ему под чертежи выделил, разной ерундой. А после, когда место закончилось, он опомнился, устыдился и куда-то сгинул — я совсем потерял его из виду.

Впрочем, через некоторое время он снова объявился в Европе и поселился в доме одного итальянского художника и скульптора. У того бумаги было бессчётно, по дому грудами лежала; наш рисовальщик этим воспользовался и перепортил для своих проектов столько листов, что даже хозяин в конце концов заметил. Сначала экзорциста вызвал, но потом быстро понял свою выгоду, разобрался в эскизах и опубликовал их от своего имени. С тех пор Архимед впал в жестокую депрессию, прячется, на контакт выходить отказывается, только иногда со скуки рисует на полях идеальные круги: что-что, а масштабные изображения он наловчился делать — будь здоров!

— Ты даже не представляешь, насколько, — хмыкнула ГОЛОС. — Знаешь, чем он занимался всё то время, когда от тебя прятался? Взгляни на вон тот красный шарик внизу... Рассмотри поверхность внимательнее. Увидел?

— С ума сойти! — ахнул Голос. — А зачем он его разлинеил?!

— Признался по секрету, координатную сетку рисовал для своих схем. Чтобы их, дескать, увидели все жители Земли. А когда сетка была уже почти закончена, он осмотрелся внимательнее — и понял, что слегка промахнулся с прыжком: он ведь планировал Луну расчертить, а не далёкий, еле видимый Марс. От такой невезухи у него весь запал исчез, да и наука изрядно вперёд ушла, покуда этот трудяга каналы долбил. Так что он тогда решил действовать не настолько глобально. Ну и... вот.

— Да уж, — опечалился Голос. — Видать, что успел в живом виде сделать — то и твоё, за людьми и при жизни поспеть нелегко. Надо будет забрать у него частичную материальность.

— Хорошо, что ты наконец и сам это понял, — похвалила его ГОЛОС. — Надеюсь, после этого я могу забрать у тебя частичное всемогущество?

Старьёвщик

Чуднóго старика в Волшебной Стране знали все. Ежедневно он объявлялся в одном из селений, обходил все улицы и переулки, звучно возглашая "Беру старые вещи!", а через некоторое время стражники у городских ворот уже кричали ему вслед напутственные слова.

Куда бы он ни приходил, его тут же окружала радостная толпа. Старьёвщик приносил с собой новые смешные шутки, которые затем пересказывались до следующего его появления; высокомерные эльфы, жёлчные ведьмы, подозрительные гоблины с удовольствием участвовали в его потешных состязаниях. Этот невысокий дедок был настоящим мастером общих увеселений.

Во многих домах хозяева устанавливали у входных дверей сундуки, куда время от времени бросали вещи с истраченным волшебством. Старик вежливо благодарил и неизменно предлагал рассчитаться из собственного магического запаса, но никто и никогда не брал с него плату.

Раз в году старьёвщик ненадолго исчезал. Неведомо как, но все жители Волшебной Страны ощущали его отсутствие. Прекращались работы, затихала торговля, отменялись занятия в школах, сами собой угасали традиционные развлечения. Казалось, даже солнце в эти дни светило вполсилы. Но вскоре старик опять возникал на городской площади, зычным голосом оповещая всех о своем присутствии, и жизнь входила в привычную колею.

Однажды зимним полднем пожилой эльф-бургомистр, заслышав голос старьёвщика, вынес ему внучкины игрушки и спросил:

— Уважаемый, для кого вы стараетесь? Кому сдался подобный хлам? Взгляните хотя бы на эту куклу: она ни за ребёнком не проследит, ни ягод не насобирает, ни тараканов в лавандовую крошку не превратит. Зачем она нужна, такая никчёмная?

Дедок с болью посмотрел на него, опустил куклу в свою безразмерную котомку, потоптался на месте, сбивая снег с валенок, поправил кушак, круглую шапочку и наконец ответил:

— Простите старика, господин бургомистр, но вам этого и вправду не понять. И никому из жителей славного Ардатауна. И не только им. Идём, внученька, нам сегодня ещё до Тролльдорфа шагать — хотя бы к обеду добраться...

Маленькая девочка, всегда сопровождавшая старьёвщика в его странствиях, схватила дорожный посох, прислоненный к стене дома, подала деду и взяла его за руку.

Добряк бургомистр долго смотрел им вслед, пока потёртый красный тулуп и голубая шубка старьёвщиков не скрылись из виду.

Беглец

Из-за окна слышался нервный стук дождевых капель и приглушённый гул. Казалось, огромное древнее существо, чья тень затянула окно серой занавесью, сидит сейчас в засаде напротив и никак не может дождаться появления жертвы.

Ждали её и люди. Начальник лаборатории отдёрнул штору и прижался лбом к влажному и холодному стеклу. Недовольное ворчание чудовища во дворе стало слышнее — гроза понемногу набирала силу. Молодой техник за его спиной выключил свет, и в полумраке за окном медленно проявились конусы из белого сплава, похожие на гигантские зубы. Пара конических электродов и отходящий от них красный жёлоб были накрыты полукруглой плексигласовой крышей, прикрепленной к медным стенкам. На другом конце рыжего коридорчика располагался большой приземистый цилиндр, также обшитый медью. Скрытый внутри электромагнит, последняя разработка лаборатории, предназначался для поимки и удержания шаровой молнии и очень хорошо показал себя на имитационных испытаниях.

Быстро темнело, дождь усиливался. Через раскрытую форточку в комнату медленно вливался насыщенный электричеством воздух. Кот, мирно валявшийся на стуле в углу, вдруг изогнулся и начал яростно вылизывать вздыбившуюся шёрстку.

Трансформаторы гудели всё сильнее и сильнее, их низкий настойчивый бас уже заглушал цокот капель; щелчки разрядников понемногу сливались в непрерывный стрёкот. Туча, набитая зарядами по горло, вовсю тужилась, пытаясь сбросить напряжение, но её усилия ни к чему не приводили.

Шаровая молния стремительно вылетела из-за угла дома и заложила вираж над плексигласовой кишкой. Датчик напряжённости громко щёлкнул, контакты ловушки лязгнули, и вдоль жёлоба помчалась цепочка голубоватых бликов.

Молнию сорвало с крыши, протащило между конусами и потянуло вглубь коридорчика. Она сердито брызнула искрами, завертелась на месте, рассыпая вокруг себя огненные иглы, а затем изо всех сил дёрнулась в сторону. Еле успев затормозить перед медным листом обшивки, она пару мгновений, казалось, приходила в себя и наконец решительно рванула вверх.

Проплавив дыру в плексигласе, молния отлетела на несколько метров в сторону от опасного устройства и зависла в воздухе. У начальника лаборатории возникло неприятное ощущение, что молния каким-то образом учуяла его и теперь глядит в его сторону с явным негодованием. Он торопливо задёрнул штору и попятился вглубь комнаты, чуть не наступив на ногу ошеломлённому технику. Через секунду раздался скрип стекла, и на ткани шторы появилось огненное пятно, мгновенно расползшееся под напором извне. Молния остановилась перед побелевшим лицом начальника, фыркнула так, что во все стороны полетели раскалённые брызги, и зашипела. В треске искр парализованным от страха людям внезапно почудилось нечто осмысленное. Техник пришёл в себя первым; он с трудом унял дрожь и застыл на месте, напряжённо прислушиваясь. Сиплый шум постепенно складывался в слова: "... от архимага ушёл... ...вас физики и подавно уййй-й-йду-у-у-у-у..." В этом месте шар полыхнул совсем уж нестерпимым светом, метнулся прочь, легко пронизав стену лаборатории, и скрылся из виду.

Начальник, по-рыбьи хватая воздух ртом, грузно осел на пол. Техник с истерическим смешком переступил через него и изо всех сил вдавил в пульт кнопку отключения питания. Со двора донеслось затихающее гудение двигателя, до невероятности похожее на разочарованный вой огромного голодного зверя.

Голливудская школа

— К следующему занятию, кроме повторения сегодняшнего урока, самостоятельно ознакомишься с основами... м-да... возьмёшь в библиотеке книжку, где рассказывается о системе мистера Станиславски, и принесёшь сюда.

— Это поляк какой-то? — хмыкнул молодой актёр, лениво двигая челюстью.

Его собеседник, седой мужчина с умным волевым лицом, нахмурился. Прозрачный столб, окружавший его, на мгновение помутнел, покрылся сетью радужных нитей и опять превратился в квадратную колонну, сотканную из чистого света.

— Мик, зачем тебе уроки актёрского мастерства? Ты же обычный дуб, такими в нашей великой стране офисы мостят.

Парень довольно ухмыльнулся и почесал в затылке.

— Да мне ваши уроки — как кетчуп к сладкому пудингу. Сначала на вкус было прикольно. А сейчас, когда нажрался, так уже просто тошнит. — Мик мимикой и жестами изобразил, как именно его тошнит. — Это дядя сказал, что из сериала выгонит, если заниматься не буду. А я чё? Дядя платит — я учусь. Я же честно стараюсь, Грег, сами видите.

— Вижу, — с кислой миной подтвердил мужчина. — Эх, моя бы воля...

— Так кто такой этот... как его... Стэн Лавски? — перебил его парень.

— Мой учитель, великий русский теоретик театра... Короче говоря, чтобы тебе было понятнее, был у русских сто лет назад такой умный парень. Настолько умный, что книжки писал о том, как ты должен перед камерой стоять.

— Ух ты! — восхитился молодой человек, на мгновение прекратив жевать. — Офигеть! А откуда он про меня узнал сто лет назад?

Мужчина медленно выдохнул, сжал кулаки и наклонил голову. На его скулах играли желваки. К сожалению, в старинных песочных часах, стоявших рядом с пентаграммой, оставалось ещё немного песка.

— Ты понял про книгу? Принесёшь? — чуть успокоившись, процедил он сквозь зубы.

— Не сомневайтесь, Грег! — подмигнул ему парень. — Я её даже почитаю немножко!

На дно стеклянной колбы упали последние песчинки, и свечи, расставленные на концах лучей звезды, одновременно погасли — будто их задул именинник-невидимка. Вместе с огоньками исчез и прозрачный столб с фигурой внутри. Молодой человек поднялся с корточек и несколько раз подпрыгнул на месте, разминая затёкшие ноги.

На другом конце длинной дорожки послышался шум двигателя, и рядом с парнем остановился мощный "Сузуки". Высокая блондинка, которую почти не портила даже массивная нижняя челюсть, слезла с седла, красиво махнув в воздухе длинной ногой. Затем она покопалась в бумажном пакете, торчащем из багажника, извлекла два чикенбургера и сунула один бойфренду.

— Уже закончилась эта скучища? — спросила девушка, добывая из пакета "Колу".

— Угу. Остался последний урок! — подтвердил Мик и со значением подвигал бровями.

Девица радостно взвизгнула и смачно чмокнула его в щёку, оставив жирный майонезный отпечаток.

— Вау, я так люблю на это смотреть! Ну давай, давай!

Доев бургер, молодой человек вытер руки о джинсы и уверенно направился по аллее к очередной звезде. Девушка, опередив его, присела на корточки и упёрлась ладонями в отпечатки рук на бетоне. Молодой актёр расставил свечные огарки, зажёг фитильки, вытащил из нагрудного кармана оплаченную квитанцию и положил её посередине плиты. Буквы надписи ярко вспыхнули, и из щелей вокруг плиты поползла вверх квадратная колонна жёлтого света. Внутри неё уже разминался и наносил воздуху сокрушительные удары невысокий полуголый азиат со знакомым всему миру лицом.

Про девочку

Жила-была маленькая девочка, и были у неё свои маленькие девчачьи мечты.

Однажды она нашла Зеркало, Которое Исполняло Желания. Оно висело высоко на стене, и в прозрачном, как горный воздух, стекле отражалась только девочкина голова. Девочка стала на цыпочки, поглядела в него, недовольно сморщила носик и пожелала стать взрослой — как это всегда бывает с маленькими девочками.

И стала.

Теперь она могла вертеться перед Зеркалом сколько угодно. Но чем больше она вертелась, тем меньше была собой довольна. И правда: в момент, когда женщина перед зеркалом довольна собой, в мире наступает всеобщая гармония, а хор ангелов на небесах исполняет акафисты дивной красоты и осыпает землю лепестками роз.

Сами знаете, как часто это бывает.

И пожелала девочка (в душе ведь она осталась той же маленькой девочкой, внутреннюю суть никакому Зеркалу не изменить, пусть даже самому волшебному) стать самой красивой. Ну, второе типовое желание маленьких девочек, куда ж без него.

Но Зеркалу не было дела до человеческой оригинальности. Оно предназначалось для исполнения желаний.

И это девочкино желание было исполнено.

Однако в душе даже самой красивой женщины всегда теплится самое потаённое, самое заветное желание маленькой девочки — стать богиней.

Непростое желание, конечно. Но Зеркало потому и начиналось с прописной буквы, что могло исполнять даже очень непростые желания.

И стала женщина богиней. И перед ней встала первая божественная проблема.

Маленькая девочка обычно любит своих подружек.

Женщина, как правило, терпимо относится к наличию подруг.

Богиня, безусловно, должна быть одна (некоторые, правда, считают, что и одной много, но мы не будем к ним прислушиваться).

Зеркало могло превращать девочек в богинь. Любых девочек...

Девочка-богиня ухватилась за Зеркало, напрягла все свои божественные силы и сорвала его со стены.

Но Зеркало было очень могущественным, умело защищаться и не хотело, чтобы его разбили о каменный пол.

Тем более — какая-то богиня, а не маленькая девочка, которой простительно.

И прекрасные белые руки мгновенно превратились в прекрасный белый мрамор.

Перед стеной стояла самая красивая статуя этого мира. С Зеркалом в окаменелых руках.

Текли минуты. Зеркало размышляло. Его одолевали тяжёлые-претяжёлые думы. Настолько тяжёлые, что Зеркало наконец стало просто-таки неподъёмным, и даже прочный камень не выдержал.

Руки у статуи отломились.

Не беспокойтесь: Зеркало не разбилось. В момент, когда мрамор треснул, оно вместе с прекрасными каменными руками, вцепившимися в раму, исчезло из этого мира, где живут такие вредные маленькие девочки.

Впрочем, это даже хорошо. А то у них ещё столько желаний осталось...

* * *

Но на самом деле часть силы зеркала осталась в карманном зеркальце каждой маленькой девочки. И, глядя в него, она видит себя настоящей богиней.

Или хотя бы первой в мире красавицей.

Правда, есть такие здравомыслящие девочки, которых не обманешь зеркальными отражениями.

Очень мало, но есть.

Но даже они видят себя в зеркальцах взрослыми.

Потому что девочки видят себя маленькими девочками только тогда, когда им это выгодно.

Впрочем, женщины всегда видят себя в самом выгодном возрасте.

И от их реального возраста это не зависит.

Еретик

В верхней пещере сидели главный вождь и великий шаман шотландских гоблинов. Сквозь дыры в потолке и стенах время от времени заскакивали толстые солнечные зайчики и рассаживались вокруг, прислушиваясь к неспешному разговору старейшин.

— Опять Волосатый? — скорее констатировал, чем спросил вождь.

— Опять, — со вздохом подтвердил шаман.

— И что на этот раз? — так же привычно вздыхая, горестно вопросил вождь.

— Ересь, — кратко определил шаман, на всякий случай копируя вздох вождя.

Вождь, уже набравший полную грудь воздуха для следующего трагического вздоха, поперхнулся и крякнул.

— Это что-то новое. Ну и?..

— Он везде ходит и проповедует, что мы — дети великой матери Астроэкспедиции.

— Он что — сирота? — озадачился вождь. — Ему своей матери не хватает?

— Да нет вроде, не сирота. Мать — Круглоухая с берегов Лох-Ломонда, отец — хоббит-миссионер. Проповедовал здесь культ какого-то Элеватора, а как у Круглоухой ещё и живот округлился, потихоньку слинял в свои края.

— Ага, — радостно сообразил вождь, — так он безотцовщина! Папашиного ремня ему не хватало в детстве!

— Может, и так, — пожал плечами шаман. — Жаль, теперь для ремня поздновато.

— А по-моему, для ремня поздновато не бывает, — с азартом возразил вождь. — Ладно, не отвлекайся; что он ещё придумал?

— Он рассказывает, что наши предки жили на одной из звёзд, зарабатывали на пропитание продажей редких животных и умели летать, махая ушами. И в один прекрасный день несколько десятков древних прилетели на Землю в большом корабле с солнечными парусами. А великий шаман Говорун, дескать, был не гоблином, а тамошней птицей, другом Ушана, вождя наших пращуров; он показывал кораблю путь среди звёзд. А потом какая-то здешняя девочка угнала корабль, крикнув напоследок из круглого окошка, что ей надо спасать друзей. И тогда наши прародители осели здесь, забыли своё происхождение и язык и стали жить с земными обитателями. Говорун, например, увидел дочерей пернатых, что они красивы, и взял их себе в жены. Сразу всех...

— Вона как... — уважительно пробурчал вождь себе под нос.

— И теперь в лесах чужедальних земель полным-полно необычайных говорящих птиц.

— И откуда Волосатый всё это взял? — поразился вождь.

— Говорит, прохожие люди с заплечными сумками забыли на месте ночёвки небольшой палантир в футляре из чёрной кости странного вида, и тот долгое время показывал ему земные и неземные края, их прошлое и настоящее, все тамошние события и происшествия. Так что многое он узрел в вещем кубе, а остальное додумал и понял сам, когда пытался постичь связи меж частями увиденного.

А потом палантир погас. И даже мне пока не удаётся заставить его работать.

Шаман уныло вздохнул. Вождь подумал и сочувственно вздохнул за компанию. Затем, чуть помолчав, сказал:

— А красиво у него выходит.

— Красиво, — чуть помолчав, признал и шаман. — Но нам нельзя красиво, нам надо — как полагается. Тут и на нелётных, того и гляди, кто любопытный наткнётся, а уж если летать начнут... Вот пожаловался ты тогда на злую судьбу этому заокеанскому писаке, доверился ему за кружечкой эля — и что получилось? Пришлось и самим бежать подальше от наплыва заезжих бездельников, и дракона нашего прятать— хорошо ещё, он водоплавающим оказался и Лох-Несс ему понравился. А ведь сочинитель-то этот, как ни крути, был ещё из лучших, действительно желал нам добра. А другим только бы выгоду свою поиметь. И ведь поимеют! Знаешь, как нас, озёрных гоблинов, за глаза величают? Лохи ушастые!

— А чего тут обидного? — не понял вождь. — Лох-Несс, Лох-Ломонд, Лох-Ней — куда как гордо звучит. А про ухи... — вождь скосил глаза и ловко покрутил правым ухом. — Это от зависти так говорят!

Шаман выпучил глаза, хотел что-то сказать, но потом скривился и передумал.

Ещё помолчали.

— Вообще-то, Волосатый взлететь, наверное, мог бы, — задумчиво обронил вождь. — С такими хлопалками...

Ладно, ладно. Уж я-то всё понимаю, не сомневайся. Ты вот что... Посади ученика посмышлёнее, пусть он все эти россказни запишет, а потом схорони записи у себя, где поукромнее — авось да пригодится когда. Может, мы... того... и вправду звёздные летуны. А пока — погоди с ересью. Кровь еретика — сильнейшая отрава для народного сознания. Да и какой из этого мальчишки еретик... В общем, подай истории Волосатого как глупые сказки, ты же умеешь. Пусть гоблины сами станут их высмеивать, пускай в памяти сохранится только глупость Волосатого, а почему он считался глупым — пусть никто и не задумывается. Ну да не мне тебя учить.

А вот еретика нашего придётся отправить в изгнание. Насильно, но лучшего выхода я не вижу. Забери у него память и погрузи в глубокий сон. Потом скажи Секретному, пусть из ящика апельсинов, который вчера ночью разведчики упёрли, пересыплет куда-нибудь половину, а остальным заложит Волосатого сверху: когда проснётся, будет ему хоть какая-то еда на первое время. И пусть вернут ящик туда, где брали. Ты доволен?

Шаман степенно поклонился, развернулся и вышел.

Вождь поглядел на притихших солнечных зайчиков, перевёл взгляд на потолок пещеры, несколько раз неуверенно взмахнул ушами и чуть слышно вздохнул.

Наследство еретика

Из проёма в стене показалась голова великого шамана гоблинов Шотландии. Голова подслеповато щурилась и моргала. Сидевший на полу посередине пещеры главный вождь местных племён с увлечением вынимал камешки из лунок, расположенных в два ряда, и по очереди опускал их в другие лунки. Шаман подошёл поближе, сел напротив и задумчиво потёр подбородок. Вождь с опаской покосился на подбородок шамана и опустил руку, уже протянутую к одной из лунок.

На пятом ходу шамана его главная лунка переполнилась. Вождь сердито засопел и с досады щёлкнул ногтем, метко запустив камешком в дыру на потолке. Из дыры что-то возмущённо чивикнуло и послышался шум крыльев. Лицо вождя чуть просветлело.

— Ну как, наладил палантир?

— Ага, — довольно кивнул шаман. — Правда, магию для подпитки жрёт примерно так же, как Десятник — картошку.

Вождь брезгливо поморщился.

— Да ну, не преувеличивай. Вообще-то, мог бы и пригласить меня чего-нибудь посмотреть. Когда там продолжение "Доспехов бога"?

— Как раз сегодня, поближе к... Погоди, а ты откуда знаешь?! — челюсть шамана отвисла чуть ли не до груди.

— Ххы. Постарел ты, брат, теряешь бдительность, — ухмыльнулся с ехидцей вождь. — Когда ты в эту стекляшку пялишься, у тебя половину амулетов сопрут — не заметишь. Молодёжь твою прихожую по вечерам уже вовсю пользует под укромный уголок для поцелуев.

— Ох ты, незадача какая, — опечалился шаман. — Нет, мне не жалко, пускай целуются, но чтобы я да ничего об этом не знал... Стыдно-то как! Видать, совсем одряхлел...

— Ладно уж, — смилостивился вождь. — Думаешь, мне с ними легче? Вот, смотри.

В коридоре послышался лёгкий топоток, и в проём заглянуло что-то мелкое и ужасно заросшее. Увидев старейшин, оно сдавленно пискнуло и мгновенно исчезло.

— Вот, и так раз пять на дню, — грустно улыбнулся вождь. — Не воевать же с ними.

— Да уж... — шаман понимающе выпятил и без того оттопыренную нижнюю губу. — Совсем разболтались. Ни тебе уважения, ни тебе осторожности. А для нас осторожность — первое дело. Прадед рассказывал, что в давние времена без разрешения старших молодые могли являться только очень пьяным людям — тем и после протрезвления веры нет. А сейчас? Помнишь этих наших музыкантишек придурочных, группу "Гремучие гоблины"? Они, оказывается, бежали в Голливуд, да всё никак на нужное направление попасть не могли. Перепортили по пути кучу самолётов, чтобы пересаживаться на другие, но так до сих пор и не добрались. Я их давеча в палантире видал, они в каком-то городишке такую бучу подняли — еле с ними справились. А ещё один из наших толмачом у людей служит, речь в живых картинках переводит; шибко складно у него, говорят, получается. Но я этого разумника в палантире ни разу не высмотрел; как ни колдовал — не показывается, шельмец. Ну что это за хождение в народ?!

Вождь молчал и почему-то супился.

— Эх-хе-хе... — совсем скис к концу монолога шаман. — Если уж юнцы так распоясались, то чего тогда от этих шкетов настырных требовать...

— А может, это и к лучшему, что так распоясались, — неожиданно перебил его вождь. — Может, нам с тобой именно такой настырности и не хватает, чтобы жить полной жизнью. А то вон, уже обомшели, уже на лишнюю ступеньку трудно подняться, а всё туда же, другим приказываем, как жить.

При слове "обомшели" шаман смутился и попытался незаметно соскрести с меховой накидки зеленоватое пятно. Сидевшая рядом с пятном жирная мокрица дала задний ход и скрылась в густом ворсе.

— Я вот всё задумываюсь, не оплошали ли мы с изгнанием Волосатого, — продолжал вождь. — Может, именно он нам и нужен был, чтобы покинуть эти треклятые пещеры и вернуться к звёздам. Да и какая разница, оттуда мы родом или отсюда; главное — дождутся нас звёзды или нет. У нас с тобой уже не хватит ни духу, ни времени на такой путь, а вот у таких, как эти пострелята, — запросто.

Из проёма высунулась чумазая мордочка гоблинёнка.

— Деда, — пропыхтела она, — а Лохматик сюда забегал?

— Забегал, — для порядку сдвинув брови, подтвердил вождь. — И добегался. Мы его съели.

— Не-е, — недоверчиво, но широко улыбнулся гоблинёнок. — Ты дуришь. Ты его не догонишь. Его только я могу догнать.

Через мгновение его пятки уже стучали по коридору: малыш явно решил доказать, что хвастался не зря.

— Это он и рассказал о палантире: всё, что в нём у тебя подглядит, мне каждый вечер в подробностях пересказывает. Особенно ему драки Джеки Чана нравятся. Он так ними увлёкся, что из друзей уже целый отряд сколотил, назвал его рыцарским орденом и теперь отрабатывает с приятелями приёмы боя. Да вот, прислушайся.

Где-то невдалеке послышался радостный вопль и раздался быстрый перестук палок.

— Догнал, — отметил вождь одобрительно.

Шум постепенно приближался, и вскоре два азартно сопящих гоблинёнка, отчаянно сражаясь и не замечая ничего вокруг, ввалились в пещеру.

Шаман не выдержал и расхохотался, секунду спустя к нему присоединился и вождь. Дуэлянты остолбенели, потом опустили палки, заложили руки за спины и набычились в ожидании нагоняя.

Вождь поднялся и шагнул к ним.

— Ну что, молодёжь, пойдём смотреть на Джеки? — обнял он гоблинят за плечи. — Выучитесь у него боевому искусству — цены вам не будет в сражении. Вы уже метелите друг друга ловчее, чем я умел в ваши годы, так что это будет только на пользу. Вы себя ещё покажете, о вас легенды будут складывать!

Рыцари расслабились и повеселели.

— Деда, а ты вправду так считаешь? — шмыгнув перепачканным носом, спросил магистр ордена.

— Конечно! — очень серьёзно согласился вождь и взлохматил жёсткие лохмы малыша. — Ты будешь великим воином, Йода!

Мяу фхтагн!

— Мерзавцы! Сволочи! Слышите? Все вы мерзавцы и все вы сволочи! Нет, по-моему, не слышите. Сейчас, сейчас... что это за мокрое пятно?.. муравьи ещё какие-то дурацкие бегают... А отсюда слышите? Я говорю, что вы все мерзавцы и сволочи! Вы мне ответите за все мученья, за голодную и холодную жизнь, за злые и кровожадные опасности, гоняющие меня, как щенка! Вы за всё ответите! Властью, данной мне древней кровью, призываю тебя, о Великий! Проснись и отомсти за меня! Я даже слово волшебное знаю: фхтагн! Какое вкусное слово... Прямо как кусок мяса. Жареного. Ффффтагхххн! Что, жалкие людишки, забегали? Что вы там столпились? Боитесь? Бойтесь, бойтесь, сейчас Великий выпрыгнет из моря и сделает из вас куски мяса. Сырого, правда, но вам от этого будет не легче. Когда спать не дают, знаете, как зло берёт? Щас узнаете. Фхтагннннн! Эй, Великий, кончай дрыхнуть, мстить пора! Ага-а-а, уже ветер поднимается! Эй, что это вы тащите? Не надо лестницу сюда прислонять, мне тут и одному тесно! Куда ты лезешь, придурок?! Уйди! Пошёл вон! Я Великому на тебя лично пожалуюсь, на холодную закуску пойдёшь! Куда руки тянешь?! Великий, ты же обещал нашему роду!.. Убери руки, говорю! Фффффтагххн! Отпустиииииии! У тебя пальцы чем-то горелым воняют! Не надо мне в ухо дуть! Поставь меня на землю! А лучше — посади обратно на ветку, я еще не закончил... А это чего? Маленькое блюдце пастеризованного молока — с пылинками и каким-то дурацким муравьем, вон плавает — за весь мир? Впрочем, он действительно больше не стоит. Как и вы все. Даже вместе с вашей дурацкой пастеризованной коровой. Ладно, Великий, можешь пока досыпать. От меня тут откупаются, значит — боятся, значит — уважают. Проснёшься — я им прикажу, чтобы тебе тоже молочка налили...

Исполнение обещания

Ранним осенним утром у старой ночлежки остановился фургон, битком набитый полицейскими. Из него тут же высыпали вооружённые дубинками здоровяки и расположились ровным полукругом напротив дворика ночлежки.

Некоторое время фургон стоял, дожидаясь, пока в переулок не втиснется богато украшенная коляска. На козлах коляски сидел грустный сутулый парень, неуверенно дёргал за поводья и всё время что-то бормотал себе под нос. Некрашеная холщовая накидка на его плечах была похожа на белый флаг, вывешенный на сдавшейся крепости.

Заспанные обитатели ночлежки с любопытством выглядывали из окон. Молодёжь понемногу заполняла двор: те, кто поменьше, садились прямо на ступеньки, старшие разместились на поленнице у стены, чинно грызя яблоки.

Белый кучер натянул поводья, лошади заскользили копытами в дорожной грязи, и коляска встала. Из неё выглянул какой-то сухощавый господин в цилиндре и при трости. Проигнорировав руку верзилы-лакея, проворно соскользнувшего с запяток, господин сошёл с подножки, ловко перепрыгнул через лужу и неторопливо двинулся к угловому подъезду. За ним неслышной тенью заскользил лакей.

— Директор! Это же сам Директор! — зашелестело в окнах. Тут же задребезжали рамы, защёлкали шпингалеты, завопили детишки, которых перепуганные мамаши оттаскивали от подоконников.

Дойдя до лужи у подъезда, господин остановился и с деревянным выражением лица оглядел гнилой порог. Очевидно, придя к неутешительному для порога заключению, он указал тростью в тёмный проём подъезда, лакей обошёл лужу, пригнулся и проскользнул под низким козырьком.

Ночлежники замерли в напряжённом ожидании. Какая-то малышка с перепугу заплакала, но на неё шикнули всей комнатой, девочка громко икнула и замолчала.

Из подъезда, подслеповато щурясь, вышел уличный музыкант; лакей вежливо, но крепко придерживал его под локоть.

Дом облегчённо выдохнул.

Музыкант подошёл к луже, остановился у края, отодвинул носком дырявого ботинка яблочный огрызок и поднял глаза на приезжего. Господин ответил ему пустым невыразительным взглядом. Музыкант робко улыбнулся, достал из кармана скомканный платок и вытер набежавшую слезу.

Господин потупился и отвёл глаза в сторону.

— Вчера мне напомнили об одном давнем обещании, — нехотя проговорил он. — В определённых кругах моё слово ценится дорого, партнёры знают, что я никогда не нарушаю принятых на себя обязательств. Поэтому я не могу допустить, чтобы хотя бы одно моё обещание осталось невыполненным.

Он обернулся и махнул рукой.

В переулок начали въезжать тяжело гружёные телеги. Дюжие возницы расстелили на земле огромное полотнище и начали переносить на него тюки, обвязанные толстыми верёвками. Господин перехватил руками трость, повернул рукоятку и из другого конца с тихим щелчком выскочило узкое лезвие. Чуть отклонившись назад, господин несколько раз махнул тростью перед одним из тюков, и обрезки верёвки разлетелись в стороны. Лакей с силой дёрнул в стороны разрезанную ткань и с поклоном отступил в сторону.

Внутри тюка аккуратными стопками лежали меховые куртки.

— Посмотри. Тут ровно тысяча.

Музыкант, не отводя глаз от господина, еле заметно вздохнул — счастливо и умиротворенно.

— Да посмотри же! — крикнул господин, схватив в охапку несколько курток. — Это всё тебе!

Музыкант кивнул.

— Чаю хочешь? — спросил он надтреснутым голосом.

Женщина с волосами необычного голубого цвета выглянула из-за козырька коляски, крикнула "Эй!" и нетерпеливо постучала лёгким зонтиком по спине кучера.

Куртки тяжело упали в воду. Господин нервно дёрнулся, развернулся и, ничего не сказав, зашагал к коляске.

Уставясь на оборванца-соседа, уже примерявшего одну из мокрых курток, Карло с грустью и умилением мысленно оглянулся на себя самого, каким он был до приезда сюда. Это был он, над кем потешались прохожие. Это был он, кого даже уличные мальчишки обзывали нищебродом. Это был он, одинокий человек в выцветшем жилете и треснутых сабо, который уныло, как бездомный пес, слонялся по холодным улицам крохотного городка. И все же это был он, счастливый Карло, всю жизнь лелеявший мечту накопить на куртку с настоящей меховой подбивкой...

От сознания, что никогда в жизни он не наденет ни одну из этих курток, на него снизошло успокоение, и он ощутил, как высыхает на нем пот и высохла даже капля на кончике носа.

По утрам в Коллоди солнечно, однако ветер пробирает до костей. Карло торопливо схватился за нос и громко чихнул в воротник ветхой рубашки.

Здравствуй, мир!

Для тех, кто читал цикл В.Панова о Тайном Городе и особенно повесть ''Другие боги'' из его сборника (про осов и осаров). Остальным, боюсь, будет непонятно. ==========================

Этот скальный проход был залит тьмой — казалось бы, столь же непроглядной, как и во множестве других подземных ходов. Однако те, кто брёл по нему сейчас, уже заметили, как чёрный воздух пещер от шага к шагу становится всё светлее, уступая место тускловатому сумраку.

Бегущие впереди крысы вдруг засуетились и предупреждающе запищали. Шедшие за ними маленькие охотники сбавили шаг, старший ободряюще сжал руку младшего; приблизившись к повороту, они остановились, переглянулись и одновременно выглянули из-за угла.

Толстая кишка коридора перед ними была проткнула насквозь тонким, нестерпимо ярким лучом, вырывавшимся из щели в стене.

Старший ос отшатнулся и прикрыл рукой огромные чёрные глаза; младший, совсем ещё юноша, отбежал назад, забился в углубление в скале и испуганно заскулил.

Представители молодой расы, лишь недавно прибывшей на Землю, до сих пор боялись выходить на поверхность днём, когда солнце заливало окрестности волнами ослепляющего света. Однако ни один из них не мог противиться воле осаров. Совет кланов постановил, что пришла пора заявить миру о себе, и два лучших охотника клана Крила и Кайлы по приказу вождей отправились на разведку в опасное дневное путешествие.

Справившись с первым приступом паники, старший медленно подошёл к пробитой стене, примерился — и нанёс короткий мощный удар, способный сломать хребет Слепому Волку. Искрошившийся за века камень не выдержал; большая глыба, кувыркаясь и разбрасывая вокруг мелкое крошево, полетела вниз по склону.

Вытерев слезящиеся глаза, старший вытащил из котомки припасённый мел и выглянул из пролома.

* * *

— Ну так что, уважаемый Микельанджело, вы хоть накорябали тогда что хотели? — съехидничал Воробьянинов, давясь кровянкой, подаренной сердобольными сельчанами из Сиони.

Однако Бендер был непривычно серьёзен и ничего не ответил.

— Знаете, Киса... — наконец нарушил он тишину, с преувеличенным вниманием разглядывая колбасный огрызок. — Я всегда был суровым реалистом и не верил в разную метафизическую ерунду. Но игнорировать явные знаки судьбы — всё равно что игнорировать эту колбасу. Она просто есть, и это медицинский факт. Да, судьба есть, и можешь пыжиться сколько хочешь — когда-нибудь она всё равно напомнит о себе.

Остап перевёл тяжёлый взгляд на Ипполита Матвеевича, и старик почувствовал, как у него подгибаются колени: тёмные глаза его спутника, обычно решительного и самоуверенного, были полны страха.

— Я не знаю, что это должно значить, — медленно проговорил Бендер, — но эта надпись там уже была. Прямо под вершиной. Слово в слово. И ''Киса'', и ''Ося''...

После прогулки

Из угла, где сидел старый мажордом, раздался простуженный кашель, постепенно перешедший в задумчивый.

— И всё-таки, ваше величество, людей надо слушать, — наконец высказался старик, отложил в сторону толстую книжку и подлил кипятку в тазик, где уже полчаса стояли его ноги.

— Ну, это спорно, — не отрываясь от зеркала, заметил король. Вид в зеркале ему явно нравился: один из охранников иностранного посла незаметно от начальства подбросил ему в карету запасной парадный мундир, только что взятый из чистки. За это храбрый воин был вознаграждён королевским рукопожатием. Мундир был красивый, с золотым шитьём и множеством блестящих пуговиц. — Весьма спорно. Это смотря каких людей.

— А любых.

Мажордом довольно закряхтел, перебирая распаренными пальцами, отставил чайник в сторону и опять взял книгу в руки.

— Это порой помогает избежать необратимых последствий, — сообщил он, указав глазами на стул, где, как уверял король, валялось сброшенное платье. — Мне вот рассказали, что во время казни этих двух бедолаг...

— Проходимцев! Этих двух проходимцев! — воскликнул король и сердито воззрился на мажордома. — Подсунуть мне обычное невидимое платье! Они не только выставили меня полным дураком, но и полным... полным...

Недовольно хлопнув по выпирающему животику, король скорчил кислую рожу, показал зеркалу язык и отвернулся.

— Я тебя с детства предупреждал про утренние упражнения, — слегка пожал плечами мажордом. — Сам виноват. Так вот, во время казни эти двое пытались тебе что-то сказать.

— Кричали что-то, да. Разумеется, я их не слушал. Вроде бы что-то про обезьянку. Наверное, ещё сильнее оскорбить меня хотели, негодяи такие!

— Жаль, меня там не было, — пробурчал мажордом и вытер нос клетчатым платком. — Впрочем, я и так догадываюсь, что они говорили.

— Да? И что же? — рассеянно протянул король, пытаясь незаметно скосить глаза в сторону зеркала.

Мажордом спрятал платок в карман, заложил книгу зубочисткой, аккуратно опустил её на стол, затем выпрямил спину и сложил руки на животе.

— Скажи, ты надевал платье сам?

Король замялся.

— Ну-у... Вообще-то меня должны были одевать придворные. Но ткачи непременно хотели сделать это сами — мол, им ещё надо что-то сделать; придворные возмутились, началась ссора, у меня разболелась голова и я всех вытолкал из костюмерной залы. Ну и ничего, мне всегда нравилось самому примерять новые наряды... — Король стыдливо улыбнулся, машинально погладил ткань злосчастного платья, но тут же отдёрнул руку и вытер пальцы о мундир.

— Ты чувствовал, что одежда касается тела, но при этом не видел её, так? — продолжал мажордом.

Плечи короля поникли.

— Так.

— Совсем не видел?

— Ну да. А что тут удивительного? Я знаю, я плохой король. Я всегда был плохим королём. Потому что никогда не хотел править. Из меня получился бы отличный модельер. Ну или манекенщик. Лучше даже манекенщик.

— А ты не подумал, что не только ты не видишь эту волшебную ткань? Что в мире полным-полно и дураков, и чьих-то глупых протеже? — поинтересовался мажордом, с большим интересом глядя на собеседника.

Король вздохнул.

— Подумал, конечно. Но я ещё подумал, что не может быть, чтобы мои подданные поголовно были болванами и занимали не своё место в жизни. Самые лучшие и самые компетентные из них обязательно увидят настоящую красоту и оценят её. Ради этого можно и сверкнуть разок голой задницей перед толпой.

Мажордом хмыкнул, достал из кармана бонбоньерку, вынул из неё сахарную куколку и протянул королю. Тот радостно взвизгнул и немедленно запихал сладость за щёку.

— Милый малыш... — грустно улыбнулся мажордом. — Когда-то я заменил тебе родителей, когда их отравил подкупленный врагами повар. Я старался воспитывать тебя как мог — да, видать, не слишком много я и смог. Взять хоть твою страсть к нарядам... Впрочем, ладно, сейчас не об этом. Мальчик мой, когда ты предлагал мне стать первым министром, я отказался. Это не моё место и я не хотел его занимать. И не хочу.

Король заискивающе поглядел на мажордома, но тот решительно замотал головой.

— Нет. Я на своём месте — надеюсь, ты не будешь это отрицать. И, если верить людям, я человек неглупый. То есть я вроде и должен видеть твоё новое платье, но я его не вижу.

— Ну конечно, — фыркнул набитым ртом король. — Потому что оно просто невидимое. И это злой умысел. Может, даже тех же самых врагов.

Мажордом не спеша вытащил ноги из тазика, вытер их старым полотенцем, встал, подошёл к стулу с платьем, взял с сиденья что-то невидимое, тщательно его ощупал, а затем вывернул руки и поднял их перед собой.

— Знаешь, а у них действительно красиво получилось, — тихо сказал старик, любуясь невидимым узором. — Просто потрясающе, я бы сказал. И да, они тебе кричали не "обезьянку", а "наизнанку". Весь секрет их чудесной, да, именно чудесной одежды — в подкладке-невидимке. Как раз она невидима всегда и для всех, а избирательность проявляет в комбинации с другими тканями. Вот, почитай, — кивнул он в сторону стола, — я сегодня целый день в библиотеке провёл, еле нашёл подходящую книгу.

Король в ужасе вытаращил глаза. Лицо его стремительно бледнело.

— То есть...

— То есть надо всегда слушать людей. У тебя для этого целых два уха.

Старик опустил руки, перевёл взгляд на короля и добавил:

— И вся оставшаяся жизнь.

Сын

Челюсти уже сводило судорогой, шерсть на боках слиплась от крови, сочащейся из царапин, но Отец Волк упорно бежал вперёд. Крохотный живой комочек в зубах слабо скулил и вяло дёргал лапками.

Продравшись между колючими кустами бадари, Отец Волк ступил на знакомую тропинку и чуть не застонал от наслаждения: влажная глина мгновенно облепила стёртые лапы, и боль начала утихать. Ещё два поворота — и он дома.

— Марут! Марут, ты вернулся! — бросилась к нему Мать Волчица. — Лягушонок!..

Отец Волк осторожно разжал челюсти, волчонок плюхнулся на кучку глины и жалобно вякнул.

Мать Волчица радостно облизала сына, затем потянулась к Маруту узкой мордой, и волки с любовью обнюхали друг друга.

— Он сидел в клетке... — тяжело дыша, говорил Отец Волк, положив голову на плечо Ракше. — Люди смотрели и тыкали сучьями... Двое... Не рычи, их уже нет... Загрыз ночью... Днём не трогал, у них огненные палки... И там был ещё один человек... охотник... очень опасный и странный, с белой шкурой...

Мать Волчица, стоявшая с закрытыми глазами, вдруг втянула носом воздух, чуть отвела назад уши и перебила мужа:

— Погоди. Чиль с утра видел где-то неподалёку Лангри...

— Он зашёл на нашу землю? — взревел Отец Волк, вздыбливая шерсть на загривке.

— Не знаю. Но у меня сейчас нет желания спорить с этим полосатым калекой, ступала его хромая лапа на нашу землю или нет. Я хочу лежать рядом с тобой и слушать твой рассказ. Идём в пещеру. Лягушонок, домой!

Волчонок встряхнулся, чихнул, с трудом встал и вразвалку поплёлся вслед за родителями.

* * *

— Вечером люди затушили огонь, сделали два огромных белых пузыря и залезли в них, — продолжал Отец Волк, удобно устроившись посреди пещеры на островке из мха и глядя на весёлую возню волчат. — Те, кто обижал Лягушонка, забрались в маленький пузырь, а белый человек — в тот, что побольше. И ещё он взял с собой клетку с Лягушонком. После этого пузыри засветились изнутри. Я подождал, пока маленький пузырь погаснет и станет совсем тихим, потом заполз в него и...

— Цикада, прекрати кусать Ужика! — рыкнула на расшалившихся детей Мать Волчица. — Деритесь потише, а то Лягушонка разбудите.

Марут сощурил глаза, сладко зевнул и клацнул клыками.

— Вот... А пузырь с белым человеком долго светился. Очень долго. А потом я услышал плач Лягушонка. Я подобрался к пузырю и через дырку в боку увидел, как белый человек хватает зубами нашего Лягушонка за горло и начинает пить кровь. Я заскочил в пузырь и изо всех сил вцепился белому в затылок. Откусил ему половину шеи. И он тоже умер. Сразу.

— Ты у меня самый сильный! — Мать Волчица прижалась к Маруту поближе и лизнула его в нос. — Сильнее всех в джунглях.

Отец Волк тяжело вздохнул и положил голову на передние лапы.

— Только знаешь что... У белого человека был вкус волка.

— Как это? — не поняла Ракша. — Это был не человек?

— Я не знаю, как это... — раздражённо стукнул хвостом по земле Марут. — Это был человек. С плоской мордой, без волос и ходил на задних лапах. Но его кровь пахла так же, как кровь Свободного народа, а на вкус была почти как твоя — помнишь, я зализывал тебе рану на спине? Я не сразу унюхал, там вся поляна провоняла дымом. Но я не ошибаюсь. Это был волк — и в то же время человек. И белый притом.

Ракша неодобрительно посмотрела на Марута и слегка куснула его за ухо.

— Ложись спать. Тебе надо отдохнуть, иначе ещё и не то... Цикада, я кому сказала! Оставь брата в покое!

— Ма, он у меня кость украл!

— Ничего я не крал! Я только жука гонял!

— Не будете слушаться — я вам в наказание не буду детские имена менять! Так до старости и останетесь букашкой и змеючкой!

Перепуганные волчата мгновенно утихли и сжались тёмными комочками.

До ушей Отца Волка донеслось шуршание, он повернул голову и посмотрел назад. В дальнем углу отчаянно работал толстыми лапами Серый, самый старший из волчат. Из наполовину зарытой ямки предательски торчала головка краденой кости.

Угомонив беспокойных детей, Мать Волчица подошла к спящему Лягушонку и ласково лизнула его за ушком. Внезапно она принюхалась и лизнула его опять — на этот раз медленно проведя языком вдоль всего тела.

— Ничего не понимаю... — озадаченно проговорила она. — Марут, иди сюда. Попробуй.

Насторожившийся Отец Волк вскочил с места, но ничего сделать не успел. Очертания волчонка задрожали, расплылись, затем выгнулись другими линиями и медленно застыли. Перед изумлёнными волками на камнях лежал маленький человечек, ёжась во сне от холода и перебирая худыми грязными ногами.

Мать Волчица заслонила собой заскуливших волчат, припала к земле и негромко зарычала.

— Погоди...

Тяжело ступая, Отец Волк подошёл к Лягушонку и принюхался.

— Да, это тот же самый запах.

— И... тот же самый вкус? — не отрывая глаз от сына, спросила Ракша.

Марут фыркнул и легонько куснул ребёнка за ухо. Тот вздрогнул, поднял голову, увидел замерших волков и с радостным "ы-ы-ы-ы-ы!.." потянулся к ним ручками.

Шерсть на затылке Ракши медленно улеглась. Она подошла к Лягушонку и позволила себя обнять. А потом дёрнуть за хвост. А потом забраться на спину. А потом к ним подбежали Ужик и Цикада.

— Да ладно. Мало ли кто кого укусил, — вдруг сказала Мать Волчица. — Он с нами одной крови, и это главное.

В дальнем углу Серый, закончив зарывать кость, одобрительно тявкнул.

Из грязи в принцы

На тарелке вверх лапками лежит муха. Последняя из порции. Не могу больше. Не-а. Ни за что. С трудом приподнимаю голову, чтобы сделать глубокий вдох, и встречаюсь глазами с мамой.

Всё. Я проиграл. Как проиграл бы любой на моём месте. Мамы — они такие.

Против ожидания, живот от последней мухи не лопается. Внутри что-то бурчит, побулькивает, плещется, разминает пузо изнутри, натягивая кожу до полупрозрачности. В унисон с пищеварительной симфонией вступает хор довольной молодёжи из глубокой лужи по соседству — брачный период в самом разгаре.

Сыто икнув, откидываюсь назад и демонстративно закатываю глаза. Чувствую, что если сейчас их закрою, то в следующий раз они откроются уже утром. Может, даже и не завтрашним.

— И стоило представления устраивать... — ворчит мама, собирая пачкой несъедобные крылышки. — Я уже сотню раз тебе рассказывала, сколько нужно биоматериала для полноценной трансформации, для всех её этапов. Если, конечно, не хочешь на всю жизнь застрять на предыдущей стадии, как эти недоразвитые. — Она кивает головой в сторону входа, откуда доносится кваканье моих сверстников, лишь слегка приглушённое толстым дверным листиком. К счастью, отдельные слова разобрать трудно: однажды я попытался уловить смысл одной из серенад, на пятой строчке густо позеленел и позорно сбежал под воду.

— Ты хоть теорию не забыл? На всякий случай? — повернув голову в мою сторону, в очередной раз спрашивает мама. — Мало ли как оно пойдёт, если что — квакнешь, я буду неподалёку.

— Да не забыл, не забыл, — вяло машу я тяжёлой, как сом, лапкой. — Сначала мгновенный генетический анализ слюны чужеродного существа, потом ураганная перестройка организма по полученному образцу с усовершенствованием характеристик, формирование ложной памяти из базы геноданных с оптимизацией поведенческой совместимости и всякая другая фигня...

— Это не... не ерунда! — строго восклицает мама. — Это вершина нашей эволюции! Вершина, которой за всю историю существования нашего вида достигли единицы! И среди них, между прочим, твоя сто-сорок-три-раза-пра-бабка. Очень неординарная личность была, если верить архивам. Эти тупые человеки после её трансформации так и не смогли понять сути ни одной из её научных демонстраций! И это представители правящей семьи, представляешь? Именно поэтому я решила добыть для тебя эльфийку, они вроде посообразительнее будут. Ну что, готов?

Прислушиваюсь к внутренним ощущениям. Пузо вроде не возражает.

Неуверенно пожимаю плечами. Мама вдруг громко всхлипывает и изо всех сил прижимает меня к себе. Я испускаю невольный стон — как от напряжения в животе, так и от страха, что он всё-таки лопнет.

— Сынок... Сынуля, милый... Я так хочу, чтобы ты выбился... ну, если не в люди, то хоть куда-нибудь! Только чтобы не в этом болоте! Раз уж не я, то...

— Мамочка, — хриплю я, пытаясь хоть немного отстраниться, — обещаю, я сделаю тебя первой зеленокожей королевой эльфов! Только отпусти-и-и!

— Дюй-мо-воч-ка! — не обращая ни малейшего внимания на мои слова, тянет мама непривычным слащавым голосом и разжимает стальные объятия. — Девочка, а вот и мой сынок, твой будущий муж! Где ты там? Мы уже идём целоваться!

Проклиная гены, болото и последнюю муху, я плетусь за ней, шаркая лапками по дверному листику, в избытке чувств сорванному мамой с петель. С каждым шагом я всё больше ненавижу это бледное насекомое в упаковке из лепестков, так непохожее на полных весёлых ровесниц.

На пороге задерживаюсь и с тоской гляжу на заросли жёлтых цветков. Из воды высовываются рыбьи мордочки, одаривают меня взглядами, полными сочувствия, и уходят вглубь. Серебристые тельца быстро скользят, приближаясь к листу с эльфийкой.

Белочка

На дне мешочка остаётся одна единственная крылатка. Одним движением когтя вылущиваю из неё орешек, легонько его прикусываю, затем изо всех сил сжимаю зубы, одновременно сдвигая челюсти в сторону, - и очередное каменное ядрышко падает на землю. Люди рукоплещут и всячески выражают своё восхищение с той стороны невидимого барьера. Как всегда. Да и пускай. Мне нравится.

Поднимаю ядрышко. Гладкая поверхность приятно холодит кожу. Съесть или пускай его? Желудок возмущённо бурчит и недвусмысленно высказывается насчёт "съесть", но я не спешу. Зажав ядрышко коготками, смотрю сквозь него на солнце. В зелёном камне плавают крохотные искорки и блики, постепенно складываясь в картину красивого города - не хуже, чем этот, за барьером. На высоких башнях сверкают камни, такие же гладкие и зелёные, как ядрышко, только огромные и умело гранёные. У ворот стоит воин с длинной бородой, заплетённой в косички, к нему приближаются диковинные путники: жёлтое косматое чудовище, мешок в шляпе и шагающие доспехи с топором. Сзади семенит девочка с маленьким пёсиком. Высоко над ними пролетает стая летучих тварей, подозрительно похожих на низших служителей из Нифльхейма...

Нет, не съем. Стрескать такой мир - это совсем бесчувственной куницей надо быть. Мама Рататоск опять будет ворчать, что я плохо питаюсь, - но, к счастью, недолго, она у меня добрая. Ещё ясеневых крылаток принесёт.

Бросаю камешек в траву и краем глаза слежу за ним. Через некоторое время к нему подбирается тень из соседнего мира, обволакивает ядрышко дымчатой рукой и тащит куда-то прочь. Я ей не мешаю, мне интересно. К тому же мама говорила, что эти тени полезные, они из орешков Иггдрасиля выращивают новые миры. А им в этом помогают... помогают... тьфу ты, забыла, кто помогает. Тоскующие с конями? Или Токующие в сенях? Или всё-таки Танцующие?..

Бородатый тип, похожий на Тора, уже битый час пытается с той стороны процарапать барьер ногтем, затем, потеряв всякое терпение, стучит по нему кулаком. Ха. Дядя, лучше лбом - быстрее дойдёт, что ты дурак. Забарьерный правитель, большой хитрец, в своё время понял, что не может проникнуть через барьер, но выгоду всё же извлёк: обставил всё так, словно я нахожусь у него в особом теремке за прочным стеклом. А для пущей убедительности приставил к теремку охрану. Ту самую, которая сейчас проснулась от шума и с позором изгоняет глупого Тора. А мне что, мне не жалко. Пусть люди думают что хотят.

Льдисто-огненный листок Иггдрасиля, застрявший в складках мешочка, и вправду похож на перо какой-то неведомой птицы. Мой приятель, горбатый сынок Слейпнира, однажды ради смеха пообещал молодому викингу, что поможет ему эту птицу добыть, чтобы парень смог взять в жёны дочь вождя, а потом полдня с ним по всем небесам носился, пока парень сознания не потерял. Правда, паренёк оказался ушлым: такого понарассказывал соплеменникам о своих приключениях, что вождь сам отдал ему дочь и пол-драккара в придачу.

А кушать всё равно хочется. Спрыгиваю со столика и спешу в свою кладовую, где в углу справа стоит дежурное ведёрко желудей с Мирового дуба. Из них всё равно такие дубовые миры получаются, что лучше не надо. Поверьте, я знаю, о чём говорю.

Утолив первый голод, запрыгиваю на столик и снимаю с сучка связку грибов. Куда сегодня отправиться? Мухомор пропускаю, в Муспелльхейм как-то неохота. Тёмная волоконница - Свартальфхейм. Пожалуй, тоже не совсем то. Нет, лучше всё-таки настойка. Как-то привычнее. Вешаю связку обратно, достаю из-под стола большую бутыль, делаю ровно семь глотков и закрываю глаза.

Кстати, пока мысли ещё ясные, хочу сказать вам одну вещь. Знаете, люди, вы бы завязывали с нашими транспортными стимулянтами. Мы - сущности другого порядка, нам от них вреда нет. А вот если вы после возлияния встретитесь со мной в Нифльхейме...

Лучше не надо.

Загадка Дориана

Дориан давно потерял счет годам. Жадный неугасимый огонь внутри него заставлял бросать в очаг безудержного, как лесной пожар, веселья месяцы, дни, часы красивой жизни — дорогие блюда и вина, сладкую боль заполоняющей зал музыки, восхищённые взгляды юных девушек. Он расточительно рассыпал вокруг сверкающие искры секунд своего бытия, наслаждаясь лишь одним текущим мгновением и не замечая, как восхищенно шушукаются по углам скучные серые тени, ослеплённые пламенем его души. А когда праздник отгорал, он уходил так же легко и не прощаясь; каждый раз, переступая через порог гостеприимного дома, он забывал всё и всех, с кем провёл этот вечер.

Лишь один ритуал исполнялся им неукоснительно, вне зависимости от обстоятельств. Еженощно, вернувшись с очередного пепелища, Дориан брал свечу и поднимался в верхний этаж. Встав перед портретом, он крепко зажмуривался, на ощупь снимал покрывало — и бросал на картину один-единственный взгляд, после чего снова закрывал глаза, набрасывал на неё холст и некоторое время стоял в тишине, злорадно улыбаясь своим мыслям...

* * *

— И что ты ему сказал?

Седой художник ещё раз посмотрел в окно напротив — Грей как раз закрывал дверь, унося с собой последние отблески света, — затем задёрнул шторку, сгорбил плечи и уткнулся лбом в стену.

— Я его боготворил. Поэтому не смог сказать "нет". Но я не господь бог и не женщина. Я не умею порождать жизнь и тем более передавать её другим живущим. Поэтому я...

Холлуорд осёкся и замолчал.

Не дождавшись продолжения, лорд Генри усмехнулся и несколько раз хлопнул в ладоши.

— Не устаю поражаться изобретательности почитателей... Если бы их находчивость можно было применить для целей науки, у нас давно настало бы всеобщее изобилие. Ну так что тебе пришло в голову? Это, должно быть, нечто гениальное, раз оно успешно действует столько лет.

Вместо ответа Бэзил покосился на стену за спиной Уоттона. Проследив за его взглядом, лорд Генри поднял бровь:

— Ты хочешь сказать, что вместо магического портрета подарил Грею своё венецианское зеркало? Всего только?..

— И рассказал, как пользоваться портретом, — глухо проговорил Бэзил. — Чтобы тот дряхлел вместо своего хозяина.

— Но ведь другие люди видят, как Дориан постарел! — удивленно воскликнул Уоттон. — Неужели ему никто этого не говорит?

Лёгкая улыбка тронула губы художника.

— Он щедро делится с другими своей молодостью — чем подкупил и меня в своё время. Кому дело до его истинных лет...

Осенний танец

Край горизонта истлел и совсем погас, лёгкая дымка тянется вверх от почерневшей земли. К небу прилепилась гнилушка Луны, сияя накопленным за день светом.

Осень. Лунная ночь. Лучшее время для свадеб у Маленького Народа. Самое опасное время для Маленького Народа. Вот они, Маленькие, уже собираются: один раздвигает густую шапку переплётенной травы, другой выходит из-за водяного языка, свисающего с мокрой осыпи, третий вылетает из неприметного дупла у верхушки и планирует на полянку, четвёртый и вовсе возникает невесть откуда...

Немного их явилось на праздник: в иные давние годы чуть ли не до сотых доходило, а теперь хоть по пальцам считай. О том, чтоб не соблюсти древний обычай, никто и не помышляет, но в каждом таится тревожная мысль — переживёт ли он эту ночь?

Прибывшие старательно гонят от себя мрачные думы, ведь повод для встречи — счастливей не придумаешь: внук старейшины берёт в жёны свою давнюю любовь, юную светловолоску. В коричневый берет жениха воткнуто перо малиновки, невеста — как и положено, в белом, короткая юбочка не скрывает стройных ножек. Торжественная процессия приближается к корням старого дуба; дед молодого, пряча радостную слезу в морщинах, церемонно объявляет новобрачных семейной парой, гости устраивают галдёж и толкотню, спеша похлопать по плечу виновника торжества, а затем чмокнуть в щёку и ласково подёргать за острое ушко смущённую невесту — хотя нет, уже жену. Прямо здесь же, на низком пеньке и гладких камешках разложены свадебные кушанья, над которыми ох как долго трудились матери. Краешки куста над пеньком политы сладким соком, светлячки садятся на листья и присоединяются к трапезе, освещая полянку неярким синеватым светом. Гости шумно едят, набираясь сил.

И вот она, долгожданная и ненавистная, сладко пьянящая и мучительная священная пляска — вызов, который Маленькие бросают судьбе и своей природе. Луна уже настроила струны-лучи и начинает перебирать их легко и проворно. Молодая берёт супруга под локоть и, приплясывая, пускается вдоль края полянки, муж хватает за руку брата-шафера и тянет его за собой; вереница растёт, удлиняется, приседая в едином ритме и искусно перебирая ногами, вот уже последний из гостей, племянник светловолоски, ловко цепляется за её руку — и круг замыкается; танцоры ускоряют движения, в буйном хороводе несутся по кругу деревья, планеты, совы, звёзды, клубы тумана и чёрные треугольники еловых крон; корявые руки дуба вцепились в лунную вуаль и не отпускают, растрёпанные щётки сосен шуршат по смолистому небесному стеклу, сметая с него целые созвездия, и те осыпаются пыльным дождём на ночной лес, танцующий вместе с нами, не пропустить бы миг, не шагнуть в пустоту, переступив через последний миг, где же ты, когда же ты, миг спасенья, какой миг, ты о чём, все мгновенья давно слились воедино и несут нас по руслу времени, по кругу времени, по пути без начала и конца, и ничто не вырвется из потока, и ничто не встанет на его пути, и никто не удержит нас, ведь нету в мире никого и ничего сильнее танца, трава рвётся в клочья под неистовыми ударами ног, тёмные стволы летят по кругу один за другим, всё быстрее и быстрее, светлые блики мелькают в глазах, между деревьев, среди блекнущих звёзд, кругом проявляются и бьют по глазам незнакомые краски, не надо, не надо, расцепитесь, занемелые руки, остановитесь, проклятые ноги, крик летит из груди окровавленной птицей, и расцепляются руки, и ноги сводит судорогой, и оплывает волокнами кожа, и уже слишком светло и поздно, и опять, ну почему же опять танец оказывается сильнее нас...

* * *

— Папа, папа, посмотри, какое в грибе красное пёрушко торчит! — радостно вопит краснощёкий карапуз, тыча пальцем в бархатную кожицу шляпки. — А вон ещё грибы! Они кружком стоят!