Как бы

Глава 1

Я волшебник. Это всем известно, и я не думаю скрываться. Я живу в городе, правда на окраине, в собственном доме и почти никогда не выхожу из дома. Мне нечего там делать. У меня одноэтажный дом с большими окнами без занавесок. Любой может подойти и заглянуть в окно. Он увидит мой кабинет, рабочее место волшебника. Никаких реторт, черепов и чучела крокодила. Всё это хорошо для аптеки, а мне бы только мешало. Любопытный увидит книжные шкафы и огромный стол, на котором я собираю мой город.

Город невелик, полтора десятка домов, традиционно недостроенный собор в готическом стиле и крепостная стена из редчайшего зелёного ясписа. Вообще яспис бывает любым, чаще красноватого цвета или пёстрым, но только смарагдовый камень оказывается прозрачным, словно изумруд. Такая стена, она еще называется сардисовой, будет ярко сиять на солнце, как никакая другая.

Собор строился из крошечных блоков нефрита и жадеита. Камни эти настолько прочны, что собор мог бы вздыматься на сотню этажей и быть выше моего роста. Впрочем, смирение паче гордости, не стоит ставить себя образцом, когда на твоём столе возникает волшебный город.

Для мостовых, а в городе все улицы мощёные, идут сколки лучшего каррарского мрамора и мозаики из обсидиана и раухтопаза. Чёрный, серый, белый — идеальная палитра для мостовой. Горожанам совершенно незачем задаваться перед жителями иных городов, что они ступают по яхонтам и смарагдам. Вот стены домов, там можно и выбирать между авантюрином и чароитом, а порой карниз над окнами второго этажа получается выложить самородочками голубоватого берилла, или розового родонита, если там будут жить дамы.

Каждый камешек, всякую плитку я при помощи тончайшего пинцета устанавливал на строго определённое место, где им предстояло быть всегда.

Детишкам, плющившим носы о стекло моего окна, город виден не был, они различали лишь лёгкое свечение над поверхностью стола и могли любоваться волшебником, то есть мною, приникшим к окуляру таинственного прибора.

— Мелкоскоп! — слышал я восторженный шёпот. — Чародей ищет самую кусачую на свете инфузорию, а быть может, уже поймал и теперь выкармливает её сырым мясом, чтобы она стала величиной с овчарку. Потом он будет водить её на поводке и напускать на встречных. Спасения от такой инфузории не будет.

Каких только ужасов не напридумывают детишки, собравшиеся по ту сторону оконного стекла!

Никакого мелкоскопа у меня нет. Прибор, которым я пользуюсь, называется пескоскоп.

Земная поверхность в значительной степени состоит из песка. Порой, чтобы понять это, необходимо произвести отмучивание, и в остатке найдётся крупный песок. Пескоскоп позволяет рассматривать песок в любой части Земли на всякой глубине. К пескоскопу прилагается лопатка, чтобы можно было копнуть выбранное место и взять пробу песка. Ясно, что пескоскоп волшебное приспособление, и никакой оптический прибор, предназначенный для ловли инфузорий, с ним в сравнение идти не может.

Дальнейшее понятно любому. При должном старании среди песчинок можно отыскать любой минерал, не только кварц, обсидиан или гранат, но и рубин, сапфир или алмаз. Иное дело, кому может понадобиться сапфир в тысячную карата? А я именно из таких самоцветов собираю свой город. Говорят, нельзя строить дом на песке. А строить дом из песка — можно? Опять же, набирать материал по песчиночке, выискивая среди пустого песка, среди шпатинок и известняка, микроскопические самоцветики, занятие несерьёзное. Что же, курочка по зёрнышку клюёт, а я по песчинке собираю. Спешить мне некуда.

Порой, хотя и редко, случается, что кто-то стучится в дверь. Ни звонка, ни молотка на двери у меня нет, всё сделано для того, чтобы люди понимали: ломиться сюда не следует, волшебника незачем отвлекать от важных дел. Иногда это оказываются посланцы магистрата, тупые, как все курьеры. Порой они даже не понимают, в какую дверь стучат. В других городах никто постановления магистрата по домам не разносит, а приказы объявляют на площади специальные бирючи. Но чаще являются люди с различнымипросьбами. Почему-то они считают, что раз ты волшебник, то должен исполнять их глупые желания. А я никому ничего не должен.

На стук я не отпираю, но выслушиваю, что мне говорят из-за двери. Мало ли, окажется что-то важное.

Дня три назад в дверь забарабанили так, что я испугался, как бы стучащий не попортил резьбу на двери. Дверь у меня резная, и чинить её было бы непросто.

— Война! — заорали из-за двери. — Все идите на центральную площадь!

Ясно, что ко мне призыв относиться не может. Я волшебнике, а вовсе не все, кому надо спешить на площадь. К тому же, и возраст у меня для войны не подходящий. Я не стал ничего отвечать и вернулся к работе, тем более, что мне попалось местечко, где светилось несколько песчинок чистейшего гелиодора, и я ни за что не хотел их упускать.

Через три дня грохот повторился многократно усиленный, так что мог мёртвого поднять, а не то чтобы волшебника, прилёгшего на полчасика отдохнуть от долгой работы.

Теперь на ступенях перед дверью толпилось человек пятнадцать, все при оружии и одетые в военную форму. Не могу сказать, это были наши солдаты или нас захватили враги. Для меня все, кто ломится в мои двери, являются врагами, так я их и буду называть. Отпирать дверь я не собирался, они сами вышибли её, не пощадив тонкой резьбы.

— Здесь живёт великий волшебник, — гневно заявил я. — Немедленно убирайтесь вон!

На мои слова никто не обратил внимания.

— Неплохая квартирка, — произнёс обер-лейтенант, командовавший всей сворой. — Тут и остановимся на постой.

Далее произошло то, о чём я не мог помыслить в самом убийственном кошмаре. Обер подошёл к моему столу и рукавом грязной шинели смахнул на пол постройку, над которой я трудился две сотни лет.

Кажется, я потерял сознание. Вместо меня оставался жалкий старик, забывший о своём предназначении, помертвевший и потерянный. Сам я уже ничего не мог, колдовские силы разбились вместе с погибшей постройкой. Много лет колдовские умения, все до последней капли были направлены на создание чуда, и они погибли вместе с этим чудом. Впредь мне и всем волшебникам мира урок: не бросать слишком много сил на что-то одно.

А вторгшиеся солдаты даже ничего не заметили, словно они не колдовское логово разорили, а всего лишь вторглись в чужой дом.

— Располагайтесь, ребята, — скомандовал обер-лейтенант и первым грохнул на полированный стол свой мешок.

Загремели миски, солдаты придвинули к столу скамьи, выставили котёл с кашей, принялись за еду. Никогда стол, предназначенный для тонкого колдовства так не оскорбляли. Я сидел, забившись в угол, на полу, засыпанным бывшим самоцветным песком и пытался рассмотреть хоть что-то в этой грязной груде. Лишённые земной силы самоцветы, по которым прошлись солдатские сапоги, потеряли блеск и волшебные свойства. Теперь они годились только на выброс и, может быть могли восстановиться пролежав в почве несколько тысяч лет.

— Эй, дед, — позвал обер-лейтенант, — пиво у тебя в доме — где?

— У меня нет пива, — ответил безвольный дед, оставшийся от раздавленного чародея.

— Чудеса! Первый раз вижу дом, где не припрятано пиво! Давай, дед, ноги в руки, и дуй за пивом. Притаранишь полный жбан, так, чтобы всем хватило. Не хватит, побежишь второй раз.

И я, вернее то, что осталось от бывшего волшебника, покорно поднялся и потрусил за пивом для своих убийц. В доме, где всегда было чисто, где легко дышалось горным воздухом, теперь царили грязь и вонь. Запах немытых тел и ношенных портянок, табачный дым наполнял комнату, так что и потолка не рассмотреть. Пивной аромат как нельзя лучше дополнял эту картину. Появление пива было встречено рёвом довольных глоток.

Какой-то рядовой принялся стучать остриём ножа по полированной столешнице, но командир остановил вандала:

— Не порть вещь. Нам за этим столом ещё в карты играть.

Надо же, из какой ерунды могут следовать верные выводы.

Не знаю, играли они в карты или нет, и пришлось ли мне ещё раз или два бегать за пивом для ненасытных глоток. Я просто этого не помню. В себя я пришёл в самый глухой час ночи. Солдаты растянулись на одеялах, расстеленных на полу. Кто-то бредил, но даже в бреду не было иных слов, кроме матерных. В доме было нечем дышать. Не знаю, каким химиком надо быть, чтобы различать все оттенки этой вони.

Я понял, что надо бежать. Ещё один день среди этой банды я не переживу. Проще всего было бы убить весь взвод, но ведь потом придут новые, а изгаженный дом не восстановит прежнюю чистоту. И, главное, думаете так легко лишать людей жизни, после того, как вы тысячу лет никого пальцем не тронули? А эти пятнадцать, как ни крути, считаются людьми.

Я взял на чердаке корзинку, круглое лукошко, с каким хозяйки ходят на рынок за яйцами, а грибники в лес за волнушками. По возможности протёр стол и опустил его в лукошко. Рядом поставил уцелевший пескоскоп со всем прилагающимся инструментом. Снял с потолка люстру, на которую, по счастью, никто не посягнул, а из окна вынул широкое стекло, которое столько десятилетий спасало меня от любопытства окрестных мальчишек. В доме сразу стало легче дышать Хотел забрать и постель, но на ней растянулся обер-лейтенант, и я отошёл с опаской. Зато дверь удалось снять с изломанных петель, и она тоже отправилась в лукошко. Сверху уложил любимое кресло и отправился в путь, поминутно ожидая окрика проснувшихся солдат. Однако, обошлось и через полчаса я покинул черту города.

Разрушений в городе я не заметил, а вояки, захватившие мой дом не посчитали нужным выставить часового, значит это не нападающие, а защитники, правда, явившиеся из соседних городков. Свои не осмелились бы врываться ко мне.

Я неоднократно читал, что волшебник не может жить в городе, вокруг непременно должна расстилаться пустыня или шуметь густой лес, но я собирался опровергнуть это утверждение. И вот, опроверг, бегу из города с корзиночкой в руках, притворяясь скромным грибником.

Я ни разу не был в лесу, но легко нашёл чащу, где посторонние бывают крайне редко. Выбрал местечко на берегу ручья и поставил дом среди светлого сосняка. Он точно повторял очертания моей прежней квартиры, повторять что-либо всегда легче, чем придумывать нечто новое. Первым делом повесил под потолком люстру, она не требовала ни газа, ни свечей, ни электричества. Только потом заметил, что план комнат повторил идеально, а вот высота потолков в новом доме была маловата. Но ничего, понадобится, потолки всегда можно приподнять.

Долго намывал в ручье стол, кресло и другие предметы, хранившие ядовитый солдатский запах. Сушил на солнце и только потом вносил под крышу. Заполировал край стола, истырканный ножом, Никак не мог удобно усесться в кресло, всё время казалось, что оно хранит след лейтенантской задницы. Так что правильно я не принёс постель, лечь в неё я бы вовсе не сумел. Тем не менее, к вечеру новый дом был готов для житья. Удручал только совершенно пустой стол. Когда сотню лет видишь, как на столе возникает чудесный город, очень больно обнаружить, что города больше нет.

Проще всего было бы растянуться на вновь созданной постели и рыдать о погубленной жизни. Для этого не нужно ничего, кроме запаса горьких, не приносящих облегчения, слёз. А можно встряхнуться и начать всё заново. Не помню, чтобы я встряхивался, но вселившись в новый дом, следующее утро я встретил за работой. На отмытой столешнице начертил план города, покуда видимый лишь мне одному. Город обещал быть чуточку побольше первого, бездарно погибшего. Обозначил улицы и площади, выделил место для собора.

У меня не было ни единой песчинки годной в работу. Нельзя же было брать с пола старый материал, испорченный солдатскими сапогами. И, окончив чертить план, я включил верный пескоскоп и приник к окуляру.

Речушка, на берегу которой я устроился, порадовала меня окатанным песком, в котором ярко светились гранатики чистой воды. Нашлось и несколько раухтопазов, которые покуда неясно, куда приспособить. Я знал, где можно наковырять нефрита и малахитовых чешуек. К сожалению, эти месторождения были сильно разработаны мною. Но ничего, Земля большая, песка на ней много, всё не разработаешь. Но где можно разжиться ясписом, причём не монолитом, а отдельными песчинками, сказать трудно. Яспис это разновидность яшмы, причём самая редкая, а яшма не любит принимать форму песчинок. Все остальные камни взаимозаменяемы и только яспис указан в литературе чётко. Значит, ищи. Не будет ясписа, не будет яркой стены.

К вечеру у меня набралась целая горстка годных в дело песчинок. Разумеется я держал их не в горсти а в маленькой серебряной чашечке. Прежде у меня был их целый набор, и я мог складывать отдельно каждый вид самоцвета, а теперь уцелела только одна. Но и одна лучше, чем ничего.

Оторвавшись от пескоскопа, я глянул в окно и отшатнулся в ужасе. Какой-то суслик висел там вниз головой и, распластав тёмный носик о стекло, глядел на меня.

Напугал меня не суслик, а мгновенное представление, что какой-то лесничий или грибник может забрести в эту часть леса, увидать новый дом, догадаться, что это такое и разнести новость по умам. И уже через день или два в бывшем пустынном месте соберется толпа просителей. Они начнут топать ногами, стучать по стенам палками, выламывать дверь, которую я успел не навесить, как следует, а всего лишь приколдовать на нужное место. И громогласно, на разные голоса вопить: «Раз ты волшебник, то живой ногой беги за пивом! Пива, пива, пива!..»

Не знаю, как я избыл ночь, а наутро, хотя пришло время собирать камни, принялся прятать дом. В ельнике наломал длинных, до самой земли свисающих лап, и укрыл домик так, чтобы его стало невозможно разглядеть ни с одной стороны. Сверху накидал терновых кустов, выкорчеванных у опушки. Теперь разобрать по-хорошему мою защиту стало невозможно. Но когда лапник и кусты высохнут, всё сооружение начнёт бояться огня — случайного лесного пожара или злонамеренного поджога. Тогда я задействовал лопату, приложенную к пескоскопу, и принялся таскать песок из ближайшей речки. Хотя там наверняка попадались годные в дело самоцветики, я, не глядя, высыпал всё сверху на сложенный из колючек костёр. Вот вам пиво, дармоглоты!

За сутки работа была закончена. Если бы теперь меня, бывшего городского мага, спросили, где следует жить волшебнику, я без сомнения ответил бы: «не просто в лесу, а закопавшись там поглубже».

И только теперь пришло время по-настоящему собирать камни!

Проблему с ясписом мне удалось решить. В конце концов яспис это всего лишь белая или зелёная полупрозрачная яшма, а яшмы всюду сколько угодно и ещё немножко.

Я выбрал одно из орских месторождений, где камень всего сильнее подвергся выветриванию, а неподалёку протекала речка, и там начал просеивать песок. Повторю, яшма не любит рассыпаться песком, а кто любит? Однако терпение и трут всё перетрут. Чаще перетирают в муку, но и в песок тоже. Речка славно поработала на меня, через какой-то год у меня было достаточно песчинок ясписа, чтобы можно было начинать строительство.

Ворота я создал из флюорита. Держались они в основном на волшебстве, зато были на редкость прозрачны. Мостовые, как и в прошлый раз, делались из каррарского мрамора и раухтопаза, но поребрики я принялся выкладывать из гранатита, поскольку речка возле моего дома несла его во множестве. А там, где хотелось видеть газоны, в дело шли крошечные пластинки малахита. Короче, новый город получался наряднее старого.

Не знаю, сколько лет я строил нулевой цикл. Порой, выглядывая наружу, я видел заснеженный лес, иногда там цвела черёмуха. Для того, кто занят делом время летит быстро.

Каждый дом я строил на особицу, комбинируя цветные камни самым неожиданным образом, но внутри все помещения выстилал тончайшими пластинками перламутра, а на потолках выкладывал узор из мягкого, но чрезвычайно красивого селенита.

Иногда я задумывался, кто бы мог жить в таком городе, и с радостью убеждался, что никто, никакой гном или лилипут не смогли бы войти в перламутровые помещения, не разломав их. Город строится для красоты, а не для проживания.

На крыши домов шли плотно притёртые аметисты, рубины и чароит. Красота была неописуемая. И наконец, в неизмеримой высоте, так что и рукой не сразу достанешь, алмазным блеском воссияла Звезда Провозвестница. Работа была закончена.

Сутки я валялся в постели, хотя меня страшно тянуло встать и включить пескоскоп. Ещё день я любовался городом и понимал, что в нём нельзя сдвинуть с места ни одной песчинки. Потом собрался и зачем-то отправился в город, где не бывал прорву времени.

Города я бы не узнал. И дома, и люди — всё стало иным. И лишь в одном месте среди бетонных громад я увидел свой одноэтажный домик. Дверь, конечно стала не та, хлипкая и без намёка на резьбу. Я потянул за ручку и вошёл в свой бывший кабинет. Здесь почти всё осталось таким, как я это видел, когда последний раз был здесь. Книжный шкаф с золочёными корешками за стеклом, круглое зеркало венецианской работы на стене, заправленная койка. Мне даже почудилось, будто я чувствую запах солдатских обмоток. Стол ничуть не напоминал тот, за которым я привык работать, и на нём стоял примитивный двухтубусный микроскоп, каким разве что инфузорий ловить. Окно, как и прежде огромное, но вместо зачарованного небьющегося стекла был вставлен витраж, впрочем, довольно миленький.

Я открыл шкаф, провёл пальцем по корешкам.

— Что вы делаете? — раздался сзади до озноба знакомый голос.

Я обернулся. Нет, пожилой человек стоящий сзади, был мне незнаком, да и не мог быть знакомым. Лет ему около шестидесяти, а я к этому времени уже ушёл из города. Но голос — именно так говорил незабвенный обер-лейтенант. И так сильно было воздействие этого голоса, что я против воли ответил:

— Книги смотрю.

— Вы хоть понимаете, куда пришли? Это музей! В этом доме жил последний настоящий волшебник, это его книги, их никто не может прочесть, они написаны на неизвестных языках!

— Куда же делся волшебник?

— Он ушёл на войну и пропал там без вести. И никто не знает, чем он здесь занимался. Если бы он успел закончить свою работу, мы жили бы совершенно иначе, ведь не может великий волшебник заниматься чем-то несущественным.

— Вы очень интересно рассказываете, но мне пора идти. Эту книгу я возьму с собой.

— Не смейте. Я вызову полицию!

— Послушайте, должен же я что-то читать…

Должно быть, я вложил в эти слова чуточку силы, потому что он замолк, позволил мне взять книгу и уйти. В городе я задерживаться не стал, вернулся в свой лесной домишко и раскрыл книгу. Это были «Афоризмы и мнения» Апрунола Поста. Прежде я этой книги не читал, хотя она сотню лет пылилась в моей библиотеке. Теперь я открывал то одну, то другую страницу, прочитывал отрывок и листал том дальше.

«Если ты, дражайший читатель, создал нечто воистину чудесное, но никто не видел этого прежде и не увидит никогда, то на что ты тратил прекрасные мгновения своей жизни?»

Прекрасный город из драгоценного песка стоял на моём столе и дразнил взгляд своим совершенством.