Кафка ученик волшебника

Хочешь стать волшебником?

— Ты сказал, что пришел сюда посмотреть на магию, сынок? И при этом тебе не оказалось достаточным найти бродячего шарлатана, что из своей облезлой шляпы вытащит очередного кролика… И ты обратился ко мне. — Хмурый старец закурил трубку.

— Видите ли, господин, для того чтобы уговорить фокусника приступить к индивидуальному представлению, его ушей должен настигнуть чарующий звон золотых монеток, приятно отягощающих карман. Но если этот кармашек, все же, пустует, то он ничем не большее, чем просто скорбное хранилище несбыточных фантазий о спокойной сытой жизни и легкой и безболезненной смерти.

— Тонко подмечено… Как твое имя?

— Кафка.

— И ты, Кафка, решил стать волшебником? — Магистр приподнял седую бровь и глянул в сторону собеседника.

— Знаете, — юноша ухмыльнулся и почесал затылок, — я ни разу в своей жизни не слышал о том, чтобы фокусникам приходилось платить своим зрителям за их внимание, а вот магам – наоборот, все же принято получать плату за свои старания. Согласитесь, ведь между «получать плату» и «платить цену» лежит целая пропасть. — Кафка развел руками.

— Что ж, мальчик, с артикуляцией, как я слышу, проблем ты не испытываешь. Но при этом мне ведомо, что в магии ты не смыслишь и малого беса.

— Совсем ничего, господин… Хотя знаете, я разучивал пару фокусов с воронами…

— Эй! Уж не бахвалишься ли ты этими фокусами юнец? — Старец недовольно смотрел прямо вглубь темных глаз Кафки. — К алым псам твои никчемные фокусы – это не магия! Ни то я вырву из твоего болтливого рта язык и сделаю из него парящую метлу, чтобы тебе было на чем лететь отсюда!

— Да, господин… — Покорно ответил юноша.

— Тебе вдумалось в твою никчемную бошку, встать на витиеватый путь волшебника… Да ты хоть знаешь, что такое быть волшебником!..

Эфировый суп

— Вари его, Кафка! — Ревел разгоряченный магистр, — Вари этого паршивого засранца!

— Я пытаюсь, господин, но он вертится! — Кафка пробовал приловчиться и смочь, наконец, упихнуть беса в чугунный котел, субстанция внутри которого полным ходом бурлила, кипела и изливалась, пестря цветами, словно полуночный рунический салют.

— Конечно, он вертится, он же бес! Да возьми ты его уже за хвост!

— Ай! Он кусается… Взял! — Торжественно объявил ученик, восстанавливая дыхание, он смотрел на существо в своих руках как на диковинку, — «Какой же ты, все таки, необыкновенный…» — подумал он в ту же минуту, все продолжая удерживать в руке беса, судьба которого томительно висела на волоске.

— Чего стал? Или ты ждешь пока он вырастет и сможет тебя сожрать? Боюсь тебе потребуется больше времени, чем ты мог подумать.

Кафка молчаливо разглядывал смиренное чудовище, которое, все же, было, скорее, чудом, нежели чудищем, ученик посмотрел существу прямо в его странные розовые глаза и, призадумавшись, ответил:

— А ведь он даже невдомек для какой цели ему предстоит поджариться. Думается мне, что его недовольство только и связано лишь с тем, что ему не нравится, когда его так держат, может даже быть так, что тот, по глупости, и сам бы кинулся в кипящее жерло, не почуяв его жалящий эфир, но приметив там кусочек вяленого мяса, ровно как тогда, когда мы его и изловили.

— А? — Чародей отвлекся от магического шара, — боюсь, вы, не иначе, полностью сходитесь с ним в непонимании сути вопроса принадлежности этого чуда к эфирному котлу, потому как, ставлю десять целковых, ты тоже так и не разобрался для чего он. Верно же?

— Так и есть. — Честно признался юноша.

— Сейчас ты, Кафка, варишь суп. — Снисходительно пояснил старик.

— На эфире? — Удивился парень.

— Да я тебе больше скажу – там еще и куриные сердечки! — С аппетитом произнес старик, — довольствия нам будет непомерно, а так же это положит начало твоему пути.

— Но как?..

— Это и будет отличать тебя от поганого шарлатана, кем ты доселе и есть. Суп, — твердил магистр, — это то, что превратит твои фокусы с ободранными воронами в магию и да, только попробуй хоть раз еще достать из своей шляпы этого пернатого штруделя, — говорящий быстро пробежал глазами по комнате, видно искал что-то, — а не то стать этому бульону понаваристее.

Кафка простодушно улыбался:

— господин, но суп… Я совершенно потерялся в ваших изъяснениях.

— Этот великолепный суп, что б его, просто кишит углеводами и протеинами, он-то и сделает из тебя настоящего мага, юнлинг. — Довольно и одновременно загадочно рассказывал чародей, смотря в чан.

— Но как?

— А легко… Какие у тебя жим и становая?

Недоумевающий Кафка только пожал плечами:

— Чего?.. Жим… Становая?.. — Юноша абсолютно не понимал своего учителя, казалось, он полностью утратил всяческие ориентиры и логическую вертикаль данного диалога, перестав сознавать смысл даже самых простых словосочетаний, — Магистр, я… Запутался.

— Отжиманий ты хоть сколько сделаешь? — Раздраженно продолжал старик.

— Сейчас? Ну, десять.

— Завтра ты распутаешься и сказанное тебе станет ясным… Бездна астральная, десять!? — Магистр внезапно осознал смысл слов сказанных своим учеником и от того тут же пришел к удивлению, — Кафка, ты же никчемный!.. — Мгновенно заключил тот.

— Я как-то не сознавал ранее, что для волшебника это является важным…

— Да-к это первостепенно! — Тут же воскликнул он, — А что ж ты будешь делать, когда твоя магия кончится?

— Она может истратиться? — Продолжал удивляться парень.

— Конечно!

— И правда... А что же тогда?

— Тогда, юнлинг, ты возьмешь добрую пудовую палицу и славно потрудишься над тем, на ком утратилось твое волшебство. Так же это будет весьма красноречивым и в переговорах, в ходе которых тебе попытаются не заплатить за твою работу, — волшебник злобно улыбался, — они будут наивно думать, что, совершив волшбу, ты вымотаешься, тогда-то она, палица, и станет твоим тузом, вытянутым из-за пояса, это основа твоей профессии, Кафка, твоя финансовая подушка… Твоя уверенность в завтрашнем дне.

— Но разве могут ли так не уважить мага?

— Вари мерзавца. — Махнув рукой, отрезал старик, сейчас его заботили только суп и голод, — остальное по рассвету.

И бес, все же, долгожданно закипел, покорно следуя своему року и растворяя в тягучем эфире свои жиры, белки и потребные в будущем становлении ученика углеводы.

Ученик мага и десять тысяч ударов благодарности

И дни сурового бытия Кафки Безродного с неистовой однообразностью понеслись, словно желтые осенние листья, задуваемые шквальными порывами еще теплого заклинательного ветра.

— И будет тебе велено, Кафка, вставать в первую солнечную четверть… И бегать. — неукоснительно заявлял магистр, откупоривая бутыль со своей излюбленной по каждому вечеру брагой.

— А зачем же бегать, господин?.. — Невыразительно и растерянно спрашивал ученик.

— Ба! Щенок! Да потому что я так сказал! Мы с тобой это уже обговаривали!

— Да… Да. А сколько мне… Бегать?

— Сколько? А помнишь ту дорогу, что была между ельником и полем, по которой ты ранее шел к башне – тебе надо туда. А затем обратно.

— Это же двадцать километров?! — От недоумения ученик мага тут же рухнул на собранный из обработанной ели массивный стул, что стоял неподалеку от письменного стола волшебника, заваленного всяким канцелярским хламом, что был частично замаран чернилами, частично чем-то розовым засохшим и липким.

— Ба! Ну, вроде того… А как же ты так это измерил? — Игриво спросил магистр, после опрокинутого залпом глиняного стакана, наполненного мутной белесой жидкостью.

— Я считал… Пока первый раз шел к вам… — Разумеется, можно было утверждать, что Кафка был не только растерян от такого выверта судьбы, которого он явно не ожидал, что, впрочем, с большой ясностью слышалось в его тихом голосе и читалось в опущенных глазах, но, более того, ученик и вовсе становился подавленным от услышанного, что также несколько выражалось в его тоне. Все эти чувства возникали в нем от двух начал: от искренней неприязни к подвижным видам спорта, а также от надменного и надуманного непонимания того, почему он – ученик мага, должен заниматься бегом по пыльным проселочным дорогам, а не наукой, что, в его понимании, вызывало в глубинах его молодой души неизгладимый диссонанс.

— Ясно! Ну, очень хорошо, что теперь ты, даже с некоторой точностью, будешь знать сколько тебе нужно бегать. Бегать каждый день…

— Каждый!?

— Ба! Здорово ведь!? Ба-ба-ба-ба!!! — Загрохотал озорным, почти детским, смехом маг. — Начинай уже завтра, Кафка, а то смотреть больно на то, с каким трудом ты каждый раз поднимаешься по этой лестнице, никто еще до тебя так убого не ступал по этим ступеням, как ты сейчас. — сменил тон магистр, — Сегодня же на остаток солнца пойди и налови нам бесов на суп… Ступай, Кафка.

— Да, господин… — Тоскливо ответил ученик, после чего, получивший четкие указания на конец этого и на начало последующего дня, он неуверенно побрел по лестнице – в цоколь строения, где в куче алхимических сосудов, измерительных приборов и томов по практики экспериментальной магии, что так манили своей неизученностью и, одновременно, дразнили своей недоступностью, находились вверенные ученику манок и бесовские сети, а затем – в лес, добывать протеины на калорийный, как говорил бывало магистр, первоосновный для мага суп, после чего ждать. Ждать утра, что таинственно предвосхищало собой тяжело переносимые и, главное, незабываемые ощущения.

Что-что, но бегать на дальние дистанции юноше всегда было сложно, потому как он обладал таким детством, в котором ему не очень часто приходилось убегать или догонять кого-то, потому что такие подвижные игры уже тогда малыш Кафка не очень-то и любил, что, конечно, мало способствовало развитию его выносливости.

В юношестве же ему, так же как и многим другим, его безродным сверстникам, приходилось начинать активную трудовую жизнь, что хоть и немного, но все-таки придавало молодому телу крепость, силу и способность к тяжелым нагрузкам, однако и здесь будущему ученику мага посчастливилось быть не сыном пахаря, плотника или каменщика, а именно гончара, что, все же, и укореняло в подростке способность к труду, но, в основном, сидячему, малоподвижному и концентрированному, отсюда-то и следует, что юность и детство Кафки Безродного не привили тому никаких способностей к выносливости и, нуждающемся в таковой, долгому и активному бегу.

Как и было сказано ранее, отец кафки был и есть – гончар, который, пусть и не обладая магическим образованием или способностями к созиданию чар, оказался в итоге своего становления не самым дурным мастером и, за время взросления и нахождения своего сына в недрах родительского дома, не плохо научил того гончарному ремеслу.

Те горшки, амфоры, игрушки и тарелки, что умел делать его отец обладали небольшим, но стабильным спросом, отчего, по итогу, нельзя было сказать, что семья Кафки была в крайней степени бедна и ее общее положение требовало того чтобы их сын в срочном порядке отправлялся на калым или на дальние заработки лишь только для того чтобы дать его семье возможность кормиться и не оставить в забвении сей бренный мир при обстоятельствах голодной и мучительно смерти, однако, с той же самой точностью, нельзя было, также, сказать, что денег у семейства было вполне достаточно, для того чтобы юный Кафка смог поступить в желаемую военную или любую другую школу и получить пусть и начальное, но, хотя бы, образование, что, собственно, в дальнейшем и стало причиной, по которой ученик волшебника ныне и завербовался учеником вышеупомянутого волшебника, когда-то, в свое время, собравшись и отправившись в дорогу по направлению к одинокой магической башне, что стояла совсем неподалеку от его города. Города, в котором Кафка некогда провел свое детство и примечательную часть юношества.