Кафейные сказки

Глава 1

Кафей деда Йозефа

У деда Йозефа всегда свежий кафей. Пахнет божественно.

Ветер меняет направление, чтобы заглянуть в Йозефову механу. Желтые настурции в окнах дрожат лепестками вслед кафейному аромату. Завирушки обрывают свои трели, услышав шипение кафея в джезве.

Кафей коварен; сам не заметишь, как, идя за ароматом, окажешься в механе у жаркого камина с чашкой в руке; ябълков пай на столе и пилешки дробчета на подходе. По стенам развешены чудные пасторали, вышитые, верно, еще прабабушкой Йозефа; с каждым глотком кафея картины эти будут все ярче.

Потом придет мальчик-ягнеш Ивко со скрипкой и станет водить смычком по тонким струнам, выгоняя на свет сонные звуки, вдыхая в них жизнь, чтобы через мгновение убить. Ты проживешь каждую из этих коротких жизней и умрешь каждой из этих жестоких смертей.

И вот уже ночь. Спит Градче. Ты на улице, дверь механы заперта за твоей спиной. Иди домой, друг. Не смотри вверх. Туман спускается с Триглава, и в тумане этом ищущий взгляд. Только ты и он. Ты и туман. Ты и Триглав.

Гости у деда Йозефа не переводятся. Ни у кого больше нет такого волшебного кафея. Никто больше не умеет так славно его заварить, чтобы граница миров была совсем рядом, но не слишком близко. Чтобы и вкусно, и страшно, и трепетно, но как во сне: понарошку. Иногда кафей слегка крепчит. Понимаешь вдруг, что черные тени в углах механы — живые; что чары, державшие их в узде, развеялись. Зрачки твои расширяются, ноги делаются ватными, пальцы сводит судорогой. И, кажется, уже не отпустит. Но нет, отпустило. Уходя, ругаешь деда Йозефа последними словами. Все равно ведь вернешься. Всегда возвращаешься.

Сколько раз Лейна говорила Йозефу: не делай так, старик. А он только смеется в ответ: не делать как? Лейна пожимает плечами. Косится на ягнеша Ивко, который жадно доедает чушковый суп в углу механы. Левая рука его не отпускает скрипку. Из темных глаз выглядывает бездна. Каштановые кудри плохо прикрывают рожки, которые начали уже закручиваться в спирали.

Дед Йозеф почти ослеп, но ему и не нужно видеть. Он все слышит. Не только ушами — сердцем слышит. Виновато хмурится, поджимает губы, уходит на кухню заваривать кафей. Не слишком крепкий.

В том, что случилось с Ивко, нет вины Йозефа. Лейна винит только себя. Смотрит на Ивко, не отводит взгляд, как ни больно смотреть. Рожки. Тьма в глазах. Ему девять — ее младшему брату. И он никогда не вырастет: ягнеши не меняются. Только рога закручиваются все сильнее. Только бездна в глазах все глубже. Уже сейчас особо суеверные градчане избегают взгляда Ивко и крутят фиги в карманах. А что будет через год? Пора. Она знала, что этот день придет. Может, через месяц. А может — завтра. Пора покидать Градче.

Внизу, в долине, в большом городе, затеряться проще.

Градче

Градче врос в Планины в тысяче метров над уровнем моря по обе стороны от порожистой речки Див. На склонах под городом ютятся лоскутки полей. Над городом возвышается Триглав — самая высокая из Планин, самая красивая. Самая страшная.

Стены домов увиты здесь стеблями лозинки, или, как называют ее ученые люди, — клематиса. Улочки узкие, чаще и не улочки вовсе — галереи. Градче строился как крепость, крепостью остается до сих пор. Здесь все знают всех, живут большой семьей. Не самой, быть может, дружной, скорее — сварливой, но крепкой. В Градче нет чужаков. Люди из долины не умеют жить так тесно; немногие выдерживают. А кто выдержит — становится своим, прикипает намертво.

Лейна не знала раньше, что этот процесс имеет и обратную силу. Градче как будто выталкивает их с Ивко, выбрасывает на берег — пока что ласково, почти деликатно. Но как бывает слышно назойливое жужжание шмеля где-то за границей поля зрения, так чувствует Лейна угрозу в настрое всего города.

Это больно. Больно становиться чужими в родном доме.

Волей-неволей поглядывает она на Мирковых. Скоро они с Ивко станут такими же. Лишними.

Мирковы из тех, кто не прикипел. Из тех, кого город не принял. Приехали несколько месяцев назад. Зачем остались, непонятно. Плохо им тут.

Мирковых всегда видно — в толпе ли, на пустой ли улице. Каждый из них — лишняя деталь на картине Градче, неточный штрих, неверный цвет. Отец Мирков — немолодой уже человек, нескладный, бестолковый — точно кукла, сшитая из лоскутов и набитая опилками. И взгляд пустой, как у куклы. Говорят, Градче видел немало таких после войны, лет сто назад. Мать Миркова — женщина яркая и громкая. Слишком громкая для маленького горного городка. Одевается по долинной моде — в кружево и шелка, как будто не замечая неуместности подобных нарядов в маленьком Градче. Нет менее подходящих друг другу людей, чем отец и мать Мирковы. Но что-то же держит их вместе? Возможно, дочь. Златка. На вид ей лет десять, чуть младше Лейны, а разговорами иногда пугает даже стариков. Первое время одевалась как и мать Миркова — ни дать, ни взять, крошечная барышня. А потом стала наряжаться как настоящая горянка: рубаха, сукман, забунче. Шляпку сменила на косынку. Только очки свои модные никак не снимет — красивые, круглые, с синими стеклами. И хорошо, что не снимает. Без очков и в горской одежде Златку легко спутать с Лейной. Ни к чему это. И без того привязалась: ходит за Лейной хвостом. Лейна гонит Златку, не до нее сейчас: сбор кафейных ягод в разгаре, а Йозеф совсем плох.

Сбор кафея

Кафейные деревья деда Йозефа растут высоко в горах. Только сам Йозеф знает, где именно. Другие жители Градче, как бы ни любили кафей, не решаются искать. Там, наверху, ты будто на ладони. И Триглав смотрит. Видит тебя насквозь. Каждую пылинку на твоей душе. Нет человека без греха. А грехи под взглядом Триглава горят и жалят человека жгучей болью.

Лейна знает: даже если бы решились — не найдут. Никто не найдет кафейную ливаду, если Йозеф того не захочет. За свою короткую жизнь Лейна собрала столько кафея, что сны ее — бусинки кафейных ягод, нанизанные на нити смыслов. Но и она не знает точного места. Всякий раз, отправляя ее на сбор урожая, Йозеф дает Лейне в сопровождение Нишку, старый клубок лиловой шерсти — по цвету зрелой кафейной ягоды. Нишка катится не медленно и не быстро — ровно с той скоростью, с которой Лейна может поспевать за ним. И, конечно, Ивко. Раньше Лейна всегда брала его за руку и они бежали вместе. Он и теперь держится рядом, но чем выше в горы, тем более чужое, навье, это «рядом». Все меньше видно самого Ивко, все больше слышно его скрипку.

Сбор кафея длится с первого дня лета до летнего солнцестояния. А путь наверх Лейна видит во сне едва ли не каждую ночь.

Еще далеко до рассвета, воздух черен и холоден; лапы елей хлещут по щекам; дикая лозинка оживает, завидев детей, забравшихся так высоко в горы, тянет стебли к щиколоткам, норовит ухватить; ухают филины — без угрозы, но, кажется, с сожалением: у-ух, бедные детишечки, у-ух, Триглав ждет-поджидает, у-ух. Последний отрезок нужно пройти по самому краю обрыва, тропка — ровно для клубка Нишки; во сне и того у́же. А за поворотом — рассвет. Нежно-розовые лучи скользят по глади неба и горным хребтам. Планины отовсюду красивы, но именно здесь чувствуется их инаковость. Иномирность. Не виден только Триглав. Немудрено: к нему Лейна жмется спиной, его волей удерживается на узкой тропе. Он принимает ее.

За день Лейна с Ивко собирают ровно столько кафея, сколько могут унести. Не больше, не меньше. Срывать следует только спелые, лучшие ягоды, такие, которые сами просятся в руку.

Раньше Ивко мало помогал Лейне, все больше бегал по ливаде, то и дело оказываясь у обрыва и заставляя сжиматься от ужаса маленькое Лейнино сердце. Теперь другое дело. Ивко-ягнеш сделался спокоен и послушен. Встает в центре ливады, играет на скрипке. Для кафея Ивко играет совсем не то, что для людей. Мелодия вязкая, тихая, вкрадчивая. Лейна ее едва слышит. Но главное — кафейные ветви тянутся к этой мелодии, тянутся к Ивко, словно узнавая в нем своего и желая сплестись с ним в одно целое.

Дело Лейны — собрать ягоды. Дальше ими займется Йозеф. Сам промоет, просушит, переберет тонкими пальцами. И уж конечно, сам обжарит и уложит в мешки. На время обжарки Йозеф выгоняет всех, даже Лейну. Лиловый дым окутывает механу, и в нем можно различить самые диковинные картины и сюжеты.

Говорят, Йозеф ни за что не справился бы в одиночку. Говорят, ему помогают калликанцары; они и научили его обходиться без зрения так же ловко, как обходятся сами.

Лейна хочет верить в это. Тогда Йозеф не останется совсем один, когда она уведет Ивко в долину. Хочет верить, но не может. Нет никаких калликанцаров, нет Триглава, нет Нави. Есть только Явь. Уж кто-кто, а Лейна точно знает, что сказки деда Йозефа — это только сказки.

Сам Йозеф сказал ей.

Первая сказка деда Йозефа: про то, почему драконы не женятся

Однажды дракон Триглав, создатель всего сущего и властелин Нави, влюбился в самую прекрасную драконицу на свете. Изящную, дерзкую, нежную, могучую, с несравненно когтистыми лапами. Такую огромную, что крепкий селянин, отправившись в путь по ее хребту, за год не одолел бы дороги. Такую красивую, что звезды не решались взглянуть в ее глаза, боясь погаснуть.

Одна беда: очень уж капризной была драконица. Ничто ее не радовало, все наводило на нее скуку.

Создания, придуманные Триглавом, неустанно пытались ее развеселить: жонглировали звездами, плели мелодии из цветочной пыльцы и урагана, рисовали потешные картинки солнечными лучами по полотну ночи. Сам дракон хохотал так, что тряслись половина Вселенной. Драконица только фыркала и скучающе била хвостом.

Триглав понял: драконица полюбит лишь того, кто развеет ее печаль. Крепко задумался дракон, и вся Навь замерла в ожидании его решения.

Решение было простым и сложным одновременно: Триглав придумал новый мир — слишком упорядоченный, слишком похожий на игрушку, а потому невероятно притягательный для любопытных созданий хаоса. Мир равновесия. Явь.

В лесах Яви резвились звери и птицы, в реках плясала рыба, а в городах суетились смешные и смышленые человечки. С особой любовью создал Триглав Планины, куда воткнул яркую крупинку Градче.

Дети Триглава — изменчивые стихии-нави — мгновенно полюбили новую забаву. Вновь и вновь отправлялись они в Явь поиграть с людьми. Говорят, даже сам Триглав иногда появлялся там. Разумеется, в человеческом обличии.

Такая уж была Явь ладная, такая уютная, такая потешная!..

И только драконица, с тоской оглядев прекрасные Планины, сказала:

— Что за нелепая придумка! Ничего скучнее в жизни не видела.

И тут Триглав наконец догадался, что, кажется, выдумал себе не очень удачную спутницу жизни.

Он подул в сторону драконицы, и та растворилась в свете пламени, словно ее никогда и не было.

А Триглав так навсегда и остался один. Потому что будь ты хоть создатель всего сущего, это не гарантия, что тебе повезет в любви.

Ивко, мальчик-ягнеш

Это случилось два года назад. Ивко было семь, и выглядел он почти так же, как выглядит теперь. Только без рогов и без тьмы в глазах. Обычный мальчик, непослушный, капризный, милый, ласковый. Ужасно болтливый. А сколько историй знал! Все сказки деда Йозефа, все байки пастухов и долинные предания, которые приносили с ярмарок торговцы.

День, когда Ивко замолчал, Лейна помнит во всех подробностях.

Как стерла ноги новыми опанками, как ругала расшалившегося Ивко. Какой свежий дул ветер: с запахом жасмина. Какие были облака на небе: легкие, перистые, похожие на маленьких драконов.

Лейна собрала полную корзину ягод и принялась расстегивать ремень, которым корзина крепилась на животе. Прежде чем идти вниз, нужно было прикрыть ягоды мешковиной. Ремень не поддавался, Лейна дернула в раздражении и больно уколола палец. Вскрикнула и тогда только осознала, как тихо вокруг. Оглянулась. Ивко лежал невдалеке, шагах в десяти от нее, бился в судорогах. Совсем рядом с обрывом — и с каждой секундой все ближе к краю, вот-вот сорвется. Был Ивко бледен, и глаза его тоже сделались белыми. Во рту пенился лиловый кафейный сок.

Дальше Лейна помнит урывками: как отскакивает пряжка на ремне, корзина падает вниз, а ягоды, наоборот, красиво взлетают в воздух, прежде чем рассыпаться по траве. Как ноги не слушаются ее, а Ивко сползает к краю обрыва гораздо быстрее, чем она делает очередной шаг.

Как она все-таки успевает схватить его.

Какая холодная у Ивко рука. Ледяная, точно у утопленника.

Как думает: его ведь не спасти, он ведь совсем-совсем мертвый на вид и на ощупь. Так, может, наесться ягод вслед за ним, она ведь никогда не пробовала ни ягоды, ни кафей; дети равнодушны к кафею, да и не действует он на них.

Или, может, шагнуть прямо в пропасть. Чтобы уж наверняка.

Как говорит себе: прекрати истерику, дура.

Как несла его по горной тропе — не помнит. Зато помнит считалочку, которую нашептывала: первачики, другачики, на колоде лодачики…

Помнит, как бросился помогать ей овчар на краю города. Как отшатнулся, увидев глаза Ивко. Как все-таки взял его на руки и донес до механы.

Как плакала, хватала деда Йозефа за руку и умоляла показать дорогу в Навь, может, там Ивко спасется. Может, там ему теперь жить. Как дед Йозеф печально усмехнулся в усы: нет никакой Нави, девочка. Нет духов, и нет других миров. Нет Триглава. Нет волшебства. Это все только мои сказки, девочка, такая игра.

Помнит, какая была длинная ночь. Как дед Йозеф поил Ивко отварами, отогревал в горячей воде и растирал спиртовыми настойками, протяжно напевая что-то вполголоса. В конце концов Ивко вернулся. Пусть не весь. Пусть не такой. С глазами, полными тьмы. С крошечными рожками на лбу.

А дед Йозеф почти ослеп тогда. И начал сходить с ума.

Плохие дни деда Йозефа

Бывают дни хорошие и дни плохие. В хорошие дни Йозеф почти такой, каким Лейна увидела его в первый раз. Лейна была тогда совсем крохой. А дед — огромным, точно гора Триглав. Древний, но крепкий старик, высокий, худой; борода причесана, взгляд строгий и одновременно ласковый; улыбка прячется в усах. Руки вечно заняты работой. Перебирают кафейные зерна, чистят джезвы, натирают сковородки, просеивают муку.

В плохие дни Йозеф как будто становится меньше. Кажется ветхим и очень смертным. Забывает, что почти разучился видеть. Смотрит какие-то свои картины внутренним взором, двигается сообразно им. Спотыкается, падает. Плачет, заслышав звук горных обвалов, царапает стены ногтями. Бьет посуду, завидев молнии. Мечется по механе. Лейна успокаивает его, обнимает, баюкает. Поет колыбельную.

В последнее время плохих дней все больше.

Лейна чувствует, что выматывается. Ночами она не спит, успокаивая деда Йозефа и прислушиваясь к оживающим горам. Так и весь Градче не спит: обвалы все ближе и чаще, как бы не добрались до города. Утром, еще до рассвета, едва дед Йозеф засыпает, Лейна отправляется на кафейную ливаду. Овчары провожают ее обескураженными взглядами. Но Лейна отчего-то не сомневается: днем обвалов не будет. Днем горы спят, как спит Йозеф.

Ивко не желает оставаться с дедом Йозефом, увязывается за Лейной.

И не он один. Не в первый раз уже Лейна замечает, что кое-кто крадется следом за ними: за ней, за Ивко, за Нишкой. Это Златка. Мелькают в еловых ветвях синие стекла ее очков. Лейна не удивляется. Златка не местная, ей истории про жгучий взгляд Триглава не страшны, а посмотреть на кафейную ливаду, наверное, страсть как хочется. Лейна не беспокоится: Нишку видит только она. И пока она держит его за тонкую нить, клубок ведет только ее. И Ивко, конечно, потому что Ивко привязан к Лейне нитью куда более крепкой, чем шерстяная.

У запруды

Ступенями сходит Градче к реке. Шумит и бурлит речка Див, пенисто плещет через камни порогов. Механа выстроена на самом ее берегу. Давным-давно Йозеф соорудил здесь запруду. Получился небольшой пруд — для промывки и брожения кафейных ягод. Здесь же, на берегу, обустроена сушильня.

Протяжно перекликаются лягушки. Ветер шуршит стеблями камышей. Лейна смотрит, слушает, размышляет. Она столько раз подглядывала, как работает дед Йозеф, что наверняка сделает все не хуже. А то и лучше.

Впервые дед Йозеф не в себе столько дней подряд. Некому заняться кафейными ягодами, которые они с Ивко собрали за неделю. Нельзя, чтобы они пропали.

Лейна решается.

Высыпать ягоды в бочки — вот они стоят, ждут, чистые, блестящие, сама Лейна готовила их на прошлой неделе. Все, что всплывет, — долой. Очистить от кожуры. Лейна чистит ягоды так ловко, будто с рождения только тем и занималась. Точно сами ягоды хотят быть очищенными и помогают ей. Пускают сок — лиловый, сладкий на вид. Смешиваясь с водой, сок оживает. Шепчет: попробуй меня.

Ну уж нет.

Лейне тревожно, но она никак не может уловить источник этой тревоги. Дело не в ягодах и не в их манящей сладости. Сколько раз она тайком наблюдала, как дед Йозеф работает у запруды. Сколько раз оставалась здесь одна, дождавшись, когда он уйдет, и любовалась на кафейный танец в серебристом свете луны. Когда лиловая мякоть, отделяясь от зерен, превращается в пыль, cобирается в призрачные фигурки диковинных птиц и зверей, которые ведут хороводы над водой. Это очень красиво и совсем не страшно. Главное — не подходить слишком близко.

Или дело в Ивко? Не видно его самого, не слышно его скрипки. Такое редко случается. Нужно найти брата, но сначала закончить работу. Сейчас, пока кафейный сок еще сонный, не вполне живой. Очищенные ягоды пересыпать в бочки, укрепленные на хитрой конструкции. Покрутить колесо — и бочки уйдут под воду. Теперь сок неопасен, ему не добраться до Лейны.

Протяжно скрипит калитка.

Вторая сказка деда Йозефа: для Ивко и Лейны о других Ивко и Лейне

Жил-был на свете дракон Триглав. Однажды разуверившись в любви, он окаменел и обратился в скалу. Укрылся моховым одеялом и перестал горевать о несбывшемся. Дракон нашел покой и себя — в нем.

Но дети Триглава — жители Яви — покоя не искали. Оставшись без присмотра, они росли и менялись от века к веку, как цветок-многомасочник от года к году. И, меняясь, все дальше уходили от простой и ясной жизни, порой впуская в сердца тьму.

В один ужасный день князь Борис решил пойти войной на Градче. Широкие некогда просторы его владений стали вдруг узки, людишки вокруг — дерзки, а венец — тускл (венцы владык, как известно, сияют тем ярче, чем больше крови было потрачено на их полировку). И не оказалось рядом мудрого Триглава, чтобы остановить междоусобицу. Лишь неподвижно возвышалась над Градче молчаливая скала.

Войска Бориса осадили городок.

Все мужчины Градче собрались на стенах, готовые сражаться. Все женщины пришли поддержать мужей, братьев, сыновей. Даже дети были здесь. Весь город встал против врага. Среди первых — Ивко, в прежние времена известный плясун и балагур, теперь же — пушкарь, защитник города.

Бастион Ивко-пушкаря встало для Бориса костью в горле. Каждый раз, отправляя войско на штурм, князь, одержимый тьмой, надеялся на победу. Но каждый раз город оставался неприступным.

Что поддерживало храбрость Ивко? Его возлюбленная, Лейна-молочница — румяная хохотушка, девица отчаянная и непутевая. В самый суровый час, не замечая огненных метеоров и молний, рушащихся стен и града осколков, под свист ядер и пуль, прибегала она к Ивко с корзинкой снеди и кринкой молока.

Наконец сам Борис возглавил штурм, и на этот раз удача отвернулась от города. Один за другим поднимались на стену враги. И было их видимо-невидимо: на смену одному убитому тотчас появлялись двое. Даже потеряв всех товарищей, храбрый пушкарь не отступил ни на шаг. Сабля его плясала как молния. Но захлестнул богатыря поток огня. Упал Ивко.

Безумно хохоча и потрясая оружием, Борис метался по стене.

Лейна, не получив еще горестной вести, спешила к Ивко. Найдя его израненным, задохнулась криком. «Никогда не сдавайся», — прошептал пушкарь, роняя руку возлюбленной.

Слезы застилали глаза Лейны-молочницы, а над городом бесновался черный дым. Вокруг вповалку лежали мертвые и умирающие. В глазах Лейны вдруг блеснули ясность и спокойствие. Ивко в шутку обучал ее управляться с пушкой — и эти уроки сейчас вспомнились ей. Отложив корзинку и кувшин, она стала наводить орудие. Слезы лились из ее глаз и окропили ядро, которое Лейна заправила в жерло пушки.

Этим ядром Бориса разметало в черный пепел.

Ядро продолжило свой путь и врезалось в скалу, которой был спящий Триглав. Женские слезы, боль и смерть пробудили создателя миров. Триглав открыл глаз — и свет погас перед яркостью его взгляда.

Триглав моргнул — и княжеские войска с визгом обратились в бегство, а оставшиеся в живых защитники города попадали с ног.

Триглав заплакал — и потоки огненной лавы хлынули окрест, на бегу превращаясь в пепел и дым. Там, где пролились кровь и слезы дракона, теперь цветут кафейные деревья. А мир разделился по шраму на его шкуре.

Триглав и сам разделился на три части, которые с тех пор так и не могут соединиться.

Но даже там, где отступает надежда, всегда есть место чуду.

Златка

Златка снимает свои синие очки, и на мгновение Лейне кажется, что она смотрит на собственное отражение. Даже косынка на голове у Златки такая же, как у Лейны: с райскими птицами. Лейна откладывает полотенце, делает несколько шагов по деревянным ступеням вверх, навстречу Златке.

— Здравствуй, Лейночка. — Голос у Златки тихий, вкрадчивый. — Покажешь мне здесь все?

Такая уж Златка. Привыкла, что все ее слушаются по одному слову. Даже самых нелюдимых пастухов смогла очаровать. А ведь все в ней кричит: чужая. Чужая и своей никогда не станет. Но как она улыбается. Складывает руки на груди. Глаза жалобные и нахальные одновременно, как у кошки, завидевшей чужую сметану.

Лейна украдкой оглядывается. Темнеет. Вот-вот лиловая пыль начнет свой танец. Можно ли такое видеть Златке? Почему нет? Что в этом плохого?

Заходится возмущенным лаем соседский пес. Златка резко поворачивает голову на звук, и пес умолкает, сорвавшись в визгливую ноту.

— Жаль, что ты не захотела отвести меня к кафейным деревьям, — говорит Златка.

Голос ее точно густой розовый лукум. Полон сладости, приправлен терпкой досадой. Надо же, Златка ожидала, что ее очарование подействует и на Лейну. Не просто так пряталась среди елей, а ждала, что ее пригласят. Думала подчинить Лейну своей воле, но не смогла.

А сейчас? Что изменилось?

Лейна смотрит на свои руки, испачканные в кафейной мякоти. Чувствует легкое головокружение. Такое бывает, если сделать небольшой глоток кафею. Не слабость, но открытость миру.

Златка не ждет, проходит мимо Лейны — шаги легкие-легкие — вниз по ступеням, к пруду.

Тишина обрушивается на Лейну непроницаемой стеной. Молчат лягушки, не слышен рокот речки Див. А Златка уже на берегу, замерла на месте, внимательно всматривается в воду.

Что-то не так, думает Лейна. Что-то не так с ее глазами. Вот сейчас, когда Златка прошла мимо, что-то в них было такое… Лейна зажмуривается, чтобы вспомнить. Открывает глаза и ахает. Совсем рядом — Златка. И ее глаза. Огромные, бездонные, полные тьмы.

Глаза ягнеша.

Лейне никак не удается отвести взгляд, но одно она успевает заметить: не Златка подошла к ней, а она к Златке. Обе они стоят на берегу пруда.

— Не пытайся отвести взгляд, девочка, — шепчет Златка.

И Лейна понимает вдруг, что та очень и очень стара. Сколько же тебе лет, Златка? Или столетий? Ягнеши не меняются внешне, но это не значит, что они не взрослеют. Взрослеют. И стареют. Наливаются силой. Их слушаются живые. Им не могут отказать даже мертвецы. Лейна вспоминает отца Миркова, такого неуместного, такого несовременного. Человека из давних времен. Довоенных. Такого неживого.

— Тебе будет больно, — шепчет Златка, — но это ненадолго. Я обещаю.

Она снимает косынку, гипноз как будто ослабевает на мгновение, но этого мгновения Лейне хватает только чтобы увидеть спилы рогов, блеснувшие в зыбком лунном свете сквозь черные Златкины кудри.

— Не отводи взгляд. — Угроза в голосе.

Лейна не может ни двинуться, ни даже подумать о движении. Ни издать звук, ни вспомнить слово. Есть только черная бездна Златкиных глаз прямо перед ней. Лейна чувствует прикосновение: чужие холодные пальцы опускают ее веки. Шепот. Тихий, напевный. Похожий на шепот деда Йозефа, когда тот лечил Ивко… Становится нестерпимо больно, глаза словно выжгло изнутри, а после засыпало песком. Одновременно Лейна чувствует, что ее больше не держит Заткина воля. Лейна вскрикивает, разлепляет веки и последнее, что она видит, — свои синие глаза на бледном Златкином лице.

— Прощай, Никто, — говорит Златка и резко толкает ее. Не успев испугаться, Лейна летит в пруд — навстречу хороводам причудливых фигурок. Навстречу смерти. И лиловая мгла охотно принимает ее.

Третья сказка деда Йозефа: про глупого нави

Жил-был на свете глупый нави.

И была у него половинка — левая, а может, правая. Во всем на него похожая, как одна звездная пылинка на другую, только красивая, умная да расторопная.

И не было между ними согласия. Глупый нави попросит разбудить его утром пораньше, да и утечет тонкой струйкой в разноцветное небытие. В назначенный час половинка его будит-будит, а нави лишь отмахивается то рукой, то крылом, то плавником. Пока половинка выполнит все дела — за себя и за него — и радугу прополощет, и солнечные лучи переберет, и дыхания наморозит, — уже небо холодными шарами покрылось, а рыбы кричат отход ко сну. Тут глупый нави откроет глаза, взглянет на жидкое небо и скажет в сердцах:

— Это разве утро, глупак?! Что за дурная полувреме мне досталась!

Как-то раз половинка попросила нави отнести соседям горшок вечера.

Нави понести-то понес, но по пути споткнулся, да и пролил весь вечер на камни. Пнул горшок и сказал:

— Что за дурная полувреме мне досталась! Что за глупость придумала — вечер в горшках носить!

И решил глупый нави найти половинку посмышленей. Себе под стать.

Всю Навь обошел, но никто ему так и не глянулся. Та высока, та широка, та по цвету к его новым кудрям не подходит.

И решил он, что нет в этом мире достойной его полувреме. Но раз в этом нет — возможно, есть в другом?

Так глупый нави отправился в Явь.

И что бы вы думали? Он сразу встретил женщину, с которой захотел станцевать между звезд. Крепкая, румяная селянка, она сразу взяла его в оборот, привела в дом и приспособила к делу — полоть да копать.

В Яви глупому нави понравилось.

Он впервые попробовал разные забавности: шопскую салатку, ракийку и удар в нос от соседа. Удар понравился нави меньше всего, но это тоже было любопытно! А уж что вытворяла его новая подруга между перин!.. Ему все, буквально все нравилось!

А вот новая половинка отчего-то была не так довольна своим нави.

И тем, что он собирает звезды решетом, чтоб подогреть котел с супом.

Что укладывает волосы туманом.

Что бреется камнями.

Что посылает за покупками на рынок ежа…

— До чего дурной мужик мне достался, — повторяла она.

А однажды послала глупого нави к горному роднику за водой.

Поднявшись наверх и наполнив кувшины, нави прикинул, как тяжело будет спускаться, да и решил не идти, а лететь. Раскинул руки, спрыгнул со скалы… и упал у подножья, а осколки кувшинов приземлились рядом. Слишком долго пробыл он в Яви, слишком врос в нее. Вот крылья и не раскрылись. А может, так случилось потому, что жила рядом с ним совсем не его половинка…

Нави пролежал без чувств три дня, пропустив самую кровавую битву в истории Градче, а потом дополз до границы миров.

Он понял, что хочет вернуться домой, в Навь, найти свою прежнюю половинку и перекинуться с ней парой светлячков. Но граница исчезла, остался только шрам на мшистом боку дракона-скалы.

С тех самых пор как пушечное ядро угодило в Триглава, загостившиеся в Яви жители Нави не могут вернуться в свой мир.

Со временем они и забыли, откуда пришли, и исправно рождаются в Яви людьми — вновь и вновь. И пока память не вернулась к ним, нет и боли. Так и живут, не помня себя, в покое и порядке.

Вот почему кафей такой опасный напиток. Может, ты всего лишь нырнешь на мгновение в междумирье, и эйфория свободного падения захлестнет тебя. А может, от драконьей крови, которая суть кафей, ты сделаешься неприкаянным нави и обречен будешь жить в тоске и тревоге, пока не умрешь, окончательно обезумев…

Подставляй кружку, плесну тебе кафею.

Драконья кровь

Лейна открывает глаза.

Она не жива. Но она не мертва.

И жива, и мертва — все одновременно.

Новые глаза Лейны приоткрыты — черные, страшные, нездешние. Они могли бы испугать, но кто в них посмотрит — любопытная рыба-балканка?

Между Лейной и миром живых — толща речной воды, некогда холодной и быстрой, а здесь, в пруду, — тихой и медленной. И Лейна сейчас — как эта вода. Тихая. Медленная. Неживая.

Но главное — она есть. Она здесь. Не мертва.

Над Лейной снуют щуки да шараны.

Но Лейна не видит их.

Из полуоткрытого рта Лейны вылетают блестящие пузыри, а слову — не вырваться.

Не пой, не кричи, Лейна, живые тебя не услышат.

А вот сама Лейна слышит — и как шелестит трава на берегу, и как щелкают клювами завирушки, и как надрывно плачет скрипка в руках мальчика-ягнеша. Там, наверху, Ивко играет ей свою печаль. С трудом, словно слушая через стену, Лейна начинает разбирать слова, спрятанные в скрипичных переливах. Ивко играет ей музыку, не предназначенную для людей. Он играет ей, как играл кафейным деревьям.

И наконец она его понимает.

Здравствуй, милая Лейна. Прости, что не уберег тебя. Не уберег Нишку. Не уберег Йозефа. Не уберег Явь.

Черные глаза ягнеша не умеют плакать, но скрипка плачет за них.

А потом звук исчезает.

Навья чернота выплескивается из ее новых глаз и становится бездной. Лейна падает в эту бездну. Мир переворачивается. И вот она стоит на вершине горы. Нет звезд, всюду тьма. Потом появляется свет. И Лейна понимает вдруг: этот свет настоящий, этот свет — истина. Свет глаз Триглава. Триглав смотрит на нее. Лейна смотрит на него. Она видит одновременно: дракона чернее ночи, мрачнее грозы, властелина Нави; гору, самую величественную в Планинах, самую опасную, самую красивую; деда Йозефа в его хороший день — с бледно-голубыми глазами, с причесанной бородой и припрятанной в усах улыбкой. Лейна видит шрам на драконьем хвосте, огромный, глубокий; этим же шрамом раскинулась кафейная ливада на склоне горы Триглав; безумие во взгляде Йозефа — его же, шрама, тень.

Взмах огромного, способного разрушать вселенные, хвоста — и… Лейна снова под водой. Рядом с ней — бочки с забродившими ягодами кафея. Лейна чувствует, как речная вода, смешанная с кафейным соком, наполняет легкие, проникает в вены, становится ее кровью. Что говорит сказка? Кафейные деревья выросли там, где пролилась кровь Триглава. Кафей — драконья кровь, но не всякому дано принять ее и остаться собой. Ивко. Бедный мальчик. Ты не был рожден драконом. Ты всего лишь ягнеш. Как же, наверное, тебе больно.

А в этом слишком упорядоченном мире тяжело жить даже великому дракону. Слишком долго он оставался здесь, чтобы помнить правду о себе.

Сказки Йозефа. Лейна улыбается, и улыбка ее пугает проплывающего мимо малька шарана. Сказки — это всего лишь сказки. Но за любой сказкой Яви стоит Навь. Как за любой сказкой про Навь стоит Явь. Не было Ивко-пушкаря, не было Лейны-молочницы, да. Но война — война, конечно, была. Кровь, много крови. Много слез. Увечья и шрамы. На телах и душах.

На целых мирах.

Златка. Лейна вспоминает ее древнее дыхание. Златка, как ты выжила в этом порядке, дитя хаоса? Где ты теперь? Что делаешь с моими глазами?

Точно откликаясь на этот вопрос, мир сдвигается.

Своими глазами, чужой душой

Лейна зажмуривается, а уже через мгновение смотрит на мир своими глазами: ярко-синими. Но глаза эти теперь принадлежат не ей. Глаза эти украшают лицо древней девочки-ягнеша Златки. Глаза эти смотрят на самый красивый пейзаж Яви. Планины. Утро. Еловые лапы бьют по щекам, побеги лозинки стелются по земле. Далеко внизу видны крыши Градче.

Это путь к кафейной ливаде.

Старая повозка деда Йозефа запряжена в рыжего мерина по имени Корнелиус. Плохой выбор. Лучше бы взяла Давида. Корнелиус ленив и хитер.

Впереди катится Нишка. Нехотя, неуверенно, но катится, повинуясь взгляду украденных у Лейны глаз.

Не-Лейнины глаза смотрят на Нишку и на дорогу. Не-ее мысли медленно ворочаются в не-ее голове. Мысли простые и страшные. Лейна едва сдерживается, чтобы не заставить не-свою голову обернуться. Там, в повозке… Ивко. Лейна задерживает не-свое дыхание, чтобы сквозь скрип колес и цокот копыт услышать: дышит. Он жив.

Но зачем? Зачем тебе Ивко?

Медленно ворочаются чужие мысли, тяжело копаться в них, пыльных, древних, наполовину навьих, наполовину человеческих, источенных столетним безумием. И вот он, ответ.

Она знает. Златка знает.

Но не понимает.

Ей не нужен Ивко. Ей нужен Йозеф.

Златка знает, что Йозеф — дракон. И думает, что он ключ от двери в Навь. Не он. Его кровь. Глупая, глупая Златка. Йозеф — это все, на чем держится еще Явь. Без дракона этот игрушечный мир, слишком упорядоченный, слишком искусственный, — умрет. Но как сказать ей об этом? Как сказать, чтобы она поверила?

Не-Лейнина рука лениво подстегивает рыжего Корнелиуса. Тот и ухом не ведет. Ленивый мерин. С ним нужно иначе. Лейна помимо воли помогает не-своей руке замахнуться как следует. Корнелиус тотчас прибавляет шаг. Лейна чувствует, как не-ее рот искривляется в усмешке. А затем сам собой начинает говорить. Отрывисто. Медленно.

— Я недооценила. Тебя. Девочка Лейна. Мне жаль. Мы могли бы помочь. Друг другу. Ты такая же. Как я. Как мы. Как твой. Брат. Но уже поздно. Прости.

Кажется, Златка сейчас прогонит ее. Нужно спешить. Но как подобрать слова, когда едва хватает сил открывать чужой рот?

— Йо. Зеф. Не. При. Дет, — начинает Лейна с главного. Очень, очень трудно ворочать чужим языком.

— Он придет. — У Златки получается все ловчее. — Придет. Он бы и за тобой пришел. Прибежал бы. Жаль, я тебя убила. Знаешь, у старика сегодня хороший день!

— У тебя не. По. Лучит. Ся. Ты не… Ты не… по…

Лейна чувствует першение в горле, жжение в легких, боль в глазах. Исчезает солнце, исчезает небо, нет больше мерного покачивания повозки.

Лейна снова под водой. Златка прогнала ее.

В одном шаге

Не жива и не мертва, скована речной водой.

Ей не вернуться в Градче, но и дверей из Нави в Явь нет. Глупая Златка, маленький ягнеш, что же ты наделала. Что же ты наделаешь!

Лейна слишком хорошо знает деда Йозефа. Конечно, он придет спасать Ивко. Отдаст жизнь за маленького нави, за ягнеша, которого через месяц-другой забросают камнями градчане — просто потому что он другой. Непривычный. Возможно, в этом есть мудрость. Возможно, не стоит позволять нави становиться такими, как Златка.

Прекрати. Прекрати-прекрати. Лейна дала бы себе пощечину, если бы могла шевельнуть рукой. Но она не может. Ничего не может. Так и будет лежать, смотреть на глупых рыб, пока на кафейной ливаде решается судьба всего мира. Обвалы последних месяцев. Теперь Лейна понимает, что перепутала причину и следствие. Не дед Йозеф сходил с ума, когда начинались обвалы. Обвалы начинались, когда дед Йозеф был не в себе. Если он умрет — устоит ли Триглав? Устоят ли Планины? Останется ли Явь?

Златкины глаза, черные, навьи, видят совсем не так, как привыкла видеть Лейна. Видят дальше, видят скрытое, видят темное. В них нет места для слез. Потому, когда Лейна решается заплакать, из мертвых чужих глаз течет кровь. Кровавая пелена застилает взор, мешая смотреть наверх, откуда спасение все равно не придет.

Мимо проносится юркий пескарь, за ним гонится щука, разевая пасть. Вот и здесь все окончено.

Внезапно пескарь разворачивается и что есть силы бьет острым носом щуку в глаз. От неожиданности щука кидается прочь. Пескарь еще какое-то время грозно преследует обидчицу, а потом благоразумие побеждает, и он ныряет в гущу водорослей.

Лейна изумленно моргает, смахивая кровь с ресниц.

Сдаваться нельзя. Никогда не сдавайся, девочка, даже если ты пескарь. Даже если ты ягнеш. А ты, Лейна, не пескарь и не ягнеш, ты…

— Ты дракон, девочка, — подсказывает откуда-то издалека знакомый-незнакомый голос. Как если бы дед Йозеф мог греметь грозой.

Ты можешь создавать и разрушать миры, погасить Солнце, зажечь Луну в полдень. Ты можешь все, девочка.

Лейна рывком сбрасывает путы водорослей, вцепившихся в ее щиколотки.

Встает, делает шаг сквозь воду… И выходит на кафейную ливаду.

Она опоздала.

Вот что видит Лейна: Ивко лежит бездыханный у ног Златки; рядом стоит дед Йозеф, он не смотрит на Златку, его невидящий взор направлен туда, где сейчас появилась Лейна; Златка печально смотрит на деда Йозефа Лейниными голубыми глазами; в правой руке у нее нож; нож воткнут деду Йозефу точно в сердце.

Время, остановившееся на мгновение, разгоняется вновь. Златка остается стоять с окровавленным ножом в руке. Лейна подхватывает Йозефа.

Йозеф улыбается. Хочет что-то сказать. Но губы уже не шевелятся, и Лейна слышит не ушами, слышит сердцем.

— Отпусти меня, — говорит дед Йозеф. — Я так устал. Отпусти.

И в этот момент мир уходит у Лейны из-под ног. Дракон умер, и вместе с ним умирает Явь. Рушатся горы, раскалывается на куски небо и осыпается на землю. Исчезает Градче. Наступает тьма. Ничто.

Только кафейная ливада еще жива, но это ненадолго: под натиском тьмы вянут, умирают кафейные ягоды.

— Я не позволю, — шепчет Лейна. И теряется на мгновение: что делать? Она еще не научилась быть драконом.

Но драконья кровь берет свое.

Лейна раскидывает руки в стороны и чувствует, как руки ее становятся крыльями, сотканными из самой тьмы.

Гаснет улыбка на лице Златки. Она больше не ищет взглядом дверь в Навь. Она плачет. Понимает: что-то пошло не так. Все пошло не так.

— У тебя есть кое-что мое, — гремит Лейна. Но не ждет ответа. Драконы не просят, они берут. Взмах темного крыла — и Лейна возвращает свои глаза. Синий их свет ярко освещает умирающий мир.

Лейна парит над тем, что было Явью, и сердце ее печально.

Слезы из ее живых драконьих глаз проливаются дождем. И время останавливается вновь, а потом поворачивается вспять. Лейна очень хочет отмотать чуть дальше. Она знает, что сможет. И дед Йозеф будет жив.

— Отпусти меня, — шелестит гроза нового мира.

Лейна отпускает.

В этом мире нет места ягнешу Златке. И легким взмахом крыла Лейна создает другой — тихий, спокойный мир для одной маленькой, но очень древней девочки.

В этом мире нет места ягнешу Ивко. И нет больше ягнеша, а есть мальчик Ивко, который проснулся после долгого-долгого сна.

— Будет мир и для тебя, братик. Самый красивый из миров, с лучшими закатами и лучшим кафеем.

Каждый, кто заглянул бы сейчас в суровые синие глаза Лейны, понял бы, что так и будет.

Так, а не иначе.

Кафей хозяйки Лейны

У Лейны-хозяйки всегда свежий кафей.

Ветки грушевых деревьев тянутся к окнам Лейниной механы. Розы в саду покачиваются, точно хотят окунуть в кафей свои лепестки.

Звуки смолкают, когда начинает шипеть кафейная джезва. Мысли останавливаются и поворачивают вспять.

Кафей многолик: в нем суровый драконий рык и обманчивая навья прелесть, рассвет в горах и самый темный миг ночи.

От одного глотка оживают чудные пасторали на стенах и ближе становятся древние сказания, демоны и богатыри, отвага и страсть. Иногда Лейнин кафей слегка крепчит, но даже если тени в углах механы сделаются по-настоящему страшными, а граница миров подойдет к тебе вплотную, ни словом, ни взглядом не выдашь ты своего недовольства. Такова уж Лейна.

Ивко смотрит на это, чуть приподняв бровь, то ли осуждая, то ли одобряя сестру.

Сам он не пьет кафей, только вдыхает аромат, жадно раздувая ноздри. Иногда подносит чашку к губам близко-близко, но не делает глотка.

Слишком много воспоминаний. Слишком мало времени прошло. Десять лет — это много или мало? Много для того, кто из мальчика-ягнеша успел вырасти в юного мужчину, чуть мрачноватого и молчаливого, но поцелованного богом в макушку. У Ивко талант. Его звали в долину, прочили великое будущее. Но Ивко не может без Планин. Не может без кафейной ливады, не может без чувства, что граница мира вот она, рядом, только руку протяни.

Ивко вдыхает аромат кафея и снова отставляет чашку… Нет, десять лет, пожалуй, это слишком мало.

Заварив кафей, Лейна рассказывает сказки — старые и новые. Нет лучше рассказчицы в Планинах. Голос ее — тихий, вкрадчивый, иной раз кажется — нечеловеческий. В ее взгляде есть все. И суровый драконий рык. И обманчивая навья прелесть. И самый темный миг ночи. И горный рассвет.