К ужину

К ужину

— Почему за окном все время дождь? Женщина не ответила, продолжая помешивать бурлящее в кастрюле варево. Мальчик слез с подоконника и подошел к ней. Кастрюля, стоящая на плите , больше походила на маленькую бочку, до того огромной она была. Ее серебристые бока напоминали мальчику о цистернах нефтехранилища, которые он видел недавно из окна автомобиля . Запах наваристого супа приятно поддразнивал, хотя ребенок и не хотел есть. Он шумно втянул носом воздух, зажмурив глаза, а затем решительно подергал за платье.

— Ба, почему кастрюля такая большая?

Женщина, не оборачиваясь, свободной рукой ласково потрепала его за волосы. Мальчик засмеялся, проскользнул под рукой и отпрыгнул в сторону, ожидая продолжения игры. Но бабушка была занята.

— Ба, ну почему она такая большая? Мы же никогда столько супа не съедим! Ба!

Он настойчиво подергал бабушку за подол, та обернулась. Лицо, испещренное морщинами, нравилось мальчику. Видя других стариков и старух, он невольно сторонился их, боясь, что эта дряблость, потухший взгляд и шаркающая походка перейдут ему так же, как насморк или ангина, которым иногда болели его дворовые друзья. Но лицо бабушки было совсем другим: как будто над молодыми очертаниями поработал резчик по дереву, стараясь через сетку мелких морщин выразить силу, опыт и мудрость. Мальчику нравились ее глаза, огромные голубые глаза, настолько большие, что он каждый раз искал в них свое отражение. Женщина улыбнулась ему, мальчик ответил тем же. Ему нравилась улыбка напротив, и пусть губы были совсем тонкие, не как у мамы, зато появлялись забавные ямочки на щеках.

— Мы—то, и не съедим? Скажешь тоже…

— Но ведь очень много. Бабушка обняла его за плечи и притянула к себе. Мальчик обнял ее за талию, чувствуя под ладонями тяжелую, грубую ткань старомодного платья. Оно было серым, передник — коричневым. “А мама всегда носит цветное”, — заявил мальчик ей, когда только приехал. “Цветастое”, — поправила бабушка, и он принялся с ней спорить, заявив, что цветное — это о цветах. Ребенок обожал спорить.

— А ты ешь каждый день. Или не каждый?

— Каждый!

— Значит, съедим.

— Но я ведь немного ем.

— Понемногу и съедим.

Удовлетворенный ответом, мальчик вновь отошел к окну. Бабушка отошла от плиты к столу и принялась шинковать травы, то и дело стряхивая с доски в большую хрустальную салатницу.

— Ненавижу дождь, — буркнул мальчик, отворачиваясь от окна. Он сложил руки перед грудью и надул губы, о чем-то задумавшись. Женщина стояла к нему в профиль, высокая, стройная, седые волосы были собраны на макушке в тугой пучок. Мальчик как-то спросил, правда ли, что ее волосы сделаны из серебра. Бабушка засмеялась — она редко смеялась! — и ответила, что тогда волосы были бы холодными, как и всякий металл. Он пощупал пучок волос на макушке, мягкий и совсем не холодный, и нехотя согласился.

— Ну и зря не любишь, — сказала женщина, не отрываясь от работы.

— Нет, не зря. Я гулять хочу.

— Пойди, погуляй.

— Нее… Ба, когда он пройдет?

— Завтра.

— Завтра?! Так долго… А можно сделать, чтобы он прошел сейчас?

— Можно.

— А как?

— А ты поверь, что он закончился. Сильно поверь.

Мальчик уставился на нее, широко раскрыв глаза. Мама никогда не говорила ему ничего подобного. Неужели все настолько просто?

Он зажмурился, от усердия смешно надувая щеки. Представил поляну, залитую горячим, ярким солнечным светом. Зеленую траву. Стрекозу, такую быструю, как молния… За окном грохнуло. Раскат грома застал врасплох, он, ойкнув, отскочил от окна. Вздохнул. Мелкий дождик превратился в ливень, забор и деревья были едва видны — как размытые силуэты.

— Не работает…

— Значит, не верил, — ответила бабушка.

— Нет, верил!

— Почему тогда за окном дождь?

Мальчик задумался, перевел взгляд с лица на ее руки. Половина салатницы уже была занята травами, теперь она резала извилистый корень, бежевый, с белой середкой. Блестящий и твердый, он едва поддавался ножу, но бабушка отхватывала дольку за долькой. “Наверное, я бы не смог. Ба очень сильная”, — подумал он.

— Может быть, ты попробуешь поверить?

— Не выйдет. Я люблю дождь. Нельзя прогнать то, что любишь.

— Да? Значит… мама не любит папу?

Бабушка замерла, медленно повернулась к нему, отложила в сторону нож.

— Иногда все сложнее.

— Как это?

— Тебе лучше спросить у папы.

— А он скоро придет?

Бабушка бросила взгляд на часы. Зеленые цифры на здоровенном табло показывали половину седьмого. Мальчик уже знал, что это часы со старого вокзала. Бабушка не любила мерный тик часов. Но любила стук капель дождя по крыше. Мальчик не знал, как объяснить эту странность.

— Я ведь тебе говорила, будет к ужину.

— Я хочу есть. Давай ужинать?

— Все хотят. Придется потерпеть.

— Не люблю терпеть!

— А придется.

Мальчик уселся на табуретку, недовольно поджал губы. Большие зеленые точки между цифрами мигали, отсчитывая секунды, но каждая длилась целую вечность. Он облокотился на стол, подперев щеки ладонями. Бабушка закончила с салатом и погасила огонь под кастрюлей. Вытащила из—под стола большой эмалированный тазик, больше похожий на круглую ванночку. В первый день мальчик уговаривал бабушку наполнить его водой: хотелось разыграть морское сражение. Бабушка отказала таким тоном, что он больше не пытался просить.

Женщина вытащила две глубокие тарелки, две ложки, пару салфеток, большую и маленькую. Положила на край стола нож, узкий, как пика.

— Ба, я же аккуратно ем! — проворчал мальчик. — Ну зачем мне такая салфетка? Она не успела ответить: в сенях громко хлопнула дверь, и мальчик сорвался с места.

— Папа приехал!

— Ну-ну, не торопись, — засмеялась бабушка, поймав ребенка за руку. — Погоди. Ну-ка, посмотри на меня.

Он остановился, едва не подпрыгивая от нетерпения, женщина наклонилась, поправила ему прическу, смахнула соринку с плеча, без замаха ударила в сердце. Нож вошел почти по самую рукоять, мальчик вздрогнул, глаза расширились и остекленели. Придерживая под руки, она аккуратно уложила тело в тазик.

Входная дверь оглушительно хлопнула, и в прихожей послышалось невнятное бормотание. Женщина поспешила туда.

Он стоял, заслонив собой дверной проем целиком, и почти подпирал потолок головой. Волосы спутались, по кожаному пальто сбегали струйки воды. Маленькие глаза ощупывали взглядом каждый клочок прихожей, ни на мгновение не останавливаясь. Женщина встала у двери, сложив руки на груди. Невнятное бормотание прервалось: он посмотрел на нее исподлобья. Она поспешно отвернулась: этот бессмысленный, рыбий взгляд одновременно и пугал, и выводил ее из себя.

— Есть?

Голос гиганта был низким и хриплым.

— Есть.

— Хорошо. Стащил с плеча увесистый мешок, осторожно положил возле обуви. Прошел на кухню, не раздеваясь, оставляя за собой цепочку грязных, мокрых следов. Шумно втянул носом воздух, довольно крякнул, забормотал. Женщина даже не пыталась понять, что шепчет: язык был незнаком, а он, кажется, даже не замечал этого за собой.

Гигант принялся рыться в ящиках шкафа, пытаясь найти черпак. Нашел, обжигаясь и мыча от удовольствия, начал хлебать прямо из кастрюли. Женщина топнула, уперев кулаки в бока:

— А ну, прекрати! Он обернулся, забормотал громче и возмущенней, но все—таки бросил черпак в кастрюлю, расплескав суп, и уселся за стол, на ту же табуретку, на которой минутой раньше сидел мальчик. Табуретка жалобно скрипнула, он нависал над столом, как гора, сжимая в кулаке казавшуюся крохотной ложку. Женщина быстро разлила суп по тарелкам: себе — половину миски, ему до краев, и ухитрилась донести до стола, не разлив ни капли.

— Начинай без меня.

Приглашение не требовалось, гигант уже жадно жрал, чавкая и отдуваясь, одобрительно бормотал между глотками.

Она обошла стол, подняла тазик. Ее глаза заблестели, когда она почувствовала запах крови. Красное, влажное пятнышко на груди было совсем маленьким, обнимало тонкое лезвие.

Женщина спустилась в погреб, ногой открыла дверь. Обычно на ней висел амбарный замок, но она сняла его пару часов назад, на нее дохнуло холодом.Шагнув в темноту, женщина оставила таз под крюком, торчащим из потолка, и принялась за работу. Каждое движение было отточено многократными повторениями, так что управилась быстро. Замерла, прислушиваясь к журчанию струйки, стекающей в тазик.

Женщина закрыла за собой дверь погреба, нервно облизнула губы. Ужасно хотелось есть. Почти бегом поднялась по крутой лестнице.

Гигант стоял у плиты, сливал оставшийся суп в бидон.

— Мог бы и подождать, — буркнула она, садясь за стол перед своей миской. Он не ответил, пожал плечами. Его губы продолжали шевелиться - без единого звука.

Он ушел, не прощаясь, прижимая бидон к груди, как ребенка, и оставляя за собой цепочку грязных следов. Женщина закончила с трапезой и вернулась в прихожую, захватив с собой нож. Присела на корточки перед мешком, рассекла узел веревки.

Внутри была девочка. Курносая, конопатая, с мягкими, светлыми волосами, взлохмачеными, раскиданными по грубой ткани мешка. Ребенок лежал на боку, поджав ноги к груди, ладонь — под щеку. Женщина вытащила ее наружу, отнесла в комнату и уложила на кровать. Легонько похлопала по щекам. Девочка сморщилась и открыла глаза.

— Здравствуй, — сказала женщина.

— Здрасьте, — ответила девочка, приподнимаясь на локте. Она принялась озираться, села на кровать, но женщина приказала:

— Перестань. Посмотри на меня.

Она послушалась. Ей явно хотелось что—то спросить, но тетя выглядела такой строгой…

Их взгляды встретились. Девочка начала дышать чаще. Ей хотелось закрыть глаза, но еще сильней — смотреть неотрывно. Девочка никогда не видела таких глаз. Большие, блестящие, ярко—голубые… ей казалось, что она видит в них свое отражение, но она никак не могла рассмотреть его и вглядывалась все сильнее. Женщина подалась вперед, лицо оказалось совсем близко, взяла девочку за плечи. Девочка всхлипнула, у нее выступили слезы. Отражение ускользало. Девочка сжала зубы, напряглась, продолжая пытаться, и сама не заметила, как перешла черту. Спазм сковал тело. Мышцы лица будто оцепенели, складываясь в гримасу страшного напряжения, глаза оставались широко открытыми. Девочке было душно, она тонула в голубых глазах незнакомки, легкие горели огнем. Не получалось ни кричать, ни отвернуться: тело отказывалось повиноваться. Захваченная чужой волей, она продолжала смотреть.

Женщина моргнула.

Девочку отпустило. Она повисла у женщины на руках, безвольно опустила голову на плечо. Глаза были полуприкрыты, уголки рта опущены вниз. Она не чувствовала своего тела, в голове — ни единой мысли.

— Посмотри на меня.

Девочка подчинилась. Ее сознание, очищенное от мыслей, принимало каждое каждое слово как свое собственное.

— Зови меня бабушкой, — сказала женщина.