Изумрудная скрижаль

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сны последнего дакийца

(мистические рассказы)

Полнолуние

Это было похоже на страшный сон: затягивающие в воронку ужаса, округлые светло-карие, почти человеческие глаза смотрели прямо в душу. Передо мной стоял одинокий волк и скалил зубы, раздумывая, вцепиться ли в моё горло или развернуться и уйти.

Шерсть зверя отливала в лунном свете серебром, и казалось, что волк был каким-то зачарованным богатырём. Я смотрел ему в глаза: не отрываясь, не вспоминая молитв, и чувствовал, что противник своим взглядом проник в мой мозг и ищет в нём струны паники. А я знал, что не побегу и ни за что не покажу спины! И даже не потому, что это – верная смерть, а из какой-то непонятной гордости.

Странное оцепенение охватило меня, и если бы в эти мгновения кто-нибудь крикнул: «Беги!», я не смог бы этого сделать.

* **

…Это было похоже на минутное, красочное видение. Отовсюду мчались люди на конях, и в их руках что-то вспыхивало ярким огнём. Пахло потом, порохом и кровью. Я видел мир только в чёрно-белых цветах и ощущал, что бегу на четырёх лапах. Земля, покрытая только что выпавшим снегом, была непривычно близка. И я понял, что вижу мир глазами волка.

Нашу стаю обложили со всех сторон, и лай собак убивал последнюю надежду на спасение. Лапы тяжело ныли. Мы прорывались по сугробам к спасительному лесу, но и там нас уже ждали. Новые вспышки света, и четверо волков остались лежать на снегу. Чёрная кровь медленной тонкой струйкой стекала из пасти умирающего на ослепительно-белый ковёр сугробов.

Гибель серых собратьев давала шанс, и я успел рвануть вбок от перекрывающих дорогу и нагоняющих сзади убийц. Острая боль внезапно пронзила и свела левую заднюю ногу. Бежать стало ещё труднее. Уткнувшись носом в снег, я чувствовал, что подняться уже не хватает сил. Волны покоя и блаженства принялись медленно и методично накатывать на меня.

Последним усилием воли я поднял голову, вскочил, и ринулся напролом. Боль на мгновение ослепила меня, и впервые чёрный свет полностью застил мир перед глазами. Но это была не смерть. Я всё ещё машинально мчался вперёд, до скрежета сжимал клыки, и думал лишь об одном: «Нужно успеть!» Эта мысль отчаянно пульсировала в мозгу, и, наверное, лишь она и вела меня к спасению.

Времени не стало. Вернее, невозможно было определить: мгновение растянулось на годы, или десятилетие сжалось в часы. Бег превратился в какой-то бессознательный ритуал, который необходимо было выполнить до конца. А что будет потом – всё равно. Мир тонул в лиловом тумане. А, может, это просто пот заливал глаза.

…Потом зрение вернулось. Я летел на одинокого охотника, который, вскинув ружьё, уже целился в мой лоб. Сворачивать было поздно. Ехидная ухмылка скользила по человеческим губам.

Раздался выстрел, но я, на своё счастье, споткнулся, и кубарем полетел в сугроб. Это меня и спасло.

Избежав смертельного заряда, я шмыгнул рядом со стрелявшим; и кинулся к елям виднеющегося леса, одетым в тяжелые снежные шубы. Охотник привычно развернулся, вновь вскинул ружьё, и я спиной почувствовал его прищур в прорези мушки…

* **

- Извини… - сказал я серому, всё ещё находясь под впечатлением странного видения.

Волк вдруг перестал скалиться. В его светло-карих глазах вдруг отразилась человеческая боль и жалость то ли ко мне, то ли к самому себе. Я отчетливо видел те искорки, которые отличают очи животного от глаз нежити. «Окна души». – невольно припомнилось мне. И на мгновение почудилось, что чёрные точки волчьих зрачков заволокло паволокой нахлынувших слёз.

Хищник тяжело вздохнул, развернулся и отправился прочь. Его серебряная спина тускло мерцала в неестественно-зеленоватом свете полной луны. Напряжение спало. Я даже с облегчением подумал: «Слава тебе, Господи! Уходит…»

Волк величественно удалялся с опушки. За ним оставался нетронутый свежевыпавший снег. Похоже, кошмар не желал кончаться. Я с ужасом принялся вглядываться в происходящее, едва удерживая себя от детского желания протереть глаза кулаками. Но ничего не менялось: мало того, что хищник не оставлял следов, так он еще и не отбрасывал тени…

10.11.97

Кто же монстр?

Последний, почти пустой автобус подъехал к конечной остановке и, натужно кряхтя тормозами, распахнул двери, обнажая своё нутро. С улицы потянуло морозным воздухом. Пассажиры дружно, точно по команде, зябко повели плечами, и двинулись к выходу.

Огромная, полная золотая луна заливала заснеженную местность мягким матовым светом. Кленовая аллея, тянувшаяся вдоль дороги, тихонько постанывала и поскуливала от холода, точно бездомный котёнок.

Юноша, одетый не по сезону: в мышиного цвета демисезонную куртку с капюшоном, старые ботинки и потёртые джинсы, - устало сгорбившись от ежедневных забот, двинулся сквозь эту аллею. А впереди – змейкою вилась дорога, ведущая к посёлку.

За одиноким путником сразу же увязались три подозрительных типа, которые курили за остановкой и были незаметны выходящим.

- Эй, ты, стой! – нарочито пробасил один из тех, кто так уверенно нагонял впереди идущего парня.

Юноша обернулся, и в лунном свете как-то странно, не по-доброму, блеснули его очки в металлической оправе. Порыв ветра сорвал с его головы капюшон, и оказалось, что парень путешествует без шапки. Тонкое, интеллигентное лицо выражало невыразимую печаль и усталость. В морщинках около губ читалось лишь одно желание: уснуть. И было в зрачках пепельных глаз что-то запредельное. Он глядел как-то сквозь предметы, словно видел где-то там, в зачарованной дали, нечто недоступное другим: тайное и мистическое. Тёмные волосы были перехвачены тонкой зеленой тесёмкой. А, вообще, создавалось впечатление, что человек замерзал на ходу, отчего его и тянуло в сон.

Троица грабителей была самой заурядной. Одеты они были все как один в стандартно усредненные сине-зелёные китайские пуховики, меховые шапки; на ногах красовались начищенные ботинки. Лица их были испуганно-восторженными, а глазки беспокойно бегали из стороны в сторону. Предводитель банды представительно откашлялся и миролюбиво оскалился:

- Давай деньги!

Парень с повязкой на голове погасил дикое пламя зрачков и застенчиво улыбнулся в ответ:

- Да у меня и мелочи нет.

В пепельных глазах говорящего отразилось недоумение и чувство вины перед грабителями. Один из троицы даже дёрнул главаря за рукав, да тихонько прошептал:

- Пойдём, чего уж там… Видимо, не врёт. Вон, какой оборванец.

Но на губах предводителя заплясала азартная плотоядная улыбка предвкушения особого торжества над пресмыкающимся нищим.

Бандит сделал шаг вперёд, протянул руки, с явным намерением обшарить незадачливого прохожего. На лице грабителя светились неподдающееся описанию особое вожделение, наглость, самоуверенность и чувство превосходства, которое буквально распирало вожака.

- Не подходи! – неожиданно для всех рявкнул очкарик. То ли он не захотел подвергаться унижению обыском, то ли деньги у него всё-таки были, то ли что другое двигало им в этот момент – оставалось неясным. Но факт оставался фактом: какой-то заморыш вдруг вздумал оказать сопротивление!

Молодчики, явно не ожидавшие такого решительного отпора, тут же попятились. Но главарь не привык к поражениям. Низкорослый, широкий в кости, упорный и упёртый в достижении своих, даже самых бредовых, целей, он сузил чёрные, поросячьи глазки, нахмурил сросшиеся у переносицы брови, сжал кулаки и медленно начал наступать.

Юноша с тесёмкой на голове вдруг зарычал. По-волчьи. И собаки с ближайших дворов заскулили, и подняли перелай. Бандиты окончательно дрогнули и рванули прочь. Но их предводитель сдаваться не желал.

Полная луна, минуту назад спрятавшаяся за набежавшее облако, выглянула и озарила лицо рычащего: очки его преобразились, скулы внезапно стали вытягиваться вперёд и мгновенно, прямо на глазах, порастали серым пушком.

Главный рэкетир вдруг осознал, что остался один на один с оборотнем. А таинственный незнакомец ощерился и издал вой, полный тоски и гнева.

Где-то далеко ответили настоящие волки, протяжно зовущие к бессмертию в чёрное зимнее небо. А собаки принялись захлёбываться злобным, бессильным лаем, пытаясь сорваться с цепей.

И тогда последний бандит, нелепо размахивая руками, ринулся прочь, догоняя улепётывающих подельщиков и отчаянно стуча при этом зубами.

А оставшийся посредине дороги парень резко повернулся спиной к грабителям, накинул на голову капюшон, и отправился домой. После происшедшего его самого обуял страх. И вновь под куртку заполз холод.

Парень вновь обернулся просто замёрзшим и голодным студентом, снимающим квартиру в здешних, забытых богом, местах, на самой окраине города.

А приступ ликантропии, случившийся так некстати, да ещё на глазах у невольных свидетелей, тревожил юношу ещё сильнее. Завтра поползут слухи. Так что, волей-неволей, а придётся подыскивать новую квартиру, и это – среди зимы! Эх, и тут-то не повезло!

Парень шел домой. Он знал, что ему сейчас предстоит тихо, чтобы не разбудить хозяйку, проскользнуть в свою комнату, выпить стакан воды, что остался на столе, поглодать корочку хлеба, чтобы не так сильно ныл пустой желудок, свернуться калачиком под старым одеялом и уснуть. И всю ночь его будут мучить кошмары.

«Может, я и чудовище, - устало думал уходящий, поправляя очки так, чтобы на них не попадал пар из носа и не замораживал линзы, - и пусть даже я – проклятый и не прощенный, но чем же лучше те, кто грабит на дорогах случайных прохожих?»

Из чёрной дыры неба ехидно высовывалась огромная округлая головка сыра, и казалось, что её аромат так и благоухает вокруг, щекоча ноздри.

Голодный юноша судорожно сглотнул слюну. Ему чудилось, что за спиной, топая, убегают вовсе не перепуганные грабители, а три здоровенных жареных поросёнка. И каждый из них истекал жиром, источая запахи, от которых взвыл бы любой нормальный, но голодный мужик.

Боже, как хотелось кинуться вослед улепётывающей еде и вцепиться в неё зубами, отрывая кусок за куском до тех пор, пока тепло не разольётся по желудку!

Но оборотень знал, что всё это – только морок луны. Он не оборачивался. Голод мог оказаться сильнее воли.

Вереница следов вилась за юношей по припорошенной снежком дороге и образовывала странную, готическую вязь, в которой вдруг примерещилась руническая надпись на неизвестном языке, суть которой, наверное, сводилась к странным словам: «Так кто же из нас монстр?»

13.11.97

Печать

Над городом распростерла свои иссиня-черные крылья вьюжная ночь. Она казалась огромным вороном, скользящим над антеннами пятиэтажек, вглядывающимися в черные провалы окон мутным глазом полной луны.

Огромные хлопья пушистого снега плавно кружили, танцевали в воздухе, освещая землю каким-то голубовато-мистическим светом. Мрак просачивался сквозь кирпичные кладки «хрущевок» панельные плиты, змеем вползал во все щели, словно искал нечто важное и жизненно-необходимое.

И даже тишина казалась испуганно-настороженной.

В однокомнатной квартире банально тикал старый, еще советский будильник, лупоглазо таращившийся в темноту треснувшим стеклом. Он казался закостенелым материалистом, стерегущим покой молодой спящей семьи.

Внезапно, в полной тишине, раздался резкий отчетливый стук.

Привыкшая к детским капризам, мать мгновенно проснулась, открыла глаза, но не шевелилась, надеясь, что ребенок перевернется на другой бок, успокоится; и не придется выползать из-под теплого одеяла, убаюкивать дочь…

Странное дело: из-за приоткрытой двери, ведущей в прихожую, показался темный детский силуэт. Женщина еще удивилась, как это она не слышала сонного топанья девочки.

Но когда намерзнешься с восьми до восьми в железном киоске, сон кажется не столько мутным омутом забвения, сколько счастливым полетом в никуда.

Да, к тому же, сообразительная дочурка и раньше иногда сама ходила в туалет, где стоял ее любимый пластмассовый горшок.

«Сейчас уляжется, повозится – и вновь воцарятся тишина и покой». – сладко подумала мать, закрывая глаза, но краем уха уловила, как в кроватке напротив завозился ее ребенок.

Сон смыло волной страха.

Мать открыла рот, но подавила рвущийся наружу крик, прижав ладони к лицу. Ей казалось страшнее разбудить дочь бестолковыми воплями: напугается – станет вскакивать по ночам и реветь. Уж лучше самой пережить этот кошмар.

Муж зашевелился во сне, но разбудить его женщина не осмелилась.

Заполошный и простой, как три копейки, он сначала поднял бы весь дом, прежде чем понял, суть дела. И, опять, - пострадал бы ребенок. Что же делать?…

Пошарив рукой подле кровати в смутной надежде найти что-нибудь поувесистей, женщина нащупала пульт от телевизора. Эх, запустить бы в непрошеного гостя, да что толку: не утюг ведь, а кусок пластмассы!

И, чувствуя во рту свинцово-полынный привкус обиды и бессилия, она просто нажала кнопку, и зажгла голубой огонек экрана.

Замелькали кадры ночной программы «НТВ». Приглушенный звук полился из динамика.

Темный силуэт ребенка высветило. Это был фиолетовый сгусток тумана. Он висел в нескольких сантиметрах над полом и зловеще отливал болотно-зелеными оттенками.

Несколько секунд призрак словно бы раздумывал, стоит ли ему двигаться дальше, затем превратился в шар, подплыл к окну и лопнул перед стеклом, словно обычный мыльный пузырь.

Рядом с видавшей виды пепельницей в форме собачьей головы, широко разинувшей пасть и покорно глотающей пепел и окурки, сидели двое парней. Один из них – долговязый и кучерявый – хозяин дома; другой – сухонький, поджарый в темных очках.

- Нет, ты прикинь, - возмущался долговязый, - жена просыпается, а тут за не фиг делать призрак ошивается, чисто не в падлу.

- Ты мне лучше печать покажи. – усмехнулся очкастый. – Может, ей все и приснилось.

- Ты базар-то фильтруй! Я за слова отвечаю! – повысил тон хозяин.

- Ладно, ладно, - примиряюще закивал головой собеседник, - верю я. Иначе бы не пришел.

- Да вот она, хреновина эта. – и долговязый достал из невзрачного кухонного шкафчика шахматную фигуру. Это был черный конь. – Я ее у одного «продвинутого» достал. Он навроде тебя был, только все твердил, что его отец – то ли дьявол, то ли козел какой-то... Да хрен вас, колдунов, поймешь. В общем, кричал он, что, дескать, убежденный сатанист. Только глаза у него какие-то обкуренные – такое ощущение, что в любоймомент кого угодно прирезать может. Вот, типа, в свободное время он бритвочкой пару таких печатей и сварганил. Ну, я в ваши дела не ввязываюсь и мне по фигу: Бог, Дьявол; но, чисто ради прикола, я тогда из армии письмо накатал да и шлепнул печать на конверт. А батька дома и скопытился. Сначала, как я узнал про эти дела,– перетрухал, а потом скумекал: надо сохранить, другим «продвинутым» показать.

Очкастый задумчиво поводил ладонью над шахматной фигурой и невольно скривился:

- Да, определенная сила есть. И человек, сделавший это – фанатик. Что ж, поглядим… – и парень перевернул коня подставкой вверх.

У печати не было обычного округлого ободка, словно резчик решил высвободить всю свою ненависть, вылить ее в мир, разрушая все границы дозволенного. Это была бы банальная перевернутая пентаграмма (которые часто рисуют в подъездах) если бы не козья морда, кривящаяся в ядовитой усмешке – слишком уж реалистичная, слишком живая. Да, ее резали со знанием дела, с любовью, если хотите.

Эта злющая и наглая харя, заключенная в тонкие, паутинообразные линии звезды, казалось, в любой момент могла подмигнуть. И притягивающие, завораживающие взгляд, рунические завитушки неведомых букв, похожих и на арабскую вязь, и на халдейскую магическую тайнопись, очаровывали.

И сразу же издалека послышались шаманские бубны, полилась заунывная песнь, пугающая, дразнящая и будоражащая одновременно.

Наконец, помотав головою, словно сбрасывая с себя невидимую сеть, очкастый поставил фигуру коня на стол и, медленно, словно взвешивая каждое слово, сказал:

- Нет, не возьму я её. Кажется, эта печать может перехитрить и меня, и тебя, и еще полгорода заодно. Она определенно может убить, но ее делали с определенной целью. Если меня не подводит чутье, не сегодня-завтра за ней придут. Немедленно сходи в церковь, поставь свечки Георгию, Николе-Угоднику и Деве Марии, надень на всех кресты и окропи комнату святой водой. А лучше, так вообще... – парень вдруг оборвал сам себя, словно сболтнул лишнего. – Впрочем, этого ты не сумеешь, а звать священника – бессмысленно. Он тебя и слушать не станет… Печать же оставляй на ночь на кухне, на столе. И сам, ни в коем случае, не выходи из комнаты после двенадцати.

Темное полотно неба, растянутое между крышами домов, зияло прорехами фиолетово-чернильных туч. Звезд почти не было, словно они вовсе не желали глядеть на грешную землю. И даже луна, с откушенным левым краем, старалась укутаться в дырявое покрывало облаков.

Непутевый отец семейства сидел на кухне и курил, тупо уставившись на очередную ополовиненную бутылку «Толстяка». Пиво пенилось, томилось, просилось наружу, но мужчина, казалось, не замечал этого. Им давно владела легкая эйфория, и время для него остановилось. Он чувствовал, что нужно встать, доплестись до комнаты, рухнуть рядом с женою на диван, и забыться спасительным сном, но, боже, как не хотелось шевелиться!

Скрипнуло. Мужчина тяжело перенес мутный взгляд в сторону газовой плиты. Сиреневые язычки огня весело плясали под чайником, который давно уже выкипел и походил на набирающий скорость паровоз. В дикой вакханалии пламени было что-то завораживающее, отключающее сознание, уводящее в мир забытья.

И вдруг стены перекорежило.

Мужчина мгновенно протрезвел, скидывая с себя оцепенение. Он услышал резкий порыв ветра и тут же ощутил гнилостный запах. Так воняет козлиная шерсть, крысиные шкуры, сера и выгребные ямы вместе взятые. Живое так не пахнет!

Нужно было бы бежать, не оглядываясь, но пол неожиданно оказался пружинистым батутом, а окно и дверь вдруг исчезли. У холодильника разверзлась пасть, усеянная клыками, стол, как взбесившийся жеребец, взбрыкнул ногами и принялся носиться кругами, газовая плита обернулась четырехглавым драконом, отливающим никелевой чешуей. Посеревшие стены со скрипом принялись сдвигаться к центру, намереваясь спрессовать человека, и всю нехитрую кухонную мебель.

В общем, мир сошел с ума. Или просто на огонек заглянула белая горячка.

Дальше все было как в тумане.

Вспомнивши, что у него может остаться сиротою долгожданный ребенок, а жену и вовсе замордует владелец киоска, мужчина от жалости к самому себе шмыгнул носом, чуть было не пустил скупую сентиментально-банальную слезу, но, вдруг, неожиданно даже для себя, заплетающимся языком он выдавил:

- Мать твою! – и неумело перекрестился. – Подсуетись, Боже! Похерили меня, подохну ведь. Подстава ведь, западло ведь, Боже, с жиганами так-то творить!

Дикий хохот сотряс стены. Казалось, смеется вселенная, ну, или, - темная ее половина.

Бедолага развернулся в ту сторону, где раньше было окно, и увидел довольную козлиную физиономию, гордо восседающую на волосатом обезьяньем теле. Именно таким ему самому, пьяному папаше, и представлялся дьявол.

- За душой приперся, паскудина?! – зло зашипел человек, вспомнивший наставления очкастого. – А на-ка, выкуси! Что, думаешь, все у тебя на мази? А вот ни хрена! – И схватил приготовленную заранее бутыль со святой водой.

Все разом пришло в движение. Незваный рогатый гость быстро увернулся, но звон разбитого стекла обернулся водным фейерверком.

Капли, разлетаясь по комнате переливающимися звездочками, возвращали предметам их изначальную суть. Все вокруг зашипело, точно потревожили логово змей

А потом громыхнуло так, что заложило уши. Это был настоящий взрыв! Человека отнесло воздушной волной и шмякнуло об стену.

В это же время старый будильник громко заверещал, хотя был заведен как обычно на шесть утра...

Когда мать с перепуганным ребенком на руках ворвалась в кухню – дым и вонь уже рассеялись, как будто их никогда и не бывало.

Пьяный муж сидел подле холодильника и глупо улыбался:

- Больше они не придут. Верняк! Вон и хренотень свою сграбастали… У-у-у, козлы вонючие! Фраера рогатые!

Мать лишь покачала головой, укачивая ревущую дочь.

А в разбитом окне резвился ночной ветер, да из-за туч виновато улыбалась ущербная луна.

28.11.99

Последняя битва

На город, словно большая летучая мышь с печёным старушечьим личиком, бесшумно опустился призрак ночи. Полная луна, как багрово-кровавый глаз, соглядатаем выползла из-за островерхих крыш и, казалось, всматривалась прямо в души снующих прохожих. Ползущий от реки плотный ядовито-белесый туман, стелящийся по земле, только усиливал то ощущение ужаса, которое наваливалось на меня с наступлением сумерек.

Я бестолково и суетливо метался от дивана к окну, и обратно, даже не осознавая бессмысленности своих передвижений.

Отчего-то все время казалось, что низко бреющая луна превратилась в огненного паука, и я, попавший в тонкие серебристые нити собственного безумия, безуспешно пытался вырваться на свободу, хотя и понимал, что лишь солнечные лучи могут рассечь те невидимые оковы, в которых билась сейчас моя душа.

Не спать! Меня поджидали липкие паучьи лапы отчаяния. Я чувствовал, как луна спускается по невидимым лучам звёзд, скользит по ним своим кровавым брюхом и злорадно шипит.

Да, я знал, что все это – лишь игра разыгравшегося воображения; что всего этого не может быть. Но отчего-то цепенящий ужас сковывал моё тело, а ладони стали влажными? Сердце бухало где-то в висках, грозя разнести голову на тысячи мелких осколков.

Боль. Боль и страх – вот во что превратилась моя жизнь.

И не было выхода из этого заколдованного круга.

Иногда, в такие ночи, мне казалось, что это леший водит меня по чёрному лесу сознания, а из-за разлапистых сосновых веток выглядывали причудливые звери и химеры…

Воспалённые глаза закрывались сами собой. Трое суток без сна – не шутка. Я проваливаюсь в омут забытья, и сразу же через сумрак дрёмы пробивается фантастическим цветком калейдоскоп из лиц малознакомых людей, чужеродных, абсолютно незнакомых оживающих рун – и всё это стремится навалиться и раздавить память, пожрать душу.

Но странное оцепенение и равнодушие исподволь змеёю вползали в меня. Возникло такое ощущение, что в черепной коробке клубятся гадюки. Но сил на сопротивление уже не осталось.

Я ещё осознавал, что двигаюсь: машинально иду к окну и тупо гляжу сквозь стекло. Там, луна – уже не паук, а огромное ехидное лицо старухи.

Я смотрю в оживающие кратеры её глаз и понимаю, что они – живут. И самое страшное, что я их уже когда-то видел…

Удар! Я ощутил его физически. И, сломавшись пополам, рухнул на пол. Сознание моё раздвоилось. Но это было совсем не страшно – видеть самого себя со стороны.

Моё тело начало превращаться во что-то чуждое, бессмысленное и отвратительное. Этот клубок шевелящихся змей – имел склизкое тело, которое извивалось, пыталось открыть рот, точно рыба, снятая с крючка и кинутая на берег.

И вновь я стал самим собой – человеком.

Но тут же, словно в усмешку, голова отделилась от моего туловища и величественно поплыла сквозь окно на улицу. «Вероятно, на свиданье с луной. – шевельнулась во мне глупая мысль. – Ну и ладно: всё едино – пред смертью не надышишься…»

* * *

Иногда я не могу отличить реальность от снов, и не улавливаю, где же та тонкая грань, разделяющая миры, между которыми мне приходилось разрываться последние шестнадцать лет, с тех самых пор, как в детстве меня настиг первый колдовской удар.

Мне никогда не забыть, как меня таскали тогда по врачам и знахаркам, но и те, и другие лишь пожимали плечами.

Порча, которую на меня насылали вновь и вновь оказалась за пределами их понимания и возможностей, а я чувствовал, как медленно схожу с ума.

И кто-то изматывал меня, доводил до изнеможения, а после – ждал, когда же я сам прорвусь сквозь путы жалости ко всему живому, и, наконец-то, на удар отвечу ударом.

Но год за годом, каждое утро, я машинально повторял слова молитв, которые, казалось, совсем не доходили до ушей бога.

Мир давно превратился для меня в болотистую жижу, по которой, с именем Христа приходилось продираться к свету бессчетное количество дней.

И само время обернулось туманом, в котором невозможно было различить дороги.

Ноги мои затягивало, и я отчаялся дойти до света. Я почти смирился с этим пленом. Почти…

В который раз я пытался убежать от судьбы по бесконечному стеклянному парнику. Его осколки летели из-под моих ног серебряными монетками, прямо в бездну.

Но останавливаться или просто оглянуться – нельзя. Этот провидческий, пророческий сон был проклятием, крестом, меткой, если хотите…

Это повторялось много раз, но обида, гнев, ненависть, скопившиеся за эти долгие годы в моей душе, вдруг лопнули, словно чирей, и гной раздражения выплеснулся наружу. И мир изменился…

* **

Я стоял во дворе стандартной трёхэтажной школы, в том самом месте, где неведомый враг впервые обнаружил меня. В траве валялись те же осколки битого кирпича, что и много лет тому назад, в далёком детстве. Заросли полыни были равнодушными стражами этого пыльного заброшенного мира. А в воздухе, по-прежнему, был разлит тяжелый запах помойки.

Впрочем, кое-что, всё-таки, изменилось: появилась лишняя асфальтовая дорожка, ведущая к распахнутой пасти дверей; да какой-то умник выкрасил покосившиеся турники в небесно-голубой цвет.

И где-то рядом наяривал сверчок, да занудно гундосила синяя, жирная муха, прилипшая к свежей краске и рвущаяся из липкого плена.

Во всём этом был какой-то намёк, кривая усмешка судьбы, словно небеса указали мне моё истинное место и предназначение.

Я застыл подле этой лупоглазой притихшей школы, и чувствовал, как на меня волнами накатывает злоба; как она пенится, шумит, вздыхает, точно море во время прилива, и подтачивает мрачный утёс моей души.

И бессилие порождало ярость.

Как мне хотелось тогда повыбивать все стекла, согнуть турники в кренделя, прошибить лбом стены, лишь бы весь этот мир не пялился на меня!

Да, в этом мире все оказалось живым, и каждая травинка хихикала надо мною.

Вдруг, почему-то прямо из кирпичной стены, вышел седой человек, и прошёл мимо.

И это совсем не удивило меня, словно подобное происходило в моей жизни чуть ли не каждый день.

Поразило другое. Боясь обознаться, и страшась угадать, я машинально крикнул вослед уходящему:

- Дед!

Человек обернулся и виновато улыбнулся. В его карих глазах проступил испуг. А меня пробил холодный озноб: до боли знакомое лицо оказалось живым, хотя я точно знал, что дед умер семь лет тому назад.

И в глубоких морщинках, источивших пергаментно-желтоватый лоб, читалось, что старик знаком с теми же кошмарами, что душили меня каждую ночь.

И вдруг меня осенило: это – та самая сила, которая столько лет подбирала ключи к моей душе. Именно это черное облако руками зажравшегося секретаря горкома партии убила моего отца и парализовала деда.

Я был последним мужчиною в нашем, якобы мадьярском роду. Я оказался последним даки, сумевшим пережить гонения ромеев. И на мне пресёкся бы древний род.

Да, вероятно, я должен был испугаться и рвануть прочь, так же, как моя сестра. (Неделю назад, возвращаясь с дискотеки, она наяву столкнулась с призраком отца). Но слепая ярость, глухая ненависть к истинному убийце, в чьих паучьих сетях погибли один за другим мои родные, застила глаза.

А в затравленном сознании родилась дерзкая мысль: «Уж лучше умереть достойно, чем и дальше гнить в этом безумном сплаве снов и действительности!»

Лицо деда потеплело, разгладилось, словно он угадал ход моих мыслей.

И на мир разом обрушилась тишина.

Старик одними глазами указал на шершавую поверхность стены, точно предупреждая об опасности.

И я успел обернуться на мгновение раньше, прежде, чем кирпичная кладка дрогнула, бесшумно отъехала, открывая потайную нишу, из которой на меня набросилась костлявая женщина с ястребиным носом.

Нечёсаные патлы сальных волос и дико горящие угли глаз – выдали её безумие и ненависть. Её зубы лязгнули от нетерпения, но я оказался проворнее: правой рукой успел сдавить горло нападавшей и дернуть вверх, отрывая подошвы колдуньи от земли.

Обычно хилый и сонный, не способный и пару часов проработать грузчиком, я вдруг почувствовал в себе вихрь яростной силы, способной сокрушить целый город.

И тут раздались голоса погибших родных. Их оказалось не менее сотни. Видимо, проклятие давно висело над последними даки.

- Возьми меч!

- Скорее!

- Отруби ей голову! – кричали, перебивая друг друга, призраки.

Женщина истошно заверещала, и принялась извиваться в моей руке, как те самые змеи, что периодически появлялись в моих снах и заставляли просыпаться в холодном поту.

А меня пронзили потоки тёплого серебристого света, и сразу же возникло ощущение, что и дед, и отец, и сотни незнакомых людей вынырнули из-за грани небытия только для того, чтобы отдать мне всю свою мощь.

В эти мгновения я чувствовал, что в моём теле ожил весь наш клан, сделавший меня орудием не мести, но правосудия.

Не задумываясь ни на секунду, чтобы, не дай бог, в сердце моём не шевельнулась жалость, я протянул руку к сияющему клинку, появившемся воткнутым в асфальт секундою раньше.

Витая рукоять обожгла пальцы, и я прокусил губы до крови, но всё же выхватил оружие, и на мгновение ослеп от солнечного зайчика, соскользнувшего с зеркальной глади стали.

Удар! Голова, скривившая в усмешке тонкие бескровные губы, отлетела прочь.

И больше – ничего: ни всполохов огня, ни разноцветных протуберанцев, ни рева проснувшейся грозы. Лишь несколько секунд гнетущей, полновесной, точно пощёчина Христа, тишины.

А потом, в безумии берсиерка, я обрушил сталь магического клинка на стены школы и… проснулся.

* **

Вытирая со лба капли пота, я непроизвольно глянул под ноги. Там тускло мерцал волшебный меч, а обезглавленное тело, заволакиваемое фиолетовым флером тумана, лежало в моей комнате. Из рваной раны шеи хлестала чёрная кровь. И запах разложения повис как дымка.

Ужас окатил меня ушатом холодной воды. Сны ворвались в жизнь и грозили свести с ума.

И весь этот кошмар впечатался в мою память словно комар в янтарную смолу – навеки.

Поморгав и протерев глаза, я вновь тупо уставился на ковёр. На этот раз он оказался пустым.

Но мне не давало покоя большое пятно свежей пролитой крови.

Я не знал, что и подумать. И вдруг, как озарение, пришло знание: отныне можно спать спокойно!

Мучимый тяжёлой головной болью, я встал, подошёл к окну, и глянул на паутину звёзд. Луна добродушно улыбалась. Её лицо было спокойным.

Мой ужас навсегда умер вместе с этой колдуньей.

30.10. 99

Котенок

Комната была мрачной. Её окна угрюмо бычились на улицу, но солнце сквозь них не проникало: мешали старые, с больными смоляными наростами, клёны. Эти корявые стражи городов бились ветками в стёкла, словно большой зверь, пробующий на прочность невидимую преграду.

Деревья казались единым живым организмом, обладающим разумом, и мне всё время чудилось, что это целостное хитросплетение веток и корней постоянно вытягивало из дома наше тепло, эмоции и мысли, оставляя лишь усталость и ощущение, что все здесь – точно выжатый лимон.

Видимо, от этого в квартире вечно царили полусумерки, а от стен всегда несло сыростью и каким-то нежилым духом. Не затхлым, а именно – неживым.

Здесь почему-то всегда вспоминалась живая изгородь, выдуманная Стивеном Кингом в любимом когда-то мною романе «Сияющий», - те аккуратно подстриженные кусты отеля «Оверлук», что гонялись за ясновидящим парнишкой по имени Джек.

И если я случайно подходил к книжной полке, рука сама тянулась за гофманскими «Эликсирами Сатаны», а услужливое воображение, точно дядюшка Ау в лучшие свои годы, начинало пугать меня мистериями Босхе.

Да, в любом случае, это было жутковатое место.Но давно замечено, что всё тёмное и необычное завораживает человеческое сознание сильнее, нежели светлое и доброе. И я даже находил некоторую пикантность в том, что волею судеб, был вынужден жить здесь.

За кирпичными стенами нашего двухэтажного дома, стоявшего на углу улицы, плыла одуряющая духота. Воздух струился белесыми змейками и жонглировал тополиным пухом, но я не видел ничего романтического и возвышенного в этой тополиной метели: белые хлопья то и дело стремились залепить глаза; набивались в рот, стоило лишь заговорить; льнули к одежде, путались в волосах.

Но главное, отчего я старался как можно реже выходить из дома, это – чадящий запах беды.

Угроза исходила отовсюду: от осыпающейся на асфальт штукатурки, от лиц случайных прохожих; она вилась из распахнутых чердаков, и даже сочилась из зазывающих витрин магазинов.

Впрочем, может быть, всё это мне лишь чудилось.

Стараясь не глядеть в окна, зная, что клёны и метель опять могут заворожить моё сознание, и – около часа может провалиться в прореху беспамятства и безвременья, - я залез с ногами в старое потёртое кресло, уткнулся в телевизор и принялся рассеянно следить за похождениями Чипа и Дэйла.

Но странный холодок, время от времени, пробегал у меня по спине.

Необъяснимый страх вился где-то рядом, и мешал сосредоточиться ни на диснеевских мультиках, ни на пухлом Гердеровском фолианте, раскрытом где-то на середине и покоящимся у меня на коленях.

Я чувствовал, как тёмные провалы окон напряжённо и призывно вглядывались в моё лицо из-за ресниц плотных жёлтых штор: они требовали к себе внимания.

От внутреннего напряжения ладони моих рук стали влажными, и я ощущал, как капельки пота дрожат у меня на висках.

Страх перед жизнью сковал мою голову железным сжимающим обручем, грозя выплеснуть мозги на стены.

Безумный мир, из которого я пытался сбежать, оказался внутри меня, и виделся только один способ покинуть его навсегда – самоубийство.

Я пробовал это слово на вкус: оно было отвратительным и вовсе не сулило покоя.

Но самое страшное заключалось в том, что я знал: вырвавшись из одной тюрьмы, я мог тут же оказаться в другой. Это всё равно, что поменять камеру.

И тут всё началось! Воздух принялся слабо фосфоресцировать, сгустился, словно чернильная клякса; и родился призрак кого-то многоногого.

Всё разом заскрипело. Стены перекорёжило. Того и гляди: рухнет крыша.

Другой бы, на моём месте, рванулся прочь из комнаты, но за годы колдовского плена я научился отличать пустые мороки от действительно опасных.

Я знал, что некто просто выманивал меня на улицу.

Но всякий раз, испытывая давление извне, я слышал, как предательски бухает сердце, а ноги сами стремятся броситься наутёк.

Впрочем, в моём геройстве – нет моей вины. И трудно сказать, какая сила удержала меня на месте. Может быть, - просто: смертельная усталость.

Я не просто был убежден, а стопроцентно был уверен, что гибель может застать меня где угодно. Эта дама с косой – довольно бесцеремонное существо. Ей наплевать, что я – даки, и что я – последний мужчина в роду.

Но страх, всё-таки, был. И я горячо забубнил «Живый в помощи…».

Горло сразу пресекло и запершило, на глаза выступили слёзы, но моё упорство оказалось сильнее – я продолжал шептать.

И чернильное пятно дрогнуло, расплылось и пропало…

Вдруг раздался сухой и отчётливый стук в окно, точно кто-то барабанил по стеклу костяшками пальцев.

Меня чуть не подбросило.

Звук был реален.

Я страшился повернуть голову и встретиться глазами с каким-нибудь колдуном или, хуже того, - с нежитью.

«Их нельзя приглашать в дом». – вспомнил я народные суеверия и нервно сглотнул.

Стук повторился. Он стал более требовательным и настойчивым.

Ещё несколько секунд моё нарастающее любопытство боролось с ощущением до бесконечности затянувшегося кошмара.

А потом кто-то просто заставил меня повернуться и поглядеть.

На подоконнике клювом в стекло упорно долбил сизый голубь. Он слегка наклонял голову, всматриваясь в полумрак комнаты круглым злым глазом. Казалось: он искал ускользнувшую добычу.

Я уж было обрадовался «посланцу мира», но с улицы донеслось насмешливое карканье.

И вдруг сразу вспомнился нелепый прошлогодний случай, когда голуби, на моих глазах, забили насмерть своего сородича, разнеся ему череп вдребезги. Именно тогда я навсегда для себя уяснил, что любая птица, постучавшая в окно – знак надвигающейся беды.

Тот, кто был снаружи, и забавлялся моим страхом, примерно так же, как кошка игрой с полу придушенной мышью. И тот, невидимый враг, достиг желаемого: меня заколотило.

Тело вмиг покрылось гусиной кожей. Но я упрямо талдычил все известные мне молитвы, стараясь не запинаться на тяжеловесных старославянских оборотах…

Мать в это время возилась на кухне, гремя посудою, но её присутствие не ощущалось, словно нас разделяла не стена, а вечность. И я был наедине со своим кошмаром.

Движения и даже мысли сковало оцепенение кролика, пойманного взглядом удава. Я буквально ощущал спиною эти желтые вертикальные зрачки, впивающиеся в душу тонкими ядовитыми иглами.

Губы трескались, точно в горячечном бреду, и на подбородке я ощутил струйку теплой крови. Это – две воли схлестнулись в невидимом бою.

Котёнок, до этого мирно спавший на диване, вдруг ощерился и вскочил. Шерсть его стала дыбом, а глаза превратились в безумные плошки.

Бархатисто-чёрный с белым «галстучком» и «носочками», - он всегда был домашним чистюлей; а тут вдруг мгновенно превратился в испуганно-раздражённую бестию. И он оказался храбрее меня. Изогнув спину дугой, шипя и поплёвывая, кот как-то боком стал приближаться к окну.

Голубь, сидевший по ту сторону стекла, яростно захлопал крыльями, исчезая между корявых ветвей.

Но чьё-то незримое присутствие – все еще оставалось. Я чувствовал на себе липкий, словно осенняя паутина, изучающий взгляд. Возникло такое ощущение, будто я провалился в трясину, и болото медленно, но верно затягивает ноги, пугая, но убаюкивая кладбищенской тишиною.

И вдруг этот морок, словно греческая амфора, - разлетелся на черепки, и багряное вино жизни разлилось в воздухе. Это – котёнок бесстрашно прыгнул на подоконник и несколько раз ударил лапой по стеклу.

С улицы донеслись глухие стонущие звуки.

«Голоса демонов – нечленораздельны!» – вспомнилась мне древняя аристотелевская фраза. Но страха больше не было: я даже попытался мысленно пошутить: «Так вот ты какой «скрежет зубовный»».

Но вымученная улыбка так и увяла, не успев родиться – на кухне дико закричала мать.

На этот раз дом, действительно, тряхнуло. И основательно, точно это был толчок проснувшегося вулкана. Я слышал звон стекла, глухие удары, визг тормозов, и я точно знал, что тёмные силы, не добравшись до меня, просто обрушили всю свою ярость на невинных людей.

С кухни вылетела мать с горящими глазами, и сбивчиво затараторила:

- Это кошмар какой-то! Случайно глянула в окно, а там, сама по себе, разбилась иномарка. А дорога – абсолютно пустынна! Ох, горе-то какое. Надо бы сбегать: может, помощь нужна или, хотя бы, - милицию вызвать…

Я лишь равнодушно пожал плечами и остался сидеть в кресле. Мои руки мелко тряслись.

Котёнок осуждающе поглядел маме вслед, словно хотел что-то сказать, предупредить.

Впрочем, я и сам понимал, что над машиной сейчас висит невидимое для других чернильное торжествующее пятно.

В подобные мгновения своей жизни я уже не задаюсь вопросом: «А не «шизик» ли глядит на меня по утрам из зеркала?», и стараюсь просто следовать интуиции.

Безумный мир изнутри и снаружи сплавлялся в единое целое. И если минуту назад я мог смело обвинить себя в банальной паранойе, то теперь меня уже мучили стыд и вина за то, что, пусть случайно, но всё же, - я втянул в свои игры и погубил невинных.

Боль от осознания всего этого ударила по затылку кровавым молотом.

КТО БЫ ЭТО НИ БЫЛ, НО ОН МЕНЯ ДОСТАЛ!!!

Ах, как хотелось вскочить и разнести всё к чёртовой матери!

Слепая ненависть росла во мне, словно снежный ком, летящий с горы. Мои пальцы впились в подлокотники кресла, тело напряглось, с колен соскользнула книга, и волна холодного отчаяния пробежала вдоль спины.

Я уже был готов сразиться с убийцей, хотя понимал, что намного слабее невидимого врага.

И тут я встретился взглядом с котёнком. Никогда ещё в звериных зрачках я не видел столько понимания, сочувствия и мудрости. Я вдруг увидел со стороны и весь мир, и себя в нём. И это было как открытие!

Да, тёмные духи гоняются за мною, за душою последнего даки (только не ясно, зачем она им!), но у меня, оказалось, были и защитники. И так было всегда. С двенадцати лет…

Через пару минут вернулась мать и вновь принялась захлёбываться словами:

- Болван двадцатишестилетний решил «соплюшек» покатать. Дома жена с ребенком, а он пятнадцатилетним девочкам мозги пудрит! Вот и довыпендривался! Поддатый, к тому же, был… Но занесло их на ровном месте: ни с того, ни с сего. Да я и сама это видела. Вокруг ни машин, ни людей… Он, просто, на «Ленина» сворачивал и объезжал открытый люк, но на скорости. Видать, не справился с управлением. В общем, водителю полчерепа снесло. У одной девчушки ноги переломало, точно в мясорубку засунули. Она так орала, когда её вытаскивали! Наверное, останется инвалидом. А вот второй повезло: её вынесло сквозь лобовое стекло. Отделалась синяками да ушибами…

Я согласно кивал головою, но мысли, теснившиеся в моей голове, мешали реально оценить сложившуюся обстановку.

Я чувствовал себя трусом, позорно сбежавшим с поля боя; купившем себе жизнь ценою гибели других. И мне было невыносимо стыдно.

Котёнок, всё еще сидевший на подоконнике, презрительно фыркнул, окинул меня уничижительным взглядом; демонстративно спрыгнул вниз и, гордо воздев хвост к потолку, принялся обходить комнаты по часовой стрелке.

15.11.1999

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Серая скрижаль

(ироническая фэнтези)

Светлая сторона

Колдун с острова Ашим по кошачьей фамилии Вискас, но с собачьим именем Педигриб, материализовался возле дозорной башни небольшого пограничного городка. Делал он это, как всегда, квалифицированно: с шумом, треском, вспыхиванием серы и прочими дешевыми трюками.

Когда сводный хор плайтонских демонят исполнил Арию Сошествия Владыки Преисподней и, получив честно отработанные золотые монеты, исчез, а удушливый дым рассеялся; Педигриб, гордо стоявший посередине пиршественного стола, вдруг осознал, что что-то прошло не так.

Кругом живописно валялись ратники, совершенно не желающие трепетать и клацать зубами от страха. А ведь всем известно, что плайтонские дьяволята – самые демонистые в мире. Они, своими художественными воплями, мёртвого из могилы могут поднять. А тут такое… Люди, словно в насмешку, раскидали вокруг свои члены, точно пытались обхватить всю землю, и никак не желали подавать признаков жизни.

Вообще-то, как все добропорядочные Вискасы, Педигриб был очень набожным и богобоязненным: ходил каждое воскресение в церковь, бегал от тараканов, вмешавших в себя чёрные силы ада, - и потому первая мысль, что мужики не выдержали талантливого исполнения Арии, и скоропостижно скончались, привела колдуна в содрогание.

- Матерь Божия! – воскликнул Педигриб, заламывая руки и театрально падая на колени (не забыв при этом глянуть на стол и удачно миновать тарелки с внушительным тортом). – Помоги, век помнить буду!

И тут Вискас стукнул челом о деревянную столешницу, но попал почему-то в недоеденный салат. Педигриб был уже староват для подобных трюков, поэтому от столь сильного переживания и напряжения живота, та часть тела, что ниже талии, громко возмутилась, и запах этого негодования слегка отрезвил чародея.

Педигриб сел, рассеянно огляделся: не видел ли кто ненароком его конфуза, но пиршественные столы невозмутимо хранили гробовое молчание, а горы тел трудно было заподозрить в скрытом шпионаже.

Вискас стёр со лба остатки салата, расправил длинные, скатанные от пота и грязи, некогда чёрные, а ныне – неопределённо-жирные волосы, потёр кривым указательным пальцем внушительную бородавку, что примостилась слева у его крючкообразного носа, кашлянул, зевнул, обнажая осколки гнилых зубов, от которых воняло хлеще, чем из выгребной ямы, и принялся рассуждать логически.

«Ежели мои певцы поднимают мёртвых, то в чаде и гаме все солдаты должны были разбежаться и попрятаться. Значит, к моменту моего появления все уже были кем-то умерщвлены. А раз они не воскресли, чтобы высказать восхищение вокальными данными моих спутников, то здесь замешана магия первого уровня». – пришел к выводу колдун.

Лучше бы Педигриб не напрягал остатки своих давно не проветриваемых мозговых извилин.

- Волшба! – воскликнул старик, обращаясь в никуда, и тут же залился горькими слезами, которые, вместе со слюнями, принялись противно ползти по старческому, изможденному лицу, падая грязными каплями на застиранный кружевной воротник. – Опять я опоздал! Это просто рок какой-то! Раз в жизни решился совершить благородный поступок – и тут же сел в лужу! Господи, ну почему Ты глух к горю раскаявшегося и обратившегося к Тебе лицом?!

И, в наступившей благоговейной тишине, Педигриб услышал ответ. Кто-то громко икнул, зашуршал одеждами, и вяло выматерился.

Вискас обернулся, близоруко сощурил серые глаза, сдвинул косматые брови, и чуть не рассмеялся: видимо, Всевышний, всё-таки, услышал колдуна. Ратники попросту напились до бесчувствия, а Господь, взирающий на всё с заоблачных высот, милостиво позволил им проснуться. И это было знамением, знаком судьбы.

Педигриб вдруг внезапно припомнил, как ему всю жизнь хотелось завести оранжерею, разводить в ней цветочки и кактусы, а вместо этого подлая судьба заставила со школьных лет вечно упражняться в Чёрной магии и делать небольшие услуги Силам Тьмы.

На шестьдесят восьмом году жизни, осознав, что как-то погорячился с выбором профессии, Вискас раскаялся. До этого, по наитию, он уже совершил один недостойный поступок: переметнулся на сторону Света, и специально заявился в этот маленький городок именно для того, чтобы поднять по тревоге его жителей и защитников.

Ведь только он, Педигриб, знал о военной тайне хайзаков. Четыре легиона Бир-Улуса ещё вчера были стянуты к границе через подземные тоннели и уже готовили своих коней к сече. Смерть наступала Вискасу на пятки и теперь, воспряв духом, он завопил:

- Вставайте, защитники Отечества! – колдун брызгал слюной и начинал входить в роль спасителя мира. – Враг у ворот наших! Хватит дрыхнуть, окаянные! А не то вас всех зарежут как рождественских поросят! Вперёд!

Горы тел зашевелились. Солдаты на корячках принялись расползаться по углам. Воевода пучил глаза и бестолково тряс головою, пытаясь выяснить: «С кем воюем?»

Дозорный, выползший из-под стула, вспомнивши о долге и присяге, благородно дополз до башни, и дважды скатился с лестницы, прежде, чем вполз на свой наблюдательный пункт.

Минут через пятнадцать после всей этой весёлой суматохи, когда дюжинники вспомнили о своём ранге и отползли в свою кучу от солдат, дружина уже пыталась делать вид, что сидит на пиру за длинным столом. Все тупо смотрели в кружки и ждали, что же скажет воевода.

Главарь, осознав, что о войне знает только тощий лазутчик с внешностью зачуханного колдуна, зыркнул по сторонам, задрал голову вверх и, тяпнув кулаком по столу, рявкнул:

- Васька!!!

- Чего?

- А правда ли, что враг у ворот наших?

И над крепостью разом повисло тягостное молчание. Видимо, в это время дозорный пытался всеми правдами и кривдами придать своему телу вертикальное положение. Наконец, уцепившись за поручни, и глянув в даль, а потом – вниз, вояка выдал:

- Мать твою!

- Ясно! – воевода встал и молодцевато пригладил чуб. – Васька, а сколь их там?

- М-а-а-ать тво-о-ою!!! – радостно откликнулся страж.

Воевода задумчиво поскреб свою серебряную бороду, поймал в ней вошь, которую тут же и прикончил ногтями, и гаркнул:

- Не посрамим своей земли! Раздавим супостатов!

Воины зашевелились. Хмель улетучивался из их буйных головушек, но вот высокие слова почему-то никак не хотели посетить героические мозги.

- Ах вы!… - хором взревели солдаты, не найдя на родном языке других слов для гнева. А дальше плавною, неторопливою рекою потекли самые непристойные ругательства.

Так начиналась война.

А Педигриб смотрел на воинов Света, и как-то тоскливо было у него на душе. Он ждал речей, парадов, салютов, а увидел лишь грязь и пустоту…

Впрочем, колдун не раскаивался, и не собирался посыпать голову пеплом. «Пусть так, - решил чародей, - пусть невзрачно и обыденно, но зато, впервые в жизни я самостоятельно принял решение. И теперь – назад нет пути».

27. 12. 97.

Подвиг

Степь, поросшая ковылём и полынью, казалась бесконечной. До ближайшего лесного колка было ещё далеко. Деревья, маячившие на горизонте, чудились чуть ли не миражом, видением, сулившим краткие мгновения счастья. Там, - это богатырь знал точно, - притулилась кособокая деревенька. А, значит, всегда можно найти парочку смазливых женщин, готовых встретить завоевателя с распростертыми объятиями.

Пьяный вояка широко зевнул, вытащил из-за спины меч, и, со вздохом, воткнул оружие в ковыль, в непонятно откуда взявшийся, мох.

И тут же дикий звериный рёв сотряс долину. Холмы под ногами колыхнулись и вздрогнули, точно это волны прошли по водной глади. «Землетрясение». – решил ратник.

Вообще-то, воин шёл с великой сечи, в которой его доблестная дружина одержала победу. Тридцать три бугая, ужравшись в стельку, гоняли молоденьких новобранцев соседнего княжества, грозя всех зашибить. А безусые вояки, лишившиеся сотника, так некстати умершего от сердечного приступа при виде плавающего таракана в его миске с супом, принялись драпать.

Так Селифан, тот самый богатырь, который по памяти брёл в одну из покорённых деревенек, получил отпуск на трое суток как лучший, то бишь, - самый свирепый и безудержный – боец.

Ну любо ему было обхаживать девок в покорённых волостях. При этом богатырь вовсе не был насильником и пошляком. Отнюдь. Он появлялся как освободитель: дарил дамам цветы, срезанные в соседнем огороде, пил брагу за счёт местного трактирщика и швырял деньгами «на устройство новых жилищ и улучшение быта».

Тактика, конечно, была не самой изысканной, но совесть рубаку не мучила: пьяные богатыри, все как один, отличаются удивительнейшим тугодумием и прямотою нравов.

Селифан, этот романтически настроенный рыцарь, и внешность имел какую-то сентиментальную, запоминающуюся.

Ему было за тридцать, но, судя по нависающему над портками брюшку, - смог сойти и за пятидесятилетнего. Огромные, вечно красные кулаки с обкусанными ногтями, красноречиво свидетельствовали и о не дюжей силе, и о безалаберности жизни.

Но при таком могучем торсе и широчайшей спине, за которую свободно могли бы спрятаться трое девок, воин обладал необыкновенно маленькой головой с редкими белесыми волосами, вечно торчащими в разные стороны.

Вздёрнутый нос и тонкие губы, обычно, по началу, приводили девок в состояние ужаса. Но обаяние богатыря, его мечтательные голубые глаза с застывшим в них выражением печали, детский оптимизм и удивительная для сельской местности галантность, всё-таки пересиливали, и, в конце концов, амурные похождения всегда кончались по одному сценарию: Он и Она клялись в вечной любви прямо у остывающего ложа; но Селифан уходил, тут же забывая об обольщенной; а та, в свою очередь, выпроводив «желанного», пересчитывала замасленные купюры, что успела-таки вытянуть из подгулявшего вояки, и неизменно шла растапливать баню…

А земля всё ещё вздрагивала, словно билась в конвульсии, но трещин и глубоких каньонов не образовывала, что привело богатыря в лёгкое недоумение.

В маленькой голове силача никак не укладывалось: как при таком крупном катаклизме ткань материка не трещит по швам, нет привычных клубов дыма, пыли, всполохов огня, голодным зверем рвущимся из недр земли.

И вновь раздался дикий вопль, сотрясающий вселенную.

Будь у Селифана нервы послабее, он бы, наверняка уже лежал лицом вниз и трясся от страха. Но ничего этого не произошло.

Однако, пласт чернозёма под ногами воина дернулся, и герой смачно шмякнулся на свои богатырские ягодицы, при этом яростно хрюкнув от неожиданности.

Дальний холм в форме гигантской рогатой конусообразной морды, возвышающийся почти у кромки леса, поднялся, точно девятый вал, навис над степью. Боги, это был самый настоящий, живой дракон!

Вертикальные огненные, словно у дикой кошки, зрачки чудовища светились ненавистью и болью. На правом его роге торчала копна сена, из которой, с протяжным криком, вывалились нагие люди, видимо деревенские любовники, решившие повеселиться вдали от цепких глаз местных сплетниц.

Харя монстра, местами поросшая рыжим мхом и даже редким кустарником, была заспанна и чумаза, и пасть, с шевелящимся в ней раздвоенным ядовитым зелёным языком, тоже не предвещала ничего хорошего.

Крупные, пусть и гниловатые местами, зубы могли запросто перемолоть целую армию двуногих нахалов, тыкающих мечами в самое нежное драконье место. Впрочем, любой разозлится, если ему клинком, да в промежность. Чего уж тут говорить…

Отважный ратник, сообразивший, что на горизонте показался враг, не испугался; а, заученным с детства прыжком вскочил на ноги; залихватски выхватил из «земли» свой меч; и, что есть силы, махнул своим оружием.

Но, то ли он не рассчитал силу удара, то ли впал в состояние полной невменяемости, но меч увлёк его за собой. И богатырь обернулся вокруг собственной оси, с силой обрушивая клинок в то же само место, из которого извлёк секундою раньше.

Рёв буквально сотряс мир. Казалось, даже небо померкло.

- Едрит твою за ногу, не хай! – деловито молвил богатырь, медленно осознавая, что же с ним произошло.

Оставив меч, Селифан отстегнул фляжку, болтающуюся на поясе, отхлебнул из неё, и лицо его расплылось в блаженной улыбке, а глаза непроизвольно закрылись.

- У-у-у! – выдохнул вояка, обращаясь не понятно к кому. – Паскудина!

И в тот же миг струя фиолетово-жёлтого огня пронеслась над ратником, опалив дорожный плащ, но, не принеся серьёзного вреда.

Далёкие зрачки драконьих глаз осоловели, и тупо уставились в одну точку. Зубы глухо лязгнули. И рогатая голова, дернувшись, рухнула за край леса, туда же, откуда и восстала.

И наступила леденящая душу тишина.

Богатырь открыл пьяные глаза: всё та же степь, на горизонте – лес, где должна быть деревенька, и – никакого чудища.

«Померещилось». – решил вояка и деловито тряхнул опалённым ёжиком волос в такт своим плавно текущим мыслям.

Выдернув меч из земли, так и не заметив, что по его желобку стекает вязкая чёрная кровь, ратник вложил оружие в ножны. Причем, попал с первого раза.

А невдалеке к деревне трусили, прикрывая срамные места, выпавшие из стога любовники. Селифан тупо воззрился на их далёкие силуэты, поскрёб пятернёй в затылке и решил, что завтра же, как слегка протрезвеет, отправится на исповедь.

А то вот: то драконы мерещатся, то бабы голые. Не хорошо это. Он же богатырь, а не развратник, насильник или полоумный; он землю свою защищает и расширяет границы любимого княжества! И то, что он стоит на чужой земле – так это мелочи. Разве это может смутить истинного героя?

Ратник вздохнул и пошёл дальше: охмурять прекрасную вдовушку, у которой, непременно должны были быть светлые кудри и тонкие кисти рук. И настроение у вояки было приподнятое.

Так в мире появился первый кастрированный дракон, который более не докучал пастухам, а уединился в пещерах и принялся штудировать Слово Божие. А Селифан, сам того не подозревая, стал национальным героем.

09.01.98.

Визитер

С неба накрапывал кровавый дождь. Дороги были размыты, и земля, перемешанная с красной глиной, прилипая к сапогам, противно чавкала под ногами. От руин города и от кладбищенских плит, где брёл человекообразный мутант, тянулись вверх загадочные зелёные клубы дыма.

На одном из полуразрушенных домов сидели два очаровательных человеческих скелета, кости которых в некоторых местах проела серная кислота, но, в целом, выглядевших ещё довольно бодро и уверенно. Счастливая парочка резалась в карты, которые, непонятно каким образом, но уцелели-таки после затяжных кислотных ливней, обрушившихся на город месяц назад и окончательно сокрушивших очаг порока и разврата. Столица магов и колдунов-недоучек, даже поверженная во прах, не желала признавать себя побежденной. Мегаполис жил по своим, особым законам.

- Гляди-ка, к нам гости! – пискляво хихикнул один из скелетов, сверкнув при этом парочкой золотых зубов.

- И правда. – согласился его напарник, а затем, обращаясь к гостю, добавил. – Ты кто?

- Я – Гален с Хордора! Рыцарь Чёрного Тура.

- Ну да? – усмехнулся вопрошавший. – А на кой ты к нам припёрся? У нас тут, знаешь ли, не курорт: зона рискованного колдовдельства.

- Я посланник Эдварда! – гордо парировал мутант, дико вращая огненными глазами, и скрежеща для солидности зубами.

- Далеко же он тебя послал! – пискнул золотозубый.

- Умолкни, отпрыск! – осадил своего приятеля молчавший доселе скелет. – А что твоему господину от нас потребовалось?

- Как что? – искренне удивился гость, и правая часть его лица нервно дёрнулась. – Конечно, военной помощи! Мы же все здесь служим одному Господину.

- Ну уж, нет! – разом выпалили оба скелета. – Мы тебе в таком деле не помощники! От нас и так уже одни косточки остались. Уже целый месяц живём без вожделенной телесной оболочки: ни чревоугодством, ни блудом заняться толком не можем! А всё из-за ваших войн и финансовых махинаций князя тьмы. Баста!!!

Пришелец оскаблился, обнажив клыки в свирепой усмешке. Сверкнула молния, и в её свете скелеты явственно различили, что перед ними стоял не обычный мутант, а стегоциноид: с острыми, как у демона, ушами; раскосыми, горящими дьявольским огнём, глазами; костяными шипастыми наростами вместо носа и бровей. Чудище воздело десницу к небу, и тут же раздался оглушительный гром. В пальцах стегоциноида блеснул электрический разряд, мгновенно ударивший сиреневым лучом по непочтительным собеседникам. Скелеты рассыпались и рухнули горсткой желтых костей. Монстр прошёл по останкам поверженных, и молча двинулся к руинам королевской резиденции…

- Бедный Гален! – вздохнула грязь вослед ушедшему и зашевелилась. Из её недр вытянулись пальцы рук и череп более старого скелета, того, что был без вставных золотых зубов. Чудище грустно и философски воззрилось на мир пустыми глазницами. – Ох, хо-хо! А где Амшель? Никак помер?… Вот ведь, судьба: так и не дожил до Суда Семи Богов!

Костлявые разрозненные пальчики рук поползли друг к другу, точно черви, сцепились в единый клубок, образуя подобие осьминога; подумали секунду и взвалили на себя разглагольствующий череп. И всё это мистически-комичное сооружение мгновенно окуталось ядовито-жёлтым облаком пара.

- Готово! – сказал сам себе череп и довольно улыбнулся. – Всё-таки, бесценная вещь – регенерация!

Бывший добропорядочный человеческий скелет окончательно превратился в нечто фантасмагорическое, похожее на паука внушительных размеров с черепом вместо тела и головы. Это «элегантное» создание пробежалось взад-вперёд по красной грязи, хихикнуло себе под нос, и тут же торопливо юркнуло в щель между плитами.

* **

С неба накрапывал кровавый дождь, постоянно напоминающий заносчивым магам острова Ашим о Каре Господней. Но на стихии, будь то даже песчаная буря, давно уже никто не обращал внимания. Волшебники считали гнев Тоскунела несправедливым и жалели себя, бедненьких, проклиная «зажравшихся» предателей остального мира. Всё население острова давно превратилось в скелеты, червей, троллей и прочую мерзость, но все предпочитали мучиться, лишь бы не признавать своих ошибок. Колдуны здесь были очень твердолобы, и только смерть могла поколебать их в священной уверенности, что все боги – бяки.

Стегоциноид остановился у руин королевской резиденции, смачно плюнул на стену, в то место, где отвалилась штукатурка вместе с лепниной, и радостно рявкнул:

- Выходи!

Где-то в глубине бывшего дворца загорелись красные огоньки, и что-то пришло в движение. Затем раздались тяжёлые шаркающие шаги, словно кто-то подошёл к одной из многочисленных трещин и выглянул из своего укрытия.

- Фигушки! – донёс ответ порыв внезапного ветра, плюнувший в лицо пришельца кровавыми каплями дождя.

Сгнившая часть лица пришельца дёрнулась, но стегоциноидсдержал свой порыв и монотонно повторил:

- Выходь, говорю! Подмога твоя нужна!

- А пошёл ты к ядрёной Фене! – заливисто и звонко ругнулись из резиденции.

- Она умерла…

- Кто?! Ядрёная Феня?! Да ну? – из покосившегося окна третьего этажа высунулась рогатая, приплюснутая сверху в форме конуса морда, обильно поросшая мхом и бурой шерстью. Из ноздрей незнакомца бурно пыхала сера. Дракон оказался молодым, трусливым и меланхоличным; но, всё-таки, он остался, пусть зачарованным, но – королём. Властным и любопытным.

Гален стоял, раскачиваясь на могучих ногах и зловеще ухмыляясь:

- А мне говорили, что город буквально-таки кишит магами да наёмниками. Пока я вижу лишь скопление трупных червей.

- Да я!… Да я!… - задохнулась от обиды драконья голова. – Да кто ты сам, мертвец смердящий? Холуй! Собака! Ты ещё мне указывать вздумал?!

Стегоцинид многозначительно промолчал.

- Я – Кар-р-риес, сын Вилохвоста Третьего! – бешено взвыла оскорблённая в лучших чувствах зелёная голова короля, и рванула наружу, сквозь окно.

- А я – Бледный Мент! – во всю глотку захохотал Гален. – Из семейства Аква¢фэйса. Хана тебе, Кариес!!!

Дракон неестественно хрюкнул, выпучил глаза, точно его внезапно поразила базедова болезнь, и вздохнул:

- Врёшь ты всё: Бледный Мент – богатырь с утонченными манерами, а ты – чудище поганое!

- Ты на себя в зеркало погляди! – фыркнул стегоциноид. – В зоне рискованного колдовства нельзя верить глазам своим. Не мне тебе об этом напоминать. Я – Рыцарь Чёрного Тура, посланник Эдварда и член Демократической Партии Освобождения Плайтонии.

Красные зрачки королевских глаз, наконец-то, уменьшились, и страх испарился из них:

- Я не знаю, кто там тебя послал, и чей ты член, но никому не позволю шутить с собою! Выметайся отседова, а не то спущу на тебя охрану – костей не соберёшь!

В это же мгновение в расщелинах и руинах близлежащих домов загорелись сотни голодных глаз. Раздался протяжный волчий вой, и стегоциноид почувствовал, что невидимое пока кольцо профессиональных убийц сжимается вокруг него.

- Стой, Кариес! – выкрикнул Гален. – Не гоже нам показывать друг другу зубки! Я пришёл предложить тебе бескровное расширение твоих владений. Я принёс тебе власть над северными островами.

- Мне со своёю землею хватает мороки. – печально вздохнул молодой дракон, и сентиментально рыгнул струёй кислоты, ударившей подле сапог стегоциноида, и обуглившей камни булыжной мостовой. – Я – за мир, май и дружбу!

- Но Ашим проклят! А там, за пределами острова, все твои вассалы смогут обрести нормальный человеческий облик. У нас ведь нет кислотных дождей, да и не походит наш архипелаг на большую помойку. Подумай о людях, Кариес!

- Не верь ему! – вдруг закричал неизвестно откуда вынырнувший череп на костяшках пальцев, смахивающий на безобразного паука. – Он убил Амшеля, меня изуродовал! Мы все нужны Эдварду лишь как пушечное мясо!

- Это правда? – и морда дракона мгновенно состарилась, покрылась морщинами.

Стегоциноид, мгновенно оценив сложившуюся ситуацию, склонил перед Кариесом голову, плюхнулся на колени прямо в грязь, и виновато пробубнил:

- Да, государь…

Король опального острова несколько минут пристально глядел на уничижённого рыцаря Чёрного Тура, затем – щёлкнул хвостом, - и зловещие голодные зрачки глаз померкли в руинах, точно их никогда и не бывало.

- Я подумаю над твоим предложением. – Пообещал дракон, и принялся втягивать голову обратно в свою резиденцию. – Но, окончательный ответ ты получишь лишь тогда, когда принесёшь к моим стопам голову того самого Бледного Мента.

Гнилая часть лица стегоциноида дёрнулась и расплылась в паскудной улыбке:

- Она со мною! – Гален выхватил из заплечного мешка и поднял вверх, держа за волосы, разлагающуюся голову знаменитого богатыря. – Гляди: путь на север свободен!

Кариес охнул от неожиданности, пригляделся и опознал своего заклятого врага.

- Так что мне передать Эдварду? – и стегоциноид куртуазно выгнул спину, раскланиваясь, но скрывая свою ехидную усмешку, искривившую тонкие бескровные губы.

- Кто убил Мента? – спросил король.

- Я. – эхом откликнулся Гален, так и не разгибая спины. – Дабы выказать дружеские чувства, которые испытываю лично к Вам, и этой стране.

- Интересно, как ты выглядишь за пределами моего королевства? – как бы про себя заметил дракон. Странная догадка змеёю вползла в его мозг: «Всё, что доселе попадало в зону проклятия, меняло свою форму, а голова мёртвого богатыря – осталась без изменений. И это было странно. Подозрительно…»

Стегоциноид тактично молчал.

- Я не привык оставаться в долгу! – пыхнул серой дракон, прикрывая глаза, дабы не выдать своих мыслей. – Но и кидать своих людей в мясорубку чужой войны мне, откровенно, - жаль.

Гален, наконец-то, распрямился и, как ему показалось, прочитал в задумчивых королевских зрачках решение.

- Ладно. – буркнул зачарованный владыка. – Пришлю я к вам своих послов. Будет вам военная помощь.

Чудище с наполовину сгнившим лицом расцвело в улыбке, и рассыпалось в похвалах «государевой мудрости и справедливости». Затем стегоциноид удалился, оставив голову Бледного Мента валяться в пыли. Визитёр был в полной уверенности, что подмога будет.

Когда Гален скрылся с виду, дракон рыкнул, зловеще улыбнулся вновь загоревшимся в руинах голодным волчьим зрачкам:

- Убейте этого наглеца! Ишь, умник выискался! Принести в дар макет собственной головы, конечно, - оригинально и достойно уважения, но никому не позволено смеяться над королем Ашима! Пусть смерть этого нахала будет мгновенной. Я думаю, что это – он заслужил.

1999.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Эльфийские были

(Философские притчи)

Замороченный лес

Лес молчал. В тоскливой, нагоняющей ужас тишине, под ногами идущего эльфа, смачно хрустели ветки. Пурпурные сапоги перекатывались с носка на каблук, но беззвучным продвижение никак не получалось. Треск, казалось, разрывал барабанные перепонки: хрум, хрум, хрум! Шаг, другой, остановка. И отовсюду вновь накатывает безмолвие.

Эльф встряхнул русыми волосами, остановился, машинально провёл правой рукой по золочёным пуговицам камзола: все ли на месте? – и глянул вниз. Ему вдруг примерещилось, что какие-то существа бесшумно скользят к его ногам. Эти маленькие, блестящие жучки стремились впиться в плоть и сосать кровь до тех пор, пока её совсем не останется. По крайней мере, эльфу так казалось.

Заострённые уши странника состригли воздух, напряглись, стали торчком, точно у рыси, и уловили движение. Что-то, действительно, приближалось. Вернее, - лавиною неслось с севера. Эльф сузил голубые льдинки глаз, всмотрелся в пустоту, пытаясь обнаружить что-то необычное за секунду до нападения, чтобы вовремя среагировать. Странный шум нарастал. Он был похож на гул рассерженного осиного роя.

И, всё-таки, они появились внезапно. И их было много. Они походили на колонию красных, почти бардовых тараканов. Однако эльф уже видел их маленькие тельца, и чувствовал, что несущаяся, неведомо куда, орда чудовищных насекомых – жаждет крови! Вокруг этих маленьких монстриков воздух тяжело колебался и фосфоресцировал кровавыми бликами. И все они, точно сговорившись, прямиком направились к пурпурным сапогам путника.

Эльф обнажил в безмолвном крике ряды идеально белых зубов, и льдинки его глаз моментально обернулись застывшими озёрами страха.

Шаг, другой… Кажется, что насекомые мчатся отовсюду, а тела их увеличиваются по мере приближения. Вот они уже размером со скорпиона. Вот – с собаку. Вот – с телёнка. Они всё время растут! Их студенистые членистые тела вызывают уже не только гадливость, но и неподдельный ужас. Ещё немного – и будет слишком поздно!

Эльф развернулся и ринулся прочь. Ломая кусты, протаранивая паутину, он мчался назад, в ту страну, из которой проник в этот замороченный лес.

Овраги, засыпанные мусором и опавшей листвой, таили в своей глубине толстые, выпирающие наружу, лапы корней, которые только и норовили, что попасться под ноги, рвануть за одежду – любым путём задержать беглеца!

Спотыкаясь и падая, обдирая в кровь локти и колени, безнадёжно испачкав бирюзовые форменные кафтан и штаны, путаясь в плаще древесного, маскировочного цвета, эльф вырвался на просёлочную дорогу. Он, учащенно дыша, развернулся, выхватил из ножен кинжал с изображением единорога на рукояти, и начертил вокруг себя магический круг.

Из леса, один за другим, выскакивали красные тараканы, размером с добрую корову каждый. Их ядовитые жала нервно вздрагивали от быстрого бега, а в глазах горело единственное желание: убивать!

Эльф, выкрикивая слова Силы, воздел к небу своё оружие. И боги ответили молнией. Фиолетовый разряд пробежал по телу незадачливого странника, и его фигура засветилась изнутри, точно превратилась в зажженную свечу. Эльф, уже сияющим кинжалом, очертил место своего пребывания вторым кругом, образуя его в воздухе, на линии груди. По магической защитной линии змейкой пробежал огонь, на глазах превращаясь в стену ревущего пламени. А эльф охнул и рухнул вниз без сознания.

* **

- Эй, идти можешь? Может, подвести?

Эльф очнулся в позе лотоса в двойном, очерченном в пыли круге, на обочине дороги. Рядом бесполезной игрушкою валялся кинжал. А за линией защитного круга, развалившись в телеге с сеном, находился мужичок. Именно он своим вопросом и вывел эльфа из транса:

- Эй, тебе говорю! Ты хоть знаешь, куда дальше идти, сердечный?!

Кровавая пелена перед глазами очухавшегося порвалась окончательно. В фиолетовых дырах проступил реальный мир, а в нём – бородатое, доброе человеческое лицо. Эльф мотнул головою, мол, всё нормально, и мотнул ватною рукою в неопределенном направлении.

Бородатое лицо хмыкнуло и исчезло из поля зрения, буркнув себе под нос:

- Ну ладно, коли так…

Послышался скрип удаляющейся телеги и мерное цоканье копыт…

А потом, сквозь наплывающую отовсюду тишину, где-то в глубинах сознания эльфа раздался старческий дребезжащий голос:

- Пойдём отсюда, сынок. Скоро стемнеет, но город – близко. А тебе здесь нельзя больше оставаться.

Эльф усилием воли разлепил мутные глаза и различил перед собою сияющего, полупрозрачного деда с окладистой серебряной бородой, рисующего в воздухе вместо приветствия знак Ихтиса.

- Поднимайся. Я пришёл специально, чтобы вывести тебя из этих гиблых мест. – говорящий, несомненно, был человеком, но каким-то странным, призрачным.

Эльф и сам понимал, что оставаться нельзя. Он вздохнул, сунул кинжал в ножны, встал и прислушался к внутреннему голосу. Духи тьмы так любят разгуливать в чужих обличьях! Но, всё-таки, этот старец был добрым – об этом поведало сердце. И стало совершенно не важно, кем являлся на самом деле этот дед: человеком, духом, привидением… Эльф не боялся выйти из защитного круга. Он пребывал в священной уверенности, что пришелец не причинит ему вреда. И не предаст.

Опираясь о дряблое костистое плечо и, проваливаясь через шаг в дымку седого тумана забытья, эльф брёл вперёд, увлекаемый таинственным незнакомцем. Так продолжалось довольно долго. И всю дорогу они молчали. Под конец старец вдруг встрепенулся, остановился и заговорил. Его голос стал хриплым, больным:

- В этом лесу казнили невинных, и сама земля вопиет к отмщению. Но ты – не виноват. Так что иди себе с миром. И забудь сюда дорогу.

- Откуда ты знаешь? – эльф, с трудом выныривая из бессознательного состояния, выдавил на лице жалкую пародию на улыбку. – И как ты можешь рассуждать о моей невинности, если я участвовал в этих расстрелах?

- Я сам – один из тех убиенных…

Эльф резко вскинул глаза. И тут же припомнилось то далёкое пасмурное утро, когда принесли приказ. Их тогда выстроили шеренгой и погнали в этот чёртов лес. А сам он бежал тогда с остальными зелёными новобранцами и кидал косые взгляды на странных: обросших, грязных и сгорбленных людей. Потом они стояли друг против друга, рядами: победители и побеждённые. И эльф глядел на оборванцев поверх натянутой тетивы.

Капитал гаркнул команду. И сотни стрел сорвались с тяжёлых боевых луков. Пернатые вестники смерти вгрызались в беззащитные груди, впивались в головы и шеи, заставляли людей падать в грязь и корчиться там, биться в спазмах боли…

А в трёх шагах от места расстрела повар жарил мясо. И запах шашлыка стелился низко по земле: его, вместе с дымом костра, прибивал моросящий, еле видимый дождик.

И так пять лет: дождь и костёр, и искорёженные лица людей. И каждая ночь – кошмар, от которого нет спасения.

* **

Когда безрадостная картина прошлого рассеялась, рядом уже никого не было. Лишь под ногами ползли клочки клубящегося сиреневого тумана. А впереди разноцветными огнями горел знакомый с детства город.

Эльф в последний раз обернулся на эту странную, проклятую дорогу, что манила его душу к себе все эти годы, на загадочный и мрачный, совсем не эльфийский лес, вздохнул и отправился домой. Странно, но ему стало легче. Пелена перед глазами пропала и эльф обрёл способность передвигаться самостоятельно. Он шёл и думал, что неплохо бы прямо сейчас перекусить и вымыться.

Лес отпускал странника. Навсегда.

Больше сны не тревожили эльфа.

20.01.98.

Старый фонарь

Красные кожаные сапоги, подбитые изнутри мехом, перекатывались с носка на каблук, чуть поскрипывая на белом, снежном покрывале февраля, и несли настороженного эльфа вглубь леса. Нырнув от жилых островерхих зданий с округлыми зарешеченными окнами во влажный сумрак слегка постанывающих от радикулита сосен, странник, кутаясь в меховой, мышиного цвета, плащ с откинутым на спину капюшоном, спешил домой.

Над головой остроухого путника ласково улыбалась Большая Медведица, указывающая лапой верную дорогу. Но, окинув взглядом величие ночного купола и, подметив, как ярко блестят звёзды, эльф лишь клацнул зубами, зябко поёжился, и весьма прагматично подумал, что теперь холодать будет с каждой минутою. Эх, зря он так засиделся!

Посередине леса, как раз над запорошенной снежною пылью развилкой проторенных дорог, висел старый ржавый фонарь. Он слегка покачивался на ветру и заливал всё вокруг мягким приглушенным светом. Большая восковая свеча, укрытая от непогоды толстым слоем слюды, плакала тёплыми слезами, подмигивала при сильных порывах воздуха, точно размышляя: не погаснуть ли ей до утра, всё едино – нет ни единого случайного прохожего. Кому дорогу освещать-то?

Эльф остановился и замер. Голубые озёра его глаз заворожено уставились на это лесное чудо. Чувственные припухлые губы тронула детская, застенчивая улыбка. Привычным жестом откинув со лба длинные соломенные волосы, путник несколько долгих мгновений следил за тем, как ветерок кружил стаи пушистых бабочек над ржавым и молчаливым стражем леса.

Но холод принялся забираться под плащ, и наваждение спало. Путник, тряхнув головою, точно отгоняя видение, улыбнулся своим мыслям, и торопливо двинулся дальше. Лапы сосен, причудливые изгибы стволов клёнов, густая поросль голых кустов – всё это в сумерках порождало чудовищные образы химер. Но ещё более фантастическое видение самого фонаря посередине леса затмевало собою все ночные кошмары. Казалось, что поскрипывание деревьев создает магический рисунок непонятной музыки ветра, а запах тающего под танцующим огнём воска – тонким ароматом вплетается в морозный воздух.

Но всё когда-нибудь кончается…

Последние чёрные деревья расступились перед эльфом, выпуская его из тёмной пасти леса. Впереди мигали и тревожно звали к себе огни большого и до боли знакомого города. И, хотя многие окна его домов были тёмными, точно ослепшими, эльф чувствовал, что здания и улицы были живыми: они вздыхали во сне, и некоторые – дышали в небо струйками белесого дыма из прокопченных труб.

Силуэты двух- и трёхэтажных строений; кособоких и раскоряченных хилых клёнов нестройными рядами стоящих вдоль дорог, были почти родными; но в то же время, в ночных сумерках, они казались единым организмом, телом ожившего чудовища, которое настороженно следило за каждым шагом припозднившегося путника. Это было физическое ощущение исходящей отовсюду угрозы. Казалось, что мир вдруг сошёл с ума, и оживший город проснулся, начал разминать затёкшие мысли, готовясь к славной охоте.

Эльф, как и все лесные жители, сразу уловил этот мускусный запах огромного зверя, но вокруг – ни кого не было. Ноздри путника нервно трепетали, пытаясь уловить источник запаха. Казалось, сам воздух был пропитан терпким ароматом тревоги.

А ноги сами выносили взбудораженного эльфа домой. Холодало. Поднимался северный ветер. Задерживаться более нигде не хотелось.

Дома мрачно улыбались мраком полукруглых арок дверей; зловеще поблёскивали желтизною пилястр, выделяющихся из стен некоторых зданий подобно клыкам; всматривались редкими огоньками зловещих, округлых окон. И всё это давило со всех сторон, да так, что начинала тяжело болеть голова.

Впереди темнел неухоженный городской парк. Не долго думая, эльф решил окунуться в родную стихию, и свернул к воротам. Больные, вездесущие клёны вкруг застывшего зеркала пруда привлекали внимание больше, нежели начинающаяся мистерия. Жизнь каменного зверя, движение города – всё это никак не хотело укладываться в голове. Такого быть не должно! «Наверное, фантазия не в меру разыгралась». – Пытался успокоить эльф сам себя, но чутьё подсказывало, что и, в самом деле, что-то было не так.

Нырнув под каменную арку, которую поддерживали обнаженные титаны, путник, устало шаркая ногами, двинулся по утоптанной белой тропинке, среди причудливых сонных стволов деревьев. Луна то пряталась, то выглядывала из-под покрывала набежавших иссиня-фиолетовых облаков. Причудливые корявые сучья тянулись отовсюду точно пальцы, пытающиеся схватить эльфа. А в шершавой древесной коре зажглись огоньки злобных глаз. Странник на мгновение даже зажмурился, потряс головой, – и всё исчезло. Но в душе белым пожаром вспыхнуло сомнение.

И тут же ветер снежным столбом взвихрился перед лицом эльфа. И страннику почудилось в этой пороше раскосое лицо с резко выдающимися вперёд челюстями, обезьяньим носом и узким, покатым лбом. Видение усмехнулось, обнажив кривые клыки, вываливая кончик синего раздвоенного змеиного языка:

- Тебе никогда от меня не сбежать, потому что я – твоя совесть!

Эльф дёрнулся, и попытался бежать, но мир куда-то провалился: тропы исчезли, деревьев не было, а небо превратилось в чернильное пятно. Странник почувствовал, как, оступившись, он падает в сугроб, а снег набивается за воротник и в сапоги.

- Вставай, трусливый убийца! – снова раздался сверху знакомый голос. – Пришло время платить по счетам. Я вижу: ты меня узнал. Я – справедливость!

Эльф, барахтаясь, выскочил на незнакомую дорогу, поднялся на ноги. И впился глазами в дрожащее перед ним видение. Челюсти путника сводило от холода, но он, презрительно кривя лицо, словно пощечины, выплёвывал слова:

- Без нас ты – безземельный король, бесплотный тип. И только в страхе – заключено твоё бессмертие, да, впрочем, и вся твоя жизнь! Шестнадцать лет бояться и прятаться, переезжать из города в город, в ужасе вскакивать по ночам, а то и вовсе не смыкать глаз – не слишком ли эта большая для меня цена?

- Это ты сейчас, в данный момент, такой свирепый. – кисло усмехнулся призрак. – Но, согласись, ты все эти годы цеплялся за жизнь, так же, как и те, которых ты расстреливал в Замороченном лесу. Ты помнишь эти страницы своей бесславной биографии? А чем ты лучше тех обречённых? Ведь тебе, просто, повезло! Начнись тот мятеж лет на пять позже, и уже не предугадать: на чьей стороне ты бы оказался.

- Ты пришёл убить меня? Ну, так давай, действуй! – закричал эльф, и с детства заученным жестом выхватил из кожаных ножен кинжал.

Обезьянья харя лишь обидно рассмеялась в ответ. И странник понял, что этот демон, хотя и явился за его душою, но жаждет изначально хорошенько повеселиться.

Бежать было некуда. До ближайших домов – метров двести, но кто даст гарантию, что кто-нибудь соизволит пустить незнакомца среди ночи. «Боже, пусть всё это окажется лишь моим кошмаром!» – в отчаянии подумал эльф, мертвой хваткой сжимая рукоять кинжала.

Призрак вдруг обернулся фиолетовым туманом, который, извиваясь, точно гигантский питон, прыгнул вверх, и тут же обрушился всеми своими кольцами на несчастного путника. Стало нечем дышать. Воздух мгновенно превратился в слизистую жижу. Парк оказался где-то рядом, за плотной пеленой дрожащего миража. Эльф чувствовал, видел, что реальный мир не исчез. Но то, что его убьют среди деревьев, в двух шагах от дома, - вовсе не приносило ни радости, ни облегчения. Мысли спутались. Казалось, что всё это – лишь сон. Нужно только проснуться. И не шёл эльф никуда, а просто уснул в своей кровати на улице Седьмого Бога.

Но проснуться, не смотря на все старания, никак не удавалось. И тут путник вдруг осознал, понял, что все происходящее – реальность, от которой уже не уйти. И, превозмогая навалившуюся сонливость и странную, вязкую апатию, эльф изо всех сил ударил клинком вперёд, рассекая воздух.

Сознание бродяги погасло, но он всё еще продолжал тупо наносить удары по телу тумана. А парк гулко хохотал над слепым отчаянием пленника.

Эльф ещё дышал, когда перед его глазами возник образ качающегося ржавого фонаря, стоявшего на страже волшебного леса, и губы сами зашептали древнюю молитву. Слова взметнулись вверх стаею птиц, и туман вдруг ослабил хватку, отпустил странника, позволил ему упасть в снег и прийти в себя.

Верхнеэльфийская молитва всё ещё слетала с губ путника, когда он вновь различил пред собою фиолетовое чудовище. Оно скалило клыки, щурило кровавые раскосые глаза, источало зловоние и ненависть.

- Мы ещё встретимся! – пообещал призрак и исчез.

Эльф тяжело поднялся на ноги. Его колотило. И разом вернулись все обычные чувства. И первое из них – голод.

Дальше странник брёл как в бреду, не прекращая бубнить под нос себе молитвы. И только дома, закрыв дверь на железный засов, эльф рухнул на пол, не раздеваясь. И тут же, до утра, забылся тревожным сном.

В окна заглядывала испуганная ущербная луна, точно желавшая убедиться, что с её любимчиком ничего страшного не стряслось. Эльф метался во сне. И в лунном луче его соломенные волосы казались серебряными, а бледные тонкие пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, точно невидимая миру битва всё ещё продолжалась.

* **

А через время старый фонарщик умер. Новый же, не ходил более по вечерам через лес, дабы возжечь толстую восковую свечу для заплутавших и припозднившихся.

Эльф потом специально ходил в тот лес, но уже днём. Ничего завораживающего там уже не было. Один лишь старый, забытый всеми фонарь. Но в сердце закралась боль.

А позднее – стала мучить непонятная ностальгия по ночным чудесам. Эльф понимал, что в тот раз его спасла Красота. Но жизнь-то течёт по своему обыденному руслу. И необычное, волшебное – сдаёт свои позиции, уходя в небытиё. А черёз годы всё подёргивается дымкой сомнений. И остаётся лишь память. И надежда.

«Мы верим в добро, покуда в нас бьётся детское сердце, в любовь, покуда молоды, в красоту – покуда не преступим порог взросления… Так что же согреет нас в старости? Кто защитит?» – горестно подумал эльф, разворачиваясь и бредя прочь от ржавого фонаря, образ которого был когда-то спасительной ниточкой.

Эльф знал, что больше никогда сюда не вернётся. Его ждала новая жизнь, полная интриг, предательств и боли. Эльф уходил из юности. И на глазах его блестели предательские слёзы.

20.04. 1999.

Выбор

На фоне окна, распахнутого в летнюю ночь, отчетливо виднелся силуэт охранника, обхватившего руками ноги, и уютно устроившего свой узкий подбородок на коленях. Этот эльф не был похож на своих верзил-сослуживцев, более смахивающих на троллей. Худощавый, маленький, точно и не эльф вовсе, он кутался в темно-зелёный плащ. А бардовых остроносых сапогах его прилип кленовый листок, выдавая своего хозяина, мол, виновен в ночных прогулках по городу. И, хотя на поясе воинственно поблёскивала рукоять боевого кинжала, а на ладони алел свежий шрам, но весь облик задумавшегося стража напоминал скорее последнего романтика, нежели хладнокровного воина, чья рука всегда тверда, а эмоции – умерли в казарме.

Эльф втягивал в себя влажный предрассветный воздух, и мысленно благодарил судьбу за очередной новый день. И, хотя в сумерках уже можно было различить мешки под глазами охранника, мертвенную бледность измождённого лица, которые кричали о хроническом недосыпании, всё же страж в эти утренние часы чувствовал себя счастливым.

Неподалёку, на фоне островерхих двухэтажных готических особнячков, обильно украшенных шпилями с застывшими на них флюгерами и, безвольно опавшими сейчас на свои древки, выцветшими штандартами; там, куда лениво глядел эльф, - высилось мрачное здание, щурившееся узкими вертикальными щелями окон-бойниц. А на крыше этой круглой цитадели, среди высоких защитных зубцов, разгуливали квадратные бородатые мужики, привычно тягающие на плечах бесполезные здесь алебарды. Эта монолитная, вытесанная из цельной глыбы чёрного агата башня была сердцем города, – здесь восседал Военный Совет; находился арсенал, забитый оружием; разбегались в безопасные места тоннели подземных переходов. И эта махина была символом, олицетворяющим собою истинную магическую власть мятежного графа Тэйгрэ.

А эльф всё смотрел, как у подножия башни робко зажигалась заря, слегка подрумянившая легкомысленные барашки облаков. И в лучах проснувшегося, но пока ещё не видимого солнца, белые нити каменных прожилок казались дрожащею паутинкою, накинутой на чёрную глыбу цитадели. Агат светился изнутри колдовским сиянием, пугал своим жутким величием, но, всё-таки, притягивал, завораживал, манил, пробуждая тёмные зовы души и грустные воспоминания…

* **

Это тоже стряслось на рассвете. Но тучи тогда заволокли всё небо, сделав его грязным, насупившимся и неприветливым. Тонкие нити дождя казались тогда стальными струнами гигантского инструмента, которого касались пальцы мировой души. Водяная пыль дрожала на резных листьях клёнов, застревала между иглами ощетинившихся сосен и елей, ползла прозрачными слезами по стволам берёзок, и падала в густые заросли папоротника и малины. Под ногами – алели россыпи землянки, будто кто-то просыпал бусы зари! Но смотреть вниз было нельзя.

Впереди – раздражающим видением маячили старческие лица с ввалившимися, горящими ненавистью глазами. Эльф отчетливо видел, как посиневшие губы шепчут неслышимые проклятия, как иссохшие, скрюченные артритом, пальцы рук безнадёжно пытались сжаться в кулаки. В этой толпе мелькали изможденные, осунувшиеся женские лица, и испуганные детские глаза молили о пощаде.

Их разделял полёт стрелы.

Рослый капитан гаркнул команду. Эльф не разобрал слов, но машинально повторил за всеми отработанные месяц назад движения: вскинул лук и натянул тугую тетиву с наложенной на неё пернатой стрелой.

Обжигающий душу стыд рванулся из сознания адским пламенем, и поглотил волю растерявшегося эльфа. Юный стрелок ещё не знал всех прелестей войны, и устав ещё пока был для него настольною книгой. Это был тридцать шестой день службы, и вера в доблесть, честь и благородство грела детское сердце. Эльф до сих пор не видел истинного лика войны, всю её грязь, лживость. И теперь, целясь в одного из стариков, шевелящего кустистыми бровями и с топорщащейся во все стороны седой лопатой бороды, эльф чувствовал, как предательские слёзы застилают глаза. Эти люди были врагами, как было объявлено, - могущественными колдунами. И, всё-таки, стрелять в безоружных казалось отвратительно, подло и гнусно…

Однако, приказы не обсуждаются.

В затылке стрелка принялись методично ухать кувалды. Боль разрасталась с каждой секундою. И вдруг мир в глазах померк, а ладони стали потными.

Новая гортанная команда вспорола тьму сознания вспышкой кровавой молнии. Эльф дёрнулся, рука его дрогнула, и стрела сама соскользнула вперёд, устремляясь прямо в цель…

Крики умирающих встряхнули эльфа, возвращая его в реальный мир. Боль всё ещё пульсировала в висках и затылке, но тьма уже рассосалась, и юный боец видел лица бьющихся в агонии. На мгновение ему даже почудилось, что это не бунтовщики сейчас корчились в лужах крови, а мучилась его, эльфийская, совесть. Стрелок заворожёно, словно в зеркало, глядел в открытые стекленеющие карие глаза, в которых навеки застыли ненависть и отчаяние. И почему-то совсем не казалось странным, что он видит всё это на расстоянии десяти шагов.

Миры живых и мёртвых разделил полёт стрелы.

Над опушкой, над лесом, над оврагом, в котором умирали люди, шёл мелкий, словно процеженный через ситечко, дождь. Казалось, что плачут боги.

* **

Эльф дёрнулся от переживаемой заново боли, соскочил с окна, и с ненавистью зыркнул на агатовую цитадель – обитель лжи и насилия. Теперь-то он знал, что настоящие колдуны прятались там, за толстыми стенами. И у каждой их двери стояли сейчас вооруженные до зубов бритые амбалы, глядящие на мир тупыми безжизненными глазами.

Впрочем, сам эльф был неотъемлемой частицею этого всеплайтонского зла. Он чувствовал себя марионеткой, куклой в руках мятежного графа, чья сияющая улыбка сопровождала горожан повсюду, светилась со стен обшарпанных домов; с портретов, ставшими обязательными в каждой законопослушной семье; с сотен нагрудных значков… И эльф знал, что ему никогда не сломать всей этой бездушной махины, перемалывающей души, точно гигантская мясорубка. Но, всё-таки, стрелок оставлял за собою право на ненависть… и тягучую головную боль.

«Зло как таковое, - горестно размышлял охранник, - идёт вовсе не от узурпатора. Я сам пригласил его в своё сердце. И тьма просочилась в душу пугливым скользким угрем. Теперь страх правит мной: он контролирует каждый шаг, каждый вдох! Для Тэйгрэ это даже лучше, чем канувшая в воду юношеская вера в торжество разума и добродетели. Я ведь давно превратился в послушного и исполнительного раба. Так кто ж мне мешает встать в полный рост и громогласно изобличить новый режим?! Почему я безропотно проглотил наживку из пустых обещаний? Что мне подсунули взамен свободы?!!»

И тут же в глазах эльфа потемнело, словно кто-то подслушал его мысли и огрел бичом беспощадного гнева. Страж чувствовал, что под ногами разверзлась бездна, которая, зияя своей глоткой, стремилась поглотить весь мир. И началось падение.

Такое бывает в кошмарных снах, когда вскакиваешь с постели в холодном поту. Когда кажется, что твоё тело проваливается и летит медленно-медленно, ударяясь о каждый выступ, но боль, почему-то, не чувствуется. А время становится тягучим и клейким, словно кисель, и тянется нескончаемой вереницей кошмаров или взрывается огненными всполохами, вмещая вечность ожидания в доли секунды. А после – вываливаешься в реальность сквозь чёрную прореху неба и оказываешься безвольно обмякшим, еле живым.

Но в этот раз всё было гораздо ужаснее. Эльф не рухнул в чернильную мглу, а видел себя как бы со стороны. Его неуправляемое тело летело вперёд, на подоконник. Локти ударили в стёкла, упруго отскочили, снова ударили. Невидимая преграда угрожающе тренькнула, дала трещину. Ещё одну… Но остановиться эльф уже не мог. Стекло раскололось и осыпалось сверкающими брызгами. Измученное припадком тело обвисло на раме так, что голова оказалась на улице, а сверху – навис и медленно тронулся вниз прозрачный гигантский топор. Его добрая весомость одной только своею тяжестью могла отсечь руку. Смертоносный осколок набирал скорость. Ещё мгновение – голова покатится прочь, падая и разбиваясь о мостовую перезрелым арбузом. Эльф даже во рту ощутил медно-кислый солоноватый привкус гибели.

Хрясь!… - эльф услышал шорох скользящего стекла, глухой удар, и почувствовал на запястье теплую липкую влагу, стекающую по пальцам.

И тут же наваждение спало. Всё оказалось позади. Лишь хлещущая из рассеченной артерии тёмно-вишнёвая кровь смачными каплями падала с пальцев, заляпывая подоконник. Жизнь казалась подарком небес, чудом.

Ворвавшийся в разбитое окно проснувшийся игривый ветерок взметнул копну золотисто-соломенных волос, и донёс запахи талого снега.

Солнце воцарялось над миром, и тьма бежала от его разящих лучей, пряталась по закоулкам, таяла на глазах. Но эльф знал, что день – не вечен. И скоро влажные сумерки спеленают усталую землю, возвращая в мир могущество злых колдунов. И ни какая весна, ни какое пробуждение природы не спасёт от надвигающейся безысходности. Отчаяние было разлито в воздухе. Оно дымилось как парное молоко, ползло и вилось вкруг домов голодным питоном, образуя видимую, мерцающую сиреневую дымку.

* **

Железная дверь, сотрясаемая ударами, гулко заухала в пустых коридорах, словно там, в глубине здания, проснулось чудище, решившее выползти из своих подземелий на свет божий.

Эльф бросил на улицу настороженный взгляд, стараясь при этом держаться как можно дальше от разбитого окна. Заметил плащ начальника караула, и радостно кинулся вниз, на первый этаж, к входным дверям.

Мрачный широкоплечий капитан с бульдожьей физиономией несколько секунд оценивающе разглядывал рану эльфа.

- Всё в полном порядке! – бодро отчеканил страж, перехвативший взгляд начальника. – Во вверенном мне объекте происшествий нет. Лишь на втором этаже порывом ветра разбило окно.

Из-за массивной спины вынырнуло молоденькое веснушчатое лицо. Это был сменщик. Он впервые в своей жизни заступал на дежурство и сильно волновался, что было сильно заметно.

- Пост сдал! – улыбнулся юнцу эльф.

- Пост принял! – эхом отозвался солдат…

А потом, вместе с начальником караула, чеканя шаг, эльф долго топал по просыпающимся тесным улочкам и молчал. Когда же впереди замаячили тёмные очертания казармы, капитан вдруг резко притормозил, развернулся и влепил эльфу хорошую затрещину. Страж поднял на начальника изумлённые глаза.

- Запомни, сынок: ты давал присягу родине, а не узурпатору! Придёт время и законный правитель займёт своё место. А пока нужно смириться и ждать. – пояснил пощечину капитан и вздохнул. – И нельзя думать так громко, так по-юношески глупо. Все наши мысли прослушиваются, но среди монотонного гула, доносящегося из тысяч хрустальных шаров, что в Башне Волшбы, именно твои тирады похожи на пронзительный крик – он заглушает и перекрывает собой похотливые и алчные мечты твоих сослуживцев. Считай, что на тебя уже открыта охота. Тэйгрэ пока ещё не вычислил тебя, но ты стал для него смутьяном номер один.

Кто бы мог подумать, что в коренастой фигуре истинного солдафона металась ранимая душа, разрываемая на части обычными страстями! Эльф никак не ожидал отсюда помощи. Он даже удивился:

- А сами-то вы не боитесь говорить такое? Ведь это же пособничество инакомыслию!

Капитан глухо рассмеялся:

- Эх, молодо – зелено! Ты просто не знаешь, но они интересуются лишь нашими мыслями и снами. Им незачем следить за всеми разговорами в графстве. К чему? Вот, к примеру, о твоем существовании они уже знают. Накал твоих мыслей выдал им и полное твоё дилетантство. Вот только почему им не удалось сразу убить тебя тем стеклом – не ясно. Возможно, ты оказался им не по зубам. Но стоит тебе сейчас обратиться в лазарет – и ты обнаружен! Затаись. Залечи рану сам. Сегодня я даю увольнительную на три дня пятнадцати солдатам. И ты, считай, что в их числе. А больше – ничем помочь не могу. Обратись к знахарке, к богу, к чёрту, но чтоб через три дня – никаких шрамов на руке! Или уж совсем не возвращайся…

Эльф рассеянно глянул на кучу золы, в которой деловито рылся рыжий петух, и вдруг осознал, что в одном капитан прав: в этом безумном мире никому больше нет веры. Побеждает только сильнейший и умнейший. Меч и магия ещё веками будут держать миры в духовных кандалах, обрекая каждого из живущих на мучительный, но необходимый выбор: погибнуть или покориться…

16. 10. 1999.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Сказы лапотной страны

(Псевдославянская фэнтези)

Millennium

Ночь выдалась жуткой. Черные облака, стремительно сгоняемые ветром, казались адскими страшилищами, вырвавшимися из подземных шахт угольных копий. Леденящий душу ветер то срывал с крыш черепицы, то затихал и вновь со свирепой радостью обрушивался на деревню, то глухо завывал в печных трубах, заставляя креститься суеверных старух. Но метели не было: выпавший три дня назад предновогодний снег успел слежаться в толстых сугробах, и поднять его вверх оказалось невозможно. В подслеповатых окнах покосившихся избушек мелькали огни – люди веселились. Иногда открывались двери и в мир вместе с паром вырывались песни и хохот.

Молоденький баенник Тихон, позевывая и оглаживая иссиня-изумрудную окладистую бородку, скучающе таращился через запотевающее стекло своего жилища, и лишь покачивал головою. По крыше хозяйской избы с диким подвыванием носился пьяный домовой Степка, орал непристойности и горделиво махал руками, воображая, что вызывает ураган.

«Как же так можно, - деловито размышлял баенник, - ну, померла жена, так, чего же из себя разъяренного демона корчить и три месяца подряд ужираться до положения риз, вещая налево и направо о грядущем конце света?»

А главное, чего ни как не мог понять Тихон, - как же можно было так запустить бороду, что она от вшей уже шевелится, точно живая! Бр, сам баенник терпеть не мог грибков да плесени на своем студенистом теле, а тина в волосах ближайших родственников всегда приводила его в бешенство.

Вообще-то, Тихон был мечтателем, последним романтиком, правда, слегка испорченным скептицизмом домового и огуменника да безверием местного дьячка-пропойцы. Больше всего он любил валяться, фантазируя о подвигах, о доблестях, о славе, но в реальной жизни был рохлей и каким-то не то чтосамоуглубленным, а даже сонным и бестолковым. Все-то ему приходилось втолковывать, да не по разу.

За окном резкий порыв ветра смахнул пьяного Степку прямо в сугроб. «Туда ему и дорога. – равнодушно подумал Тихон. – До него мудрость всегда через задницу доходит. Пущай слегка обморозится, авось, поумнеет». И баенник, в полной уверенности, что через некоторое время дверь распахнется от пинка и на пороге покажется злющий Степан, растянулся на лавке. Все одно – ничегоинтересного больше не высмотришь.

Водянисто-бесцветные глаза Тихона закрылись сами собой, а душа помчалась в страну грез. И виделось баеннику как патлатая кикимора Дуня, что жила в одном с ним дворе, наконец-то умылась, причесалась, нарумянилась, принарядилась в чистую рубаху, с вышитыми вдоль воротника, на запястьях, да по подолу лунными оберегами, и отправилась к нему, к Тихону, в гости. Ни горбатый нос возлюбленной, свисающий спелою сливою над тонкою щелью рта, ни костлявые пальцы с кривыми когтями, ни волосатые ноги, неуклюже торчащие из-под юбки не смущали взоров мечтателя. Так уж устроены все романтики: они видят лишь то, что им услужливо подсовывает поэтическое воображение, закрывая глаза на грустную и безотрадную реальность.

Дверь бани осторожно скрипнула. Тихон поднялся на локтях и с трепетом уставился в темный проем, надеясь различить там силуэт кикиморы. Но вместо нее появились… (нет, даже не оклемавшийся домовой!), а две молодые и самоуверенные физиономии парней, у которых под носом только наметился легкий пушок. Юноши бесцеремонно протопали внутрь и затаились у дверей.

- Успели! – прошептал один из них другому.

От подобной наглости баенник опешил, но прийти в себя ему так и не дали. На улице послышались хохот и звонкие девичьи голоса. Дверь вновь распахнулась, кто-то повозился в темноте и вошел.

«Мать честная!» - изумился Тихон, наблюдая, как в баню вползает странное бледно-розовое существо с двумя сросшимися головами без лиц. Новый гость был крайне неуклюж, сопел, да к тому же казался совершенно слепым. Баенник вжался в стену. «Вторжение. – понял он. – Тот самый конец света, о котором орал Степан в последнее время. Ох, грехи наши тяжкие!»

Парни же ничуть не испугались, напротив, - даже оживились. «Что-то здесь не чисто». - догадался Тихон, пристальнее всматриваясь в надвигающееся чудовище.

«Господи! Да это же девка!» - ошеломленный баенник зажал себе рот руками: как осрамили-то! На него, да еще в новогоднюю ночь напустили девку, бесстыдно задравшую подол чуть ли не до самой шеи. Конечно, Тихон знал традиции, и нужно было б погладить гостью мохнатой тыльной стороной лапы, дабы ей подвернулся богатый муженек, но порядочные девушки так делали перед Рождеством, а в новогоднюю ночь всегда приносили дары. И вот тебе – здрасьте! В новый век – с новыми традициями. Тьфу! Совсем испортили праздник.

А дальше – больше. Один из парней, тот, что повзрослее, припечатал незнакомке пятерней как раз по тому месту, каким она гадать вздумала. Сразу раздался оглушительный визг, и гадальщицы бросились врассыпную.

«Так они еще за меня решать вздумали, кого каким мужем наградить?!» - и баенник от возмущения хлопнул челюстью, да так неудачно, что гнилой коренной зуб взвыл от боли. Вот тут-то тихоня Тихон окончательно вышел из себя: насупил брови, запыхтел как огромный недовольный ежик. Вокруг него разом заклубился угарный дым, а ковшик сам собою метнулся в лоб одному из возмутителей порядка. И вместо того, чтобы победителями выскочить из бани и обидно обсмеять девок, парни неожиданно наткнулись на стенку.

Окно и дверь исчезли, и казалось, что шутники попали в темницу, из которой нет выхода. Угарный дым повалил клубами, да так, что стало нечем дышать. Ковшик, тазики, вехотки – все поднялось вверх и принялось носиться как потревоженный улей. Зашевелилась даже печь! Перепуганные парни шептали молитвы, а тот, что помладше, даже выудил из-под одежды нательный крест и поцеловал ноги Спасителя.

- С новым, твою мать, годом! – раздался пьяный крик Степана и люди, наконец-то, увидели распахнутую дверь. Они кинулись на улицу, сметая домового и улепетывая из бани без задних ног.

- Ну вот, - всхлипнул Степка, - как новый год встретишь, так его и проведешь. А тут, вроде, - новый век… Что ж, меня целое столетие мутузить будут?

Тихон виновато поглядел на гостя и пожал плечами:

- Чего уж теперь, проходи. Будем пить горькую. Меня сегодня тоже достали.

- Да? – усомнился домовой и оценивающе осмотрел погром. – Это хорошо!

Баенник заглянул за печь, выудил оттуда штофик, приложился к нему, крякнул и протянул собрату по несчастью:

- Пей!

И только через три недели Тихон очнулся в сарайчике кикиморы Дуни и горько застонал, так как впервые увидел предмет своего обожания в истинном свете, то бишь – с похмелья. Рядом сидел Степан, сосредоточенно жующий сухую горбушку:

- С винным крещением тебя, да с новым веком.

- А где же конец света? – выдавил баенник жалкую улыбку.

- Как всегда, задерживается. – деловито пояснил домовой. – А гульнули мы хорошо: до сих пор башка трещит.

- Я понимаю: вы герои. – подговорилась Дуня. – Как же: оглобли поломали, кота хозяйского объезжать вздумали, а на верхосытку к пожилой курице приставали! И как вас только земля носит?!

Тихон зябко поежился. «И что это я на бедных парней так взъелся? – Поймал себя на мысли баенник. – Пусть бы шалили… Сам-то – лучше, что ли?»

2000.

Мара

Смеркалось. В небе загорались и становились, все более отчётливо, видны, контуры знакомых созвездий. Над болотом, приютившемся на северных подступах Шероиданского леса, господствовала тишина. И только лёгкий ветерок доносил далёкие людские голоса из ближайшей деревеньки. Мшистые зелёные кочки колыхались между берегами, и чудилось, будто кто-то хочет с илистого дна, да не пускали его на свет божий подводные коряги, держали его, точно живые. И казалось, что из водных глубин прорываются чьи-то унылые стоны… Но прислушаешься – только ветер поёт свою грустную песню в резных листьях одинокого клёна, сиротливо склонившегося к самой поверхности мутной воды.

Мара сидел на краю болота, обдумывал свою жизнь, и горькие слёзы катились из его круглых огненно-красных, размером с блюдца, глаз. Мара был водяным, и ему дюже не нравился его собственный огромный, размером с рыбацкий сапог, нос. Вернее, Мара уж как-то свыкся с собственным уродством; но, как на грех, утонувшая вчера ночью девушка, проклятая матерью и потому полностью пропащая, на поползновения водяного дерзко заявила, что за «чудище с эдаким шнобелем она в жизни не выйдет замуж, а уж, тем более, не согласится на баловство». Что ей, утопленнице, выбирать, что ли есть из кого?!…

А Мара был молод: у него вот-вот начала пробиваться зелёная бородка; а мхом, как его отец, от затылка до самых пят, он ещё не порос. Так что выглядел водяной вполне прилично: как здоровенный, упитанный мужичок, весьма чистоплотный, к тому же. Ведь всё время ходить, обвешавшись тиною, как делали его сёстры, Мара считал ниже своего достоинства.

А сейчас, на краю болота, дикая обида глодала Мару. Весь день он уговаривал Марьюшку смириться со своею судьбой, а под вечер не выдержал, психанул, кинул с досады об дно шапку, плетённую из безлистой куги, прихватил с собою мороженого налима, всплыл на поверхность, и принялся призраком шастать по округе в тайной надежде обнаружить заблудшую корову и выместить на ней всё своё зло. Вы, тщетны были все его усилия!

Пришлось Маре вернуться к родному болоту, сжевать налима, и разреветься.

Тёплый сентябрьский вечер клал свои ладони на плечи водяного, утешая его и, нашёптывая, что всё в мире преходяще, да, мол, сердцу – не прикажешь. Но Мара лишь отмахивался от голоса небес, как от приставшей мухи. Уж сильно запала ему в душу чернобровая голубоглазая дивчина, и не мог он ничего с собою поделать.

Рой видений и образов смущал ранимую душу водяного. Ему всё ещё казалось, что сумей он укоротить свой нос, может быть, утопленница сама бросилась в его объятия. Ах, сатиновая юбка соскользнула бы с бёдер и опала бы к стопам. За нею последовала бы белоснежная сорочка. И, выступая из вороха одежды, как жрица любви, как юная богиня, Марьюшка сама бы отдалась безумному зову любви! И губы искали бы губы, и руки б не знали покоя, лаская и милуя. И, сплетаясь в единый нерасторжимый клубок, они упали бы, точно муж и жена на перины.

Но тут же иное видение разом перечеркнуло всю прелесть предыдущих фантазий. Маре вдруг примерещилось возвращение его старшего брата Шехмы – беспутного ловеласа и повесы, который покорял женские сердца так же легко, как сам Мара предавался сентиментальным грёзам и юношеским романтическим слезам. И вот уже Шехма крадётся к Марьюшке под покровом ночи, срывает с неё одежды и предаётся вакханальной оргии. Тьфу! Нет, не бывать этому!!!

Мара сверкнул глазами, утёр студенистые слёзы, размазав их по щекам, высморкался прямо на пригревшуюся лягушку, и полностью вернулся из мира несбыточных грёз.

С громким, осуждающим кваканьем оскорбленное земноводное демонстративно прошлёпало прочь и плюхнулось в воду.

Ветер, как ни странно, продолжал усиливаться. И увядающие листья одинокого клёна, под которым грустил водяной, шептали какие-то древние заклинания. А со стороны деревни доносились обрывки песен и девичьего хохота.

Мара вдруг любопытно прислушался.

- Мухи, вы, мухи, комаровы подруги, пора умирать! Муха муху ешь, а последняя сама себя съешь! – донёс ветер издалека, и взрыв заразительного смеха гулким эхом ушёл в поля, озадачив влюблённого страдальца.

«И чем это они там занимаются?» – невольно подумалось водяному.

Несколько мгновений Мара елозил штанами по камню, на котором и доел налима. А затем, всё-таки не выдержав, он вскочил и влупил до деревни, что было духу. Он летел на огни деревеньки, постоянно спотыкаясь о пни, громко и нецензурно при этом комментируя происходящее. На какое-то время мысли о чернобровой утопленнице полностью оставили водяного.

С трудом переводя дыхание, вывалив бирюзовый язык, точно собака, и, откидывая назад растрепавшиеся от быстрого бега спутанные зелёные патлы, влюблённое созданье принялось короткими перебежками двигаться вдоль плетеней, прячась в тени амбаров. Заприметив толпу, Мара замер и приготовился смотреть. Люди кучковались подле невзрачного подслеповатого дома, крыша которого, к тому же, поросла бурьяном и дёрном.

В этот момент, когда водяной удобно устроился на коряге, точно по заказу, дверь, подле которой уже томилась молодёжь, распахнулась, и на пороге показались девушки со свечами в руках. Они что-то торжественно несли на протянутых руках и торжественно, протяжно подвывали.

«Чудно!» – подумал водяной, и пристальнее вгляделся в процессию. Оказалось, что каждая девушка несла по маленькому гробику, вырезанному то из брюквы, то из репы, то из моркови – в общем, кто во что горазд. А две последние девки так причитали, так убивались, оплакивая смерть мух, что Мара и сам непроизвольно пустил слезу.

Похоронная делегация чинно выплыла за околицу и остановилась. Каждая девка, утирая платочками глаза, опускала свой гробик в общую братскую могилу – заранее вырытую небольшую яму, которую водяной вначале принял за обычный овраг. И это было так трогательно, что водяной хотел было даже подняться, подойти поближе и минутой молчания почтить безвременно ушедших от нас.

Но пока перед глазами сентиментального Мары проплывала картина его душещипательного появления перед публикой и выдающейся гневной речи в адрес Рода, Перуна и Лады, допустивших гибель достойного уважения племени крылатых; девушки уже закончили свой печальный обряд и, прыснув смехом, неожиданно и бойко брызнули врассыпную.

«Обманули! – горько вздохнул водяной. – Надули! Кощунствуют… И как им только не стыдно?!»

И вдруг шальная мысль больно ранила сердце Мары: а вдруг и его Марьюшка также бессердечно убивала животных, чтобы потом веселиться? Мурашки пробежали по спине великана. А ведь он ещё собирался взять её в жёны!

Как горько было осознавать, что такие красивые и одухотворённые в свете колышущихся свечей лики девушек на самом деле оказались масками бездушных убийц. И, видимо, Марьюшке был безынтересен размер носа. Что-то другое, неясное и, возможно, зловещее томило девичью грудь!

Мара встал и пошёл к родному болоту. Окна избушек, светившихся изнутри лучинами, в надвигающемся сумраке чем-то напоминали глаза братьев-водяных. Казалось, что эти огни так и норовят заглянуть в мятущуюся душу последнего романтика.

«Эх, тоска! – мрачно думал водяной. – И утопить –то некого…

Погода стремительно портилась. Небо заволакивали тучи. Ветер начинал злиться: подхватил с земли ворох листьев, маленьких сучков, пыль, завертел это всё, завихрил, и помчался вдаль маленьким смерчем.

Сердце Мары скулило и ныло, словно побитый пёс. Ах, как тяжело было дышать, точно это в душе водяного поднималась буря.

«А ну его всё к лешему! – неожиданно решил красноглазый. – Да на что мне такая жизнь? Того и гляди: самого скоро затянет в болото всеобщего цинизма!… И жениться я тоже не буду! К чему? Ведь как только объявится в наших краях Шехма, так моя наречённая сама прыгнет к нему в постель. За ними обоими – не заржавеет! А я потом – майся, переживай, ночей не спи!… Может, даже в петлю полезу. Нет, уж лучше сразу – махом, да и начать новую жизнь. Решено: уйду я отсюда!»

И, развернувшись на полдороги, Мара побрёл прочь и от болота, и от деревни.

На землю упали первые капли дождя.

Сгорбивши могучую спину, водяной уходил из привычного мира. Навсегда.

Он думал о том, что в новой жизни первое, что он сделает: это сменит имя. А то что же получается: сколько лет мается с женским прозвищем! Отныне он будет Мар – солидно, и по-мужски!

В болоте же в это самое время, и вправду, была в разгаре весёлая пьянка. Обитатели хлестали из кружек сивуху в честь обретения нового работника – Марьюшки. А сама утопленница в угаре хмельного веселья, действительно сбросила с себя одежды и предалась любви. Но не с Марой.

В деревне же под крышами, крытыми осиновой щепой, под музыку дождя засыпали ребятишки и взрослые.

Слёзы осенних небес оплакивали уход водяного. А куда он отправился и зачем – как знать? Спросите об этом у ветра…

01. 11. 1997.

Последний завет бога

До деревни было ещё пять, долгих километров по бездорожью да через заснеженные леса. Мужичок лет тридцати: курчавый и черноволосый, с окладистой вьющейся бородой, в которой весело поблёскивали ледышки, с немного скошенным (от молодецкого удара в одном из кулачных боёв) носом, и пронзительными тёмно-карими глазами, шёл домой со знаменитой Осиновской ярмарки. Старый, потёртый в некоторых местах, тулуп грел сравнительно сносно. Шапки у странника не было – махнул её, не глядя, на цветастую шаль для молодой жены. За плечом – болталась залатанная холщовая котомка, в которой были свёрнуты драгоценные подарки и сюрпризы для ребятни. Но ноги, заботливо обутые в добротные самокатные валенки, ныли от усталости.

Путь лежал через городское кладбище. Покосившиеся ограды могилок сиротливо подпирали друг друга и, точно карапузы подле мамки, раздающей сладости, толпились подле небольшой церквушки.

Мужик доплёлся до божьего храма, перекрестился на золочёные купола и шепотом попросил у Всевышнего прощения разом за все грехи, да сел на ступени отдохнуть.

Зимою темнеет быстро, а ежели ещё и тучи скроют звёзды, то, вообще, трудно догадаться, который уже час. Было всего-то около девяти вечера, но темень стояла такая, будто надвигалась полночь – время мистики и колдовства.

Блаженно улыбаясь, разминая уставшие ноги, странник вдруг расслышал чьи-то шаркающие шаги. Вероятно, кто-то ещё припозднился с ярмарки, да к тому же был под хмельком. Неизвестный молча пинал снег и сосредоточенно сопел.

Мужик, отдыхающий на ступеньках, ведущих в закрытую церковь, был не из боязливых, но, на всякий случай, снял с плеча котомку, положил её рядом, напрягся и нервно сжал кулаки, готовясь к возможной схватке с невидимым пока противником. Мало ли что: он ведь на кладбище, а про эти места в народе всегда ползла недобрая слава. То видели там вурдалаков, грызущих мертвецкие кости, то сумасшедших колдунов, пляшущих на разрытых могилах, то дерзких призраков, гоняющих заблудившихся коров и саркастически хохочущих с ночных небес. В общем, чего только не наплетут бабульки, щелкая жареные семечки на скамейке под окошком своего дома…

Шарканье приближалось. И вот черноволосый уже различил в сумерках силуэт пьяного в распахнутом тулупе и в лихо надвинутой на левое ухо шапке-ушанке. Поддатый гость брел, покачиваясь, периодически путаясь в собственных ногах, запинаясь на ровных местах, однако, не падая: видимо, проблески сознания всё ещё теплились в захмелевшем мозгу.

Пьяный, подойдя поближе, тупо уставился перед собою и с удивлением различил в темноте церковь, которая не желала стоять на месте, а всё норовила отплыть в сторону, точно облако, да к тому же и раздваивалась. Ощущение ирреальности происходящего отрезвило на мгновение выпивоху, но в эти мгновения просветления сознания ничего не произошло, и разум вновь охватила радостная безотчётная эйфория. Ну и что из того, что внезапно размножившиеся церкви кружатся вокруг, как мотыльки? Всем известно, что бабочки летят только к тем цветам, где ещё сохранился нектар, а, следовательно, церкви слетаются на зов Всевышнего… О, это было воистину величайшее открытие, на которое был способен утомлённый вином!

- Бог! – радостно завопил пришелец, окончательно остановившись, икнув и тупо ожидая чуда.

Ответа не последовало…

- Б-о-о-ог!!! – вновь заорал пьяница во всю свою луженую глотку.

У черноволосого мужичка, так уютно устроившегося на ступеньках, от этого радостного вопля заложило уши. Пришлось встать, потрясти головой, вытряхивая обрывки звуков. Вперившись усталым взглядом в припозднившегося богоискателя, мужик ехидно спросил:

- Чего орёшь, бестолочь? Ночь на дворе…

Алкаш с минуту внимательно смотрел на бородатое чудо, возникшее из ниоткуда, прямо из того самого места, вокруг которого водили хоровод три чем-то удивительно похожие друг на друга церквушки; затем шумно рухнул на колени, три раза стукнулся лбом о протоптанную в снегу тропинку, да так, что едва не потерял свою шапку, и ринулся бежать, повторяя, как ему самому казалось, про себя: «Свят! Свят! Свят!»

- Ну вот: пришёл, проорался, отдохнуть не дал. – Вздохнул черноволосый и, обречено взваливая котомку на плечо, направился сквозь кладбище и лес в родную деревню.

А через неделю от Осиновки до Кэрлевинга только и разговоров было, что, дескать, мужичок один Бога видел. Мол, явился ему Господь в сиянии небесном: в хитоне, босиком и без шапки – и это среди зимы-то! Глазища такие страшные: огнём горят, а борода лопатою и черная, как смоль. Появился Всевышний и напророчил гибель Эйроландским землям, если крестьяне не образумятся, и не перестанут пить горькую семь дней на неделе.

Таков, говорят, был последний ЗАВЕТ БОГА…

17. 11. 97.

Лешачья душа

Давно всем известно, что северная часть Шероиданского леса, который тёмным сюземом еловых и сосновых боров начинается сразу за Кликушечным болотом, - место тёмное и гиблое. И если уж попадёт сюда человек, то обратно дороги не найдёт, а так и сгинет в этих чащобах.

Мужики говорят, что даже свирепые лесные пожары глохнут в этих местах. И даже в разга июльского сенокоса, здесь безраздельно властвуют мрак и вечная сырость.

Развесистые еловые лапы сторожат вход в страшные буреломы, где молодая поросль запросто соседствует с мёртвыми, окончательно сгнившими стволами деревьев, укутанных мхом, точно саваном. Со стороны даже кажется, что всё здесь замерло, затаилось и чего-то выжидает. Но стоит преступить по ту сторону еловой границы, как все мысли разом испаряются, оставляя место лишь для единственного чувства – непобедимого ужаса, нарастающей паники, что гонит прочь из этих мест.

Но, всё-таки, там, в девственных дебрях вовсю бурлит жизнь: снуют белки, играют друг с другом зайчата, объедаются малиной ленивые медведи… А вон и хозяин сюзема – леший Лёша. Он очень занят: опять дуется в карты со своим племянником Анчуткой.

В вечно выпученных изумрудных глазах Лёши блестят искорки безумного азарта. На его, чуть отливающем синевой лице, победно скользит ехидная ухмылка. А кустистые брови так и двигаются, выдавая торжество своего владельца. Аккуратно расчесанные зелёные волосы, покрывающие спину лешего до середины, такая же ухоженная окладистая, староверская борода – выдают в нём педанта и ревностного почитателя древних традиций.

Анчутка же молод и на его прыщавом лице нет и тени растительности. Он, кусая от волнения синие губы, лихорадочно трёт единственное ухо, совершенно не замечая, что мимоходом треплет зачёсанные, как и положено, налево волосы. Впрочем, ему есть от чего нервничать: одна исподняя рубашка осталась на теле, а на Лёше – и красный кушак, и кафтан, запахнутый левой полой на правую, и красные шаровары, натянутые задом наперёд, и лапти, обутые не на ту ногу, а рядом – стопка выигранной анчутковой одежды. Как тут быть спокойным?

Истинные владыки и хозяева Шероиданского леса сидят на опушке, вокруг трухлявого пня, который служит им игральным столом, кряхтят от напряжения, сопят, и даже слегка похрюкивают от полноты ощущений.

Неподалёку от игроков сидит заяц и косит глазами во все стороны, словно это он и есть верзила-охранник, высматривающий всех потенциальных врагов. И, хотя все и так знают, что все лесные звери, начиная от белок и кончая лисицами – служат лешему, но видеть собственными глазами «косого», стоящего «на стрёме», удаётся далеко не каждому.

От земли поднимается болотный пар, перемешанный с запахами клюквы, землянки и грибной плесени. И всё это – дурманит и заволакивает разум тонкой дымкой. И может даже показаться, что ты сейчас провалишься в мир грёз: глаза закроются сами собой, и сквозь дрёму послышится райское пение птицы Сирин, той самой, у которой миловидное женское личико, зато звериное сердце и все прочие принадлежности. Вот и мужики считают, что эта пернатая усладительница тонкого музыкального слуха – побочная дочь лешего Лёши. Так ведь трудно об этом судить: от него всё больше русалки рождались, и все, как одна, - меланхоличные.

Да, трудно бродягам в зачарованных лесах: на каждом шагу сторожат невидимые опасности и дикие, вернее – голодные звери! А вот для Лёши с Анчуткой – это дом родной.

- Валет бубен! – злорадствует Лёша, и гладит себя по животу, прямо поверх кафтана. – Что, взял?

Анчутка обречено вздыхает и покорно берёт карту.

- А это тебе на погоны! – самозабвенно хохочет дядька и лепит племяннику «шестёрку черви» на левое плечо. – Носи, не стаптывай!

Анчутка обиженно шмыгает носом и начинает снимать с себя исподнюю рубаху, скрывая от победителя навертывающиеся слёзы.

- Да ты охлонь! – басит Лёша и снова голосисто смеётся. – Одевайся, охламон! Вертай свои тряпки назад.

Анчутка недоверчиво косится на дядьку, и торопливо начинает натягивать на себя кафтан, запахивая его, так же, как Лёша: левую полу – на правую. У леших, знаете ли, своеобразная манера одеваться и носить человеческую одежду. А вот шапки они и вовсе не признают, даже в лютые зимы. Такие уж все они уродились: поперешные!

- А не слабо ли нам, племяш, по чарочке пропустить? – задаётся риторическим вопросом счастливый победитель, и свистом подзывает к себе стаю вертлявых белок, серьезно наказывая им:

- Винища-от тащите! Да побольше ужо, чтоб я вас лишний раз не гонял за добавкою. Пусть лучше останется, чем не хватит. Уяснили?

И рыжие зверушки моментально исчезают в зарослях, а через пару минут, уже тащат волоком десятилитровую бутыль самогонки.

- Всем-то ты хорош. – продолжает поучать племянника Лёша, откупоривая бутыль и разливая терпкую жидкость по берестяным кружкам, кстати, тоже принесённым белками. – Но – соня и ротозей. А шулерство и сноровка – не то, чтобы основная профессия, это – наша природная суть! Так уж положили боги и не нам то перекраивать.

- Я стараюсь. Из шкуры лезу. – и молодой леший опускает глаза долу.

- Правильно тебя Анчуткой нарекли. – гнёт своё дядька. – Там, за печкой, тебе самое место, вместе с тараканами и крысами.

- Да что я вам такого-то сделал?!

- А, вот, в карты играть не умеешь! – рассудительно объясняет Лёша. – Взыграет, скажем, в тебе природный азарт и продуешься ты соседу в пух и прах. Не то что белок потеряешь, без леса останешься! По миру пойдёшь! Э-хе-хе!…Хотя, оно, конечно, все мы в этом деле одинаковы. Оттого я тебя, дурака, и учу заранее, пока ты ещё молод.

- Дядька, а дядька, - вдруг задаётся унылым вопросом Анчутка, ловко опрокидывая в себя четвёртую кружку сивухи и занюхивая её жёлтой плесенью, - да будет ли из меня толк-то?

- А как же! Конечно, будет! – и Лёша хитро косится на юнца. – Только порядочные лешие после четвёртой – не закусывают и не занюхивают. Ты у меня хоть пить по умному научись! А то и того толком не умеешь…

- Да к чему мне все премудрости эти? – тоскливо интересуется Анчутка. – И неучем век свой проживу.

- Так наши деды жили, и нам завещали! – вздымает к небу указательный палец Лёша. – И ни к чему ломать нам вековой уклад бытия. В нём живёт – душа нашего племени. Но, главное, мы, как нация, славимся своими песнями. Намёк ясен? Наливай!

Лешие пьют и хохочут, закусывая квашеной капустой, которую весьма кстати подкатили две чёрных лисицы.

Над опушкой, охраняемой со всех сторон дремучими, непролазными лесами, зажигаются звёзды. И закадычные друзья, обнявшись и устроившись прямо на том самом пне, на котором недавно играли в карты, тянут грустную песню. А сердца их ширятся светлой печалью.

Жёлтой дорожкой в изумрудной бороде сверкает квашеная капуста, а в пьяных глазах обоих – тоска и удальство, счастье и горе сплелись в тот нерасторжимый клубок, который принято называть в народе загадочной лешачьей душой. Вот они: пьяные, осознающие всю тяжесть и горечь своего земного бытия; древние, как сама земля, сброшенные когда-то с небес за свободолюбие и дерзость, сидят и орут песни о своей долюшке, о своих староверских Шероиданских лесах.

И они счастливы.

06. 11. 1997