Изгнанники Данцига

1. Апокалипсис

Урсуле Ле Гуин, чьи тексты не были бесконечно хороши, но кому хватало надежды, храбрости и любви – которые навсегда в её текстах и которых нам сейчас так не хватает.

Чайне Мьёвилю, знающему толк в городах.

Люди редко думают наперёд больше, чем на пару недель. В исключительных случаях они ещё строят планы лет на десять, а на столетия – почти никогда. И скажем честно – когда ты развязываешь Четвёртую Мировую войну, вряд ли думаешь о сказках, которые через семь веков кто-то будет рассказывать своим детям.

Когда люди Восхода раскололи луну, чтобы обрушить её осколки на своих врагов, людей Заката, они не задумывались, что эта катастрофа (как и вся их война, впоследствии названная Рагнарёком) станет не только концом старого, но и началом нового мира. Они не думали ни о толпе народов, которые перемешаются на клочке Уцелевшего Мира,[1] ни о языках,[2] которые родятся от смешения этих народов. Они не думали о будущих героях, о королях грядущих стран, о людях, нелюдях и не-совсем-людях, о легендах и сказках, которые будут рассказывать в Уцелевшем мире. И уж во всяком случае они не думали о том, как промозглой весенней ночью 2807 года унтер-офицер Ночной стражи Елизар Готтфрик увидит в порту Вольного Города Данцига сгорбившуюся фигуру и скажет себе сквозь зубы:

«Гнилец».

В звёздное небо вгрызались хищные линии городских крыш, тонко дымили каминные трубы, в темноте горели окна-глаза Морского Квартала: игорные дома, гостиницы и бордели, с которых дань собирали другие стражники, пока унтер-офицер Елизар Готтфрик кутался в свой дырявый форменный плащ на углу торгового склада Гильдии Синих Китов.

«Ну дань, допустим, грошовая, и заносят не нашим, а кому – ясно кому, мастеру, Мастеру марионеток, разведмейстеру нашему, то бишь… зато хоть на баб поглазеть, и то радость…» – думал Елизар Готтфрик свои усталые мысли, продолжая следить за фигурой. Она шла по пристани сгорбившись, потом падала и ползла, бормотала, ругалась на непонятном наречии и снова пыталась подняться на ноги – так обычно вели себя гнильцы, отведавшие конопляного чая. Для людей конопляный чай был не вреднее тухлого пива, но для гнильцов являлся сильнейшим наркотиком.

«Гнилец… или всё-таки пьяный?»

Елизар Готтфрик вспомнил историю про короля Азраила XVII – тот правил Данцигом, был прекрасен и молод и часто покидал дворец по ночам, чтобы от простых людей узнавать обо всех изъянах. Его очень любил народ: но не придворные. Как-то раз он ушёл из дворца, а на рассвете был обнаружен Ночной стражей: голый, грязный, обколотый наркотиками и не в себе. В себя он так и не пришёл – в ту ночь какой-то большой мастер поработал над его сознанием, буквально стерев его душу и записав новую: мелкую безвольную душонку труса и параноика. Юный король сделался послушной марионеткой своих придворных, архитекторов собственного ничтожества, энтузиастом массовых казней, слабовольным олигофреном – словом, идеальной марионеткой. Он не оставил наследников, а после его смерти Данциг сделался Вольным Городом, суверенной республикой под властью Магистра и Семи Мастеров. Тогда же в городе объявился один из них, бессменный Мастер марионеток, а если точнее – в тот самый год, когда последнему королю так страшно исковеркали душу.[3]

Он вглядывался в ночь, где, сгорбившись, что-то бормотала фигура, и думал: что вдруг этот вот самый бедолага – кто-то вроде того короля, которому перекроили душу – голый, обколотый и весь в какой-нибудь мерзкой слизи.[4]

Мысль – штука быстрая, как ни крути: Елизар Готтфрик думал свои невесёлые мысли самое большое секунд десять, а сгорбившаяся фигура сделала пару шагов, упала на четвереньки и больше не поднималась. Стражник кутался в плащ, сковывающий холод не оставлял никакого желания двигаться с места, но неизвестное тело в этой части причала было его проблемой, и с ней надо было что-то делать.

– А ну вставай, нелюдь, гадина, сраная муть! – рявкнул он остервенелым усталым голосом, для пущей уверенности нащупывая рукоять своего тесака. – Встал и пошёл отсюда! Шнель, шнель!

«Если в море сейчас сиганёт, то значит точно гнилец. А если нет…» – унтер-офицер взял за кольцо свой тяжёлый фонарь подошёл к этой странной фигуре, которая при свете масляного фонаря оказалась не королём и не мутантом, а всего-навсего молодым человеком в чёрной студенческой униформе. Он был грязен, взлохмачен и где-то потерял свои сапоги, и тут его вырвало, он согнулся от спазма и мучительно прокричал:

«Шайссе!»[5]

Елизар Готтфрик прикинул, что говорится на такой случай в уставе – а в уставе Ночной стражи чётко сказано:

§ LXIV/II студента вдрызг пьяного, в луже рвоты спящего, увидавши, набок его переверни, дабы тот в луже рвоты своей не захлебнулся, и оставь как есть, ибо законом позволяется отдохнуть ему после трудов учёных.

Из затруднительно положения стражника спас второй студент, который вдруг появился из темноты со стороны Морского Квартала: при свете фонаря то был очкастый верзила, темноволосый, с преждевременной плешью («Верно, от учёных занятий» – подумалось стражнику) и аккуратной бородой-эспаньолкой. И запомнилось стражнику, что был тот совершенно трезв – для студентов большая редкость, особенно после заката.

– Вечер добрый, я ищу своего друга, Евгения Савойского, который перебрал самую малость и сбежал, – молвил один студент, покуда другого (которого, выходит, звали Евгений) тут же рвало на пристань, – К вашим услугам, Иоганн Рэббит, студент-архивариус, и вы извините, что Евгений тут наблевал, на самом деле друг он прекрасный. Сейчас мы уйдём, исчезнем, как тьма на рассвете... поднимайся, пьяная сволочь, а вы не поминайте лихом и не замёрзните тут! Скорее, скорее, пьяный ты сволочь… – говоря так, Иоганн поднял на ноги Евгения, и они удалились (один уверенно, другой качаясь) в сторону Морского Квартала, глазевшего на туманный причал горящими глазницами окон.

«Холодно, как же холодно, как будто зима сейчас, а не весна. – думал им вслед Елизар Готтфрик, кутаясь в худой форменный плащ. – Но тут, пожалуй, всё ясно… Уже год паломники не возвращаются. Чего-то дела не заладились в Белом Городе Хель, вот и дуют оттуда холодные злые ветры. Хоть бы куртку новую выдали, а то уж который год завтраком кормят… хоть бы выдали… латай её, не латай, хоть соломой набивай для теплоты… надеюсь, выдадут – а иначе совсем околею. И всё-таки какой холодный ветер…»

Он чувствовал, что простужен, но ещё не знал, что смертельно.

Елизар Готтфрик не знал, что подхватил Цветочную Чуму – и что в груди его уже начинала прорастать маленькая кровожадная орхидея, жутковатое колдовское заболевание, принесённое с грузом табака торговым эсминцем из Аларида.

[1] между западными границами Польши и отрогами Уральской гряды

[2] такие языки, как норд-атлантик, владение которым позволяет понимать довоенный английский; franglais, возникший на стыке английской и французской грамматики и широко распространённый среди ингермаландской аристократии; богомоль, изначально койне паломников, ныне ставшее наречием больших дорог и lingua franca Гардарики

[3]Впрочем, эта часть истории находилась под строжайшим запретом, и унтер-офицер Ночной стражи Елизар Готтфрик прекрасно знал, что совершает преступление, даже вспоминая её.

[4] А ту историю про короля Елизару Готтфрику рассказала мать, когда он ещё в колыбельку писался, лет тридцать пять или сорок назад, он года не считал, давно сбился со счёта, потому что – зачем? Года считать – это благородным надо, князьям и епископам всяким, ему же, Елизару Готтфрику, даже на могиле не напишут – положат его в общую яму, чтоб сгнило, потом достанут косточки и в костнице при церкви разложат, и никакого с этого проку, никак не вспомнить, как давно рассказала ему ту историю покойная старуха-мать, сколько голодных зим, сколько драк тому назад… короче: два длинных шрама через лицо, один короткий и сломанный нос – назад.

[5] Дерьмо (нем.)

2. Морские Кварталы

– Всё дело в Чайке? – сочувственно спросил Иоганн.

– В Чайке. – ответил Евгений (слова давались ему с трудом).

Дальше шли молча.

Старинный город, укутанный туманом и ночными кошмарами, населённый множеством колдунов, студентов, пьяниц, нищих и богачей – он находился в каком-то странном состоянии, больше похожем на лихорадочный бред. Колдуны в своих лабораториях творили в обмен на золотые монеты жутковатые чудеса с помощью древнего знания (которое на деле было всего лишь наукой, ведь для непосвящённого наука неотличима от колдовства). Громада Университета, похожая на готический собор, возвышалась над ломаной линией крыш и служила ориентиром. Над западной частью города высилась печально знаменитая Adlerturm, орлиная башня, а над портом нависала древняя крепость, именуемая Бастионом. В Морском Квартале торговали телом и выпивкой – там было несколько больших борделей, для приличия звавшихся гостиницами и постоялыми дворами, и даже один караван-сарай: туда ходили в основном моряки с кораблей из Шведского Халифата. На мостовых, склизких от нечистот, плясал пьяный свет подозрительных заведений, город не спал – город мучился несварением, похотью, липким потом.

– Как давно ты знаешь Чайку? – спросил Иоганн.

Евгений не ответил. Ему было очень плохо, хотелось жалеть себя и громко кричать, но странный страх – страх перед чем-то, что скрывалось под туманами города – заставил Евгения промолчать. Его мутило так сильно, что хотелось вырвать наружу свои потроха, или желудок свой выблевать наизнанку, а лучше всего – свою душу. Но вместо этого он промычал, а на глаза навернулись слёзы.

– С чего ты решил, что знаешь её достаточно хорошо? – снова спросил Иоганн.

– Шайссе! Знаю, уж поверь.

– Очень самоуверенно. – сказал Иоганн. – Не забывай, я ведь преподаю в её школе. Слухи. И про твою историю я осведомлён в общих чертах, но… всё-таки… как именно вы познакомились?

Евгений не сразу нашёлся, что именно ему ответить – и не потому что мало, а потому что слишком много всего.[1]

«Как именно вы познакомились…»

– Случайно. – ответил Евгений, вдруг почувствовав, что становится трезвее. – Куда ты… куда ты меня тащишь, говнюк?

– Назад в «Ланцелота».

– В какого Ланцелота, мудак?

– В этом городе только один Ланцелот, и тот – хромой, откуда ты убежал час назад, налакавшись улётного варева. Снова память отшибло? У тебя кончились деньги, а в долг тебе никто не давал (ведь все тебя знают), и ты побежал закладывать свои сапоги, чтобы купить ещё улётного варева.

– Шайссе…

– Наши за тебя волнуются.

– Кто за меня волнуется? Кому я вообще нужен? – задал Евгений тот вопрос, который по праву может считаться главным вопросом молодости.

– Брон, Полина… Шпенглер. Шпенглер, правда, хотел тебе врезать. – отвечал Иоганн. – Но ты точно должен рассказать обо всём Полине. Твою историю с Чайкой. Ты же знаешь, Полина вправит тебе мозги.

Двое друзей миновали караван-сарай, свернули на одну из тесных улочек и спустились в таверну «Хромой Ланцелот» – на жестяной вывеске осёл лягал под зад невезучего рыцаря в латах. Место было дурное, знаменитое невысокими ценами, помнившее немало студенческих драк и оттого по-своему культовое. Там она и гуляла, грозная красавица Полина Вагнер, там она напивалась, горланила пьяные песни со студентами, китобоями, морскими егерями в синих мундирах – с кем-то из них, кто ей по пьяни нравился, спала, но чаще всего – била морды (меньше года назад она окончила военную школу). C ней выпивал Бронислав Каминский с кафедры культурологии, огромный, как лев, и похожий на античного бога – он был сказочным бабником и дьявольским дебоширом, которого знал и боялся весь родной факультет (и все говорили: «не бей Каминского по лицу!» – потому что кто ударил Каминского, тот уже не жилец). Туда же подтянулись Карл, Ассирия, Поребрик, Шпенглер и Страус – всё сплошь студенты, их кампания, они сели в том же углу – потому что это был их угол, угол Дьявольских Разгильдяев с Факультета свободных искусств. Глядя на них, Евгению снова хотелось нажраться (или: нажраться ещё сильнее). В их рядах сегодня был новенький – какой-то светловолосый юнец с кафедры политической истории, только что перешедший на второй курс. Он отлично сдал все экзамены, без единой пересдачи (редкость), и не был похож на человека, в чьей жизни бывают трудности – скорее на счастливого сопляка, которого очень любят родители и которому дают много денег.

– Георг. – подал он руку Евгению. По древнему правилу, заведённому среди студентов, Евгений взял себе улётного варева за его счёт.

– Этой традиции, майн брудер, уже свыше тысячи лет. – заявил Евгений. – Во всякую гильдию, в какую ты хочешь вступить, надо... шайссе… уплатить… как там его… вердамт…[2] вступительный взнос, и, если не хочешь терпеть поначалу плевки и побои… мы зовём это инициацией… А, вот и варево! Сим объявляю, что ты купил себе статус выпивкой, и да будешь отныне пользоваться всеми привилегиями старых студентов, да нападёт на тебя короста, безденежье, запор, понос, жар и простуда!

– Дёшево же мне достались твои привилегии.

– Шайссе, старина, у меня правда нет денег.

Георг всё-таки взял ему ещё улётного варева, и сделалось ему хорошо, пьяно и лихо, глаза его блестели, и плясал хмельной рыжий свет в «Хромом Ланцелоте». Подташнивало, но не сильно, и не думалось о плохом, Евгений чувствовал себя лёгким, как птица, и каким-то свободным, что ли, и лишь где-то на дне – мутило, и хотелось: выблевать свою душу. Пока он осушал вторую кружку, работая вверх-вниз кадыком на грязной небритой шее, Георг стал расспрашивать его про Полину Вагнер. Ему очень хотелось знать, почему старые студенты держат её за своего и почему она столько пьёт.

– Она родом из Фромборка, нашего главного партнёра по Серебряной Лиге… сарказм, шайссе! Знаменитого… своим фармацевтическим делом, алхимией и прочим дерьмом. По древней традиции дома Вагнер, герба золотые весы на лазоревом поле и лев исходящий, коронованный сердцем, все дочери становятся фармацевтами, а сыновья – рыцарями во главе фамильной хоругви. У неё не было брата, только сёстры числом восемь. Традиция в знатном доме – закон, закон суров, но это закон, dura Lex sed Lex, её отправили в Данциг, шайссе, в Школу морских егерей.

– А почему не в родном городе?

– Потому что в её родном городе Союз оруженосцев принимает только мальчиков. Зато наш Данциг… славится морскими егерями… разбойничье-торгового флота! И в уставе не указывается, какого пола обязан быть абитуриент. И вот – девочке нелегко в школе, где будущих головорезов натаскивают на абордажный бой, настоящая преисподния, шайссе, но наша Полина старалась быть лучшей. Военная школа, вердамт, сделала её настоящим чудовищем. Пришёл год выпуска: она там оказалась лучшей. И в тот же год… у неё наконец-то родился братик, и в своём рыцарственном семействе она, как главная наследница, оказалась не у дел, с тех пор она живёт в нашем городе. Пропивает каждый месяц по пять золотых фловеров, их высылают ей папа с мамой. И знаешь, что я тебе скажу, старина? – качаясь от улётного варева, весело сказал Евгений. – Мне её жаль. Мне жалко смотреть, ик, как спивается, как губит себя такая смелая и славная девка…

– Ты занимаешься тем же самым.

– Шайссе, ты ошибаешься, ты ошибаешься, мать твою. Это не то, ик, чем я… чем мы… чем я занимаюсь на самом деле.

– И чем же?

Евгений огляделся по сторонам – гомон, толпа, рыжий свет, пляшущие пьяные тени – и негромко сказал:

– Я борюсь за свободу.

Георг кивнул. Его глаза выражали недоумение.

– У нас политическое общество, партия, духовно-мистический орден, короче: Союз Горящего Куста. – продолжал Евгений. – Боремся за свободу и против тирании, захватившей наш город. Обличаем воровство… и мздоимство в аппарате Магистра и Семи Мастеров, собираем… монету, звонкую монету, крейцеры, талеры, серафимы, фловеры, гульдены, гривны, динары, ломаные гроши для жертв политических репрессий. Нам жертвуют, шайссе! Небезразличные горожане. Монет у нас мало, что было – то уже разбазарили, я и сам поработал над этим. Антона Дрекслера, нашего лидера, отравили совсем недавно…

– Так против кого бы боретесь?

– Тсс-с…

Евгений наклонился через стол и прошептал на ухо Георгу:

– Против Мастера марионеток.

– А Братство Меча? Про них говорят, что они тоже сражаются за свободу.

– Братство Меча? Придурки и содомиты. Все состоят на жаловании у Мастера. Вовлекают недовольных, но под видом борьбы намеренно занимаются разложением и ерундой. Их лидер, старый толстый драгоман Вольфганг Толстой, лживая сволочь и самый настоящий клоун. Он устраивает оргии с маленькими мальчиками в роскошных купальнях, расположенных под Мостом Шарлеманя (а знаешь, кому на самом деле принадлежат эти купальни?..) мне обо всём рассказал один банщик, беглый швед, а тебе, шайссе, я говорю по секрету, так как эта информация представляет смертельную опасность, усёк?..

Георг с готовностью кивнул.

«Дерьмо, и как у него от кивков не ломается шея?»

Старое-доброе пьянство в таверне «Хромой Ланцелот» было в самом разгаре. В зале объявился гнилец: похожий на гостя из очень дурного сна, на плод порочной любви человека и рыбы или просто – на смертельно больного. Он вошёл (в нелепой шинели, с пятнами отслаивающейся кожи на безволосой голове, шаркая босыми трёхпалыми лапищами) и громко произнёс скрипучим голосом:

– Славного вечерочка, благородные леди и мистеры, превосходного вам настроеньица, тирьям-тирьям, обращайтесь ко мне, не стесняйтесь, у меня всё есть! Я по соседству буду, вы обращайтесь, доброй ночи, у меня всё есть… – он покачался немного, продолжая бессмысленный монолог, а потом исчез (то ли вверх по лестнице, то ли за какой-то дверью).

– Гнилец? Здесь? – тихо спросил Георг.

Евгений (который снова был вдрызг) кивнул.

– Почему его не побили?

– Это… ик… торговец алхимическими наркотиками. Слыхал? «У меня всё есть…» Вердамт! Готов поспорить, что его шинель, шайссе, изнутри так и увешана запретными веществами. Не мог же прямо сказать… поверь, приятель, сей запрет, что действует в нашем городе… часть политического террора. Запрети что-нибудь, чтоб все были виноваты, вот так-то нас Мастер и держит за яйца. Нежно, нежно… потом сжимает… и снова нежно. Град обрядили в женское платье, майне брудер… город рыцарей из мужа сделался шлюхой, Сорок Домов, чьи гербы помнят ещё Шарлеманя, теперь не у дел. Там, наверху, тоже сидят на магических пудрах и порошках. Не говори об этом громко – его марионетки повсюду…

– А почему алхимическими наркотиками торгует гнилец?

– Вердамт… ты это… ты что… с Астероидного пояса свалился?

Георг молчал.

– Откуда ты, мать твою?

Георг неловко пожал плечами.

– Из Гардарики.

– Твоя речь не похожа на богомоль.

– Но я правда из Гардарики.

– Ты слишком хорошо говоришь на норд-атлантике, чтобы я тебе поверил.

– На этом языке говорят у меня в семье. Мой дед был странствующим рыцарем, пришедшим в Навиград с запада, а моя семья с тех пор служит этому городу.

Евгений снова чувствовал, что трезвеет. Лёгкость сознания, когда оно похоже спьяну на птицу, или сам себя чувствуешь птицей (делай что хочешь, нервы страдания отсечены), тебе-то сам чёрт не брат – чувство сие сменилась туманом. Не потому что свобода ушла, и вместо свободы ветром туман надуло – так мог решить кто-нибудь недалёкий, но не Евгений (он тесно был знаком с улётным варевом и мог бы написать целую диссертацию о стадиях, оттенках и градациях опьянения) – а потому что нечто, казавшееся абсолютной свободой, на самом-то деле и было туманом. Евгений думал о тонкостях восприятия, о тумане морском, что на пике опьянения казался свободой, но лишь потому, что заволакивало туманом целые каналы восприятия, как перископы подводной лодки, и – продолжая метафору с подводной лодкой – когда опьянение стало слабее, тогда-то и сделалось видно, что это всего лишь туман. Хотя данное сравнение стало казаться ему неверным, поскольку дело было не в канале восприятия, не в чувстве (зрение, запах, вкус) – а в чутких руках хирурга с умелым скальпелем, который на время отсекал целые сегменты осознания, восприятия и способности критически мыслить. Словно животное, которое было счастливо, потому что не чувствовало всей массы осознанных страданий, так и Евгений, опьянённый улётным варевом, приближался к животному и становился по-животному счастлив – так думал Евгений, который сейчас потихоньку трезвел, всё больше погружаясь в самосозерцание. Потом он стал думать о городе, о кораблях на утреннем причале и далёком силуэте Белого Города Хель, который было видно с причала в достаточно хорошую погоду. Он думал о ютландских субмаринах, стремительно выныривающих из-под воды на рейде Данцига, о торговцах из Халифата, об ингермаландских морских офицерах, о свежем морском воздухе в погожие дни, который от соседства вони в Морских Кварталах казался ещё более свежим (вот чудо), о сборище студентов, китобоев и морских бродяг – о чудном племени завсегдатаев «Ланцелота». Кто-то играл на тамбурине, и многие подпевали, да так громко, что тамбурина не было слышно, а Полина Вагнер пустилась с Брониславом в пляс. Приходили и уходили, над ухом Евгения что-то сказали, он лениво махнул рукой, и напротив уселся какой-то низенький человечек – он хвалился, что работает на Мастера марионеток, и таким образом набивал себе цену. Евгений стал задирать его и предложил показать какой-нибудь тайный приём: человечек встал, неловко ступая боком (толпа), по стеночке (стулья) обошёл стол, встал за спиной у Евгения и начал его душить. Студент-архивариус оторопел (он такого не ожидал), поднялся и трахнул душителя спиной об стену. Вырвавшись из некрепкой хватки, стал молотить человечка длинными лапищами, а человечек (вне всякого сомнения, самозванец) отрывисто закричал:

– Не смей! Я человек Мастера марионеток! Не бей меня! Не смей!

Толпа в «Хромом Ланцелоте» притихла. Поняли: сейчас будет.

В дальнем углу сидели двое: юноша и девушка, одетые так, что никто не обращал на них внимания и не запомнил их лиц, быстро надели белые маски (теперь-то их лица уже не увидят), подлетели к маленькому человечку и заломили ему за спину руки (они двигались дьявольски быстро, а Евгений оказался вдруг на полу). Юноша и девушка – безликие, цепкие, страшные – вывели человечка из таверны, а за ними (тихо-тихо) скрипнула дверь.

Все замерли от ужаса.

«Марионетки…»

Потом всё как по щелчку пальцев (или как в дурной сказке) возвратилось на круги своя, все продолжили напиваться и нести околесицу, а громче всех её нёс Евгений (который трезвел и был на подъёме, и нёс любую околесицу, какая только приходила ему в голову – просто так, ведь больше ничего не оставалось):

– Это заговор! Шайссе! Эти чёртовы гнильцы отчаянно нуждаются в славном погроме. Ты же не в знаешь, нет? Их предки были горожанами Старого Данцига. Ноосферных бомб на Данциг не сбрасывали. Только ядерные. Выжили те, кто спрятался под землёй. Веками жить в полузатопленных подземельях, питаться плесенью и грибком, пережить разрушительные мутации, жрать своих же мертворождённых детей… у них девять из десяти рождаются мёртвыми, они компенсируют это высокой рождаемостью и способностью вынашивать плод всего семь месяцев, так что технически все они – несчастные больные недоноски. Избавим их от страданий, устроим им хрустальную ночь длинных ножей, вот чего!

– Что это с ним? – спросил один из матросов.

– Он сапоги заложил ростовщику-гнильцу, теперь злится. – заметил студент.

– Заткнись, шайссекерл,[3] я утопил сапоги в море! Шайссе, шайссе, шайссе, шайссе, заткнись! Гнильцы тут не причём – весь этот город был их грёбаным царством. Люди снова пришли сюда, отобрали у гнильцов их древние артефакты и город, но нелюди в своих кварталах и подземельях вынашивают чёртов реванш, так что мы должны быть быстрее и выбить их всех до последнего!..

Часы на городской башне давно пробили полночь. В «Хромом Ланцелоте» их не было слышно (там стоял шум и гам), там все напивались, потом вернулся гнилец в грязной шинели и снова проскрипела, что у него всё есть. Какой-то незнакомый Георгу студент стал покупать у него алхимические наркотики, и тогда их обоих скрутили невесть откуда взявшиеся марионетки (всё как обычно: два неприметных человека вдруг надели белые маски и оказались марионетками, а лиц снова никто не запомнил). Уличив момент. Иоганн потащил Евгения на улицу, чтобы вместе покурить – хотя обычно Иоганн не курил, а у Евгения не оказалось с собой табака.

– Рассказывай, что у тебя. – сказал Иоганн.

Евгений ответил не сразу.

– Чайка, верно? Чайка. Всё дело в Чайке. Расскажи мне всё до конца. – сказал ему Иоганн. Вначале Евгений вспомнил её лицо, и глаза, которыми она пожирала его, когда он рассказывал про Августина и Григория Нисского.

«Красота – это соразмерность форм вкупе с некоторой приятностью цвета»

«А этот Августин был чертовски хорош» – отвечала ему Чайка.

«Он был содомитом»

«Ну и что»

У неё постоянно были какие-то молодые люди, ничтожества, сопляки (Евгений их ненавидел), и девушки – тоже. Она ходила в школу, где подрабатывал учителем Иоганн Рэббит, спала с девушками и юношами, и эти юноши тоже спали друг с другом. Про Чайку говорили, что она была свободнолюбивой – Иоганн это знал (слухи, слухи). Но именно Чайка заставила Евгения пересмотреть своё отношение к женщинам: вместо обычной развязной манеры (груди и задница, и ещё одна – безымянная – записана на боевой счёт) в его сознании завелось что-то, что совсем не вязалось с его образом заводилы и негодяя. Когда Чайка попросила Евгения исчезнуть на время из её жизни, он спросил, когда они смогут быть… (он не договорил, а она ответила: «Двадцать шесть. Когда мне будет двадцать шесть лет»). В другой раз – Евгений не исчез, он просто не мог исчезнуть – она всё-таки ему призналась: не в любви, а кое в чём куда более важном, и попросила быть с ней. Евгений вспоминал – словно разматывая клубок, свитый из собственных нервов – потом посмотрел на Иоганна, который уже минуту ждал ответа на свой вопрос, и сказал ему:

– Чайка.

– Ты уже говорил.

«У меня есть человек, которого я люблю. А ты занимаешь слишком много моего времени. Всё, что ты мог – это быть моим любовником на время. Время прошло. Для большего надо стать одним из нас».

– Она оказалась марионеткой.

«Наш круг довольно закрытый. Ты не можешь настолько сблизиться с кем-то со стороны. Только с другой марионеткой»

– Ей только шестнадцать.

– И уже марионетка.

Рядом кто-то написал на стене: «Кто отравил Антона Дрекслера» (без знака вопроса, так как это был не вопрос), а чуть поодаль стояла фарра из шведского караван-сарая – существо в арабском одеянии, с мышиными лицом, она курила трубку с длинным мундштуком. Евгений узнал её – кажется, её звали Ревекка – он точно помнил, что три дня назад в этом же переулка покупал у неё гашиш.

Иоганн не стал обращать на неё внимания.

– Их же по несколько лет готовят, лет пять, не меньше, что же выходит – Мастер теперь вербует детей?

– Всё не так плохо. Чайку завербовали в двенадцать, когда она только стала что-то соображать, но её родители тоже служили Мастеру марионеток. Я, кажется, понял – у него на службе не какие-то конкретные люди, а целые семьи. Несколько поколений. Так по-своему даже надёжнее…

– Они дети. – ответил Иоганн, очень серьёзно глядя на друга и давая понять, что за любые вихляния здесь и сейчас даст в морду (фарра тем временем докурила и ушла). – Нельзя втягивать в эти игры тех, кто не может ни согласиться, ни отказаться. Они ещё не сформировались, они не могут решать, и ты не можешь лепить из них, что тебе вздумается. Это – настоящее преступление, Ойген. Рядом с ним меркнет вообще всё, что только делал Мастер марионеток.

Евгений кивнул – всё человеческое, что возникло в его облике во время разговора о Чайке, вновь улетело, был он снова – тупая эгоистичная сволочь. Часы на далёкой башне пробили час ночи: докурив, Евгений с Иоганном хотели вернуться в «Хромого Ланцелота», но дверь заведения сама распахнулась им навстречу, и хлынула навстречу толпа: все посетители (многие – не расплатившись) ломанулись кого-то бить в славном единодушном порыве.

– Гнильцы… гадины… загоним их обратно в море!

– Жги Погорелые кварталы!

– Бей мутанта! Спасай Данциг!

Кто-то нестройно запел.

– А я-то думал – почему всё так! Надо просто всех ненаших побить, и тут же, братцы, тут же все заживём!

Иоганн осуждающе посмотрел на Евгения, как бы говоря ему глазами сквозь стёкла очков:

«Видишь, что за кашу ты заварил?»

– Ну хоть повеселимся, шайссе…

Евгений, шатаясь, без вопросов присоединился к толпе – она текла по кривой улице, привлекая внимание редких прохожих, заражая своим порывом и вовлекая в себя – по преимуществу пьяных.

Иоганн тяжело вздохнул и пошёл за ним следом.

[1] А именно: март, талый снег, толчея на улицах; дочь мясника, которую он зажал в каморке, между бочками с маринадом и гирляндами чеснока; её отец – с багровой от ярости физиономией; она сама, срочно изображающая невинность. Евгений бежит, перепрыгивая через прилавки на Площади Старых Медников, пытается скрыться в толпе, прячется у книготорговца – за прилавком, как в окопе при артобстреле, в магазине пыльно и пусто, даже продавец отлучился куда-то на полминуты – лишь кто-то в коротком плаще, кого Евгений не успел по-человечески разглядеть, в дальнем углу листает альбом с литографиями.

«Не подскажете, который час?» – спрашивает Евгений.

«Без четверти три, часы висят прямо у вас за спиной».

Он медленно выглянул из укрытия и увидел перед собой Чайку.

Девочка-подросток: маленький носик чуть покраснел от простуды, светлые волосы едва прикрывают шею (тонкую, но совсем не хрупкую шею: когда Чайка попросит Евгения, чтобы он её душил, тот не будет отказываться). Посмотришь с одной стороны – невероятно красивая женщина. Посмотришь с другой – нескладный, гадкий утёнок: в ней было чуть-чуть и того и другого, но главным являлась она сама: Чайка. Под тонкой белой кожей было что-то чувствительное, но очень крепкое. Была весна, а она сформировалась прошлой осенью, жизнь она ела большими кусками, и была очень смелой – не кокетничала и не жеманилась, сама же и кидалась на парней. Ей ничего не стоило накраситься, как портовая шлюха. Её глаза – глаза-океаны – смотрели Евгению прямо в душу.

[2] Чёрт побери (нем.)

[3] Говнюк (нем.)

3. Подтопленный Город

В Данциге хорошо знали слово «погром».

Ведь в Данциге хватало нечеловеческих – или не совсем человеческих – рас, презираемых, ущемлённых, но полезных для городской экономики. Они жили в подвалах и на чердаках, населяли отдельные переулки, улицы и даже целые кварталы. Волколаки, промышлявшие ремонтом колдовских артефактов, держали свои лавки в Медном Городе. Финисты, люди-не-люди с соколиными головами, встречались по всему городу – их было немного, их древним правом (в том числе и далеко за пределами Данцига) было содержать трактиры и кабаки в опасных районах. Фарры – существа с мышиными лицами, в длинных арабских одеяниях – обычно снимали комнаты в переулках вокруг Караван-сарая. Когда-то давно их создали, чтобы защищать людей от нежити Рагнарёка: но горожан от неё защищали высокие стены, поэтому фарры торговали гашишем (единственным наркотиком, разрешённом в Данциге помимо улётного варева и конопляного чая). Мало кто знал наверняка, кого из этих тварей создали древние алхимики, а кто возник сам – под действием радиации и нечеловеческих условий – в загадочные времена Рагнарёка.

Их презирали, но неодинаково.

Вервольфы и волколаки были намного сильнее и быстрее людей, фарры из шведского халифата (существа поэтической, тонкой культуры) могли интеллигентно прирезать, а финистов опасно было даже дразнить. Оставались гнильцы – многочисленные и самые бесправные: на них-то душу и отводили. Они населяли Погорелье, кварталы у восточной стены, и Арсеналы – заводские районы вокруг гаваней и верфей, где им поручали самую грязную и непростую работу. И если прочих людей-не-людей было несколько сотен (капля в море для двухсоттысячного Данцига, одного из крупнейших городов Уцелевшего Мира), то счёт гнильцам уже шёл на тысячи: вот уж на ком безнаказанно выместить злобу – ведь говорили, что от соития человека с гнильцом родится на свет гнилец. Район их обитания неспроста именовался Погорельем: за последние четыреста лет его не раз сжигали дотла.

Евгений знал, что продолжает традицию.

– Поверь, есть города, которые намного хуже Данцига, – заметил он своему другу. Колонна погромщиков шагала по ночным улицам и горланила песни, лица разбуженных горожан появлялись вместе с огоньками свечей в проёмах распахнутых ставень, кто-то норовил облить их из ночного горшка, а кто-то выбегал на улицу и присоединялся к шествию. – Есть города, в которых шлюхи стоят дешевле чем пиво, которое мы с тобой пьём. Где улицы после дождя похожи на грязное месиво, ходить приходится по щиколотку в дерьме, а свиньи валяются в грязи на площади перед главным городским собором. [1]

– Тебя не было в Данциге, когда здесь была чума. [2] – отвечал Иоганн. Он не стал уточнять, какая, потому что оба знали, какую он имеет ввиду.

Самая последняя.

Цветочная чума, занесённая торговыми эсминцами Данцига из далёкого Аларида.[3]

Четыре года назад.

Чума попала в Данциг то ли с людьми, то ли с товарами, её споры были настолько малы, что проникали сквозь кожу (вероятно, слухи) либо попадали в рот и в нос из-за касания немытыми руками (что уже больше похоже на правду). Споры разносились кровью по телу, застревали в микроскопических капиллярах и прорастали на коже уродливыми маленькими бубонами, поначалу похожими на чирья. Вслед за чумными бубонами и дурманящей слабостью, чередовавшимися с приступами прояснения и боли, приходило общее заражение крови – обычно оно становилось причиной смерти быстрее, чем из гноящихся бубонов прорастали чахнущие ростки цветов с далёкого Аларида. В тот год умер каждый двенадцатый, в городе был введён карантин, а для поддержания порядка на улицы вышли марионетки – впервые в истории города они ходили открыто, в форме, а не в одних только масках (тогда же стало понятно, как их много). В районе городской бедноты к югу от Бастиона, именовавшимся Стонами и примыкавшем к кварталам гнильцов, были отмечены случаи лёгочной чумы – когда споры передавались с кашлем и воздухом, а цветок смерти распускался в груди у больного – толпа высыпала на улицы и спалила целый район со всеми жителями быстрее, чем это сделали марионетки. Бастион стоял в северо-восточной части города и жерлами древних орудий смотрел на гавань. К северу от Бастиона был порт, к югу – заводы Арсенала и верфи, а с востока раскинулись необъятные, сырые и мрачные кварталы гнильцов, именовавшиеся Погорельем. Когда-то давно они звались Подтопленным Городом и страдали от наводнений – второе являлось причиной первого – потом там поселились гнильцы, выполнявшие самую тяжёлую работу на вервях и арсенальских заводах (а такой было там большинство, включая подводную работу с корпусами кораблей, которую просто не могли выполнять обычные люди). Гнильцы были выносливы, могли жить в самой грязной воде и питаться отбросами, а к мрачным сторонам их приспособляемости относились: короткая жизнь, многочисленные болезни и колоссальная младенческая смертность. Они поклонялись Кракену – их святые, чуждые человечности, жили в морях – а суть их религии являло собой терпеливое, на грани истинной святости, страдальческое смирение. Их презирали, благопристойные горожане приписывали им самые невероятные гнусности (которые рождало их же больное воображение), а толпа города Данцига регулярно вымещала на них свою злость. Подтопленный Город несколько раз громили и сжигали дотла, пока за ним не закрепилось нынешнее название: Погорелье.

Кварталы гнильцов раскинулись паутиной улиц и переулков в тени громадного Бастиона: каждый квартал был домом-в-себе, из множества деревянных лачуг, надстроенных одна над другой и друг на друге. Этот огромный район был похож на придумку какого-то демона или очень скучный круг ада. На кривых узких улочках всегда были лужи, а дома порой росли прямо из воды – дерево в кварталах гнильцов и само было гнилое, сырое, покрытое пятнами плесени. Впрочем, это не мешало ему гореть.

– Бей гнильцов, спасай Данциг! – заорал Евгений. Толпа достигла погорелых кварталов и теперь хотела огня.

[1] А ещё Евгений вспомнил то время, которое сам провёл в столице – морской северный ветер, в тех краях особенно злобный, мостовые, закованные в холодный гранит, паровые мебели на каменных улицах, гудки броненосцев и шпили Адмиралтейства; первая любовница, за два талера давшая пощупать себя в подсобной комнатке магазинчика карнавальных полумасок (отсюда – его последующее пристрастие к подсобным помещениям лавок?)

[2] Евгений тогда был в столице Ингермаландской Империи (которую даже за пределами империи называли просто – Столицей), где его родители, корабельные инженеры, помогали проектировать корабли: торговые эсминцы Данцига были одними из лучших во всём Уцелевшем мире, а флот Ингермаландии, медленный и броненосный, нуждался в чём-то подобном. Инженеры из Данцига строили на имперских верфях быстрые, хорошо вооружённые корабли с хищными сигарообразными корпусами и водоизмещением полторы-две тысячи тонн – дипломатическая миссия, совмещённая с экспортом технологий. Отношения Данцига с Ингермаландской Империей были самыми тёплыми среди всех Вольных Городов – во многом потому, что после краха Империи Алхимиков этот город ещё сто двадцать лет оставался частью её преемницы, Ингермаландии, из состава которой вышел практически мирно (в час имперской смуты, когда Столица воевала сама с собой, а суверенитет валялся на тротуарах).

[3] аль-ард аль-джадид [الأرض الجديد], что переводится как «Новая Земля» – это было название острова до Рагнарёка, когда тот океан не просто звался Северным, но и был покрыт льдом – как Евгению объяснял Алим, новенький из седьмого класса, одноклассник Марка Арзонсона, уроженец Швеции и, кажется, сын какого-то ренегата. А парень был чудаком, с прескверным характером, но тут ясное дело – швед.

4. Старый Город

Новость о беспорядках пробежала по шпионским сетям и достигла городской ратуши – красивого здания в традиционном немецком стиле, который называется фахверк. Ратуша стояла на маленькой площади в Старом Городе, изначально построенная, чтобы быть королевским игорным домом. Внутри она напоминала лабиринт, в её сердце шло совещание, и было полно: ловушек, марионеток и морских егерей. Новость на цыпочках прошла по запутанным коридорам и остановилась перед дверями зала, где шло совещание. Докладная записка была подана часовому, и новость проникла внутрь – за массивную дверь.

Внутри заседали хозяева города.

– Постановите, что налоги на караваны повышаются. – (за тяжёлой портьерой кто-то невидимый стучал на печатной машинке). – В интересах города мы должны лоббировать товары своих ремёсел и препятствовать вражеским. – (кто именно говорит, в темноте разглядеть было трудно). – В морях. Музыкальные шкатулки и переработанная ворвань. Формально мы не несём ответственности за нападения нашего торгового флота.

В просторной комнате было полутемно, в большом канделябре горела всего пара свечей. Старинные, как в театре, портьеры были задвинуты – хозяева города собирались все вместе по несколько раз в месяц, всегда в разных местах – в старой ратуше, в Бастионе, нависавшем над портом, в магистрате, в подземельях казначейства. Такая мелочь, как свет в окне старой ратуши в час ночи, не должна была их выдавать. Магистр подозревал, что безопасность их совещаний обеспечивает слишком много людей, чтобы встречи остались в тайне. Паранойя – вот черта, свойственная хозяевам города. Но враги Данцига, если у того действительно имелись враги, непременно должны были знать про их тайные встречи – а значит, можно собираться днём под усиленной охраной (или хотя бы не в полумраке). Магистр подозревал, что Мастер марионеток их запугивает (и что из множества заговоров добрая половина существует лишь в больном воображении, знать бы, в чьём). Магистр Арата Горбатый был похож телосложением на медведя с тремя подбородками, кроме него за круглым столом сидели семь мастеров: крайний слева – Мастер богаделен, отвечавший за все муниципальные учреждения, включая Университет, за ним Мастер стен – он ведал ремонтом и содержанием городских укреплений, Ночной стражей и строительством в Данциге вообще, вплоть до пошлин на строительный камень.

– Война за корону Вейшнории плохо сказалась на всей сухопутной торговле. Мародёры из частей Чёрной Армии действуют на путях из Гардарики.

– Цены растут, а горожане беднеют. Недовольство зреет пока ещё тайно.

Мастер марионеток – ему было много лет; казалось, он был здесь всегда. В отличие от подчинённых, он никогда не снимал свою белую маску. У него были длинные пальцы, похожие на пальцы латных перчаток – вот и сейчас он сидел, сложив перед лицом руки и сплетя пальцы – внутри не было ни мяса, ни даже нервов, в нём каждый год становилось больше от машины и меньше – от человека.

Мастер монет – сын магистра, набиравшийся опыта, чтобы когда-нибудь принять дела своего отца с не полностью пустой головой. Шептались, что именно это голова была причиной экономических неурядиц. Измождённый тщедушный юноша в очках с разноцветными линзами (чтобы отец не увидел, что сидит он с закрытыми глазами) беспокойно дремал, балансируя между сном и явью после бессонной ночи. В минуты бодрствования он грезил, как следующей ночью повторится содержание предыдущей – как шестнадцатилетняя Чайка оденет большой деревянный уд на ремешках, купленный в Устричном квартале у одноглазого краснодеревщика-шведа, строго скажет что-нибудь ласковое и войдёт в него со сладкой истомной болью. В минуты сна эти грёзы разрастались до сновидений. Юноша засовывал руку в карман, находил и сжимал через штанину свой член – тихо радуясь, что здесь, на совещании мастеров, за круглым столом никто ничего не видит. Он не знал, что от этого нет никакого толка – о наркотических порошках и алхимических дурманах, которые измождённый юноша принимал, чтобы сильнее хотеть, давно известно Мастеру марионеток, а капитан Антониус Хиппер, тайный и истинный любовник Чайки, которому шестнадцатилетняя шлюшка жаловалась на своего клиента, тоже был его верным агентом.

– Казна не покрывает растущих потребностей. – докладывал Мастер кораблей.

– Дело в войне? – спросил Магистр.

– Торговые пути смещаются в Кёнигсберг. Чёрная Армия, которую мы тайно вооружали, разбита Алым Герцогом, нашим старым врагом.

– Что-то ещё?

– Сократились поступления от банд Морского Квартала, разбойничьих гильдий из Хрипов и Стонов. Гильдия Синих Китов жалуется на отсутствие выручки.

– Это все плохие новости на сегодня?

– В городе восстание. Докладная записка поступила минуту назад. Беспорядки начались в Морском Квартале, к ним присоединились жители Стонов, Мануфактур и Медного города. Толпа восставших движется в кварталы гнильцов.

– Это провокация. – напомнил Мастер марионеток.

– Наша или вражеская?

– Акция организована Братством Меча с нашего ведома и дозволения. Горожане недовольны. Позвольте им выпустить пар. У них есть право ненавидеть гнильцов и обвинять их во всех своих бедах.

Магистр Арата Горбатый был полновластным хозяином города. Мастер марионеток являлся его правой рукой – через него проходили все доносы, все отчёты, счета, доклады и письма – даже те, которые не должны были. Правая рука не может управлять головой? Ещё как может. Ему лояльны повара и привратники, изготовители ядов и сборщики податей, а ещё судьи, адмиралы и деканы Университета, ждущие терпеливо за дверью (все кроме одного, который был на самом деле драконом). Мастер кораблей (в придачу тайный еретик, которого любили матросы, но не адмиралы) тоже был ему лоялен – хотя старый морской волк всем сердцем ненавидел повелителя шпионов, наваждение Горящего Куста, которое являлось ему во снах и которого он во всём слушался, также находилось в ведении Мастера марионеток. Это наваждение внушалось старинной гипнотической машинкой, которая работала на частотах дремлющего сознания и применялось из соседнего дома, тайно занятого тайной полицией – Мастер марионеток знал толк в колдовских устройствах и мог бы прочитать целый курс лекций по естественной магии. Он не был колдуном в прямом смысле – по крайней мере, не считал себя таковым – и никогда на колдуна не учился, он был всего лишь знатоком пыток, кропотливо вытягивавшим знания из нескольких поколений учёных. Сейчас ему было сто пятьдесят лет, и в своё время он добыл достаточно знаний о продлении жизни – а к его услугам был Данцигский Университет, один из немногих на просторах Уцелевшего Мира – и теперь, сидя на совещании, он прислушивался к работе своих механических суставов: запястья сгибались во всех направлениях, а вот правый локоть… правый локоть следовало бы заменить.

– Мне сказали, что сегодня утром вы нашли ещё двух мёртвых стражников. – обратился Арата Горбатый к Мастеру стен. – Приметы все те же: убийца выколол глаза и поместил в глазницы медные монеты. Марионетки говорят, что убитые вели дела с бандами Хрипов и Стонов. Это правда?

– Банды платят нам за защиту. Их лидеры – уважаемые коммерсанты и члены магистрата. Нам приходится вести с ними дела. Всё слишком… перемешалось.

– А что убийца?

– С начала недели убил семнадцать членов уличных братств. Он не человек и скорее всего не волколак. Наши советники из Университета говорят, что такое под силу только финисту или фарре, но я бы не стал доверять людям Мастера богаделен…

– Поймать. Объединить силы. Я приказываю вам забыть свои разногласия с Мастером марионеток.

– Нашим поискам мешает его репутация. Его постараются не выдавать. Видите ли, в некоторых районах города его считают героем.

– Используйте любые методы.

– Нам удалось узнать, что убийце помогают беспризорники. Они называют серийного убийцу Рахвальком, соколом мщения.

– Всё-таки финист?

– Не могу знать, Арата. Имена бывают обманчивы.

– Не важно. Я разрешаю вам хватать беспризорников. Пытайте детей, если потребуется. Напомните городу, что только мы здесь можем убивать и калечить. Пусть каждый увидит, что монополия на насилие всё ещё в наших руках.

– Магистр?..

– Мастер?

– Мои люди не соглашаются работать с людьми Мастера марионеток.

– Заставьте их. – ответил Магистр.

Мастера ненавидели друг друга. Их сферы ответственности пересекались, создавая территорию для конфликтов. Морские егеря соперничали с марионетками и Ночной стражей, Мастер стен делил зоны ответственности с Мастером богаделен. Это делало систему неэффективной, зато более устойчивой: Магистру оставалось балансировать между интересами Семи мастеров, выступая арбитром в их спорах. Каждый из мастеров по-своему ненавидел Магистра – каждому из них Магистр отвечал взаимностью. Этот дом был построен на ненависти. Его построил Мастер марионеток.

– Доклад от Вольфганга Толстого. – сообщил Мастер зрелищ. – Его провокаторы из Братства Меча выступили для согласованного погрома.

– Об этом уже докладывали несколько минут назад, разве нет?

– Да, но… тут возникла какая-то путаница. Погромщики, собранный Братством Меча, начали шествие возле Моста Шарлеманя. А в первом докладе ясно говорилось, что местом возникновения беспорядков является Морской Квартал.

– Предположим, что два сообщения относятся к двум разным событиям. – сказал Мастер марионеток. – По-видимому, это два разных погрома. Первый организован Братством Меча, а второй возник стихийно где-то в Морском Квартале. Таким образом, две разъярённые толпы скорее всего столкнутся в кварталах гнильцов.

– Провал? – спросил Мастер стен.

– Мы наблюдаем стихийное проявление той ненависти между расами и районами города, которую пытаемся посеять. Что можно считать успехом нашей тайной политики, но если события выйдут из-под контроля…

– Из-под нашего контроля.

– Найдите зачинщиков. Проверьте, не спровоцировал ли второй погром кто-то извне. Инициатива наказуема. Даже если она нам на руку, самодеятельность… должна пресекаться. – сказал Магистр. – Что в Арсеналах?

– Среди рабочих тоже назревает восстание, но во главе стоят мои провокаторы. Их недовольство мы тоже направим в нужное русло. Напряжение растёт во всём городе, мы будем стравливать его постепенно. Прошлогоднего бунта в Мануфактурах повторится уже не должно.

– Что делать с войной? – сказал Мастер кораблей. – Чёрная Армия уже не та, какой была тридцать лет назад.

– Неважно. – ответил Магистр. – Продолжайте вооружать их. Не стесняйтесь препятствовать торговле конкурентов на море. Наша война и впредь должна отвечать интересам экономики города.

– Слушаюсь.

– У наших проблем один корень. Часто кажется, что дело высоких целях. Недовольство, война, уличная вендетта… Но проблема в одном – деньги. Это главный ресурс, а все остальные ресурсы – власть, информация, авторитет – ценны ровно в той степени, в какой их можно превратить в деньги. Война за корону Вейшнории ударила по нашей торговле, заставила торговые пути проходить через другой город. Нам не хватает пошлин, экономика города чахнет, а горожане начали меньше есть. Люди дерутся за кусок хлеба – это делает их злее. В Арсеналах готовят восстание. В бедных районах поддерживают уличную вендетту. Студенты мечтают о революции. Разъедините их. Заставьте выступить по частям. Помните о деловых интересах. Никаких сантиментов, жизнь не театр, жизнь – это борьба за ресурсы.

Мастер марионеток вполуха слушал Магистра. А ведь, в сущности, это он привёл к власти всю их семейку – ещё прадеда нынешнего магистра. Нынешний пока справляется: свой век ещё доправит. Зато сынок… этого придётся заменить. У Мастера марионеток даже был кандидат на замену (в делах лучше думать наперёд и готовить больше одного запасного варианта): капитан второго ранга Антониус Хиппер, племянник Мастера кораблей. Мастер марионеток не посвящал того в свои планы, хотя тот и был его верным агентом. Молодой Хиппер пойдёт далеко: есть вещи, ради которых он с радостью убьёт своего дядю. Когда магистр умрёт своей смертью, а его сын выпустит всё из рук, бесхребетную сволочь убьёт Мастер кораблей (разумеется, по наущению Горящего Куста). А Мастера кораблей свергнет его собственный племянник, молодой и крайне перспективный Антониус Хиппер – очередная игра, поставленная из-за кулис Мастером марионеток, и ещё несколько отличных десятилетий для Данцига.

Так всё и будет.

5. Погорелые Кварталы

Стекло разбивалось со звоном, а дерево выламывали с громким треском. Под ногами хрустели игрушки, куклы, поделки из прутьев и почий хлам, которым гнильцы наполняли свои жилища. Тесные тёмные переулки в расщелинах многоэтажных лачуг были похожи на человеческие: гнильцы жили в квартирах, но делали это не так, как люди. Они набивались в одну комнату, точно в ночлежке, и спали вокруг самодельных алтарей. Всё прочее пространство квартир, полное амулетов и всякого хлама, представляло собой святилище. Студенты с матросами врывались в маленькие лавки, в подъезды домов, избивая гнильцов и выволакивая их на улицы – тех, кто не успевал убежать, топтали ногами, с сухим треском ломали худые руки, с чавканьем проламывали их черепа. Они не рассчитывали на помощь.

Их боги, чуждые человечности, жили в морях.

– Бей гнильцов, спасай Данциг!

Евгений прогуливался по переулку, покачивая в руке увесистую железную трость с головой финиста (её он вместе с сапогами стащил из разгромленного ломбарда) и уже думал идти на встречу, когда в дальнем конце переулка появилась толпа угрюмой молодёжи из Братства Меча: сынки мелких лавочников, бездельники, задержавшиеся в подмастерьях. Кто-то из них даже успел присоединиться к погрому, прежде чем студенты и провокаторы – извечные враги уличных войн города Данцига – узнали друг друга.

– Что вы тут делаете? – спрашивали удивлённые провокаторы.

– Проваливайте ко всем чертям! – кричали буйные данцигские студенты.

– Это наши нелюди и мы их громим! – заявляли провокаторы.

– Мы пришли сюда раньше вас, так что катитесь! – настаивали их оппоненты.

– Ваш погром кто-нибудь согласовывал?

– Какое согласование, это же… погром…

– Ну раз погром ваш несогласованный, тогда и валите отсюда!

Евгений был на переднем крае – даже при том, что он держался в стороне – но именно с той стороны пришла толпа согласованных погромщиков. Евгений подумал, что рискует опоздать на встречу. Он оглянулся назад – горожане, матросы и студенты-завсегдатаи «Ланцелота» – а когда снова посмотрел вперёд, то увидел, как один из погромщиков Союза сжимает в кармане плаща что-то, похожее на револьвер: ствол револьвера, оттопыривая карман, смотрел в его, Евгения, сторону. Больше не думая (и больше от липкого страха) Евгений шагнул вперёд, ударил его по голове тяжёлой тростью – что-то чавкнуло с предательским треском – и тот упал.

На несколько секунд всё затихло: в одном из соседних домов начинался пожар, и было видно, как рядом с головой упавшего растёт чёрная лужа крови. Евгений выронил трость и опустился на колени рядом с убитым – верно, мёртв, так и есть, проломили голову – потом увидел револьвер, выпавший из кармана, быстро его подобрал и спрятал у себя. В мрачном переулке, освещённом одиноким пожаром, две толпы уставились друг на друга (напоминая собак, скалящих зубы и готовых сорваться с цепи). Оцепенение прошло, со всех сторон закричали:

– Бей фрондеров!

– Мочи лоялистов!

– Спасай, сука, Данциг!

С этим криком две толпы пришли в движение – сорвались, как собаки.

«Драться» – подумал Евгений, кидаясь в бой и механически молотя кулаками.[1] Сейчас он жалел, что взял револьвер и оставил трость. Тяжеловата, но можно орудовать как мечом.[2] Евгений мог уступать кому-то в силе, но превосходил их всех в ловкости: он потомственный рыцарь, а против него тут буфетчики, подмастерья, сыновья мелких лавочников – откормленные, похожие на поросят – в Братство Меча принимали подростков.[3]

Пора было уходить – такими темпами он опоздает на встречу. Он попробовал скрыться, но кто-то крепко схватил его, пригнул к земле и ударил коленом в голову. Евгений попробовал вырваться, но его ударили снова.

– Ты… – он узнал нападавшего: функционер Братства Меча, толстяк с поросячьими глазками. Евгений думал – тот скажет, что видел его во время беспорядков на прошлой неделе, но тот сказал:

– Ты… я всё видел, ты убил Хорста Векселя!

«Вот как звали парня, которому я проломил голову».

Со злобным удовлетворением функционер снова ударил Евгения коленом по голове – и снова, чтобы если не убить, то сделать на всегда идиотом. Если судить по его глазам, того изрядно травили в детстве, пока он ещё не сделался таким громилой. «За дело травили. – подумал Евгений. – Ещё лет через пять он заматереет и станет чиновником в магистрате, и даже этих следов не останется…» Евгений больше не пытался вырваться – поймал момент, когда ударят коленом снова, вцепился в ударную ногу, не давая опустить её на землю, и дёрнулся в сторону. Они вместе упали и покатились по мостовой – вокруг были ноги, целый лес ног, их пинали как мяч, и досталось обоим – толстяк с поросячьими глазками был сильнее, но всё никак не мог снова поймать Евгения, а тот вцепился ему в глотку и начал душить – потом Евгений был сверху, а толстяк неловко мутузил его кулаками, тогда Евгений достал револьвер и стал со всей дури бить рукояткой: по лицу, по рукам, закрывавшим лицо, по носу, по пальцам, по лбу, по скулам, по кровавому месиву, которое больше не закрывалось, а могло только выть – воя было не слышно, потому что кругом было слишком шумно, а потом стали слышны ещё крики:

– Стража! Стража!..

– … нахтервахт!

– Казармы Ночной стражи у Бастиона подняли по тревоге!

Евгений вспомнил, что опаздывает на встречу. В час ночи, в одной из подворотен на границе Старого Города и Крысиных Кварталов – а часы на башне Адлертурм уже пробили без четверти два. Огонь в переулке сделался ярче, чёрно-красные тени стали отчётливей, пожар перекидывался с дома на дом – Погорелые кварталы в который раз оправдывали своё название. С востока и с севера наступали заспанные роты Ночной стражи, кто-то сдуру принялся мастерить баррикаду, кто-то продолжал драться, но в основном разбегались: матросы, студенты, завсегдатаи «Ланцелота», провокаторы из «Братства Меча» – Ночная стража их тоже при случае била, поскольку их покровитель, Мастер зрелищ, не очень-то ладил с Мастером стен.

Евгений бежал от них переулками и пустырями: Ночная стража наступала в основном с севера, со стороны Бастиона, ему же надо было на юго-запад. В маленьком тупичке на краю Погорелых кварталов Евгений столкнулся с парой других беглецов – они чуть было не подрались, но Евгений узнал в темноте своих университетских товарищей: Бронислава Каминского по прозвищу Брон и щуплого Кирилла Рондштайна по кличке Поребрик. Они хотели добраться до Крысиного Города. Тот стоял на другом берегу: от Погорелья его отделяла большая река, невдалеке втекавшая в город.

– Мы снимаем комнату у немой старушки в Крысиных кварталах. Надёжно. Есть вино, а по соседству живут две симпатичные прачки. Давай с нами, а? – шептал щуплый очкастый Кирилл Рондштайн по кличке Поребрик. – Будем кутить до утра, даже лучше, чем в «Ланцелоте». Они неуступчивые, но втроём мы их точно уломаем. Ты, Бронислав…ты же знаешь, от меня мало толку…

– Я опаздываю на встречу. – ответил Евгений. – Нужно как можно быстрее перебраться на тот берег.

– На мосту караулы. – сказал Брон. – Тут самая окраина города, рядом стена и казармы морских егерей. Кажется, их тоже подняли.

– Канонерский мост – часть городских укреплений, они всегда там стоят. – возразил Евгений. – Что на Мосту Крысоловов?

– Там стоит стража.

– Тогда севернее, через Арсеналы? – предложил Поребрик.

– Слишком долго. – ответил Евгений

– Тогда поторопимся.

Втроём они выломали одну из дверей в тупике, пробрались по дому насквозь и через выбитое окно спустились к воде: там не было набережной, кварталы гнильцов выходили окнами прямо на реку, делившую город на две половины. К домам лепились маленькие хибары, они громоздились друг на друга и спускались к воде, образуя пропахшие рыбой трущобы – здесь вперемешку жили нищие, прокажённые и гнильцы: три товарища не без труда отыскали там лодку, на которой перебрались через реку. На берегу Евгений расстался с Поребриком и Броном, напоследок спросив их адрес, и поспешил в другой конец Крысиного Города – на запад, мимо Старого Речного рынка и Собора Пресвятой Девы Марии: огромного, самого древнего здания в городе, построенного задолго до Рагнарёка.

«Шайссе…»

Он опаздывал почти на час.

В конечном итоге – пробираясь через полгорода – он опоздал даже больше, когда добрался до нужной ему подворотни на границе Крысиных Кварталов и Старого Города. Подворотня как подворотня – может, немного живописнее, чем другие. С ней было связано много воспоминаний – в каком-то смысле, она была их местом. Евгений замер – в темноте подворотня казалась пустой – а потом из темноты выступила фигура невысокого роста, похожая на призрака с бледным лицом. Евгений зажмурился.

– Ты опоздал. – сказал фигура.

– Сначала я вообще не хотел приходить. – ответил Евгений. Это было враньём: если бы она позвала его, он побежал бы за ней на край света.

Чайка.

– Думала, ты не придёшь. Застрянешь там на своём погроме. Я собиралась отсюда уйти…

– И пойти к кому-нибудь на хер?

– Да. Именно так. – ответила Чайка.

Её трудно было чем-то смутить.

Всё как раньше – короткие светлые волосы едва закрывали уши, маленький нос чуть покраснел от простуды, а ещё соразмерный и очень красивый овал лица, голая шея, которую так хотелось душить – но сейчас ему показалась, что вот она, красота: Чайка дьявольски, абсолютно красива, а большей красоты искать и не надо. Гадкий утёнок, только вчера ставший лебедем. Человек-страсть. Евгений сглотнул и спросил у неё:

– Не хочешь на хер ко мне?

– Не к тебе. У меня уже есть к кому.

– Почему ты меня позвала?

– Мне захотелось встретиться. Просто так.

– Просто так? Со мной?

– Мне захотелось совершить какую-то глупость.

– Хорошо. – ответил Евгений и нервно сглотнул. – Скажи мне, как твои дела?

– Я снова влюбилась.

– Кто он?

– Антониус Хиппер. Служит на торговом эсминце. Я люблю его, как, кажется, любила раньше только раз в жизни. Даже спать с кем-то другим не хочу. – (Евгений слушал это, до боли сжимая кулаки и скрипя зубами. В кармане. Почему он думает о револьвере?) – Он тоже, хотя очень хочет втроём – с какой-нибудь третьей. Мы играем в игру, перебирая своих знакомых, с кем бы хотели втроём. Он называл своих подруг, а я… знаешь, я назвала тебя.

– Мне… очень хочется тебя поцеловать. – с трудом произнёс Евгений. – Можно мне это сделать?

– Нет.

– А если да?

– Я буду сопротивляться.

– Ты бы хотела, чтобы я ударил тебя по щеке?

– Это интереснее, чем поцелуи.

– Чтобы я целовал твои ноги?

– Уже есть кому.

– А ты мои? – кадык Евгения совершал путешествия по длинной шее от подбородка к воротнику и обратно.

– Так уже лучше. – ответила Чайка и улыбнулась.

«Она улыбнулась. – лихорадочно подумал Евгений. – Улыбнулась!»

– Чтобы ты разделась, а я пометил тебя своей бритвой. Пара-тройка порезов. На внутренней стороне бёдер.

– Звучит… интересно.

– Чтобы я душил тебя?

– Пожалуйста, хватит.

– Ты бы хотела, чтобы я тебя убил?

– Наверное. – задумалась Чайка. – Да. Мне не очень нравится моя жизнь.

– Ты – человек страсть.

– Не надо так говорить, пожалуйста. Ты заставляешь меня смущаться.

– Я пойду и не на такое, чтобы заняться с тобой любовью.

– Ты весь побледнел. Ты скверно выглядишь. – ответила Чайка. – Нет… правда скверно. Тебя били? Ты похож на…

– На мертвеца, которого забили до смерти и похоронили, потом выкопали из-под земли, трахнули всем городом и закопали снова?

– Нет. Ты похож на человека, которому следует меньше пить.

– Я пью всю неделю без перерыва. Ровно с тех пор, как ты исчезла и попросила не писать тебе писем. Позавчера я так напился, что чуть не умер, и вчера я напился так же. Сегодня днём я пропил свои сапоги. Я заложил их ломбарде, который принадлежал одному гнильцу в Погорелых кварталах, получил за них два серебряных талера и тут же их пропил. Я выпил три кружки улётного варева, бутылку яблочной настойки из Алого Сада и две кружи вина из Белого Города Хель, а потом всё это выблевал где-то в порту, где искал алхимические наркотики. После этого я вернулся в кабак, где продолжил нажираться с друзьями, и подговорил посетителей устроить погром в районе гнильцов, чтобы вернуть свои сапоги из ломбарда. Моё безумное предложение было встречено с невероятным энтузиазмом…

– Как неожиданно. Впрочем, нет, от тебя я ждала чего-то подобного. Ты даже не представляешь, как неудачно выбрал момент и как сильно спутал всем карты.

– Очень сильно?

– Если честно, совсем несильно. Война ударила по нашей торговле, и стало не хватать денег на бедняков. Из-за растущего недовольства потребовалось разделить расы и районы города, чтобы избежать самого худшего.

– И чего же? – спросил Евгений.

– Единого согласованного восстания. – ответила Чайка. – Потребовалось найти новую цель для той злобы, которая растёт там и тут. А другие, чем-то непохожие на тебя – лучшая цель, чтобы перенести на неё гнев. Например, гнильцы. Этой ночью планировалась провокация, и по совпадению поднятая тобой толпа приняла участие в чужом, заранее продуманном погроме.

– Откуда ты всё это знаешь?

В ответ Чайка улыбнулась – своей обычной, немного грустной улыбкой – молча достала из-под плаща белую маску марионеток, поднесла её к лицу и так же молча убрала её обратно.

– Шайссе, ну разумеется, как же я мог не вспомнить…

– Я собираю кусочки паззла. Благодаря твоему рассказу я смогла собрать наиболее полную картину из всех возможных.

– Картину чего?

– Городу нужно выпустить пар. – уклончиво сказала Чайка. – Город похож на мужчину, страдающего от раздробления личности на множество мелких частей. Фронда и провокаторы, нелюди, банды Хрипов и Стонов. Либидо и мортида – любовь и разрушение – две стороны человеческой сущности. Город похож на мужчину, а мы, марионетки – на женщину: мы даём ему выпустить пар, чтобы он окончательно не сошёл с ума.

– Власть похожа на женщину. Не просто же так она женского рода. – ответил Евгений.

– Ты продолжаешь мою мысль? – спросила Чайка.

– Вся власть в этом городе, все Семеро мастеров, вместе похожи на одну огромную продажную шлюху. С ней необходимо покончить.

– За такие слова ты можешь исчезнуть. И даже если покончить, ничего не изменится – будут новые мастера.

– Я не остановлюсь. Я буду делать то, что я делаю, чего бы мне это не стоило. И постараюсь не думать о том, насколько это бессмысленно. Ведь если подумать… если признаться себе, как всё запущено… тогда я просто не знаю, что делать.

– Ты можешь принять моё приглашение. Заняться этим с нами двумя. Мой молодой человек не против – ему нравятся парни в юбках. И теперь, вместе с ним, их у меня будет двое… есть только одно условие: мы оба – марионетки, мы не можем быть с кем-то, кто не является одним их нас. Я тебе уже говорила – я спала с тобой, чтобы завербовать, и не потому, что не хочу, а потому что иначе права не имела это сделать. Только по долгу службы – или только с одним из своих. Чтобы снова увидеть меня голой, ты должен сделать совсем немного – принять моё приглашение и надеть белую маску. Мы – марионетки, мы – те, кто делает карнавал. Присоединяйся к нам. Всё дело в гордости – переступи через неё. Ты ведь уже стучал Мастеру, верно? Разумеется, ты можешь стать одним из нас. Ты получишь что-то такое, что сможешь не быть одиноким. Наша любовь. Наша дело… и наша постель.

Евгений молчал.

– Почему ты отказываешься? Разве ты не одинок?

– Да, – признался Евгений, – я правда дьявольски одинок.

– Зря отказываешься. – сказал кто-то третий, заставив Евгения вздрогнуть и обернуться: это был капитан Антониус Хиппер, тайный и истинный любовник Чайки. Всё это время он стоял в подворотне, оставаясь в тени, теперь он вышел и представился. Евгений увидел молодого человека на год или на два младше себя – светловолосого, высокого, худого, похожего на призрака и шлюху мужского пола, в морском бушлате и с рыжеватой щетиной на очень красивом лице – он подошёл к Чайке и взял её за руку; они обнялись, с интересом глядя на Евгения и ожидая его ответа.

– Шайссе, вердамт, этот долбаный морячок был в подворотне всё это время?

Они оба кивнули.

Он рассмеялся, она ударила его по щеке.

Евгений невольно подумал, что эти двое – святые грешники, готовые отдать себя любому, воплощения милосердия и добра христианских ересей, – чертовски красивы и точно под стать друг другу.

– Так он с нами? – спросил Антониус Хиппер.

– Он ещё думает. – сказала Чайка.

Евгений помотал головой. Ему подумалось, что человек перед ним больше похож на наркомана и прожигателя жизни, чем на морского волка (на самом деле, капитан Хиппер любил только пьянствовать и спать – с женщинами – особенно с Чайкой, которой позволял над собой любые, даже самые грязные эксперименты. Дядя, Мастер кораблей, его ненавидел – за мягкость, за полное отсутствие дисциплины, за то, что он позволяет Чайке – знаменитой на полгорода шлюхе – наряжать себя в женское платье и так выгуливать. Капитан бредил игрой в миннезанг и волшебными мирами, и только три раза выходил в боевые рейды – но каждый раз показывал чудеса, однажды даже потопив шведский крейсер. Он был лентяем и гением, у него было храброе, доброе сердце, и дьявольской силы душа – Мастер марионеток знал об этом и делал на него ставку).

– Зря отказываешься. – снова сказал Антониус Хиппер. Он был младше Евгения и не так хорошо образован, поэтому Евгений решил ответить ему свысока.

– Шайссе, ты долбаный sodomiticus, шайссекерл, ублюдок, мразь, ты – порочное исчадие шлюхи, дерьмо, а девка твоя – продажная дрянь, змея, тварь тупая, шлюха, шлюха!..

Евгений успел заметить, как красивый юноша в бушлате куда-то исчез – всего за миг оказавшись вне его поля зрения – а потом ему в челюсть прилетело что-то увесистое и дробящее: тяжёлый кулак юного капитана Хиппера.

Евгений пошатнулся, мир наклонился вправо, а сам он упал на грязную мостовую. Он чувствовал недоумение, свинцовый вкус крови во рту звон в ушах – и ещё боль, да, весь его череп звенел от удара и был готов расколоться, но боль гасилась недоумением, и Евгений поднялся на ноги. Он нащупал в кармане рукоять револьвера, захваченного в драке с Братства Меча, прицелился – но между ним и капитаном Хиппером уже была Чайка (эти чёртовы марионетки двигаются чертовски быстро) – её лицо побледнело, а по щеке бежала слеза.

– Я бы не сказала тебе ничего, если бы ты для меня чего-то не значил. Ты можешь упираться и убивать себя, но ты это знаешь, можешь напиться хоть до смерти, но ты знаешь, что любишь меня, тебе же позволено решать, а мне нет, я же люблю, только когда мне скажут, так реши, сделай шаг мне навстречу – будь с нами… будь с нами, подумай, прошу тебя, ты натворил уже слишком много, это твой единственный шанс быть живым в этом городе, будь с нами, прошу тебя… – голос Чайки становился быстрее, а потом стал тихим – до шёпота.

– Дерьмо…

– Мы – новое поколение. Будь с нами.

Евгений хотел послать их как можно грязнее и дальше, но слова не давались, а потом решил сказать «да» – но слова не давались вдвойне, и он просто помотал головой, прицеливаясь в них из револьвера – а потом поднял дуло чуть выше их голов и выстрелил в тьму. Они развернулись и ушли, а Евгений всё стрелял в тьму – потом патроны в барабане закончились, он выбросил револьвер, развернулся и побежал прочь. Он бежал по средневековым улицам Данцига, по переулкам, холодным и синеватым в естественном ночном освещении, по лабиринту древних кварталов и запутанных улиц, мимо кабачков и подвалов, лавок страдающих от бессонницы колдунов, горящих редкими свечными огнями, мимо Площади Арлекинов и печально известной башни Адлертурм – когда часовой механизм на башне привёл в действие автоматический колокол, и пробило два часа ночи.

[1] он дрался столько, сколько вообще себя помнил. Однажды Евгения побил Марк Арзонсон, который был на три года его младше – в Столице, в Ингермаландии, они оба учились в Гумилёвском Лицее. После того случая Евгений перевёлся в Данциг, хотя по дому скучал несильно. Могло показаться, что причиной было поражение – хотя, разумеется, не оно. Его родители были корабельные инженеры: они закончили свою работу и вернулись домой. В гостиной их дома стояли гидравлические доспехи – времён, может быть, самого Шарлеманя – с изысканной чёрной гравировкой на потускневшем от давности серебрении. Род Евгения был рыцарской старой семьёй – таких семей, давно сменивших род деятельности и хранивших фамильные доспехи кто в гостиной, кто в чулане или под лестницей, были в Данциге сотни.

[2] Память о прошлом возникала на периферии сознания, какими-то всполохами: в остальном Евгений действовал машинально. Он несколько раз кому-то врезал, потом сам получил по носу – к окружающему шуму добавился звон, а вместо запахов стало тупое больное чувство, похожее на запах свинца.

[3] туда шли затравленные, непопулярные люди. Глупость там не преследовалась, подлость – не пресекалась. Лояльность покупали за деньги, получая халтуру и профанацию. Убожество было отличительной чертой этой партии.

6. Крысиный Город

– Восстание? – переспросила фарра.

– Оно застало меня в Погорелых кварталах, когда я возвращался из Города Рыбаков. – ответил Халед Хосейни, сотрудник халифатской почты в Данциге и младший амир Министерства Тайн. – Начинались уличные бои. Пришлось разворачиваться и проходить через Хрипы и Стоны. Из-за этого я задержался. Об этих событиях стоит сообщить в Центр.

– Я исправно докладываю обо всём, что заслуживает внимания.

– Знаю. – ответил Халед и попробовал улыбнуться. Он взглянул в глаза Ревекке, так звали фарру – в больших чёрных глазах ему померещились океаны вселенской тоски – и подумал, что понимает, как… да к дьяволу, ничего он не понимает. Он проработал с ней год. Год! И не мог сказать про неё ничего конкретного. Хорошего – да. Определённого – нет. Плохого – опять-таки нет… сейчас они встречались в комнате с заколоченными окнами на южной оконечности Арсеналов. Легенда: любовники. Не лучшая из конспиративных квартир, но на большее времени не было. Он подготовил её на случай, если его догадки вдруг подтвердятся. И они подтвердились.

– Что ты узнал? – спросила фарра.

– В наших спецслужбах заговор. Скрытый имам жив. Это его почитают противники халифа аль-Амина.

– Кто тебе это сказал?

– Участник заговора принял меня за своего. Мне помогли перехваченные письма. Я выследил его и пошёл на контакт – это наш шпион, работающий краснодеревщиком, что торгует деревянными членами и весьма знаменит в этом городе.

– Воистину, он не тот, за кого себя выдаёт? – настороженно спросила фарра.

– Я это выяснил. Да будет тебе известно – да тебе и так должно быть известно – что мы подстроили попытку переворота в канун яум аль-миляд, масихийского рождества (во славу халифа нашего, аль-Амина, которому верны мы и не особо верны другие наши спецслужбы). Нужен был повод, чтобы казнить заговорщиков, каждый из которых имел по роду и заслугам больше прав на халифский престол, нежели повелитель наш аль-Амин, так что без казни оных он мог и не остаться халифом. Но сын одного из казнённых, бывшего главы Мухабарата, старой лисы Захн ад-Дина – Алим бен Афдаль – был кем-то спасён и спрятан. А тот человек, на кого я вышел этим вечером, оказался из тех, кто переправил Алима за море.

– Тот человек поведал обо всём этом сам?

– Даже приняв меня за своего, он был весьма сдержан. Но я не зря владею искусством разговора, и мне хватило обрывков добытых фраз, чтобы сложить всю картину.

– Что ты предпринял потом?

– Напал на него и попытался допросить с применением пыток, а ими я также владею неплохо, но он умел обманывать боль. Переправить его не казалось возможным, ведь в этом городе всюду шпионы, и я просто убил его, расчленив тело, как это делает один здешний убийца. Подумать только! Спасти от смерти самого праведного имама, чтобы потом в чужеземном городе, став безымянным, промышлять срамными частями из дерева. Зато я узнал, что заговор возглавляет сам каид Джафар, нынешний глава Мухабарата, и адмирал Асад бен Шамиль. И ещё – убитый мною должен был встретиться с кем-то из заговорщиков, кто знает, где скрывается их имам. Я уже послал трёх своих лучших людей к месту встречи, чтобы дождаться и схватить того человека. Тот человек…

– Не человек. Это фарра. – тихо сказала Ревекка. – А тот, кого ты убил, был моим другом и верно служил нашему делу.

Она сказала это быстро: так же быстро – со скоростью, недоступной человеку – она накинулась на Халеда Хосейни и похожим на клык кинжалом перерезала ему горло быстрее, чем тот успел предпринять хоть какие-то меры.

***

Мастер марионеток разводил голубей. В его тайном жилище на задворках Площади Арлекинов стояло множество клеток, в которых дожидались своего часа снежно-белые голуби. Он заказывал голубей из Гардарики – из далёкого Навиграда, где беспризорники вывели редкую породу этих умных и догадливых птиц; из Маргорода, знаменитого города мастеров на Северном океане, что славился своим биотехническим колдовством и был первой остановкой на пути из самого Аларида. Он заказывал почтовых голубей из Шведского Халифата, обученных приёмам работы с тайной корреспонденцией, и домашних голубей из Белого Города Хель – ласковых и смышлёных, способных понимать слова человеческой речи.

Потому что такие голуби больше других умели чувствовать боль.

Обычно он доставал голубя из клетки, гладил длинными пальцами по крыльям, переходящим в оперение хвоста – в это время другая рука нежно смыкалась вокруг голубя, прежде чем сдавить его до смертельного треска в костях, до крови, вытекающей из сведённого судорогой клюва, до абсолютного отчаяния в этих умных птичьих глазах. Он истязал голубей, вводя длинные иглы в трепещущие тёплые тела – точно зная, какой именно орган сейчас пронзает, так что жертва оставалась живой, ощетинившись множеством игл, а потом Мастер марионеток вводил тринадцатую, или двадцатую, или тридцатую по счёту иглу – прямо в маленькое птичье сердце – и жизнь обрывалась. Он мог поместить живого голубя в раствор с соляной кислотой, добавляя попеременно – кислоту, воду, или оторвать ему лапу, потом другую, потом крыло, либо же просто отрезать: и забинтовать, заставляя трепещущий ком перьев раз за разом страдать и ждать смерти на протяжении месяца. Мастер марионеток истязал голубей кипящей водой и холодом, различными свёрлами, молотками и изощрёнными устройствами, которым сам ещё не придумал названия. Он запускал им внутрь личинок, жуков, паразитов, земляных червей, заставляя заживо гнить, а однажды зашил внутрь голубя крысу. Каждый день он убивал по три птицы – сшивая их вместе (однажды он сшил даже пятерых), медленно расчленяя их до превращения в холодные трупики, похожие на красные распустившиеся цветы (когда-то он проделывал это с людьми: но даже три человека в день, тысяча – в год, даже для двухсоттысячного Данцига, одного из крупнейших городов Уцелевшего мира – слишком накладно. К тому же люди были омерзительны – иной раз даже страшная казнь казалась ему вполне справедливой, что сразу портило истинное удовольствие: боль ради боли).

По своей природе его наслаждение пытками имело что-то общее с мазохизмом: он получал удовольствие от пыток, лишь сочувствуя своим жертвам. Хрупкие птицы, возвышенные над остальным животным миром влиянием ноосферы и биомагии, почти по-человечески разумные, отлично подходили для страданий. Столь извращённое чувство эмпатии было как-то связано с юностью, о которой он стёр все свои воспоминания (и кажется, они стоили того, чтобы их стереть. Кажется, к нему относились плохо: он привык к этому, как привыкают ко всему, даже к боли – настолько, что любое хорошее отношение стало вызывать у него дискомфорт). С тех пор он привык разрушать то, что любит: за полторы сотни лет эта наклонность приобрела воистину пугающие масштабы. Он полюбил голубей, эти живые символы нежности, и совсем не сочувствовал людям (ну что же, тем лучше для них).

Мастер марионеток установил, что способность страдать зависит от степени, в которой развита нервная система.

Он был истинным гурманом садизма.

С помощью своих длинных игл Мастер марионеток подвёл к грани смерти голубя – третьего за сегодня – и собирался идти спать (на сон у него уходило три часа в сутки, обычно перед самым рассветом), когда в его комнату явилась одна из марионеток и доложила, что полчаса назад последнее сопротивление в Погорелых кварталах было сломлено Ночной стражей, около сотни человек оказалось схвачено, но большинство скрылось в полузатопленных Арсеналах.

– У стражи недостаточно сил, чтобы продолжать облавы. – доложила марионетка.

– Жертвы?

– В основном гнильцы, среди людей – несчастные случаи. Непреднамеренно пробитые головы, сломанные по неосторожности шеи. Стража потеряла троих убитыми, Союз Меча – семерых, из них по крайней мере двое на баррикадах. Но, если считать вместе с гнильцами, то мы уже насчитали пятьдесят тел, и, вероятно, насчитаем ещё столько же.

Пятьдесят человек (Мастер чувствовал раздражение). В такие моменты казалось, что он воюет с собственным городом. Он мог бы до смерти пытать их для своего удовольствия, взять их – прямо с улицы. Полсотни примерно, а может, даже целая сотня – с его аппетитами ему бы хватило на месяц, но – он берёг ресурсы, и тратил он ту биомассу так осмотрительно, как только мог. Но – пытки входят в привычку, вначале – вызывают отвращение, под конец – всё равно, но – крики… И какая всё же напрасная трата ресурсов. Но – стравить напряжение, выпустить пар из системы трубок, поршней, котлов… пускай (он представил), пускай…

– Что-то ещё? – переспросил он у марионетки, вводя очередную иглу аккурат между сердцем и маленьким лёгким. – Не заставляйте меня отвлекаться от моих тонких дел ради такой очевидной новости.

– Георг фон Кафер, студент-философ первого года, был замечен на баррикаде во время стихийных боёв с Ночной стражей в Погорелых кварталах. – сказал молодой человек в чёрном камзоле и с белой маской вместо лица. – Руководил обороной, умудрился сплотить под своим началом провокаторов и фрондеров, что примечательно само по себе. Говорил много странного, призывал к необычному, потенциально опасен.

– Следите. Будьте готовы арестовать.

– Евгений Савойский, студент-архивариус третьего года, призывал к погрому посетителей в таверне «Хромой Ланцелот», и по единогласному мнению является тем человеком, который несёт наибольшую ответственность за ночное происшествие. С его подачи толпа ворвалась в Погорелые кварталы, где вступила в драку с Братством Меча. Свидетели сообщают, что Евгений Савойский убил Хорста Векселя, младшего предводителя Братства Меча в районах Хрипы и Стоны. По агентурному донесению, Евгений Савойский намеренно инициировал погром, чтобы… вернуть свои сапоги, которые он заложил этим вечером в одном из ломбардов.

– Мелочи. – сказал Мастер марионеток. – Способный молодой человек. Его ещё не пытались завербовать?

– Попытка была предпринята этой ночью. Исключительные аргументы. Любовь, желание. Сильнейшие мотиваторы. Несмотря на нестабильное состояние, он ответил отказом. Нам кажется, что… – заметила марионетка, – как и в случае со студентом Георгом фон Кафером, главной проблемой… являются идеалы.

– Идеалы – полезная штука, если речь идёт об идеалах глупцов, и крайне вредная, если речь идёт об умных идеалистах. Первых использовать легко, вторых – затруднительно, поскольку никогда не знаешь, что именно взбредёт в голову умному человеку. Слишком много неучтённых факторов, чересчур много мыслей…

– Их можно выследить и устранить.

– Не спешите.

– А если они сбегут?

– Пускай бегут.

Мастер марионеток не смотрел в окно – туда, где в темноте горели редкие огни города из злой и смертельной сказки. Зачем? Он и так знает, что там происходит. Ему доносят, у него достаточно глаз. Его спина усеяна глазами, его затылок, его руки протянулись по всему городу: они вполне могли бы схватить этих студентов, Евгения и Георга, из-под земли их достать, если очень нужно.

В это время Евгений слонялся по улицам Данцига: по адресу, который ему оставили Рондштайн и Каминский, он отыскал в Крысином городе старый покосившийся дом – его белая штукатурка местами осыпалась, деревянные балки фасада искривились от времени, а на первом этаже находилась лавка, где торговали ночными горшками. Там было несколько дверей, и лишь одна оказалась не заперта – сторож, дремавший на табурете в тёмном углу, одноглазый и толстый старый финист (бывший по совместительству охранником лавки) сонно и нерадостно на него покосился. Евгений сказал, к кому он, и назвал имена друзей – он признался, что прячется, так как финистам, особенно одноглазым, лучше не врать, зато доверить можно любую тайну. Тот кивнул головой и ответил:

– Хор-р-ошее дело, добр-р-р-рое дело…

Евгений поднялся наверх по старой, узкой и очень крутой деревянной лестнице – в старом покосившемся доме всё было узким и тесным, ведь место на этой улице, как и вообще внутри городских стен, испокон веков стоило дорого. Евгений понялся на третий этаж – выше был только чердак, населённый пахучим семейством из матери и семи малышей-вервольфов – и постучался в единственную дверь без каких-либо надписей либо дверных молотков.

– Братья-ваганты.

– Толедо – альма-матер ностра. – послышалось за дверью.

Ему открыл Кирилл Рондштайн по кличке Поребрик, а кроме Бронислава там оказался ещё один их товарищ – Йозеф Азимов по прозвищу Страус, студент математики с третьего курса, сломавший себе нос на баррикадах и пришедший сюда прятаться (а заодно и пьянствовать) около часа назад.

– Мы здесь все за одним и тем же: прятаться и пьянствовать. – заметил Бронислав. – Кстати, всё вино мы уже выпили.

– А что те женщины? Прачки, о которых ты говорил? – спросил Евгений.

– Спать хотят. Посылают к чертям.

– Шайссе…

– Зато остался травяной ликёр из Касталии, – ответил Бронислав, наливая ему в кружку из мутной стеклянной бутыли.

Они разговорились: Евгений признался товарищам, что встретил сегодня женщину, которую сильно любил, и теперь ему очень плохо. Он рассказывал всё – по мере того, как пьянел – про Чайку, оказавшуюся одной из марионеток, про их странную страсть и последнюю встречу, умолчав лишь о знакомстве с молодым Антониусом Хиппером. Он рассказал им всё то, о чём раньше рассказывал одному Иоганну Рэббиту, а под конец заявил, что хочет поднять восстание, перевернуть чёртов город вверх дном и бросить вызов самому Мастеру марионеток.

– Чайка – в плену, а я – как бы рыцарь, понимаешь, шайссекерл? Потому-то я её спасу, а вы, ребята, мне поможете. Мы, чёрт побери, устроим настоящее восстание. Такое, какого этот сраный город не видел уже несколько столетий.

Товарищи-студенты смотрели с недоумением – поначалу – потом Поребрик стал зачем-то тереть глаза, лицо Бронислава приобрело каменное выражение, а на слове «восстание» Страус просто-напросто заржал. Евгений замолчал, а Страус продолжал смеяться, тогда Бронислав встал со своего места, нажал Страусу болевую точку на шее – тот дёрнулся, обмяк и замолк, отключившись, как заводная игрушка.

Евгений обрадовался, что Страуса так бесцеремонно заткнули, но краем сознания испытал знакомое чувство – как будто в мелодии мира прозвучала фальшивая нота – и спросил с плохо скрываемым напряжением:

– Брон, шайссе, что это за приём ты сейчас показал?

А Бронислав молча сел на своё место – на диван, рядом с Поребриком – и приложил палец к губам. Потом они оба достали из-под камзолов белые маски, приложили их к своим лицам в синхронном движении и всё так же молча убрали обратно.

– Понял? – сказал Бронислав.

Евгений кивнул.

– И давно вы? – спросил он, чувствуя себя так, как будто его вот-вот стошнит. – В смысле… того… или это секрет?

– Секрет.

– Нас больше, чем ты думаешь. – добавил Поребрик.

– Давно?

– Давно.

– О Чайке даже не думай.

Но Евгений думал уже не о Чайке. Собравшись с силами, он задал самый главный, единственный и по-своему даже храбрый вопрос:

– Матери и отцу скажут, что я пропал где-нибудь без вести, да?

– Нет. Пока что. – ответил Поребрик не совсем своим голосом. – Но наш тебе совет, Ойген: бросай бренчать. Делай что хочешь, только не дразни Мастера. А после того, что ты сегодня устроил, он точно обратит на тебя внимание.

После этого Бронислав подошёл к Страусу и снова нажал болевую точку на шее – высоко, возле самого уха. Студент – он развалился в кресле неудобно и криво – задёргался, приводя своё тело в более-менее удобное положение.

– Ты поперхнулся, когда ржал, но мы тебя откачали. – сказал ему Брон.

– А?

– Ты поперхнулся, когда ржал.

В глазах у Страуса поселился страх, но он старался ничем себя не выдать.

– Я могу отсюда уйти? – негромко сказал Евгений.

Никто не ответил. Читай как хочешь – «да» или «нет».

– Тогда… я пойду?

Марионетки кивнули.

Евгений на негнущихся ногах подошёл к двери, вышел и закрыл её за собой. Бронислав улыбнулся ему на прощание – какой-то зверской, издевательской, странной улыбкой.

7. Самый тёмный час ночи

«Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо» – думал Евгений. Он чувствовал себя прескверно – а как именно, даже сказать не мог. В таких случаях он всегда напивался, но в этот раз ему казалось, что всё происходящее уже является плодом алкогольной горячки, до которой он с успехом напился.

Сложно нырнуть ещё глубже, когда уже упираешься в дно.

«Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо» – думал Евгений, не решаясь сказать, что именно в событиях этой ночи (и в той загогулине, в которую загнулась жизнь) является по сути дерьмом. Евгений подумал, что дерьмом является в первую очередь он сам, и тут же сделалось легче, а если точнее – стало как-то всё равно. Хоть и скребут на душе кошки.

Дерьмо так дерьмо, подумаешь.

Шагалось легко.

Вот так, слоняясь по городу, он и встретил Георга фон Кафера: это случилось в Хрипах, недалеко от печально известной башни Адлертурм. Ночь была поздняя, настолько поздняя, что уже гасли звёзды, и даже сама ночь казалась не вполне достоверной – не такой тёмной, как ей полагается быть, с сизой дымкой тумана на мостовых, с силуэтами башен и печных труб, постепенно обретающими плотность.

– Шайссе, откуда ты? – спросил Евгений.

– Выступал на баррикадах. – ответил Георг. – Пытался всех объединить.

– А я смотался одним из первых.

Георг смутился – в основном оттого, что смутится должен был Евгений – но тут же нашёлся и с жаром принялся говорить:

– Я помню! Я видел, как ты дрался. Ты кинулся в бой первым. Ты дрался, как…

– Как трусливая пьяная сволочь, верно? А ты – тупой вдохновлённый юнец. И… ты просто… ты просто старайся не стать таким как я, шайссе.

Георг осторожно кивнул.

Они молча стояли на тёмной улице, устланной сырым предрассветным туманом, пока от молчания не сделалось совсем уж неловко, тогда Георг негромко спросил: «куда мы?» – а Евгений предложил отведать алхимических наркотиков (сейчас бы Евгений предложил это даже чёрту). Он знал в Данциге несколько мест, где тайно торговали веселящими веществами, но у него не было денег – тогда он решил вернуться за револьвером, который опрометчиво выбросил после разговора с Чайкой – ведь револьвер можно заложить в ломбарде, а деньги есть деньги. В Крысиных кварталах Евгений не без труда отыскал свой револьвер в одной из подворотен вблизи Старого Города, оттуда двинули в Медный Город – там селились колдуны, состоятельные студенты, мастера-медники, чинившие колдовские устройства (а его сердцем был Университет, вечный поставщик чудес и диковин). Там же селились волшебные звери – волколаки, фарры и финисты – а ещё там имелся ломбард, работавший круглые сутки. В том ломбарде Евгений заложил револьвер, выручив за него два золотых фловера, и с этими деньгами потащил Георга к алхимику, волколаку-полукрове из далёкой Гардарики, тайно торговавшему запрещёнными веществами.

– Слушай, расскажу сейчас занятное, ухохочешься. Его отец – волколак, а мать – человек. А в чём, шайссе, определение биологического вида? Способность дать плодовитое потомство, шайссе. Полукровки такими не являются, скорее, как мулы, которые получаются от траха осла и лошади. Потому-то они все и нелюди. – сказал Евгений, когда они постучались к алхимику и ждали, пока тот откроет. – Его мать была шлюхой, отец – охотником за головами, а в молодости служил навиградской царевне, которая, как говорят, выращивает волколаков в стекле с помощью своей биомагии…

– Не стоит говорить мне про волколаков. Я сам родом из Навиграда и знаю про них достаточно. – сказал Георг.

– Тогда не хочешь поговорить с ним? Шайссе, да он почти твой земляк.

– В том-то и дело, что я не люблю волколаков.

Алхимик недовольно ворчал, оттого что его выдернули из постели в половине четвёртого, но всё же продал Евгению алхимические наркотики. Из золотого фловера, которым расплатился с ним Евгений, три четверти ушло на покрытие долга, ведь последние месяцы тот покупал у него в кредит. А ещё – забавное зрелище: антропоморфный серый волк в ночной рубашке и колпаке, спросонья пробующий золотую монету на зуб, убеждаясь, что она не поддельная.

– В Университете есть одна дверь, которую не запирают на ночь. – сказал Евгений, когда они снова оказались на улице. – Мы можем пройти туда и забраться на крышу, её не запирают никогда. Ты никогда их не пробовал? Шайссе. Мои поздравления. Все приличные люди пробовали наркотики на крыше нашей alma mater. Всё случается в первый раз…

Евгений чувствовал, как его грызёт паранойя. По дороге он украдкой смотрел на Георга и думал, кто перед ним: марионетка или живой человек? В этом городе, больше ста лет находившемся под властью Мастера, живые люди рано или поздно превращались в марионеток. Не все: должна быть какая-то закономерность. Способ отличить марионетку от человека – или хотя бы не стать такой самому. Марионетки – не люди, они не верят, они повинуются нитям и не принимают решений.

Не принимают решений… вот оно что.

«Так легко – и какое же облегчение! – подумал Евгений. – Капитулировать, сдаться, делегировать Мастеру свою волю. Ты же любишь подчиняться, ты же не против, пьяная сволочь, животное, твоя совесть и так похожа на тряпку, грязную тряпку, прожжённую тряпку, её можно продать, отбросить, как надоедливый атавизм. Нет совести, нет мучений… и ни во что больше не верить!»

***

– Должны быть люди, готовые умирать за свои идеалы. – сказал Георг. – Они есть везде. Эти люди…

– Таких людей здесь называют фанатиками. Если ты готов умирать за идеалы и веру, какой бы она ни была, тебя считают опасным кретином. Ты нормальный, если готов продавать свою совесть. Какова цена твоей совести, шайссе – второстепенный вопрос, главное, что ты всегда готов к торгу. Так здесь делят людей: на фанатиков и нормальных.

– Как это вышло? Дело в страхе? Мне кажется, страх в этом городе не настолько силён. К тому же, всегда есть вещи сильнее страха.

– Дело не в страхе, а в безразличии. Никто ни во что не верит. Данциг – особенный город, город сытых торговцев, ремесленников и мастеровых. Прагматизм – вот религия Данцига. Данциг – это торговые пути, пиратский военный флот и производства, каких не встретишь больше нигде в Уцелевшем мире. С этой стороны моря – уж точно. Стены Данцига – высотой в сотню футов и толщиной в двадцать. Они разделяют эпохи. Снаружи – знамёна рыцарских армий, мутанты и волшебные звери, вереницы прокажённых, безумные проповедники и орды мятежных крестьян. Внутри стен – прагматика, деньги, арсенальские фабрики и сытая довольная сволочь, которая до смерти боится фанатиков. Как огня.

– Фанатиков убивают?

– Раньше. Сейчас их стараются обманывать. Дают заниматься бессмысленными вещами. Братство Меча – как раз такая организация. Клоака для человеческих нечистот. Те, кто умнее и серьёзней настроен, идут в Союз Горящего Куста – к фрондерам, в настоящую оппозицию. Но даже там всё наводнено идиотами и стукачами. Даже Антон Дрекслер, наш старый лидер, разоблачал одних мастеров за деньги и покровительство, которые получал от других мастеров. Он был всего лишь средством их междоусобной борьбы.

– Его же отравили. – вспомнил Георг. – Сейчас он кто-то вроде мученика.

– Он стал жертвой разборок среди мастеров. – ответил Евгений.

– Так просто?

– Да. Я кое-что об этом знаю, потому что участвую в их игре. Иногда я стучу Мастеру, чтобы выжить. – сказал Евгений. Он думал о звёздах, которые гасли, и почему-то хотел, чтобы Георг тоже его ненавидел.

– Как это произошло? – спросил Георг после недолгого молчания.

– В этом городе фанатиков уничтожают, но если ты способен стучать, особенно за деньги, то ты уже и не фанатик. Вот я и стучал, чтобы выжить. Я старательно кажусь циничной сволочью, даже почти не заметил, как стал ей взаправду. А этой ночью мне предложили присоединиться к марионеткам, и я отказался, чем подписал себе приговор, но, вердамт, это ещё не точно.

– Ты хочешь меня напугать?

– Просто предупреждаю. Сначала ты наделаешь дел, а потом окажешься на приёме у марионеток. Сидя в пыточном кресле, начинаешь заботиться о себе. Ты заверяешь их, что не веришь в свою борьбу, ты клянёшься, что делал это просто так – шутки ради. Ты заверяешь их, и просишь передать Мастеру, что ты никакой не фанатик. Я так делаю, и мои друзья. Как видишь, выбора нет. – сказав это, Евгений подумал, что дело не только во внешних условиях, но и в нём самом. Неверие, мерзкое чувство, напоминающее грязь, и уже не смывается, облепило всю его душу. Проблема была в самой парадигме: в жизненном мире (то есть его воображаемом представлении о мире реальном) в котором вера, если ты достаточно умён, была невозможна. С другой стороны, вера была у Георга…

«Выход есть. Отключи свою голову. Просто дай ему себя убедить».

– Мы попытаемся. Поверь, у нас есть выбор.

– Поднять восстание и умереть? – сказал Евгений и тут же подумал:

«Дерьмо, я же и так скорее всего умру».

– Есть ещё один выбор. Бегство. Этот выбор есть всегда. Особенно когда ты сидишь в тюрьме – тогда этот выбор единственный и наиболее верный.

– Даже если тюрьма – это целый город?

– Всегда можно уйти из этого города. Есть другие города, где тираны и злодеи, где кто-то во что-то верит, и где мы ещё можем бороться.

– Что предлагаешь? Вместе изучать географию?

***

– У меня уже есть город, который я хочу спасти. Навиград. Далеко на востоке, в сердце Гардарики. Я помню, как волшебные звери участвовали в празднике в день Святейшего Сердца, помню бесов и макошей, уличных актёров и белых мышей, которые говорили с нами. Когда я был маленьким, там правила одна царевна. Она правила очень долго, дольше, чем следовало. А тайна была в том, кто она: Царевна-Дракон. Ей служили волколаки, бывшие её алхимическими детьми. Потом время шло, её правление не прекращалось, хотя она была уже старой, и её срок подошёл к концу. Когда ей стали говорить об этом, она разозлилась и прогнала из города всё волшебство. С каждым годом её правление становится всё более жестоким.

– Да, шайссе, интересная сказка.

– Я стану политическим лидером. Таким, каких ещё не знал мой родной город. Я спасу Навиград, свой родной город, от тирании царевны и её волколаков. Я подниму восстание, которое не прольёт ни единой капли крови. А ты займёшь место рядом со мной. Ты согласен?

– Нужно больше красноречия.

– Нам противостоит мерзкий, жаждущий крови силовой аппарат, который за последние годы подмял под себя весь… Так лучше?

– Немного.

– Мы станем героями и спасём целый город. Не Данциг. Нет. Отправимся куда-нибудь, где всё ещё не так плохо, как в Данциге. Придём куда-нибудь, бросим вызов дуракам и тиранам. Ты со мной?

– Просто уйти, куда глаза глядят?

– Можно отправиться в Навиград. Когда-то давно Навиград тоже был вольным городом – я хочу вернуть это время. Ты можешь отправиться со мной, потому что я знаю, тяжело уходить куда-то – чувствуешь себя дураком наедине с дорогой, особенно если ты не знаешь, зачем идёшь. Это, как и все приготовления, я беру на себя. Когда я уйду из этого города, тебе надо просто пойти со мной. И всегда можно вернуться. Что ты об этом думаешь?

– Думаю, к нам могут присоединиться Иоганн, Полина, Бронислав, ещё несколько человек… – Евгений поморщился, когда вспомнил, что Брон оказался марионеткой. – я помогу тебе с тем, чтобы собрать людей. Думаю, наберётся целый табор бродячих студентов.

– Ты придуриваешься или говоришь серьёзно?

– Я и то, и другое. – отвечал Евгений Савойский. – В этом чёртовом городе невозможно иначе. Я прихожу к марионеткам, стучу на своих друзей и говорю, что мне насрать на свободу. И это правда, шайссе. Потом я иду к своим друзьям, и мы весело пьём за эту долбаную свободу, которой нигде ни за что не видать, которой не купить и не продать за всё алхимическое золота мира, мы вместе пьём и вместе ненавидим Магистра, ратушу, Ночную стражу и Мастера марионеток – и это тоже правда. Друзья знают, что я их закладываю. И я знаю, что они закладывают меня. Я блевал на статую городского святого Витольда Кита. Иоганн заявил, что сын магистра – клинический идиот. В три часа ночи Брон голышом вышел на улицу, взял свой хрен и принялся онанировать на унтеров из Ночной стражи. Каждый из нас приходит к Мастеру марионеток и говорит, что, мол, я успешно внедрился в ряды неблагонадёжных студентов, лояльный слуга вашей светлости, а они, а они… И так говорит каждый. Мы все на крючке, но мы обманываем Мастера.

Евгений и Георг лежали, сплетясь конечностями, на кровле Университета в Медных Кварталах. Где-то далеко, над городскими стенами, занимался рассвет, хищные корпуса эсминцев в порту казались игрушечными, а вдали над морем – лазурь предутреннего неба прочертили белые трассы метеоритов. Действие алхимической дури уже отступало: но Евгений всё говорил, а Георг смотрел, как по щеке его друга ползёт слеза.

– Старина, в этом городе нельзя оставаться. – плакал Евгений; его слова звучали искренне, хотя дело было в алхимических наркотиках. – Здесь ничего не изменишь и никого не спасёшь, просто потому, что никто этого не хочет и никому это не надо, все слишком привыкли, а я-то знаю, что такое сила привычки. – с этими словами Евгений похлопал рукой по карману камзола, где лежала коробочка из-под мармелада, набитая Радостью. – Мы должны отправиться куда-то, где ещё можно всё изменить. Как, говоришь, называется твой город?

– Навиград. – отвечал Георг.

Вдалеке, над восточными стенами Данцига, только что показалось солнце.

– Я помню время, когда в моём городе жили волшебные звери. Они жили за стенами города, в посаде, и мастерили колдовские артефакты. Навиград – город нави, навь навиградская, так их звали. Рогатые, мохнатые, фавны из сказок, бесы и макоши, представители отряда псевдокопытных. У макошей были тонкие пальцы с развитой моторикой, они лучше людей справлялись с кропотливой работой и паяли колдовские микросхемы, огромные слепые бесы были незаменимы в тяжёлой работе благодаря колоссальной силе, а у фавнов – обычно они водятся на западе – был свой квартал за городскими стенами. Когда я был маленьким, их всех можно было увидеть на улицах. Ещё в моём детстве были чёрные шуты, жонглёры Гильдии Воров, которые показывали фокусы детям и по старой традиции отвечали за порядок в подпольном мире, а ещё уличные артисты – такого вечного карнавала было не встретить больше нигде в Гардарике. Родители говорили нам не играть с макошами, но мы играли с ними, просто никогда не соглашались идти к ним домой. Потом кто-то сказал, что волшебные звери похитили и съели ребёнка. Это был только повод – царевна просто прогневалась на них и прогнала, а волколаки спалили их посад. Потом она прогневалась на Гильдию Воров, начались облавы, и чёрные шуты стали висеть на виселицах по всему городу. Я помню, как их пытали на площадях, а колесованных клевали вороны. А потом – это было совсем недавно – стали гнать уличных актёров. Они мешали работе глашатаев, просто подумай! – тем, что люди слушали их, а не глашатаев, славящих царевну на площадях. Мой родной город, лучший город Гардарики, скован тиранией и страхом. Это надо остановить.

– Нам понадобится оружие. – сказал Евгений.

– Не понадобится. Мы обратимся в первую очередь к тем, кто готов поддержать перемены: к городским сумасшедшим, детям… Мы не будем прибегать к оружию, чтобы власть не ответила тем же, мы не будем дразнить волколаков, наш путь – это мирное, ненасильственное сопротивление! Мы обратимся к жителям Навиграда, нашим оружием будут наши слова, мы будем устраивать забастовки и мирные шествия, всем городом объявим бойкот властям, когда нас станет достаточно много. Мы сделаем это, просто поверь, а если не хочешь верить, посмотри на это сам – как в одном городе, далеко-далеко, солидарность окажется сильнее страха, как Навиград… снова станет свободным!

Они приняли ещё по пилюле.

– Нам понадобятся деньги. Влиятельные союзники внутри власти… за пределами города… и, желательно, в ополчении… – говорил Евгений немеющим от наркотиков ртом, но Георг ответил ему:

– Есть только мы. У нас нет никого кроме.

«Город – это не стены. – подумал Евгений. – Город – это община граждан: это ритуалы и праздники, это памятные даты и поколения одной семьи, это церковные приходы и ремесленные гильдии. Семьи и гильдии строят дома, чтобы жить в них. Дома ветшают, их пожирает огонь, на их месте строят новые. Плоть города меняется со временем, но преемственность остаётся».

Город не исчезнет, если сравнять его стены с землёй: жители города могут отстроить его заново. Город не исчезнет, если перебить всех его жителей: от города останутся история, имя и место – другие люди придут на это место, построят свои дома и продолжат историю города. Город не исчезнет, даже если стереть его историю: ведь историю можно восстановить, придумать, фальсифицировать – главное, чтобы кто-то об этом мечтал. Главное, чтобы мечта и воля к жизни: без этого никто не защитит его от врага, не починит проломы в стенах, не возродит из пепла историю.

Без мечты и без воли к жизни город обречён на исчезновение.

8. Утро

Ему нужен был город, в котором никто ни во что не верит, и он нашёл такой город. Он был вольным разведмейстером – основателем, хозяином и бессменным руководителем маленькой частной спецслужбы, чьей штаб-квартирой обычно являлись две или три смежные комнаты, взятых внаём на средней паршивости постоялом дворе, каких полно в срединной Сарматии. Они кочевали по королевствам и вольным городам Запада, где всегда хватало герцогов, графов и королей, а на дорогах было довольно командиров наёмных армий, которые платили за свежие разведданные звонкой монетой. Он за хорошие деньги собирал информацию, строил прогнозы, из шелухи разрозненных и не вполне достоверных данных добывая выводы, способные перевернуть ход небольшой военной кампании. Даже из недостоверных данных можно извлечь точные выводы – это он понял достаточно быстро. Пусть Вольные Города не тратятся на регулярные армии и нанимают профессионалов – так будет эффективнее. Пусть эти наёмные маршалы и капитаны займутся войной и только ей, а для разведки наймут вольного разведмейстера, виртуоза своего дела – так выйдет эффективно вдвойне. Он был маленьким упорным пауком, который плёл свою шпионскую паутину, за ним следовал небольшой штат помощников, секретарей, шифровальщиков, знатоков пыток – не раз и не два на них устраивались облавы, из которых спасался только он сам, не раз и не два ему приходилось собирать свою службу заново.

Он занимался этим… да, это было сто пятьдесят лет назад – он был ещё человек, он был ещё довольно молод. С тех пор он неоднократно обращался к услугам колдунов-мнемотехников, чтобы освободить в своей памяти место для профессиональных сведений – бесконечной череды паролей, явок, досье – за счёт личных, детских воспоминаний, которые переносились на внешние носители (в виде светящихся колбочек с голубоватым раствором)… они хранились где-то в его архиве, в одном из многочисленных сейфов, или в Банке Алхимиков, что в Вольном Городе Фромборке, или где-то ещё: где именно, он не помнил, потому что память об этом была слишком опасна даже для Мастера марионеток, а такую (чрезвычайно, чрезмерно, слишком опасную даже для него память) он просто стирал.

Он сжёг все мосты (хотя воспоминания ещё где-то были!) и не помнил ровным счётом ничего ни о своём родном городе, ни о матери, ни об отце, ни даже своего настоящего имени – ничего, что было до его работы вольным разведмейстером со всеми её перевоплощениями, подменами личности и симулированными смертями. Тогда, кажется, он ещё во что-то верил… кажется, он был идейным бунтарём – как те недотёпы-студенты – в глубине своего сердца, но так долго скрывал и так упорно таился, что и сам перестал верить, и чувствовал в сердце щемящую пустоту, пока в один прекрасный день не нашёл город, в котором никто ни во что не верил, и не сделался его хозяином. И да, это он поработал над душой короля, и нет – город уже тогда было за гранью смерти, утопая в бесконечном цинизме и дерьме своего безверия. Безверие – причина, он, Мастер марионеток – лишь её следствие.

– Убийство в Морских Кварталах, недалеко от Старого порта. – доложила марионетка в белой маске и чёрном камзоле, что появилась в дверях за спиной у Мастера. – Тело жестоко расчленено, узнаваемый почерк. Мы подозреваем Рахвалька, сокола мщения.

В кабинете темно, а проём открывшейся двери – в нём фигура как тень – прямоугольник жёлтого света.

– Кто в этот раз? – спросил Мастер.

– Швед-краснодеревщик. Примерно пятьдесят лет, борода крашена синей хной. Торговал в Устричном квартале деревянными членами. Пока мы не можем установить его настоящее имя.

– Это не Рахвальк. Имени вы не установите. – отвечал Мастер. – Сокол мщения нападает только на стражников и бандитов. Убивал кто-то, способный подделать его почерк… похоже, что разведслужбы Халифата сводят друг с другом счёты. Не вмешивайтесь. Пускай Ночная стража продолжит расследование, но не позволяйте им осложнить ситуацию, если вдруг они выйдут на шведов. Последнее маловероятно – шведы хорошо заметают следы. Прикинуться кем-то другим – их почерк, напрямую проистекающий из философии Халифата Ассассинов.

Дверь закрылась, и Мастер остался один – тет-а-тет с темнотой и своими невесёлыми мыслями. Тот король, которого все тайно оплакивают, Азраил XVII, дьявол бы его подрал – был хамом и пьяницей, кандидатом от партии аристократов. По ночам уходил в город, чтобы пьянствовать и блудить, и наплодил целую дюжину бастардов (их-то Мастер считал, их-то он по одному вырезал), а днём отстаивал интересы благородных семей, этих бронированных рыцарей и рантье – против торговцев, захвативших народно-представительные институты. Одни делали деньги, занимаясь коммерцией, другие – проедали их, собирая налоги и ренту (у каждой рыцарской семьи был откуп на какой-нибудь товар, будь то соль или уксус) – а Мастер марионеток встал на сторону тех, кто делает деньги, и победил.

С тех пор минуло сто пятьдесят лет – город пережил два поветрия чумы, бесчисленное множество погромов и одиннадцать восстаний, что значительно меньше обычного: раньше, до появления Мастера, гражданские войны прямо на улицах Старого Города были в порядке вещей. Экономика Данцига, показавшая завидный рост в первые годы неформального правления, со временем снова стала хиреть: у слишком состоятельных горожан появлялся интерес к политике – а Мастер понял, что это не в его интересах. Нестабильность и смуты – старые злоключения города – оказались похоронены в прошлом, им на смену пришло новое злоключение: Мастер, один из семи, о котором шептались и которого поначалу мечтали свергнуть. Были попытки: одна, другая, шло время – дураки перевелись. А самым умным стало ясно, что это, во-первых, навсегда, а во-вторых – что это так надо.

Таков был город: довоенный готический собор Девы Марии в Крысиных Кварталах, полузатопленные Арсеналы и порт – крупнейший нейтральный порт на всём побережье. Шпионаж марионеток, торговый и политический: как внутри города, так и за его пределами. Другие разведки тоже вели дела в его городе – Мастер редко мешал им, чтобы оставаться нейтральными, следить и собирать информацию. Он был не просто игроком, но хозяином поля, где одни играли в шашки, другие – в шахматы, у кого-то ферзь ходил во всех направлениях и на любое количество клеток, а у кого-то – лишь на одну клетку вперёд. В трактирах Данцига скупали сведения ютландские конунги, ища лёгких целей для своих субмарин, ингермаландские экзекуторы в красных плащах выслеживали своих беглецов, хватало оперативников халифатской разведки – точнее, нескольких разведслужб: Всевидящего Мухабарата,[1] Почтового Вазирата[2] и Министерства Тайн,[3] а также Вазирата Безопасности[4] и флотской контрразведки Истихбарат аль-Бахр,[5] особенно часто крутившихся у заведений Морского квартала – этих неформальных посольств со всем присущим дипломатии шпионажем. Мастер наблюдал за их играми с неугасающим интересом – особенно отмечая, что между разведками Халифата идёт настоящая война.

Он был близок к мысли, что это даже не две фракции, а два совершенно разных халифата, один явный и второй тайный, притом первый мог не подозревать, что является ширмой для второго. Поздней ночью он мерил шагами темноту своего кабинета, а фарра Ревекка вернулась в свою комнату в Городе Рыбаков, что на восточном берегу, к северу от Погорелых Кварталов и Бастиона. В её бедной комнате с неподметённым деревянным полом всё говорило о проживании совсем другого человека – немудрено, ведь Ревекка умела подделывать чужие психологические портреты. Она села писать отчёт, один явный и другой тайный, первый она писала шифрованной тайнописью на бумаге – он предназначался для Почтового Вазирата, верного правящему халифу – а второй, тайный, она сочиняла про себя и держала в памяти, он предназначался для Всевидящего Мухабарата, тайно хранившего верность казнённому Захн ад-Дину Афдалю и его сыну, Алиму, скрытому имаму и тайному принцу еретиков, которому этой весной должно было стукнуть шестнадцать лет. Евгений Савойский тем временем шёл домой: с крыши было видно рассвет, а с улицы – не было. Хотя становилось ирреальнее, как казалось, а на самом деле светлее: в синеющей тьме делались различимы камни древней брусчатки, по улицам стелился туман, а в небе погасли последние звёзды – оно становилось лазурным, и уже были различимы облака.

Евгений вернулся домой и думал дождаться вечера, чтобы войти в режим. Он вернулся домой рано утром, когда тени были длинными, а город – залит солнечным светом, отпер дверь, прошёл мимо большого камина в гостиной и хитро подмигнул похожим на человека старым доспехам, стоявшим возле камина. Увидев в зеркале своё отражение – с набитою мордой, после двух дней беспробудного пьянства – он испугался, как бы не перепугалась мать, и поспешно умылся. Он смывал с лица грязь и кровь, точно улики, и перед зеркалом заклеил пластырем самые страшные ссадины (лицо было небритое, опухшее, но живое). Потом Евгений поднялся в свою комнату – которую уже двести семьдесят лет отдавали старшим отпрыскам Савойского Дома – где на столе лежало незнакомое письмо, придавленное томиком «Государя» Макиавелли в качестве пресс-папье.

Это был знак: Евгений ведь сам имел такую привычку.

«Шайссе…»

Он справил нужду в ночной горшок, вернулся к письму и вскрыл его грязным ножом для масла. Письмо было написано корявым разбойничьим почерком (и подписано ещё одним почерком, хорошо и больно знакомым):

Евгений сел на кровать: одна-единственная подпись потрясла его сильнее, чем письмо с угрозами, без сомнения пришедшее от марионеток и отправленное с санкции самого Мастера. Содержавшихся в письме проклятий было достаточно, чтобы сходу вогнать в гроб какого-нибудь среднего жителя Данцига – но Евгений хорошо понимал, что держит в руках уведомление об изгнании. А с месячным сроком, оставленным для сборов и завершения дел, оно могло считаться практически письмом о помиловании.

Наконец, оно было подписано Чайкой – и это самое главное.

Евгений скорчился, из его груди послышались какие-то звуки, но лишь по каплям от слёз, расползавшимся по бумаге, он понял, что плачет от счастья. Автором письма была не она, его написали другим почерком, от лица Мастера марионеток. Такое даже на обман не тянуло. Это было прямым посланием:

«Это я, Чайка, и я приложила руку к тому, чтобы ты дальше жил. Чтобы тебя не прикончили, а предоставили отсрочку и дали шанс к бегству. Ты думаешь только о том, люблю я тебя или нет. А я отвечаю тебе, хотя меня не существует, дарю тебе свободу и жизнь. Выводы делай сам».

Евгений думал не спать и дождаться вечера, чтобы войти после бессонной ночи войти в нормальный режим сна, и сам не заметил, как отключился – потом башенные часы в гостиной пробили шесть часов утра, мать зашла в его комнату, поцеловала в лоб, накрыла спящего сына одеялом и – уже выходя из комнаты – подумала, что письмо, которое взрослый сын во сне так прижимает к груди, наверняка-таки от девочки.

В тот утренний час Иоганн Рэббит проснулся в своей комнате от непонятного беспокойного чувства и какое-то время смотрел на потолочные балки и потёки между ними, пока не вспомнил, что беспокоится за дурака Евгения, и со спокойным чувством не уснул. Он снимал комнату под самой крышей – так было ближе до звёзд. Он не участвовал в погроме, незаметно покинув толпу завсегдатаев «Ланцелота» в середине пути. Вернувшись домой, он заварил себе чаю, залез в постель, вооружился толстым томом старинного романа и уснул примерно в час ночи. Он работал учителем истории в школе, а вставать на работу ему было в восемь утра.

Тем временем Полина Вагнер дралась с двумя контрабандистами на задворках Города Рыбаков, на морском берегу, в одной из самых нищих частей города вдали от Старого порта – а третий, наименее осторожный контрабандист, уже валялся на грязном сером песке и заливал его кровью, которая тут же впитывалась в песок, оставляя за собой лишь мокрые пятна. С моря дул холодный ветер, становилось пасмурно, а контрабандисты были странные – босые, в сером рванье, в длинных плащах и широкополых обвислых шляпах. Над Городом Рыбаков, седыми хибарами и хижинами на сваях, в небе кружили грязные морские птицы, и нависала угрюмая громадина Бастиона, где этим утром из тринадцати дежурных офицеров трое младших были однокурсниками Полины Вагнер. Сама она опоздала на погром в Погорелых Кварталах, оттого что перепила клубничной водки и провалилась под стол, а теперь навёрстывала упущенное, ввязываясь в драки и страшно жалея, что пропустила столь захватывающее события и успела лишь к кордонам Ночной стражи.

А Чайка и Антониус Хиппер занимались любовью в тёмной постели, с дикой страстью поочерёдно содомируя друг друга массивным удом из красного дерева и пока что не зная, что изготовитель его является покойным сотрудником халифатской разведки (как и того, что им ещё предстоит столкнуться с тем человеком, которого покойный переправил из Халифата в Ингермаландию). Они оба находились под действием алхимического вещества, вызывавшего тихий умиротворённый экстаз, повышенную чувствительность и сужение сосудов, отчего Антониусу Хипперу, как и Чайке, приходилось прибегать в игре со своим партнёром к помощи массивного краснодеревянного члена.

– Когда мне было семь лет, у меня была ручная крыса, которая жила в клетке. – вдруг сказала Чайка. – Когда родителей не бывало дома, я доставала её из клетки, подбрасывала её в воздух и слушала, как она кричит. Думаю, я так играла с ней, потому что мне не хватало ощущений.

– Почему ты это вспомнила?

– Да так. Просто. – сказала она, что было не совсем правдой.

В это время унтер-офицер Ночной стражи Елизар Готтфрик вернулся домой, в свою каморку, которую снимал на захудалой улочке в Хрипах – каморка его приходилась под лестницей и походила больше на шкаф, чем на квартиру. Он был задавлен бедностью – но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его. Он не участвовал в борьбе с восстанием в Погорелых Кварталах, только слышал о нём в караульной, где сдавал свой тесак и старую дрянную кирасу. Всю ночь он простоял в порту, где дул очень холодный ветер, и теперь кашлял кровью. Он разделся до полосатых чулок и грязной рубахи и лёг спать, оттого что не было сил даже переменить эту рубаху, и тихо думал про себя: «Всё проходит…» Он боялся честно сказать себе, что умирает, ведь лучше перевернуться от проблем на другой бок, и повторял, как заклятие:

«Всё проходит. Кашель, кровь, боль в суставах, пускай и на время, насморк, понос, уж он-то точно проходит, любая на свете боль, и жизнь – всё в своё время проходит…. Неизбежно проходит».

[1]Всевидящий Мухабарат [المخبرات الخارجي] – служба внешней разведки, сановники в белом;

[2]Почтовый Вазират [وزيرة البريد] – перлюстрация писем и политический шпионаж, сановники в синем;

[3]Министерство Тайн [وزيرة الاسرار] – содержание секретных архивов, определение того, что является секретом, а что – нет, функции службы – координатора для остальных секретных служб Халифата;

[4]Вазират Безопасности [وزيرة ألأمن ألدخلي] – военная контрразведка;

[5]Истихбарат аль-Бахр [إستخبرة ألبخر] – флот Халифата обладает собственной контрразведкой, работающей на кораблях, в портах и частях Морской Гвардии. Флотская контрразведка тесно связана с морскими тарикатами и может заниматься торгово-промышленным шпионажем в их интересах.

9. Изгнанники

Поздним утром накануне майских ид на одной из площадей Данцига собралось примерно две дюжины фургонов, телег и карет, подготовленных для дальнего путешествия, не меньше сотни юношей и девушек в студенческой форме – да ещё полторы сотни тех, которые их провожали. То была весёлая компания – возможно, самая весёлая во всём Данциге – их запряжённые конями и осликами телеги были разрисованы и украшены, точно странствующий цирк, и загружены разномастным скарбом для долгого путешествия. Они шумели, перекрикивались, пели, играли на музыкальных инструментах – и в принципе походили на карнавал, да ещё на колёсах. Они уходили, чтобы вместе странствовать по большим дорогам, давать цирковые представления на постоялых дворах и ярмарках, портить девок, утешать философией, лечить болезни, ввязываться в приключения и, возможно, спасти от тирана какой-нибудь случайный город.

Студенты уходили из Данцига – не навсегда и не все, а только самые смелые. Их крысоловами были Иоганн Рэббит, Евгений Савойский, Полина Вагнер из егерской школы, Бронислав Каминский по прозвищу «Брон» и юный Георг фон Кафер. С ними ушло ещё двести или сто человек, рассчитывавших провести лето на больших дорогах Гардарики и вернуться к началу зимнего семестра. Евгений снова был пьян и на ногах держался некрепко, так что Иоганн помог ему забраться в телегу. Полина Вагнер правила головным экипажем, а рядом с ней на козлах сидел Бронислав: он протрубил в охотничий рог, и колонна двинулась в путь. Они прогрохотали по мостовой – кто-то махал им вслед, кто-то шептал вслед проклятия, а кто-то из студентов в последний момент испугался дороги и спрыгнул.

Часы на городской башне пробили одиннадцать утра.

Никто не заметил, с какой опаской Евгений поглядывает на Бронислава – ведь Евгений так не сказал никому (вначале из страха, а потом из-за странных сомнений: реальность той ночью явно дала трещину, и, может, не было той реальности – а только странное ответвление от неё, не имеющее юридической силы?)

А табор вагантов покинул город через ворота Святого Якова и направился на восток по большой дороге, поднимая за собой клубы пыли. Они были беспечны и громогласны, готовы принять к себе любого артиста, вора или бродягу, а их телеги специально укреплены самодельной бронёй с амбразурами – сцепленные вместе, они могли выдержать небольшую осаду, так что весёлая компания была вполне готова постоять за себя на большой дороге. Уходя из Данцига, они всем табором пели песню, текст которой начинался словами:

Выжить и жить

Взлететь, не упасть

Суметь удержаться на лезвии слова

Тропою эпохи, сквозь тысячелетнюю грязь

Потом по стерне, да по иглам сосновым

До первой звезды, что так далека

И не было вести, что кто-то добрался

Но в день, когда нас утащила с собою река

Мы сделались частью всемирного братства.

Странники, дети звезды

Вечная жажда

У кромки текущей воды.[1]

[1] Крыс и Шмендра – Странники