Из самых лучших побуждений

Глава 1

Ты можешь сметать его сколько угодно, можешь протирать от него колонны, вычищать из стыков плит, из сколов статуй, можешь стряхивать его с церемониальной одежды и регалий, однако же пепел драконьего храма не иссякнет никогда. Пламенное дыхание порождает его не только в мгновения неистовства, но и в дни тишины, умиротворения и застоя. Парит он себе спокойно над потолком, истлевая, мерцая как затухающие звёзды, а затем гаснет и оседает там, где придётся.

За последние годы даже его становилось всё меньше, и если сравнивать священную залу со временем, то время это, аки песок в песочных часах, – неотвратимо убывало.

Юный жрец Слова Драконьего, чьи обязанности давно распростёрлись много дальше, чем позволял ему возраст и сан, шёл по глухим каменным коридорам, украшенным тем не менее богаче, чем регентский дворец. Целые века назад эти храмовые переходы были вырублены прямо в скале, и руководило мастерами горных дел больше праведное рвение, чем зодческие таланты.

Он бы многое тут переделал.

За последние месяцы молодой священнослужитель поднаторел и в обработке камня, и в различиях скальных пород, и в геологической разведке. Но его любознательность не ограничивалось одним только честолюбием. Просто в преддверии смутных времён, книги и хранящиеся в них знания стали его наиболее верными соратниками.

Проведя пальцами по искусному барельефу, изображавшему крылатого огнедышащего исполина выше гор и облаков, – вычистив из вытравленных в базальте углублений набившийся пепел, – приглушённые смирением шаги унесли жреца дальше по коридорам бурого камня. Совсем скоро начнётся служба, но прежде он должен удостовериться, всё ли в порядке.

Сопровождаемый угодными, пускай и тяжёлыми мыслями, он выступил по коридору, ведшему в покои епископа храма. Здесь его шаг замедлились, но отнюдь не без причины, – эхом с противоположного оконечья доносились приглушённые смешки и возня. Двое храмовых служек, ещё слишком юных, чтобы воспринимать своё назначение не то что с благоговением, но даже просто всерьёз, затеяли игру: в этот час им велено наполнить жаровни паскалевой солью – алхимическим изыском, что горит в меру ярким, но едва-едва тёплым пламенем. И, разумеется, как же свободолюбивой натуре не воспользоваться подобным богатством?

Мальчишки, черпая горстями прямо из горящих настенных жаровен, швырялись друг в друга, а жара реагента не хватало даже для того, чтобы подпалить волосы. В меру весело и в немалой степени красочно для глаз. Разрозненные комья паскалевой соли быстро гасли на каменных плитах.

– Дети мои, – вмешался жрец Слова Драконьего, вернув своим шагам шумную поступь. – Довольно, прекратите. – Говорил он настойчиво, но беззлобно и с улыбкой. Пускай досадные размышления о тяжких временах останутся только его собственными; он и сам вынесет эту ношу.

– Ох! Прощения просим, святой отец Садрен, – тотчас же в унисон проговорили мальчишки, вытянувшись и сложив руки за спинами. Где, очевидно, отряхивали ладони от налипших солей и залы.

– Всё хорошо, дети мои, ваше деяние – не есть грех. Но вы могли помешать отдыху епископа своими выходками, и тем самым лишь усугубить его болезнь. И молю вас, бросьте уже называть меня «святым отцом». Я только жрец, и мне едва ли дождаться посвящения.

И хотя говорил всё это с улыбкой и лёгкостью на душе, дети опустили головы. А ведь он не желал возлагать на них свои тяжбы.

– Ну, полноте вам. Воспряньте духом, – велел названный Садреном молодой священник, кладя руки обоим служкам на плечи. – Ну а теперь ступайте. Скоро начинается служба, и без вашей помощи мне к ней залу не подготовить. Каждая душа и каждая пара рук – важны.

Оба мальчишки, – светленький и тёмненький, – робко поклонились, припали губами к регалиям Света и Тени на запястьях жреца, после чего поспешили прочь. Сам же Садрен прошёл далее по коридору и отворил массивную, обитую железом и украшенную летаниями дверь.

А когда затворил её за собой, то очутился словно в молельне. Хотя ныне это помещение сильнее походило на склеп. Высокий потолок, простор и удобство, но все богатые убранства, вся прочая мебель и предметы быта, расставленные вдоль стен, терялись в тенях; а свет жаровен указывал лишь на кровать посередине, где возлежал больной епископ, а подле него коленопреклонённая монахиня.

Садрен сбросил жреческий капюшон. Здешним робким теням и обречённому свету явилось лицо молодое, но мужественное, обременённое ответственностью, но несущее волю со всеми выпавшими тяготами совладать. Он был не красив, но приятен; не вселял трепета, но в иных обстоятельствах мог бы повести за собой. Всего двадцати девяти лет отроду, по меркам этих земель он считался ещё совсем молодым. Каштановые волосы едва доставали до подбородка, на белёсое пламя взирали серые, но пышущие жизнью и страстью глаза.

Монахиня, отвлекшись от молитв, опустила руку с Тьмой, подняла голову и взглянула на него сквозь глазные прорези маски.

Видя её взгляд, жрец невесело выдохнул. «Как он сегодня?», – спросил, подходя ближе.

– Лучше, – донеслось мягким голосом из-за аккуратных, покрытых позолотой фарфоровых губ. – Пока ни одного приступа. Но его Святейшество всё так же нем и недвижим. Он не с нами, хотя глаза его и открыты.

Монахиня опустила голову, но Садрен, положив ладонь на хладную щёку, поднял её взгляд на себя. Он любил её. Любил, и это не было секретом ни для него самого, ни для неё, ни для всякого, кто просто посмотрел бы на них обоих вместе. Любовью простой, но оттого самой честной и искренней, не той, которую воспевают поэты, и даже не той, которой необходимы обряды и таинства. И она отвечала ему взаимностью.

– Я побуду с ним, – сказал жрец. – У меня с собой лекарства. А тебя, сестра Эцкра, я сейчас прошу подготовится. Сегодня день службы. Мальчишек я уже отправил, но без тебя не обойтись ни им, ни мне.

Всякому известно, безликие монахини – самые красивые девы во всём свете, и скрывать свою красоту, это их епитимия. Говорят, что, когда приходит срок снять маску, под беспристрастным фарфором, сталью или даже деревом, – оказывается всё тот же очаровательный лик, минувшему времени ничуть неподвластный. Но Садрену до этого было мало дело. Внешность этой девы не имела для него большого значения. Он просто любил её.

– Как вам угодно, святой отец, – поклонилась сестра Эцкра, коснулась жреческой ладони и вышла.

Когда дверь за ней затворилось, Садрен, со слетевшими с его уст словами, что, мол, никакой он не «святой отец», обернулся к телу эпископу.

Досточтимый старец, звали его Бореаль Миританский. Ещё только три года назад это был истинный герой, сильный и величавый, при взгляде на которого становилось ясно, что воинская кираса ему подошла бы больше, чем одеяние епископа… Ну а сейчас лишь ветхая фигура с осунувшимся лицом и бледной, пергаментной кожей, обтягивающей кости. А виной всему болезнь, которую кроме как «злом в чистом виде» и не назвать! Она поразила лёгкие, стала красть дыхание. Затем пошла выше. Принесла невыносимую боль, добравшись до шеи, а после – отняла и разум, углубившись в череп и мозг. И её не получалось не излечить, ни изгнать молитвами, не иссечь скальпелями самых искусных врачевателей.

Бореаль Миританский, последний епископ драконьего храма в каньоне Ондео, умирал вместе со своим приходом.

– И если бы только умирал… – невесело процедил жрец, промокая лоб наставника влажной тряпицей, ибо несчастным нередко овладевала горячка.

Епископа преследовал то жар, то озноб. Он уже давно не видел и не слышал, а то угасающее сознание, что ещё оставалось при нём, позволяло лишь сносно пить воду и глотать простую пищу. В остальном же он даже не моргал. Но хуже того, – потерянный разум святейшего Бореаля, где бы он не блуждал сейчас, иной раз натыкался на неведомые ужасы, и тогда несчастный вскрикивал в своей кровати и продолжал истошно вопить и метаться, пока не успокаивался и не впадал вновь в беспамятство. И так проходили для него день за днём. Для всех них, оставшихся в приходе.

Садрен прочёл короткую молитву, ибо от затяжных и сложных давно уже не было никакого толку, помог епископу принять и запить травяное лекарство, после чего оставил больного на попечение ещё одной обитательницы храма: смотрительницы, заведующий хозяйством, стряпухи и лекарши в одном лице, – и пошёл сам готовится к службе. Это была прямая задача епископа, но уже долгое время она лежала именно на нём, на Садрене, коего уже больше года все величали не иначе как «святым отцом».

А он всего лишь обычный жрец.

Главная зала храма, двери который вели из-под закопчённых сводов прямо на свежую улицу, могла вместить в себя до четырёхсот человек. Когда-то постоянных прихожан здесь обреталось ровно то столько же. Хороший приход, добрый, гордящейся своей некогда богатой историей. Давным-давно эти стены выдерживали даже осаду, сохранив жизнь, честь и законную власть наследника Саватарского царства… а ныне скамьи пусты и покрывались пылью вперемешку с пеплом. Двери храма открыты, колокол призывно звонит, жаровни полыхают, но на проповедь пришло всего лишь четырнадцать душ. Четырнадцать! Супротив полновесных четырёх сотен всего каких-то три года назад.

А причина проста – сменилась власть, сменились наделы, и росчерком пера процветающий торговый путь превратился в одинокий переход, где вольно гуляет лишь ветер. Оставь надежду всяк сюда ступающий, – за месяц, проведённый в дороге, ты постареешь на целый десяток лет, настолько он покажется тебе обречённым. Вот народ и уезжал. Кто в столицу, кто на чужбину, кто ещё куда. Прямо у подножья драконьего храма лежало единственное на многие мили поселение – оно от безграничных торговых переходов сквозь каньон выигрывало немало и потому росло и развивалось… но, видать, всё, прошло его время. И теперь прихожане срываются по одному, как лепестки с весенних цветов опадают в самый разгар поры Увядания.

Но долг есть долг! И Садрен знал, что читать проповедь он останется даже тогда, когда его будет слушать лишь звёздное небо, ибо обвалится потолок и оголятся естественные своды.

Он в это всей своею душой верил. С чего ему сомневаться?

Облачившись в подобающее одеяние, ступив к кафедре, ключом он отпер замок с корешка книги и раскрыл страницы. Вокруг зажглись исписанные летаниями свечи, а прямо перед постаментом опустилась сестра Эцкра, как и заложено верховным божеством – на одно колено, приложив правую руку с символом веры, позолоченным полудиском Гало, к груди, а ладонь с Тьмой – тряпицей угольно чёрного цвета, символизирующую тень, которой не может не быть, покуда есть свет, и потому стесняться и страшиться её не стоит, – вытянув перед собой, вознося перед немногочисленными собравшимися.

Жрец Садрен, оправив ниспадающую с плеч мантию святого отца настоятеля, прочистил горло, взглянул на редких, несчастных людей своего прихода, выпрямился и подобрался, как и следует вести себя благодетельному мужу, стоящему на фоне иконы Гайо, и громко, нараспев, начал читать:

– В начале времён жар пламени было не унять никому. Но на заре десятого дня, восходом очертило абрис крыла о перепонах. Зверь тот предстал могуч, и жилист, и велик, и тем он заслужил доверие, что божий пламень, аки божий глас, клубился в его глотке…

✧☽◯☾✧

Вечером того же для молодой жрец направился в святая святых храма. В естественные пещеры – необработанное и не обласканное зубилами каменщиков крыло, что рваной раной прорезало скалу и выходило прямо на крутые камни. Здесь не сыскать барельефов и резьбы, никто не клал плитку и не устанавливал жаровни. Заходить сюда простолюдинам воспрещалось в той же мере, что и графиям. Потому как здесь своё гнездовище основал истинный хозяин храма.

Древний дракон. Тот, кто по преданиям унаследовал эту землю бесчисленные эпохи назад; тот, чей вид был столь многочисленен, что некогда затмевал небеса. А сейчас… как и всё прочее под светом лун, время не пощадило ни его, ни истину о нём.

Садрен, ступая под сводами, где ни одного открытого источников света не было, но глазу всё прекрасно оставалось видно, приближался к открытой и относительно ровной площадке. Здесь в основании породы было пробито и процарапано – но скорее больше проплавлено, – углубление наподобие чаши, окружённое и обставленной золочёными сокровищами. А внутри свернулся клубком такого же золотого перелива гигантский ящер, накрывшись крыльями.

Годы назад ему, юному Садрену, он и впрямь казался гигантским – когда мальчик смотрел на дракона, то тот заполнял весь его взор. Но дело не только в могуществе, но и в величии, и юнцу не выходило отвернуться от эдакой красоты. Позолоченные пластины внахлёст, узор на перепончатых крыльях, витые рога и костяные наросты там, где у людей брови и борода. Это только с возрастом он узнал, что дракон храма был не мужеского роду, – иначе откуда б ещё, одним прекрасным днём, в гнезде появились бы три увесистых и горячих яйца? Ну а по мере того, как Садрен рос, драконица в его глазах становилась всё меньше; всё привычнее было на неё взирать. А потом, когда всё это началось… Она взаправду стала действительно меньше, слабее. Уже не летала охотится, взор её более не пылал молниями. Потом, она перестала разговаривать; юный жрец уже и не помнил, когда в последний раз видел, чтобы она выдыхала пламя. Ну а последний год всё стало совсем скверно. Драконица отказывалась от еды и только пила.

Сколько себя помнил, Садрен касался драконьих яиц, и они оставались горячи как доменные печи. Теперь он вырос, и с каждым прикосновением всё явственнее становилась страшная правда – даже целыми днями находясь под горячим драконом, они… остывают.

Дело не только в жаре, не в температуре как таковой. Драконья кладка – не куриная, да и сама драконица – не наседка; иначе их просто можно было бы зашвырнуть в печь, и проблемам конец. Но увы. Они остывают не потому что недостаток жара. А потому, что всё меньше людей верует, всё меньше душ в приходе. И всё меньше золота в блюдах для подаяния. А ведь это тоже немаловажно.

Сказания не всегда правдивы, но суть их должна оставаться ясной каждому разумному человеку: драконам необходимо золото не из-за их жадности, им требуется вера и поклонение не из-за чрезмерной гордыни. Они в самом деле живут этим, дышат словно воздухом. А если не хватает, то чахнут и, в конце концов…

Нет, об этом Садрен даже размышлять не хотел! Он видел слабость и немощь драконицы, святого для него создания, которая, из некогда гиганта, стала не больше лошади.

Ему даже помыслить об этом было противно – сравнивать дракона… Дракона! С какой-то там лошадью.

Он ежедневно, вот уже долгое время, чувствовал тяжкий дух, ту неизбежность, обречённость, что поселилась в храме. Именно потому и углублялся в книги, потому-то нанимал людей и нелюдей, горняков, рудокопов, даже лозаходов, лишь бы отыскать хоть что-то в этой земле! Руды, каменья, древние захоронения, залежи гранита или мрамора, любые ископаемые… даже богатый родник в этих землях – уже поможет его цели. Однажды ведь ему повезло, так неужели Гайо оставит его в этот раз?

Жрец Садрен, отмахнувшись от тяжких мыслей, подступил ближе к драконице. Дело ему предстояло тяжёлое, но сделать его необходимо.

– Здравствуй, Анхиантера. – Он поклонился, сложив руки в святом символе. – Как твоё самочувствие сегодня?

Драконица не ответила; до чего же странно было наблюдать молчаливого дракона. Драконья речь всегда могучая, всегда правдивая, – от неё дрожат колени и трепещат сердца. А тут – молчит.

Он подступил ещё немного ближе, присел на край чаши и позволил себе коснуться загривка. Драконица на касание ответила, приподняв крыло и прикрыла жреца аки накидкой. Вздохнула тяжело, выдохнув сноп тех самых светящихся и тлеющих крапинок, что тотчас же устремились под потолок. Перед драконицей уже второй день лежало нетронутое блюдо, в котором оставался крупный кусок солонины.

– Знаю, не хочется, но тебе нужно поесть, – сказал Садрен, опустился на колено и притянул мясо ближе к чешуйчатой морде. В ответ сперва получил лишь тяжело запахнувшиеся веки, хотя затем Анхиантера всё же раскрыла пасть и вытянула длинный тонкий язык, коем оплела подачу. Прожевала без особого желания, а проглотив издала звук, который в большей степени походил на то, когда давятся. После этого сразу припала к воде.

Садрен же поднялся, сжимая в руках опустевшее золотое блюдо.

Он звал к драконице лекарей и учёных, немало на это потратил, но всё осталось без толку. Дракон – не человек, он безгрешен, его нельзя изучать, препарировать как гада, чтобы знать, как и чем лечить. Учёных мужей он прогнал взашей, услышав от них просьбы завещать им тело, когда всё мол закончится. Они его гнев принимали смиренно, твердили что, дескать, всем известно – драконов поражает недуг, они дичают, теряют разум, и вот у вчерашнего благородного зверя о четырёх лапах и паре крыльев, вылупляется потомство, у коего лишь два крыла и две задних конечности. А ведь прежде никогда ничего такого не случалось; дракон – это всегда четыре лапы, два крыла, хвост и гребень на длинной шее. А тут такое…

Но Садрен им вослед только кричал: «Ничего не закончится!», – и выпроваживал прочь.

– Анхиантера, – продолжил Садрен, стоят перед немощной драконицей и сжимая в руках золочёное блюдо с тем видом, с которым стоят дети, отчитываемые своими матерями за проказы. – Знаю, это уже не в первый раз… но, надеюсь в последний. Я возьму это блюдо, возьму это золото. Знаю, тебе оно необходимо, но… уж на этот-то раз рудокопы вернутся с добрыми вестями! Им потребуются средства, чтобы разбить штольни, и тогда жизнь здесь снова закипит, вот увидишь!

Драконица по-прежнему не отвечала; и никак не выражала своё согласие, надежду или отказ. Понимает ли она его? Или её драконье сознание сделалось сродни бреду несчастного епископа? Золотая Анхиантера лишь положила голову, а жрец, ещё немного постояв, развернулся и сам себя прогнал вон.

✧☽◯☾✧

– Дозвольте, ваш преподобие? – поинтересовался простоватый голос в унисон со скрипом двери.

У Садрена был свой кабинет. У святого отца настоятеля должна быть своя обитель; пускай он и не святой отец. Вечером того же дня, к нему явились, как и уславливались, нанятые им рудокопы и прочие мастера горных дел. Он дожидался их на резном троне, отгородившись массивным столом, на котором лежало золотое блюдо. Проверив оставшиеся запасы свечей и паскалевой соли, жрец предпочёл встречах гостей в тусклом свете лучин.

– Что вы нашли? – сразу же перешёл к делу.

Вошедшие люди и нелюди – дворфы в основном, – особых радостей не выражали, и ответ сразу же стал ясен: ничего. Как и в прошлые разы. Будь Садрен менее набожным, он бы чертыхнулся.

– Прощенья просим, ваш преподобие, но… – говорящий мужчина, низкорослый как дворф, но по чертам лица явно человек, наморщил лоб. – В общем, дело обстоит вот как. Вот бумага, там всё описано. Проверили мы значица указанные на карте места, содержания солей тама три сотых, жил железа три сотых, серебра и злата – семь и восемь тысячных соответственно. Наткнулись было на жилу ангмалена, содержание семь десятых, но единичная оказалась. Как и условлено, доставлена вам, но там всего восемнадцать унций породы. Так что… – Мужчина снял шляпу. Слова довались ему нелегко, он понимал всю тяжесть положения прихода. – Прииски здесь разбивать негде, ваш преподобие. Тут только голый камень и несбыточны надежды копать.

Садрен взял со стола предложенную бумагу и маленький самородок ангмалена – намоленного метала, на злато похожего и используемого в реликвиях церкви. Дорогого… но для драконов в целом, увы, бесполезного.

– Что предлагаете? – требовательно спросил жрец.

Мужичьё переглянулось.

– Да-а, ваш преподобие, ничего не предлагаем. Скверная тут для добычи земля. Скальные выходы есть, но все пустые… э-это в общем-то и так яснее ясного. Мы же вам ещё в прошлые разы твердили…

– А я твердил вам, что для меня этот ответ неприемлем! – Садрен ударил бумагой и самородком о стол что аж блюдо вздрогнуло. – Породы вокруг немерено, и светлый Гайо не оставит нас в нашей нужде. Верю в ваше мастерство, а потому склоняюсь не к бедности земли, а к испытанию нашей веры. Моей веры.

– При всём уважении, ваш благородие, мы – народ тёмный, но не Солнцеликий же богатства в камень закладывает. Вы уж поверьте нашей…

– Закладывает не Гайо, он кому, как не ему, направлять взгляды и руки, сжимающие кирку, в те места камня, где за толщей хранится столь необходимое его последователям богатство?! Вы, дети мои, занимайтесь своим делом, а я займусь своим. – Садрен что-то распалился сегодня, обычно он так себя не вёл. Это всё усталость. Жрец потёр слезящиеся глаза; недостаток света от лучин раздражал его. – Я намерен снова вас нанять, продолжить работу.

– Снова? – удивились рудокопы. Кто-то заворчал. Казалось бы, им платят, да ещё и золотом – больше Садрену было уже просто нечем, – знай работай. Но горные мастера яснее ясного понимали, что в этих каньонах ловить нечего, и потому брать плату пусть и за честный, но за пустопорожний труд, им было совестно. Об этом они объяснялись и так, и эдак, но наниматель слушать не желал.

– Да, снова! Вот карта, я лично отметил места интереса. Вот плата, – Пододвинул к ним золотое блюдо. – Этого должно хватить. – Садрен оглядел мужиков, на чьих лицах в полутьме проступало недовольство. Ему бы прислушаться к их мнению, но… – Ну, чего стоите, ступайте! Это богоугодное дело.

– Так-то оно так, – почесал в затылке старший, что держал всё это время ответ. – За дело мы возьмёмся. Да только, ваш благородие…

– Что ещё?!

– Боязно мне, ответ будет тот же.

Садрен едва не вспылил. Ему пришлось отвернуться и прочесть молитву, чтобы чувства призвать к порядку.

– Тогда вот вам наказ, – сказал он. – Ищите хорошо, да прибудет с вами в этом воля самого Гайо. И до тех пор, пока не найдёте нужного, не возвращайтесь! Всё ясно?

Мужики, потолкавшись и побурчав, взяли плату, карту и, понурив плечи, вышли вон. А старший, перед тем, как дверь захлопнуть, ещё и сказал:

– Значица, ваш благородие, прощавайте, думается, навсегда.

Садрен на это ничего не ответил.

✧☽◯☾✧

Следующие несколько дней приход был предоставлен сам себе, ибо ни жреца, ни святого отца настоятеля, которого жрец мог бы подменять, в храме не было. Садрен отправился на юг, в путешествие, занимающие три дня в одну сторону; взяв с собой многое из необходимого человеку, желающему обосноваться на новом месте насовсем. А отправлялся он туда, где и зародилась его вера в геологию.

Случилось это однажды, ещё в юности. В те времена, когда родной каньон оставался обитаем всякого рода каликами, путешественниками и торговцами. Забравшись на плато, куда вела простая тропа, но где вершина представала ровной долиной, набрёл Садрен на такое место, где ему сделалось на душе спокойнее и теплее, чем в храме. Он это место запомнил и время от времени туда возвращался. Всегда считал, что здесь на него сам Гайо взирает. Ну а возмужав, когда дела пошли скверно, Садрен обнаружил на плато лаз, который, стоило его немного расчистить, оказался подземным ходом. И ходом непростым, но в некую древнюю усыпальницу или какое иное святое место. Однажды, набравшись смелости и исследовав путь до самого конца, молодой жрец оказался в огромном подземном нефе, или скорее даже амфитеатре как на гравюрах. Всё из резного камня, укреплено колоннами и анфиладами, лестничные пролёты обширны и сохранились хорошо, – гуляй-броди здесь в своё удовольствие.

Целый город, только в толщах скал вырубленный.

Что же особенно удивляло Садрена, так это то, что, когда подходишь к краю, то десятки этажей уходят вниз, а десятки – вверх, к самому небу, что оставалось открыто и освещало этот необычайный монумент зодческому мастерству; однако снаружи, находясь на плато, никакого провала в это дивное место он отыскать так и не смог.

Будто спускаясь сюда, попадал невесть куда, в некое заговорённое место.

Часами молодой жрец мог бродить по коридорам, рассматривать древние колонны, на который угадывался орнамент, но время или ещё что его давнишне потёрло; предполагал назначение тех или иных помещений, пытался разобрать резьбу на каменных стенах, удивлялся предметам искусства, что рассыпались в гальку, попали под обрушение или оказались облеплены бесформенной массой, затвердевшей настолько, что уже и не понять, чем это было.

Со временем, один из пустых залов на серединном этаже обустроился спальником, походным костром, столиком, посудой, запасом одежды на всякую погоду, и многим чем ещё… здесь теперь можно было не просто обитать, но жить, и Садрен этим время от времени пользовался. Отдавался этому чудесному месту – здесь его дух пылал.

Мог смело называть своим вторым домом, хотя и не понимал до конца, отчего именно его так тянет.

Потому-то, вновь явившись сюда, доставив ещё больше вещей, припасов и всякого такого разного, он всё больше утверждался в некоторых своих измышлениях. Даже скорее мечтаниях. Либо отыскать ещё одно такое же местечко где-то неподалёку от родного Ондео, либо… перенести весь приход сюда.

Храм-город. От этой мечты тепло становилось на его сердце.

И, раз уж по всему выходило, что первая затея обречена на провал, то, быть может, вторая его задумка… Нет, слишком смело. Слишком радикально! Но, если так помыслить, то неневозможно ведь, верно? Садрен сам, то вслух, то про себя, пробовал спорить с самим же собой, но каждый раз приходил к выводу, что, быть может, при определённых условиях, если иного выбора не будет, то… можно попробовать, можно рискнуть!

И с этими мыслями он обычно возвращался обратно, в более привычной родной свой храм.

Хотя в этот раз случилось нечто ещё: выйдя на поверхность из тайного города уже за полночь, седлая одолженную в поселении лошадь, он вдруг заметил на горизонте всполохи. Здесь, на плато, далеко видать. На востоке стояла крепость; хотя и на внушительном отдалении, – хватило бы и поднятого указательного пальца на вытянутой руке, чтобы целиком её заслонить. И вот там сейчас гремело, долетали слабые отголоски, – хотя скорее просто фантазия дорисовывала, – вспыхивало оранжевое зарево, а пламенеющие точки вздымались в одном месте и неизменно опадали в другом.

Штурм, не иначе. Вновь помазанники затеяли меж собой вражду. А Садрен уже научен, чем это грозит для людей веры.

Возвращался в родные места он с тяжёлым сердцем. С тяжёлым сердцем он вёл следующую службу. Особо тёмную тяжесть носил на душе, навещая Бореаля и Анхиантеру. И, наконец, с тенью мрачнее тучи на лице наблюдал, как в поселение несколькими днями позднее входит отряд одного из воинствующих орденов, что так распространены по всему Эксилийскому краю. Входит, сопровождая обитый железом и регалиями фургон. Святые знамёна, штандарты, грохот доспехов. В детстве он однажды наблюдал приезд инквизитора, и тогда это событие осталось в его памяти радостным и богоугодном. Сейчас же Садрен был… нет, едва ли можно сказать, что в ужасе. Скорее, он был зол, он пребывал в приступе праведного гнева.

Понимал, что добром это не кончится.

✧☽◯☾✧

– Ваше преосвященство, да послушайте же! – Садрену приходилось почти бежать, чтобы поспеть за широкой поступью инквизитора. Тот, выше его на голову, вдвое шире в плечах, да ещё и в нагруднике, увешанным с одной своей половины символами веры, а с другой – талисманами и оберегами, смахивающими на языческие, стремительно шествовал по коридорам, будто бы точно зная, куда идти. И никого при этом не слушал, никому не отвечал. – Пожалуйста, внемлите же мне, – всё так же безуспешно надрывался Садрен. – Для нашего скромного прихода ваш визит – это исключительная честь, ваше преосвященство, однако, вы прибыли не в лучшее время…

Он обругал себя за такие слова. И светлая, и тёмная слава инквизиции, как и её истинное влияние, давно остались в прошлом, но всё же инквизитор – он как лорд: ступает где пожелает, приходит когда заблагорассудится, не спрашивает никого.

И раз он сейчас так спешит, то, быть может, и дело у него серьёзное?

На пути инквизитора возникла сестра Эцкра, и девушке пришлось спешно отпрянуть, чтобы её не сшибли. Даже через маску угадывался её испуг. Это Садрена изрядно разозлило. Он ещё напористей насел на инквизитора с расспросами, ещё сильней старался привлечь его внимание, так и эдак обступая храмовых стражей, марширующих по пятам. Но всё четно.

И лишь когда стало понятно, что инквизиторская цель ведёт его к несчастному епископу, когда вся их процессия вышла в прямой коридор, оканчивающийся дверью в покои больного Бореаля, только тогда Садрену хватило смелости и наглости бросится вперёд и перекрыть проход за миг до того, как инквизитор без спроса ворвался бы внутрь.

Молодой человек и сам не ожидал от себя подобной дерзости; но быстро осознал, что всецело на неё готов. И что это дело богоугодное.

– Его святейшество епископ Бореаль Миританский – болен. Его нельзя беспокоить! А вы… вы даже не назвали себя!

Молодой человек был и оставался полон решимости; он готов был побиться об заклад, что его взор – пусть он и просто человек, – сейчас пылает не слабее драконьего.

Инквизитор, крепкий мужчина за шестьдесят, лысый, чисто выбритый, с пронзительным взглядом серых глаз и стальным обручем, обтягивающим его лоб так крепко, что казался скорее наказанием, нежели регалией или венцом, смотрел на него беззлобно. Затем размахнулся от плеча, сжал кулак, и с немалой силой двинул им вперёд. Удар, каким грудные клетки легко ломаются. Садрен струхнул, но с места не сдвинулся, а потом сделал лишь то единственное, что ему оставалось: зажмурился и отвернул голову.

Но удар пришёлся не на его лицо или тело. Он врезался в дверь, что аж щебёнка с косяка посыпалась.

– Не обманывайся, жрец, – гулким, глубоким голосом произнёс инквизитор. – Не одного тебя застали смутные времена, ни одному тебе приходится выбирать между плохим и ужасным. – После чего убрал руку, размяв кулак в латной перчатке, отпустил своих телохранителей и взялся за дверное кольцо. – Ступай за мной. Есть дело, серьёзное. Сейчас ты всё узнаешь.

Садрена выходка и слова инквизитора ничуть не успокоили, и всё же он отступил в сторону, позволил открыть дверь. Вместе они вошли в покои больного.

– Ах, Бореаль, Бореаль, – протянул инквизитор, присаживаясь на кровать больного, отчего та жалобно заскрипела. – Старый пройдоха. Давно надо было с тобой повстречаться, да вот что-то всё никак, м-да. Ты хоть видишь меня? – Инквизитор помахал перед открытыми глазами. – Нет, нихрена ты не видишь. Это ведь я, дурак ты чёртов, я, Искарь… Спокойнее, жрец, не ерепенься. Поверь, не будь оно полностью заслуженно, я бы не стал в подобном тоне разговаривать с твоим епископом.

Инквизитор, словно надеясь, но так и не дождавшись, что больной ему ответит, поднялся с кровати.

– Я, – набрался смелости Садрен, – не слышал о лорде-инквизиторе по имени Искарь.

– А о лорде-инквизиторе по имени Ковальд Огастес Дагрен – слышал! «Искарь» – моё имя до посвящения. Именно под ним меня знавал наш общий знакомый. Именно это имя я носил, когда он называл меня сыном, а я его – отцом. Нет, не родным, разумеется. Да и те времена даже мне вспоминать не хочется. Поверишь ли, мой названный папаша был тем ещё тираном…

– Он – добрейший человек из всех, кого я знавал! – парировал Садрен.

– Даже так? Ну что ж… видимо, со-второго раза-то у него вышло лучше. Или с третьего? Или сколько там у тебя было попыток, а, старик? – Инквизитор Ковальд невесело усмехнулся, что звучало так, будто просто подавился. – Неважно. Я, когда отправлялся сюда, всё никак не мог решить, еду с милосердием, или с желанием отомстить. Намерен простить своего несостоявшегося отца, или смотреть в его лицо, когда отберу то немногое хорошее, что ему удалось-таки создать… так и не решил. Да теперь это значение и не имеет уже.

– Что вы такое говорите?

Инквизитор взглянул на Садрена, словно только сейчас его увидел:

– А, я так понимаю, ты тут за главного. Ну да, логично. Тогда веди меня в свой кабинет. Есть разговор.

✧☽◯☾✧

– О чём вы хотели?.. – «поговорить», намеревался спросить Садрен, когда они закрылись за тяжёлой дверью кабинета, но Ковальд не дал времени закончить.

– Знаешь, что в мире творится? Предположу, что нет. А меж тем назревает кризис похлеще войн и прочей возни, которую затевает знать, когда ей больше делать нечего. Раскол зреет в самой нашей вере, пуритане отчего-то ополчились на конфессии огнециан и драконопоклонников. Я сам из пуритан, и против драконов даже дурного слова не думал, так что предположу, что имеет место быть некий глубокий заговор или что-то навроде того. Ну, что глаза округлил? Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Заговор? – поразился Садрен, пробуя слово на вкус, будто сомневаясь, не перепутал ли его значение. Да вроде нет, не перепутал. – Д-да, понимаю, инквизитор… хотя поверить в это сложно.

– Да уж, верно, сынок. Сохрани моё лицо возможность выражать хоть что-то, кроме гнева, я бы тоже сейчас округлял глаза по десять саинт-крон. Видно, жаль мы на пять – или сколько там? – веков отказались от старой доброй казни еретиков и иноверцев через сожжение. Господь наш, Гайо, всё же страдает излишним человеколюбием… Тем не менее, дело обстоит следующим образом, и то, что я сейчас скажу, не должно покинуть этой комнаты. Каждый из лордов-инквизиторов сейчас начал свою игру, у каждого свои цели, и каждый говорит куда меньше, чем думает. Штердан Гвоздей, например, заключил ряд договорённостей с половиной гильдий корабелов по всему Мейну и Юну ещё несколько месяцев назад, Гатарда третья из Теревингов инициировала повсеместный набор в боевые ордена, а Фиалковый Инквизитор побывала на одном из островов Атаранской гряды, который буквально через несколько дней после этого захватили… ах, да, один из белолегийских островов захватили, пригнали туда целую военную армаду! Ты, небось, не слышал таких расчудесных новостей? И что лично мне не по душе, через все эти события красной нитью чаще прочих проходят имена ублюдка Колома Тартаруса, ну, того драконоборца, который берётся за вырождающихся, да и ещё некоего Джозефа Халласа, понятия пока не имею, кто он таков. – Могучий инквизитор умудрился ровно и без спешки произнести всё это буквально на одном дыхании, и теперь ему наконец-то потребовался вдох.

Садрен же тяжко осел на свой трон, который теперь казался ему хлипкий табуретом с нелепой спинкой, настолько-то много новостей на него свалилось. Да, больше половины он сейчас не мог в полной мере оценить, однако инквизитор – не жулик с сельской ярмарки, который станет тебе зубы заговаривать. Если говорит, значит по делу, значит всё произнесённое имеет серьёзное значение. Больше всего его конечно же занимали новости о драконах-вырожденцах и всяких там на ник охотников; он в эти россказни едва ли верил, но доходили они до него всё чаще.

– И-и… что от меня требуется, ваше преосвященство?

– Содействие, сынок. У меня, как ты понял, есть свои задумки, и заключаются они в том, чтобы перенести драконьи храмы чуть ближе к столицам, где у инквизиции есть влияние. Организовать их ближе к пуританским общинам. Это поможет вернуть баланс. Вера у нас одна, и различна она в мелочах, а значит и для взаимного доверия эта почва будет благодатна. Всё довольно легко.

Садрен, услышав это, пришёл в ужас. Казалось бы, он едва ли не сам мечтал перенести храм – да, в первую очередь это именно он мечтал, это его затея! – но услышав о всех тех событиях… А ведь не зная подоплёки, все эти россказни стали казаться ему лишь более ужасными, значительными и коварными. Он смотрел сейчас на инквизитора и видел человека, который просто хочет ввергнуть его в кабалу, ради каких-то собственных целей. Его, и весь его приход!

– Н-нет, – замотал он головой, что аж комната закружилась перед глазами. – Нет, господин инквизитор… то есть ваше преосвященство. Нет, нет и ещё раз нет. Это невозможно!

– Нет? – Инквизитор Ковальд удивился как ребёнок, который не привык, что ему отказывают хоть в чём-то.

– Разумеется. Именно «нет»! Это правда, наш храм видел и лучшее времена, а наша паства бедна и несчастна, но всё это обратимо. Вы же, поправьте меня, если я неправ, желаете буквально вырвать страницы нашей истории и, скомкав, забросить их в бочку других таких же, безвозвратно всё перемешав. Если бы вы позволили мне высказаться, позволили просить у вас той помощи, которая действительно нужна нашему храму… но нет, вы буквально сказали, что желаете использовать целый приход и все его души как разменную монету!

– Ну-у, не сгущай, всё далеко не так. Послушай-ка, что я тебе…

– Нет, инквизитор. Это вы послушайте меня!..

Садрен даже не увидел, как это произошло. Инквизитор Ковальд, развернувшись к нему, размахнулся рукой и с такой силой врезал по единственному в помещении столу, что переломил тот надвое, хотя он был из крепкого орешника.

– Послушать тебя? – запыхтел он громовым голосом. – С чего бы?! Ты всего лишь обычный жрец, ты не прошёл посвящение, кем ты себя тут возомнил?

– Я – святой отец этого прихода! – парировал Садрен, пускай ему и не удалось скрыть дрожь в голосе. Он её ничуть не стеснялся, ведь произносимые слова были не просто правдой, но истиной. – И я отвечаю не только своей жизнью, но и своей душой за этот храм. Потому как больше некому. Сломайте меня так же, как этот стол, но я всё равно не уступлю. То, что вы делаете, есть зло!

– Пусть так, – выдохнул Ковальд, успокаиваясь. – Я и сам сказал, что это зло. Но меньшее, если ты спросишь меня. Я не стану вредить твоему телу, «святой отец», не стану судить. Честно говоря, я даже немного уважаю твою смелость; мне бы её в том же количестве, когда я в твоём возрасте был. – Садрен при этих словах выдохнул. Светлый Гайо всё-таки не оставил его в это непростое время. – Однако, – продолжил меж тем инквизитор: – отступиться я не могу. Я привёл сюда целый отряд, а помимо них целую армию резчиков, носильщиков и вербовщиков. Они уже работают, так что, пожалуй, мне даже не лишним будет перед тобой… извиниться. Хм, не часто произношу это слово.

– Что?!! – Поразился Садрен, вскочив со своего места, что аж опрокинул тяжёлый трон. – Не верю!

Не слушая боле никаких слов коварного инквизитора, святой отец выбежал из кабинета и бросился по коридорам в сторону выхода. И вправду, он видел, как к каждому барельефу, к каждой статуи уже применяются аршины и пилы. Всё это будет вырезаться, изыматься и вывозиться. Инквизитор знал… он верно знал, что Садрен с ним не согласится. И потому возле каждой рабочей группы оставил по храмовому стражу; стоило ему бросится на работяг с кулаками, как тяжёлая рука охранителя отпихнула его в сторону с той силой, с которой он тягаться никак не мог. Оставалось только бежать мимо, искать, на кого можно излить собственные страх, гнев и негодование.

Садрен, оббежав весь храм, так и не нашёл никого, кроме напуганной внезапными переменами сестры Эцкры; которой он, увы, не смог сказать ничего, потому как не знал, что с этим со всем делать!

Садрен выбежал из храма, толкнув двери так, что едва не разодрал о них кожу на ладонях. И что же он увидел? Самопровозглашённый святой отец настоятель, упав не на одно, но на оба колена, узрел у подножного поселение подлинное столпотворение. Глашатаев, обещающих лучшую жизнь близ города и церкви в случае согласия на переезд, и простой люд, который не стал этим лживым обещаниям долго противится.

Все его предали. После всех тех трудов, что он для них совершал. Все. Они уезжают, покидают его.

– А ты решил, что от тебя действительно что-то зависит? – Позади послышались тяжёлые шаги инквизитора, но голос его был беззлобен. – Жаль, жаль. Не серчай. Все мы люди маленькие, просто одни чуточку больше других. Именно они и велят как надо поступать, а остальные подчиняются. Таков порядок вещей. Я дарую тебе только одну милость: ты вправе выбрать, что тебе делать дальше. Отправишься со мной, получишь полноправный сан святого отца настоятеля, который тебе причитается; пожелаешь уйти, держать тебя я не стану; но если решишь мешать – прогоню. Я ведь тоже человек, я тоже чувствую, тоже тоскую. Так что это всё, что я могу для тебя сделать.

– Да, верно, вы можете, – Садрен опустил голову. Беззвучно, но он рыдал; гнев и обида сохранили ровность его голоса, но на одеяние падали горькие слёзы. – Но это не кончиться добром. Бореаль болен. Драконица Анхиантера так же больна. Кроме того, её кладка всё ещё не вылупилась. Боюсь, они просто не переживут длительного переезда.

– Придётся рискнуть.

– И вы пойдёте на это? Вот так вот просто?

Инквизитор прошёл мимо Садрена и начал спускаться в поселение. Обернулся лишь единожды, чтобы ответить:

– Да, пойду. Пойду на это из самых лучших побуждений. – После чего отвернулся и зашагал прочь.

Садрен же утёр слёзы. «Из самых лучших побуждений», значит? Что ж, хорошо звучит. Тогда и он поступит так же.

✧☽◯☾✧

Жрецу не мешали, если не мешал он. Никто не останавливал его, не прогонял, не запрещал ходить по разоряемым и потрошимым коридорам и залам собственного храма. И одному Гайо известно, чего ему стоило держать себя в руках, наблюдая всё это варварство. Вечером же, когда работы приостановили, Садрен наведался в покои сестры Эцкры.

– Любовь моя! – он тотчас же припал к её рукам, осыпая поцелуями. Нервными, жадными. – Не говори ни слова. Моё сердце, душа, но, в большей мере, моя вера – не может вынести всего происходящего. Я должен бежать отсюда, это для меня единственный выход! И я прошу тебя, бежим вместе. Я знаю место, чудесное место, где мы… мы сможем основать новый храм! Я покажу тебе, оно прекрасно, оно необычайно. Но я боюсь, что в одиночку мне не хватит сил. Так что прошу, бежим со мной! Умоляю тебя.

Тучи сгущались вокруг Садрена уже давно; он был неглуп, он чувствовал это. И в такие моменты веры в чудеса у человека остаётся всё меньше. Он не тешил себя надеждами, он ожидал, что может получить отказ. И всё же слова сестры Эцкры стали для него ударом.

– Любимый, – она припала фарфоровыми губами маски к его губам. Он ответил настолько страстным поцелуем, насколько мог. – Любимый! Любимый мой. Я… я не могу. Моё сердце с тобой, но моя душа принадлежит храму. Этому храму! Куда бы он не отправился, хоть за тридевять земель, хоть на небо, хоть в пропасть, – я последую за ним. Разве… разве ты не обещал мне, что поступишь так же?

Он не нашёлся с ответом. Да и будь у него подходящие слова – не выдавил бы их сквозь глотку. Теперь-то уж точно – всё, конец. У него не осталось ничего. Ничего и никого. Только он сам, его вера и его же понимания, что правильно, а что нет. Садрен даже сам не понял, как покинул покои Эцкры, не слыша, как она зовёт его, пока он торопится по коридорам. Он слышал только биение своего сердца, а ещё где-то в недрах вновь зашёлся кашлем и криком несчастный Бореаль.

Не помня себя, Садрен посреди ночи ворвался в драконье гнездовье. Обвешанный сумками со всем тем, что успел взять с собой, он бросился к драконице, расшвыривая остатки золотой посуды, кою ещё не успели изъять. По его лицу струился пот, глаза метались, дыхание рваное, как у беглого каторжника. Взглянув на него сейчас, никто бы не признал того молодого жреца, так успешно исполняющего обязанности святого отца настоятеля на протяжении нескольких лет.

– Анхиантера, послушай меня, мы должны бежать! – Выпалил он, падая перед драконицей, расплёскивая воду в блюде и беспорядочно разбрасывая недоеденную пищу. – Мы должны бежать! Ты можешь бежать? Не лететь, но хотя бы бежать?! Хотя бы дойти до коня? Есть место, Анхиантера, есть место, которое тебя излечит! Оно излечит тебя, я обещаю! Да поднимайся же ты!!!

Он схватил драконицу за голову, и попытался поднять её, но нет, всё четно. Слишком тяжела. Анхиантера не испугалась внезапного вторжения, никак не ответила на него, не оттолкнула несчастного жреца. Она лишь застонала, болезненно прикрыв веки, а её чешуя прямо на глазах начала выцветать. Само это вторжение вредило её стократ сильнее всех прочих невзгод.

– Анхиантера, прошу тебя! У нас нет времени, они скоро будут здесь! – закричал Садрен, срывая с лица спутавшиеся волосы. – Они преследуют меня, наверняка подозревают, что я что-нибудь предприму. Они… они!..

И тут он обратил внимание на кладку, которую драконица прикрывала своим телом. Несчастная Анхиантера сжалась перед его взором ещё жалобнее, ослабела сильнее, чем когда-либо. Крылья усохли, обнажив все три, размером с дыню каждое, яйца. Садрен вдруг понял, осознал со всей кристальной ясностью, что ему не спасти ни храм, ни Бореаля, которому милосерднее было бы подарить покой, ни близкую сердцу Эцкру, коя выбрала участь марионетки в руках инквизитора, ни даже ослабевшую драконицу… Но он может ещё спасти её потомство. Её наследие!

Сделает это из самых лучших побуждений. Из тех побуждений, на какие ещё оставался способен.

Внутренне крича и стена от затеянного, он дрожащими руками потянулся к яйцу и взял его. Поднял, разглядывая. Затем сунул в одну из сумок. Сразу же потянулся за вторым. Драконица раскрыла глаза, заворчала. За третье своё яйцо она ещё цеплялась лапами и коготками на ослабевших крыльях; пыталась укусить, когда Садрен её всё же пересилил. Ополоумевший жрец, спотыкаясь и задыхаясь, бросился к естественному выходу из пещеры, боясь даже помыслить, что он только что сотворил. Едва не свернул себе шею и не раздавил украденное, пока спускался по скальному основанию. Там, гонимый всеми, но больше прочего собственными поступками, он оседлал лошадь, которую прежде одалживал, а ныне украл, и пустил её галопом в ночь. Скорее, туда, в то единственное место, где за последние дни, недели, месяцы, – его душе было по-настоящему хорошо и спокойно. Если он согрешил, если он обезумел, то пускай конец своего существования хотя бы встретит там, а не где-либо ещё.

✧☽◯☾✧

Инквизитор Ковальд, когда ему доложили о случившемся преступлении, не удивился и уж тем более не расстроился. В том бардаке, в котором он решил разобраться, доверять нельзя никому, и потому если он что и говорил, то лишь то, что без последствий могло быть передано третьим лицам; если он кому и давал свободу, то тем, чьё бегство его планам не повредит. У него свои интересы во всём этом деле, свои эксперименты он намеревался поставить, и раз уж возомнивший о себе невесть что молодой жречик украл драконье потомство этой благородной, но скорее всего обречённой особи… что ж, трагедия конечно, но если уж желаешь отведать гусиного потроха, придётся пустить под нож гуся. Так что на вопрос, организовать ли погоню, Ковальд махнул рукой, мол, ни к чему. А сам дописал и принялся запечатывать письмо бургомистру Адгерны, городка, что буквально на днях присягнул на верность новому Одельвегскому королю, отринув пятидесятилетнюю клятву императорской чете Роз и Шипов.

Было у него к этому человеку одно занятное дельце.

✧☽◯☾✧

Прошёл месяц, и на землю стали опускаться первые осенние холода. Пора Увядания вступала в свои права. Впрочем, в том чудесном месте, где обосновался Садрен, оставалось до странного тепло. Хотя костёр он всё же палил постоянно.

Его отпустило. Чувство вины отпустило. Думая об этом ежедневно, с самого утра при пробуждении и поздней ночью, отходя ко сну, он для себя решил, что всё-таки поступил хоть и радикально, но, пожалуй, верно. Да, ему нелегко в одиночестве, ему сложно сдержать слёзы, думая о всё ещё дорогой сердцу Эцкре, но кто-то же должен решаться на серьёзные меры. Мир держится на решительных, как-никак.

А подпитывало его решительность то, что, даже лишённые материнского тепла, драконьи яйца возвратили себе свой жар. И не оттого, что он держал их близко к костру, нет. Пожалуй, даже не от того, что ежедневно молился на них. Всё дело было в этом чудесном месте; эта исполинская подземная башня наделяла всякого, кто в ней находился, каким-то исключительным желанием жить!

Отличное место для будущего драконьего храма.

Блуждая по ней, изучая, Садрен пришёл к выводу, что именно храмом она и была когда-то очень давно. Вот только каким? Вера в Гайо весьма лояльно относилась ко всяким языческим культам – по крайней мере последние несколько веков, – а других таких же мощных и комплексных религий жрец драконьего храма не знал. Ни о чём таком он никогда не слышал и в книгах не читал.

Значит, это очевидно некий древний храм Гайо или его посланников на земле – драконов. Обычным язычникам такого просто не возвести.

Но тогда почему он не узнавал символики, почему статуи разрушены или утоплены в гипсе, почему сколоты барельефы и вымараны все до последнего, какие ему попадались, письмена? В поисках разгадки, жрец – хотя теперь, в своём «храме» он мог называться как угодно, – потратил несколько дней на поиски наиболее сохранившейся на его взгляд статуи. И ещё примерно столько же времени, чтобы доставить её к своему лагерю.

Зато теперь ему было, на что любоваться.

С большинством предметов искусства в этом месте поступали так: заливали гипсом, мраморным раствором, смолой или ещё чем, а затем разбивали в крошево, так что не понять, где какая часть. Но конкретно эту, которую он отыскал, отчего-то сохранили; забыли может, или в спешке не успели.

Так или иначе, он теперь вознамерился узнать, что же за образ скрывался за уродующим раствором. Жаль только во время своего бегства он умудрился позабыть для этого самое необходимое – всё то пускай и скромное, но всё же оборудование и инструменты по работе с камнем, которое купил и выменял у рудокопов. Так что облагораживать найденную статую пришлось буквально с помощью камней и палок, да изредка походного топора и ножа для разделки туш. Но дело двигалось. Сбивал и скалывал по кусочку, зачищал, шлифовал…

Он ещё не до конца понимал, какой образ вырисовывается перед его взором, но отчётливо видел, что дело близится к завершению. И вот, в один из дней…

Садрен приловчился к работе. В начале конечно он бывало ранил ладони или ронял кусок породы на ногу, но теперь, всего за пол месяца, наверное мог бы уже назваться каменщиком, скульптором или археологом. Жаль похвастать не перед кем. Лошадь, на которой он сюда прибыл, пришлось забить на мясо, так что в путь до ближайших людских поселений он отправится ещё нескоро. Как минимум, не раньше того времени, когда отросшие волосы на лице не скроют, кто он такой.

Очередной кусок гипсовой заливки упал на каменный пол.

Садрен упёр нож в намеченное место, приготовился ударить по рукояти камнем, как вдруг заприметил, что горящий костёр как-то уж слишком яростно шумит. Как будто не ветки трескаются, а кости. Обернулся и увидел, что это драконьи яйца, сложенные возле костра, вздрагивают. А когда отложил свои допотопные инструменты и, не веря своим глазам, приблизился, то в этот самый момент скорлупка одного из них треснула, и из-под скола показался коготок.

Сердце бывшего жреца чуть к самому горлу не подскочило, так он был поражён и обрадован. На несколько долгих мгновений он совсем позабыл, как и зачем людям надобно дышать. На подгибающихся ногах, не зная куда деть трясущиеся руки, он подступил ближе к этому чуду, к его сокровищу, которое – да, теперь он может больше не обманывать себя, не питать пустых надежд. Он их спас. Он спас драконье потомство! Более того, он воочию увидит чудо из чудес – рождение драконов!

Вот уж истинна награда за все те тяготы, что он перенёс.

Удивление Садрена оказалось так велико, что просто не могло сделаться ещё больше, когда он заметил, что это не одно, а сразу все три яйца готовы вылупиться. Уложенные в самодельное гнездо из его прежней мантии, они трескались, вздрагивали и трещали, а маленькие коготки, рожки, крылышки и хвостики упрямо проламывали себе путь в большой мир.

Садрен понял, что не в силах стоять на своих двоих. Его повело, голова закружилась. Он смотрел на вылупляющихся дракончиков, но уже воображал, что сам Гайо снисходит к нему с высоты отсутствующей крыши этого подгорного амфитеатра, протягивает руку и громовым голосом объявляет, что он, Садрен, всё в своей жизни сделал правильно. Отступив сперва на шаг, потом ещё на два назад, молодой человек не рассчитал, и налетел на ту самую статую, которую так усердно и бережно обрабатывал последние дни. И его даже не сильно поразило или расстроило, когда толчок оказался достаточно сильным, чтобы её опрокинуть.

Поразило то, что он увидел, когда она разбилась.

Да, из него однозначно бы вышел талантливый каменщик или скульптор, он действительно хорошо поработал. Обладая лишь поверхностными знаниями, без практики, только по наитию, он так очистил статую от кусков гипсовой заливки, что когда та рухнула – то большая часть оставшегося гипса осыпалась сама. Достаточная часть, чтобы явить, что же такое за ней скрывалось.

Садрен, уставившись на представленное ему откровение, похолодел. Он даже не совсем понимал, что именно видит. Сперва подумал, что ну просто птица. Просто… однако, даже изваянная из камня, в его глазах её крылья начали пылать призрачным огнём, слепя жреца. Он никогда не видел таких птиц, – никогда не слышал, чтобы кто-то подобным птицам поклонялся! Однако этот простой на первый взгляд образ грубо врывался в его сознание, вытесняя из него всё, что молодой несостоявшийся жрец когда-либо знал.

Он закричал. Схватился за голову. Силился сжать веки, закрыть их руками, но ни веки, ни руки его не слушались.

На очищенном постаменте статуи запылали письмена. Неясные и непонятные Садрену ни в его нынешнем состоянии, ни если бы он прочёл их в полном спокойствии и благополучии. Эти символы он видел впервые, но то знание, которое они несли, не нуждалось в переводе или трактовке.

– Феникс, – выкрикнул Садрен незнакомое и абсолютно чуждое для себя слово. Слово, которое из этого мира будто было вытравлено, и вот оно нашло для себя лазейку. – Феникс. Феникс! Феникс!!!

С каждым выкриком несчастный плевался, сам же кусал себя за распухший язык. Ему наконец-то удалось овладеть руками и закрыть лицо, но что толку? Даже сквозь темноту он явственно видел проступающее пламенем оперение и полыхающие светом письмена. Он обезумел. Он полностью потерялся в недрах своего уничтоженного разума. Отнял руки от лица, и увидел, что они все в алом от кровоточащих глаз.

Но прежде чем раствориться в том хаосе, что обманом заманил его сюда и завладел его рассудком, несчастный всё же какими-то крохами своей воли сумел обернуться на то, что он так долго ждал и жаждал увидеть. Воззрился на вылупившихся дракончиков.

Те, извергая язычки пламени, пища и рыча, ползали по каменному полу, вороша округу и ища, чем бы перекусить. Маленькие крылышки, которые те ещё не научились правильно складывать за спиной и задние когтистые лапки. И всё. Четыре конечности. Не шесть, как у разумных драконов.

Только четыре.

В это мгновение, утратив последнюю волю, Садрен перестал существовать. Его не стало, он погиб внутри собственного тела, как несчастный Бореалья под гнётом сил, физических, моральных и эфемерных, которые выше его человеческого понимания. Оставшийся стоять человек, кем бы он теперь ни был, сделал то единственное, на что ещё был способен, обуреваемый столь сильными эфирными ветрами. Он наклонился и поднял уроненные нож.

Из самых лучших побуждений.