Из любви к искусству

Глава 1

Камера мне досталась маленькая, не каменный мешок, но на грани. Рукой, невысокий человек запросто мог достать потолок и противоположную стену. Голову в такой с разбегу точно не разобьешь. Если только монотонно стучать ею об стену, но рутина всегда была мне отвратительна, как и медленные способы смерти. Хотя, разве само моё пребывание здесь нельзя отнести к таким способам? Пожалуй, если бы не перспектива суда, я бы давно уже прервал свой бренный путь. Но суд впереди имеет место быть, и потому я продолжаю пребывать здесь, в этом мире и этой камере.

Ещё тут сухо и довольно тепло. Правда, отнюдь не для того, чтобы облегчить нахождение здесь, а, чтобы заключённый не мог получить воду иначе, как из рук надзирателя, что ещё надо заслужить, впрочем, как и пищу и свет. Окон не было тоже и в крошечном помещении царил беспроглядный мрак. Даже крысы здесь не жили. А может, когда-то и жили, но их съели предыдущие постояльцы. Ведь крыса, это не только пронзительный писк и острые зубы, но двести, четыреста грамм питательного мяса и жидкой горячей крови. Один мой приятель рассказывал, что как-то целую зиму прожил на крысах. Их надзиратель, хитрая бестия, рассудил, что сможет не плохо заработать, загоняя паек заключённых на сторону, благо, крыс в королевской тюрьме хватает, а кто хочет выжить, выживет. И в принципе, он не так уж и ошибался. Только не учёл, что в человеке, не настолько заинтересованном в сохранении своей жизни, чтобы есть крыс, могут между тем быть очень заинтересованы власть предержащие. И им очень не понравится, что этот человек умер без их на то воли. Настолько, что надзирателю придётся сменить свою форменную куртку на робу заключенного.

Вот ведь парадокс - у кого-то крысы есть, но он их не ест, а я бы их может и без удовольствия, но с энтузиазмом ел, но у меня их нет.

Зато, у меня есть ворчун Пиг. Раз в два, три дня, он отворяет дверь моего вместилища, каждый раз ослепляя меня светом вонючего факела и оставляет мне миску похлёбки, или кувшин с водой, а иногда даже и кусок хлеба. Старину Пига я люблю куда больше его предшественника. Хотя, дело конечно не столько в его личности, а в том, что в первое время моего здесь пребывания, когда надсмотрщиком был Кранц, в моё питьё постоянно добавляли отвары, качество этого самого питья совсем не улучшающие. И если кто-то думает, что затхлая вода на вкус гаже стать не может, то он очень ошибается! А ещё после них очень болела голова и на допросах я уже не мог проявлять свойственный мне по жизни юмор и быстроту соображения, да и чувствовал себя как пыльный старый матрац.

И поэтому, нет ничего удивительного в том, что в один из дней снова учуяв знакомый запах, я не выдержал, терпение моё лопнуло и едва только Кранц поставил кувшин на пол, я кинулся на него. Надзиратель к его счастью остался жив, но долго болел. И в Башню больше не вернулся, предпочтя более многочисленную, но безыскусную публику Королевских Казематов, богомерзким, обитателям Башни. Что же, я по нему не скучал.

После того случая, кормить меня стали реже, но хотя бы не пытались больше опаивать всякой дрянью, которую даже по уму сварить не могли, бездари.

Кувшин мой опустел день назад, ещё недостаточный срок чтоб разум помутился, но вполне довольно чтобы мучительно прислушиваться к звукам в коридоре, путая шум крови в ушах со звуком шагов. Вот и сейчас я явственно слышу присутствие кого-то там, за дверью. Но, чуда не происходит, надсмотрщик проходит мимо. Разочарование комом забивает горло, и я вынужден сделать несколько судорожных вздохов, чтобы загнать его поглубже. Воля волей, дух духом, но телом управляют витальные потребности. Одиночество, голод, жажда, отсутствие или ограниченность зрительных, тактильных и других ощущений, способны творить чудеса с самым упрямым пленником. В постоянной темноте теряешь ощущение времени, реальность становится зыбкой, мысли начинают ходить по кругу, и безумие беззвучно ухмыляется своей слюнявой мордой где-то совсем рядом. О, тот следователь, что пришёл на смену начальника Кранца, знает своё дело!

Но у меня есть старина Пиг, и перспектива суда, так что, я держусь. Память ещё при мне и разум подвижен, я могу вспоминать, мыслить и значит, оставаться человеком. Вот и сейчас, лежу с закрытыми глазами, представляя, что там, снаружи - ночь. Люди в городе по большей части спят, так же, как я, смежив веки, кто-то голоден, кого-то мучит болезнь и даже во сне он стонет. А кто-то отдыхает после любви, и блаженная улыбка блуждает по его лицу. Ребёнок во сне улыбается, предвкушая новый день, а мать рядом прислушивается к его дыханию. Они там, я здесь, но небо над нашими головами - одно, и земля под нашими ногами одна на всех.

Я пытаюсь отрешиться от своего тела, душой, мыслью тянусь туда, за границы каменных стен к свету звёзд, а может быть солнца и шуму большого города, в котором жизнь даже ночью не замирает совсем, а лишь замедляется. И память милосердно откликается, воспоминания наполняются красками, становясь почти зримыми и ощутимыми, и я вновь живу....

Раннее утро, время, когда ночная мгла становиться прозрачной, звезды бледнеют и первые солнечные лучи робко ласкают землю. Воздух чист и прохладен, роса бриллиантами сверкает на травах, молочный туман стелется по лугу. Пахнет дождём, травами и тёплой землёй. Птицы просыпаются и начинают утреннюю перекличку. Мир так невыразимо прекрасен, что сердце сжимается от восторга и дыхание замирает от счастья.

Я смотрю, дышу, стараясь изо всех сил запомнить и сохранить в себе это такое простое и повседневное чудо, удержать момент истины, когда привычный мир являет свою настоящую суть, но время не ждёт, солнце поднимается выше, и я принимаюсь за работу. Срезаю, и складываю в корзинку травы из которых потом сварю первый свой отвар. Именно в этот утренний час они имеют особую силу.

Потом, уже в городе, сушу свою добычу на солнце, перетираю в старой деревянной ступке и завариваю родниковой водой. За ней я не поленился подняться в горы, хотя наставник и убеждал меня, что колодезная ничуть не хуже! Отвар готов! И я с

нетерпением жду, когда же он придёт, человек которому я помогу и подарю хоть малую толику здоровья! Быть может, это будет одна из тех прелестных хористок, что пели на ярмарке третьего дня, невзирая на непогоду, или, пожилой священник, занемогший на обратном пути из деревни, или, утомленный работой крестьянин, а может, молодая мать, судорожно принимающая к груди первенца?

Приходит ростовщик. От него пахнет старостью, нафталином и слежавшейся одеждой. Руки все в чернильных пятнах. Он желт, жилист и похож на старое высохшее дерево. Сиплое дыхание то и дело прерывается натужным сухим кашлем, будто он дышит не воздухом, а песком.

Я знаю, что недавно он взял себе помощника, которого нещадно тиранит, держа впроголодь и платя жалкие гроши, держа лишь обещанием завещать дело, знаю, что он никогда не отсрочивает долги, не делая разницу между богачом и бедняком. Никого не боится и не перед кем не лебезит. Жертвует на церковный хор, и каждое воскресенье ходит на службу.

Он покупает мой отвар, и я с трудом сдерживаю разочарование. Не проходит и недели, как мы сталкиваемся с ним в лавке бакалейщика. Он шумит и торгуется из-за каждой унции, ругается и страшно меня задерживает, но я не в силах прогнать с лица улыбку: человек, который несколько дней назад задыхался на каждом слове и с трудом дышал, кричит! И дыхание у него чистое, я специально пробираюсь поближе, чтобы убедиться, и тут же получаю сильный тычок локтем в живот.

- Ах ты гадёныш, обокрасть меня решил!

- Да вы что! Я только хотел удостовериться, что вы здоровы! Я Тиль, помощник мэтра Людвига.

- Я тебя узнал. - Голос старика похож на скрип колодезного ворота. - Иначе сразу бы вызвал стражу, хоть толка от них и немного. Тем более, тебе должно быть стыдно шарить по чужим карманами.

- Да я не шарил!

- Ладно, ладно, не шарил, просто шарился рядом, а меня это нервирует. Надо снова будет прийти к твоему мэтру, взять что-то от треволнений....

- Значит, отвар вам помог?

- Еще бы! За такие-то деньги! А что это тебя так волнует? Испорченный что ли подсунул, а?!

- Нет, нет! Свежий! Я его сам варил!

- Вот пройдохи! Платил то я за отвар мэтра!

Дома, когда я рассказал учителю об этом инциденте, он сначала только посмеялся, но видя, как я расстроен, утешил:

- Не переживай Тиль. Старик Шмульц сам пройдоха каких поискать. А отвар ты сварил хороший, и своих денег он стоил.

- Жалко лекарства, лучше бы оно помогло хорошему человеку. - Бурчу я.

- Лекарь, не судья, помогать надо всем. Хотя бы, из любви и уважению к нашему искусству. В конце концов, лёгкие ростовщика ничем не хуже и не лучше лёгких крестьянина.

Лязг замка разрывает ткань воспоминания, возвращая меня в темную реальность камеры и из подмастерья мэтра Людвига, я снова становлюсь заключенным Башни.

- На допрос! - Скрипит старина Пиг.

Он невысок, кряжист и чудовищно силён. Грубое, будто топором рубленое лицо, лысая, как коленка голова, делают его похожим на голема из страшной сказки. От него несёт табаком и пивом, да и мыться он не любитель, но мне приятно его видеть. Потому, что несмотря на свою работу, он - человечен, и меня это греет, позволяя и самому не терять лицо. Ведь если он, регулярно сталкивающийся с чужими страданиями, страхом, ненавистью, и проводящий большую часть своей жизни здесь, в Башне, сумел сохранить в себе душу, значит, смогу и я.

Нет, Пиг строг и не делает поблажек. От него не дождешься слов утешения или сочувствия. Но он может обронить " Чёртова погода, дождь всю ночь как из ведра..." или " Совсем ополоумели со своими колядками, даже дома покоя нет» и вот ты уже немного ориентируешься во времени... Он в отличие от Кранца, никогда не унижает заключённого. Не опрокидывает посуду, вынуждая есть с пола, не портит и без того скудный паёк нечистотами, не приводит приятелей поглазеть.

Уже привычно становлюсь лицом к стене и завожу руки за спину, чувствуя, как на запястьях защелкиваются браслеты кандалов. Хотя сейчас, я вряд ли смог бы повторить свой маленький бунт.

Для допросов, в Башне есть особое помещение. Некоторые следователи правда предпочитают беседовать в своих кабинетах, и даже держат там для этого особые приспособления, но Штате, не из их числа. Он педантичен, обстоятелен не любит суеты и палача выбрал себе под стать. Для него боль, такой же инструмент, как и беседа. В выборе пыток он ориентируется на эффективность, а не разрушительность. И его особая гордость, "целым" довести преступника до суда. Можно сказать, мне повезло. Попади я к Митхелю- Костолому, который чужд этих эстетских изысков, уже точно бы не досчитался чего-нибудь. Глаз, например. Говорят, Митхель питает особое пристрастие к голубым глазам собрал их уже целую коллекцию...

Допросная освещена очень щедро, я, уже отвыкший от света, невольно зажмуриваюсь, а из глаз бегут слёзы. Следователь сидит за массивным дубовым столом, для

надежности привинченным к полу. На столе стопка листов, кувшин с водой и два стакана. Старая игра. Штате внимательно рассматривает меня, проверяя кондицию, затем, не торопясь наливает себе стакан воды, со вкусом пьёт.

- Мы не требуем от вас ничего противоестественного. Ничего сложного. Только подтверждения уже установленных фактов. Был заговор, в котором вам, очевидно, отводилась роль исполнителя. А может, вас просто подставили? На инструментах, которые вы использовали, были обнаружены следы яда, и.… клеймо герцога Доминго. Можете это объяснить?

- Это не яд, а дезинфицирующая жидкость, она совершенно безвредна. - Устало вздохнул я.- А инструменты герцог Доминго подарил мне более десяти лет назад, в знак благодарности.

- Благодарности за что?

- Его сын участвовал в битве под Соммой, в составе малой армии барона фон Моргана, я там же служил старшим хирургом. Молодой герцог был ранен, я его успешно оперировал.

- Как интересно. Значит, вас связывают давние отношения, возможно, дружба?

- При всём моём уважении к герцогу, излишней демократичностью он не страдает. Дружба с человеком другого класса, для него нонсенс.

- Ваше упорство мне понятно, но позвольте заметить, что этим вы только себе вредите. Покрывая заговорщиков, тем самым берёте всю тяжесть вины на себя.

- Да поймите вы! Не было никакого заговора! Происшедшее, трагическая случайность! И виновен я не меньше и не больше любого другого лекаря, не сумевшего удержать жизнь в больном. Такое, представляете, случается в практике, и не так уж редко, я ведь лекарь, а не Господь Бог!

- Королева, не случай из практики, а Королева! Мать наследника!

- Жизнь которого, я между прочим и спас!

- Тем более! Младенца, существо куда более хрупкое, вы сумели сохранить, а его мать, нет? Отчего это женщина, ранее на здоровье не жалующаяся, вдруг вскоре после родов истекает кровью? Очень подозрительно....

Светлая комната, пронизанная солнечным светом, ветер чуть покачивает белоснежные кисейные занавески, лицо юной женщины прекрасно и безмятежно, глаза прикрыты, всё дышит покоем и умиротворением. Только вот запах, тяжёлый, сладковатый, который даже ароматы многочисленных букетов не могут заглушить…Сиделка в углу комнаты поднимает голову, но мне не до неё. В несколько шагов пересекаю комнату, сдергиваю с королевы лёгкое лебяжье одеяло и невольно отшатываюсь в ужасе. Сиделка за моей спиной тихо вскрикивает и, кажется, падает в обморок. Кровь. Такое маленькое хрупкое тело и столько крови...

Не лужа, море, океан. Прикасаюсь к белой, как мрамор и такой же холодной коже... Ушла... Ничем не помочь.

- Бывает и такое. - Я прогоняю из памяти страшное видение. - Редко, но бывает. Роды, такой же подвиг для женщины, как для мужчины "испытание возраста".

- А вот мэтр Люсьен говорит другое.

Мэтр Люсьен. Придворный врач. Лечит все, но на деле специалист по стыдным болезням. И, признаю, довольно неплохой. Он вовремя уехал к себе в имение, мэтр Люсьен. Как раз накануне родов. Но я не буду говорить об этом. Ни к чему множить сущности этого и без того раздутого дела. Им нужен заговор, на человеческом несчастье они пытаются сделать себе карьеры, деньги, поквитаться под шумок с врагами. Нужна ли им истина? Не думаю и не надеюсь. Истина может быть нужна разве что молодому королю. И пусть сейчас он ослеплен горем, я верю, что потом, на суде, я смогу достучаться до него. Ведь в конце концов, он сам решил обратиться ко мне.

- Молчите? Нечего сказать,

- Не вижу смысла. Вам ведь уже всё ясно.

- Мне нужны детали и имена. И ваша подпись под показаниями. В этом случае, до суда вас больше беспокоить не станут. Разве что пару раз прогуляетесь до допросной, в качестве свидетеля.

- Мне некого вам назвать.

- Жаль. Прежде всего, вас. Мессир Штате!

Следующие несколько часов, я очень жалел, что так и не стал на путь просветления или, на худой конец не привержен до фанатизма какой-либо идее. Что монаху, что фанатику куда как проще отрешиться от боли. Впрочем, я согласен был бы стать даже насекомым, которое вовсе к боли не чувствительно.

Палач хорошо знал своё ремесло. А принципы регулярности, последовательности и вариативности с одинаковым успехом способны работать не только на благое дело... Но, я выдержал. Когда постоянно имеешь дело с чужой болью, проще противостоять своей.

На Сомме не было обезболивающих. Наши запасы морфия быстро закончились, а новые медикаменты не подвезли. Тогда я впервые пожалел, что решил оставить терапию и заняться хирургией. Что толку от точной руки, верного глаза и умения хорошо накладывать швы, если человек умирает от болевого шока? Генерал Нордау приказал все запасы спиртного отдать раненым, пожертвовав и своим погребком (способности алкоголя к анальгезии известны давно) но всей проблемы это не решило. Люди кричали, стонали, выли и корчились от боли, а я, врач, ничего не мог поделать. Именно там мне пришлось убедиться, что иной раз смерть куда милосерднее жизни, продолжающей цепляться за тело даже тогда, когда от него

почти ничего не осталось.... Практику, что правда, я тогда получил прекрасную. Экстремальность происходящего подстегивала ум, побуждая искать новые, зачастую неординарные решения возникающих ситуаций, а количество раненых доводили полученные навыки до автоматизма, часто увы, убивая сочувствие к конкретному человеку. Я даже иной раз ловил себя на том, что больше жалею не умершего человека, а результат своих трудов.

Как устрица превращает причиняющую ей страдание песчинку, в жемчужину, так я пытался сделать боль, терзающую моё тело, частью себя. Сжиться с ней, приручить. Ведь что такое боль, как не реакция vitae на more? Никогда человек не чувствует себя настолько земной, я бы даже сказал, приземленной тварью, как когда его мучит боль.

В темноте не видно слёз и сейчас я был рад мраку своей камеры. Не пристало взрослому мужчине проявлять слабость. Вскоре, Пиг принёс воду и хлеб. После пыток меня всегда кормили чуть лучше. Как обычно, я его поблагодарил. Не из страха или подхалимства, из чувства собственного достоинства, перекидывая мостик к тем временам, когда был не узником, а полноправным уважаемым гражданином. Славные были времена.

Денег, заработанных на службе в армии, как раз хватило на то чтобы открыть свой кабинет в маленьком провинциальном городке неподалёку от Гейбургского университета, где я, как бывший военнослужащий имел право на свободное посещение лекций. За городом, всего в часе ходьбы, были луга, с потрясающим разнообразием лекарственных растений. Я снимал две комнаты в доме с маленьким садиком напротив пекарни, где каждое утро пил кофе со свежими ватрушками, любуясь розами тётушки Марты. Рай, да и только.

Самый сложный случай - мигрень у старенького прелата местной церкви. Слухи, суеверия и тотальное одиночество...

И какой чёрт дернул меня перебраться в столицу? Надоел провинциальный штиль? Захотелось вновь стать необходимым? Приобщиться новых знаний, почувствовать биение жизни? Так отчего тогда было не заняться нервными болезнями? Материала для исследований хватало. Тут тебе и ампутанты с фантомными болями, и контуженные с тиками и припадками. Или, психическими болезнями. Опять же, пост травматические синдромы, истерии, шизофрении... На худой конец, венерология. Весьма хлебное направление, тем более, разгул сифилиса, привет от обозных девок. Но нет, я решил порвать с войной окончательно. Не со смертью бороться, а жизни помогать. Ведь смерти мне в жизни хватило с головой... Забыв, что vitae и more, суть продолжение одно другого.

С жадностью пью воду и съедаю часть хлеба. Порция невелика, и хочется проглотить её в один присест, но кто знает, когда до меня снизойдут в следующий раз? Теперь надо было постараться уснуть. Сон, самое доступное здесь для меня лекарство и не стоило им пренебрегать.

От чего-то, мне снова приснился анатомический театр. Большое, слабо освещенное помещение, заставленное столами, с лежащими на них телами, разной степени сохранности. Между ними бродят какие-то люди, очевидно, праздные зеваки, пришедшие за порцией впечатлений. Я стою на пороге и собираюсь войти, но мэтр Людвиг за моей спиной, удерживает меня.

- Постой. За чем тебе это надо? Тут смерть, тление и боль.

Пожимаю плечами. - Здесь знание, надежда и дыхание Творца.

- Ты разочаруешься в людях.

- Возможно. Но вряд ли в жизни. Жизнь прекрасна, и что может быть осмысленнее, чем служение ей?

- Смысл есть везде, куда его вкладывают. Почему именно сюда ты идёшь?

- Ум, сердце и душа зовут меня по этому пути....

-Ну что же, тогда, иди. - Мэтр Людвиг вздыхает за моей спиной, и я чувствую, что больше меня никто не удерживает. -Только не жалей...потом....

Голос его звучит всё громче, эхом перекатываясь от стены к стене. Зеваки испуганно занимают уши, я делаю шаг вперёд, но пол под моими ногами проваливается, и я с криком падаю, падаю, падаю...

Просыпаюсь с колотящимся сердцем, открываю глаза и долго прихожу в себя, всматриваясь в мрак камеры. Дурацкий сон. Хотя, неудивительно, что ещё может присниться после пыток?

Темнота, ограниченность пространства, одиночество, голод, жажда... Иногда, я спрашиваю себя, зачем я это терплю, для чего? Ради чего? Зачем я заставляю себя двигаться, придумываю упражнения, чтобы хоть как-то разогнать кровь по телу и размять суставы и мышцы, лишь бы не ослабеть окончательно. Зачем нагружаю свой мозг задачами и воспоминаниями, хотя куда проще не быть. Или, быть просто телом. Для чего я так упорно пытаюсь сохранить разум и сознание? Неужели, всё дело только в инстинкте самосохранения? Столько усилий, чтобы просто дожить до суда, где меня, с большой долей вероятности, осудят? Смешно. Как же смешно. Не могу удержаться и смех хриплым карканьем вырывается из моего вновь ссохшегося горла. Или, меня держит долг перед людьми, которым я ещё могу помочь своим лекарским искусством? Ещё смешнее. Лекарь не выбирает тех, кому помогает, для него должен быть ценен не столько человек, сколько его жизнь. Эту истину я ещё подростком понял и в итоге принял. Да и многое зависит не столько от лекаря и его знаний, сколько от его удачи и тяги к жизни самого больного. Ты можешь сделать всё и даже больше, но человек всё равно умрёт. А другой, выживет, несмотря ни на что. Иногда я даже думаю, что лекарь, просто проводник судьбы. Часть той силы, что ведёт каждого их нас между жизнью и смертью. Этот не освобождает от ответственности, конечно. Но объясняет те случаи,

когда не работают годами проверенные методы, и летят коту под хвост все твои знания о природе человека.

Отчего умерла Королева, юная здоровая женщина, так любившая верховую езду, балы и охоту? Роды прошли в целом без осложнений, хотя мне и пришлось накладывать щипцы, но это нехорошо для ребёнка, не для матери. Я оставил её в сознании и вполне удовлетворительном самочувствии, на попечении опытной сиделки, из монастыря Августинок, сам занявшись малышом, который родился очень слабеньким, да ещё был туго обвит пуповиной. И мне пришлось сильно провозиться, чтобы он задышал и испустил первый крик. Где же я тогда допустил ошибку? Да, мой акушерский опыт куда менее велик, чем тот же хирургический или терапевтический, но я учился у опытных повитух, и они остались мной довольны. Мне доводилось делать и чревосечение, когда женщина не могла разродиться сама, и принимать двойню, даже декапитацию как-то выполнил, хотя тот случай до сих пор вспоминаю с содроганием, что странно, ведь, казалось бы, на войне бывали случаи и пострашнее.

Солдат, зубами зажимающий разорванную артерию всю дорогу до лазарета.

Кавалериец, руками пытающийся запихнуть внутренности во вспоротый живот.

На обрубках ног ковыляющий к лагерю гвардеец...

А раны, резаные, колотые, огнестрельные? Массивные внутренние кровотечения? Раздробленные кости, ожоги? Выжженные порохом глаза, исковерканные лица. А ампутации, сколько мне пришлось их сделать, иной раз и обезболить то толком было нечем, и я пилил кость, у находящегося в сознании человека, ну чем не палач?

Чем же потрясла меня тогда так та, не особо сложная операция? Противоестественностью?

Больница для бедных. Операционная небольшая и обшарпанная, но вычищена до блеска. От ламп идет невыносимый жар, но окна наглухо закрыты - здесь блюдут антисептику.

Женщина на столе худая, изможденная кажется, огромный живот её сейчас задавит. Жёлтая кожа, руки в несмываемых пятнах краски, да, работа в красильнях здоровья не прибавляет, особенно когда хозяин экономит на безопасности рабочих.

Сердцебиение плода не прислушивается, да и не удивительно, повитуха, которая пыталась её родоразрешить на дому, рассказала, что воды излились уже два дня как. Отчего медлила, непонятно.

Произвожу осмотр и вижу причину трагедии - крупный плод, ножное предлежание. К моменту родов ребёнок не развернулся должным образом, а квалификация акушерки оказалась слишком низкой, чтобы это исправить. Ребёнок не смог пройти родовыми путями. Сейчас он уже мёртв и его надо срочно изъять из тела матери, пока не началось заражение. Увы, чревосечение делать нельзя, тление трупа уже

началось, а заражение в такой ситуации при полостной операции неизбежно. Приходиться прибегнуть к декапитации. Рассекаю несостоявшегося ребёнка и по частям извлекаю из матки. Работаю на ощупь, пот заливает глаза, и тошнота подкатывает к горлу, но я держусь. К счастью, женщина вне сознания. Медсестра просит потом сшить тельце, во избежание кривотолков, да и просто из сострадания к матери. Я не возражаю. Понимаю, что гештальт надо завершить. Для того и нужны обряды и ритуалы, чтобы помочь свыкнуться с произошедшим. Стараюсь сделать швы как можно не заметнее и кажется, у меня выходит....

Та женщина, кстати выжила, хотя горячки не избежала. Мне вообще, чаще везло, чем нет, пусть моя практика и не обошлась без смертей, впрочем, как у любого врача, который берёт на себя ответственность лечить. А королева умерла... Забавно, что я сижу здесь из-за её смерти, в которой нет моей прямой вины, а не из-за какого-то другого случая, например, Того же Ганса. Я спас ему жизнь, но для него навсегда остался человеком, оттяпавшим его правую руку. А ведь он был столяром. Думаю, его могла бы порадовать моя сегодняшняя участь.

Увы, мы, врачеватели, часто боремся за жизнь, забывая о том, что её ценность для человека, определяет качество этой самой жизни. Можно вы вернуться наизнанку, вытаскивая с того света, и в благодарность получить проклятия. И человек будет прав, потому, что ты боролся не за него, а против смерти. А уж каким он выйдет из этой схватки и с чем останется, Бог весть....

Да, жизнь в Абсолюте, гораздо проще любить, чем людей. И служить ей тоже. Люди бывают грубы, неблагодарны и надоедливы. Пренебрегают своим здоровьем и твоими рекомендациями. Неприятно пахнут, отвратительны на вид и полны заблуждений. Что хуже, они часто несчастны, и ты ничего не можешь с этим поделать, да и не должен, конечно. Я сам не лучше. Но в нас всех есть дыхание Творца, и это прекрасно. Да и самый неприятный человек может быть в чём-то хорош. Помню, пришлось как-то мне лечить одного зажиточного крестьянина. Патриком звали. Скупой, грубый, подозрительный. Но какой силищи был! Феномен. Лошадь запросто мог на руках до конца улицы донести. Деревья с трёх ударов валил. А какие овощи выращивал. Песня. Или, Март - пьянчужка. Я такой печени ни до, ни после не видел. Как жил и пить продолжал, непонятно. Чудные свистульки ребятишкам резал, не хуже певчих птиц они пели. А Люси, с Красного квартала? Три раза вытаскивали её с того света, после домашних абортов. Но как пела, я только в королевской опере такой чистый звук слышал, да может в храме Семерых.

И снова я теряю счёт дням. На допрос меня, к счастью или худу, не приглашают, но тюремщик мой как будто смягчился, я почти не испытываю жажды и снова вспомнил вкус хлеба, и вот гадаю, следствие его ли это душевного движения, или, приказ свыше, и чем грозит? Всё же, к стыду, моему, заключение подточило мою храбрость.

Чем лучше (относительно прежнего), я себя чувствую, тем более проясняется голова моя, и тем сильнее душу обуревают сомнения и сердце смущают страхи, которых я, как и любой, отнюдь не чужд. Может, на то и был расчёт?

В одну из ночей, мне показалось, что я ослеп. И до самого визита Пига с факелом и миской похлёбки, я мучил свои глаза, пытаясь разглядеть в кромешной тьме хоть что-то. Свет меня успокоил, пусть вызывал слёзы и резь в глазах. Я вижу, значит я не слеп. Понимая, что так и с ума сойти недолго, я вновь стал искать себе осмысленное занятие. Бесконечно тонуть в воспоминаниях одно, что злоупотреблять обезболивающим - рискуешь потеряться окончательно.

И в итоге, нашёл, решив заняться диагностикой старины Пига, пусть он ни на что не жаловался. Это давало мне пищу для размышлений и позволяло чувствовать себя не только узником, но и самим собой - лекарем.

В диагностике мы обычно исходим из жалоб больного и собственных наблюдений. Мне оставались только ограниченные наблюдения, достойная задача.

Характер дыхания, запах, тембр голоса и связность речи, походка, положение тела при движениях, цвет кожных покровов и склер глаз, это очень много, на самом деле. Я был осторожен и внимателен, как охотник, выслеживающий хищника, и хищником в данном случае была болезнь. Темнота обострила мои слух и обоняние, ограниченность впечатлений повысила внимательность, и, не прошло недели, как диагноз был готов. Оставалось только сообщить о нём Пигу. Не из тщеславия или корысти, но из уважения к жизни, как таковой, и в ответ на проявленное ко мне человеческое отношение. Ведь обнаруженный мной хищник не просто осложнял моему тюремщику жизнь, но и ставил её под угрозу!

Но решить оказалось проще, чем сделать. В тюрьме своя субординация. Пиг, несмотря на уцелевшие в нём остатки человечности, в первую очередь - надзиратель, высшее существо. И я для него в первую очередь - подчиненный, узник, а какой авторитет могут представлять слова узника? Он мог решить, что я просто пытаюсь таким образом влиять на него, или, сошёл с ума. Мог разозлиться или посмеяться надо мной, а то и просто не придать значения. Только иногда, это не так важно. Иногда забота о других, на самом деле, забота в первую очередь о себе. Мне важно остаться человеком, а это возможно только если в твоей жизни есть смысл, ради которого ты готов жить и рисковать, может даже, умереть. Есть то, что наполняет тебя радостью и надеждой, заставляет думать и анализировать, отдавать все способности и совершенствоваться. Для меня это медицина. И потому я продолжу исполнять свой Лекарский долг, стоять на страже здоровья и жизни людей. Или хотя бы, попытаюсь. Делай что должно, и будь что будет.

Приход Пига я ждал с той же страстью, как влюбленный первого свидания. И едва он перешагнул порог моей камеры, с фонарём в одной руке и кувшином в другой, как я выпалил:

- Вам надо срочно сменить работу, месир!

Пига вздохнул, поставил кувшин на пол, и поднял свой фонарь повыше, явно ища признаки безумия на моём лице. Люди к сожалению, часто путают энтузиазм с безумием и наоборот.

- С чего бы? -спросил он, внимательно глядя на меня.

- Я ведь всё-таки врач, - максимально убедительно сказал я. - У меня значительный опыт в определении и лечении самых разных болезней.

- И что же у меня за болезнь? - С лёгкой насмешкой спросил он.

- Начальная стадия чахотки. На данном этапе, излечимая, но придется приложить значительные усилия.

- Что?! Да с чего ты взял!

- Одежда стала на вас болтаться, а раньше нет. Кашель, который я отметил сразу, как вы заняли место предыдущего надзирателя, так и не прошёл, а ведь вы здесь уже больше месяца. Пару раз я видел, как вы сплевываете кровь в платок.

- Это может быть просто тюремная болезнь. А кровь, просто горло рассадил табаком.

- При тюремной болезни кожа красноватая и грудь становиться бочонком. А вы бледный, как снятое молоко. И запах. Его ни с чем не спутаешь. Он от вас слабый, пока, а значит, время ещё есть.

- Тебе то это зачем, лекарь? Какое тебе дело до моих болезней?

- Потому что лекарь. А вы - человек.

В коридоре послышались шаги часовых и разговор оборвался. Поверил мне или нет Пиг, я не знал. Как не знал, имеет ли его болезнь для него какое-то значение. Нечасто, но мне встречались такие люди. Возможно, он из их числа?

Следующие несколько дней мы к этому разговору не возвращались, и я изрядно встревожился, в том числе надо признаться и за себя: ведь чахотка на определенной стадии может стать заразной. А вдруг у Пига есть семья? Тогда опасность может угрожать и им. Я почти уже решился прервать наше молчание, но он опередил меня.

- Похоже, не соврали вы мне, доктор... Ходил я тут на днях к одному мейстеру, из купеческого квартала. Он здесь одно время приходящим лекарем прирабатывал. Так тоже самое сказал, что и вы. Вовремя, говорит ты спохватился. В самую тютельку попал. Ещё чуть и легкие гнить начнут. Так что, спасибо вам. Вот только что же мне теперь с этим делать?

- Как что? Лечиться! Да и службу бы сменить.

Пиг смотрит на меня с выражением загнанного зверя, и его можно понять. Должность тюремщика, место достойное. При уме и кормит неплохо, и начальство лишний раз не докучает. На войну, опять-таки, в случае начала оной не угонят. Жильё, одежда служебные, да и полезных знакомств можно завести немало. С другой стороны - чахотка. Смерть, а точнее, умирание, не из лёгких.

- Ты пойми, здесь ты свою болезнь не вылечишь до конца никогда. Хворь это хитрая, сидит глубоко, может затаиться на годы, а потом враз сожрет.

- Я же семейный…. Дочка у меня. Сам ращу, мать прошлой весной горячка унесла. В солдаты податься? А её куда? Домашним стражником? Да кому я нужен! Это здесь, на своём месте я в почёте и интересе. Да что и говорить!

- Вот о семье и подумай! А ну как дочку заразишь?

- А тебе то что, до моей дочки, до меня?! Зачем вообще мне о чахотке этой проклятой сказали!

- Думаешь, не скажи я, ничего бы не было? Ты уже болен. И пойми, в болезни смерть не самое страшное. Немочь, гниение заживо, куда неприятнее. Знание же даёт оружие, только имей смелость его принять. Подумай, что у тебя есть и что ты можешь потерять. В Стеклянном квартале, в третьем доме на Цветной улице, спроси Четырёхглазого Генриха. Я с ним служил вместе. Он хороший специалист по легочным болезням. И дочку обязательно покажи, от греха. Если в приёме откажет, скажи, привет ему с макового поля.

- Почему вы мне помогаете? - В упор глядя на меня спросил Пиг. - Я, человек простой, но честный, если надеетесь, что за это сбежать помогу, не по адресу!

Я устало покачал головой и улыбнулся. - Об этом и не думал. Пойми, ты честен в своём ремесле, я в своём. К тому же, ты разболеешься, и меня болезнь может прихватить. А оно мне надо? Я ещё пожить рассчитываю.

Последовал ли Пиг моим рекомендациям, или нет, Бог весть, но через пару дней тюремщик у меня снова сменился. Впрочем, на моём содержании это особо не сказалось. Похоже, он меня здорово побаивался, заходил в шлеме, низко надвинутом на лицо и кожаных латах, какие носят обычно городские стражники, быстро ставил миску или кувшин и, не вступая в разговоры, торопливо исчезал. Поскольку никаких серьёзных нарушений здоровья (за исключением разве что небольшого искривления позвоночника и куриной слепоты) я у него не нашёл, то и прерывать наше молчание не стремился.

А потом, моя передышка закончилась и снова начались допросы, на этот раз едва меня не сломившие. Голодом и жаждой что правда, больше не морили, но страданий от этого меньше не становилось. Из человека, стать обратно как они говорили " мясом", это невыразимо. Хуже пыток были часы, или дни? Следующие за ними, когда меня бережно обмывали, перевязывали раны и оставляли в покое, до следующего допроса. Это мучительное ожидание следующего раза, и отсутствие всякой надежды на конец, почти привели меня к самоубийству. Для того чтобы размозжить голову об стену, сил у меня уже не было, но можно было рискнуть перегрызть себе вены на руках.

Я лежал и прикидывал, как ловчее это сделать, когда дверь моей камеры отводилась и вошёл Он с факелом в руках, будто ангел правосудия. Один. Без стражи и гвардейцев, без палача и следователя. Король. Некоторое время мы просто смотрели один на

другого. Я помнил его юношей, едва вышедшим из подросткового возраста, сначала, окрыленным радостью и ожиданием счастья, потом, скомканным горем и непониманием. Сейчас передо мной стоял взрослый мужчина, с лицом, словно высеченными изо льда.

- А ты изменился меньше, чем я ожидал. - Прервал Король молчание. - Хотя, идея с заговором сразу казалось мне сомнительной. Но надо же было окончательно в этом убедиться. - Он улыбнулся, а мне впервые в жизни захотелось убить человека собственными руками.

- Знаю о чём ты сейчас думаешь. Только, король не совсем человек. Немного больше, немного меньше. Когда Магда умерла, и я увидел всю эту крысиную возню вокруг трона, я многое понял. Конечно, отец говорил, предупреждал, но я тогда был совсем ребёнком. И потом, имел глупость думать, что если ты добр и великодушен, храбр и щедр, то подданные тебя полюбят. Надо только умом и прилежанием, воинской удачей и справедливостью доказать, что ты достоин своего креста. Ты наверно тоже думал, что достаточно быть только добросовестным лекарем?

Я кивнул.

- Опасное заблуждения. Магда умерла, а они, мои советники, искали какую извлечь из этого для себя пользу. Кто поумнее, прикрываясь интересами государства, кто попроще, заботой о Элрике. Как будто для младенца имеет значение, титьки под каким гербом его выкормят. Крысы. Искали заговоры, надеясь под шумок, пока я поглощён горем свалить заклятых друзей. Я даже жалею, что ты никого не назвал. Мне кажется, дышать стало бы много легче.

- Великие дома верно служат короне уже сотни лет.... Наполняют житницы и казну, стойко обороняют рубежи, служат опорой королевской власти.

- Великие дома... Чем ближе к трону, тем больше величия и меньше человечности. Такова жизнь. Но я здесь не для того, чтобы философствовать, хотя именно от этого на границе смерти и безумия сложно удержаться.

- а для чего, Ваше Величество?

- Сегодня истекают три месяца со смерти королевы. Три месяца официального траура. Вчера королевский прокурор завершил следствие, по делу о её смерти, но я решил, что суда не будет.

Сердце метнулось у меня в груди и комок подступил к горлу.

- Я тебя оправдал. Пока мои советники ноги сбивали в поисках заговорщиков, я искал других твоих пациентов. Нет, я знал, мне говорили, что ты хорош в своём ремесле, люди, которым я доверял. Но одно дело доверять мнению других, другое, проверить самому. Я мало верил в заговор, но и исключать его было нельзя. Королевские гвардейцы хорошо потрудились, я даже думаю теперь устроить особую службу розыска по разного рода делам. В перерывах между советами и похоронами я читал

книги и разговаривал с другими лекарями, повитухами, бывшими твоими больными и теми, кто с тобой работал. Приглашая тебя помочь Магде, я надеялся на твои знания и умение. Теперь я знаю, что в лекарском деле важна и удача, а она оставила тебя в тот день, как и всех нас. И оттого, не снимая с тебя вины, оправдываю, как бы не хотелось мне выместить на тебе своё горе.

- А разве не выместили вы на мне своё горе, содержанием здесь? - Не удержался я, и сразу пожалел о своей дерзости.

Король посмотрел на меня странным взглядом и усмехнулся так, что у меня мороз пробежал по коже.

- Ни в малой мере. Обычные следственные процедуры. Думаешь, ты один им подвергался? Проверялись все, так или иначе причастные к произошедшему. И, не менее тщательно чем ты. Реши я выместить на тебе своё горе, и палач, и тюремщик, были бы у тебя совсем другие. Не говорю уже о камере. Сейчас, ты по большей части цел и в разуме. Завтра тебя освободят, и, скоро, пребывание здесь станет для тебя одним из эпизодов.

Возражать я не стал. Король, возглавляя и являясь частью этого колосса, государственной махины, более механизм, чем и человек, и переживания людей, имеют для него не больше значения, чем песчинка для мельничных жерновов.

Через день, я покинул Чёрную Башню. Тюремный лекарь уговаривал меня задержаться в больнице при местной церковке ещё на несколько дней, но я отклонил его предложение, на свободе и воздух лечит лучше самых заботливых лекарей в тюрьме. Он был полон сочувствия, но я так и не смог забыть, что именно этот человек пользовал меня после допросов, готовя к новым.

Утро выдалось ясным и холодным. По пронзительно синему осеннему небу лениво плыли белые облака. Пахло лошадиным навозом, дегтем и увяданием. Сады в столице уже начали желтеть, к городским воротам тянулись крестьянские телеги, щедро нагруженные овощами и фруктами. Уже осень. Когда я последний раз видел солнце, был конец весны. Три месяца. Три месяца? Капля в море! Три месяца...Три столетия, три жизни! В нерешительности стоял я у ворот Башни, кутаясь в грубый шерстяной плащ, пожертвованный мне сердобольным стражником. От моей то одежды остались лохмотья. У пояса позвякивал кошелёк с серебром, плата за работу. Сначала я хотел отдать его первому встречному нищему, но после передумал. Мои медицинские инструменты мне конечно отдали, но они оказались безнадёжно испорчены, как и готовые лекарства и порошки, а новые стоят не дёшево. Или, не надо мне новых? Денег в кошельке вполне хватит завести молочную лавку или скобяной магазинчик. Стану уважаемым лавочником, перестану пытаться прыгнуть выше головы. Ну сколько человек я спас? А сколько, не смог? А сколько смог, но покалечил? Жизнь без здоровья приносит мало счастья, а радость от того, что выжил, избавился от смертного страха, проходит быстро. Так для чего? Хорошего булочника, умелого сапожника или столяра уважают не меньше лекаря, и уж верно, проклятий он выслушивает тоже куда меньше, ведь от него не ждут чуда....

Рассеянно я брёл по улицам Столицы, решив для начала посетить баню и купить себе тёплую одежду, день хоть ясный и звонкий, но холодный, а ночью станет ещё морознее. Людей на улицах много, траур по королеве завершён, а осень пора ярмарок. Я был ещё слаб и нерасторопен, да и глаза, отвыкшие от солнечного света, слезились, поэтому, когда мимо в опасной близости от меня пролетел какой-то возок, я испуганно отшатнувшись налетел на средних лет мужчину в крестьянской одежде, уронив его на землю.

- Ах ты болван! Глаза то продери!

Он неловко возился на земле, пытаясь встать, и я увидел, что вместо одной ноги у него деревяшка.

- Простите, я не хотел, давайте помогу!

Я протянул ему руку, но меня сердито отстранила дородная румяная женщина, которую я сначала не заметил.

- Поможет он, голытьба! Знаю я вас таких, городских! Только и смотрите как у честного человека кошелёк срезать!

Вспыхнув, я торопливо отвернулся, споткнувшись о девочку с синей лентой в волосах.

- Да что же такое, люди! То мужа чуть не убив, то ребёнка задавить хочет, живоглот!

- Да тихо ты, Лина!

Мужчина уже поднялся на ноги, он, несмотря на увечье оказался крепким и плечистым и теперь внимательно меня разглядывал. И вдруг, улыбка осветила угрюмое бородатое лицо, чудесным образом его преобразив.

- Лекарь, ты что ли?!

- Простите?

- Точно, ты! Не помнишь?! Фрам, битва у маковых полей. Кавалерист с раздробленной ногой. На мне ещё маковое молоко кончилось, пришлось деревяшку грызть. Ох и костерил я тебя тогда, лекарь!

Вспомнив, я виновато улыбнулся. - Я таких выражений ни до, ни после не слышал.

- Ты уж не серчай на меня, я не со зла и тогда и сейчас. Я ведь вас каждый раз как вспомню, добрым словом поминаю. Сколько вы со мной водились, из горячки вытащили. И Лина тоже. Я-то чего бесился, ведь думал, не дождётся, бросит калеку. А она вон, Пауля мне полгода как родила. - Он счастливо улыбнулся.

- Вы уж извините, что за голодранца вас приняла, тут в городе люди хваткие, прыткие, только держись! Я ведь за вас в каждую службу свечку во здравие ставлю. Кабы не вы, бедовать бы мне с Элькой!

Я смотрел на них и на душе у меня теплело. Выходит, всё-таки не зря?

Они ещё звали меня к себе в трактир, где остановились, посидеть с Герхардом, вспомнить старые времена, помянуть павших товарищей, но я отказался.

- Всей душой бы рад, но дела.

- Лекарское дело, оно такое. Но, будешь в наших краях, не побрезгуй! Гремучие Ключи, деревня наша прозывается Пятнадцать лиг по Северному тракту и восемь по проселку. Спросишь Хромого Герхарда, всякий проводит. Места у нас добрые, люди хорошие, глядишь, может и остаться надумаешь. Мы тебе и дом справим и невесту найдём. Лина у меня по таким делам мастерица, лучшая сваха в наших краях.

Лина чуть покраснела и вызывающе улыбнулась. - Да, что есть, того не отнимешь. Так что, вы подумайте. А то у нас один фармациус, да и тот восьмой десяток разменял.

Позже, я часто благодарил Провидение за ту встречу, хотя деревенским лекарем так и не стал, о чём иногда жалел. Зато, остался в медицине, о чём позже не жалел никогда.