Истории из параллельной жизни

Мона Франческа

Мона Франческа ушла из дома ясным сентябрьским днем 149* года. Ушла, в чем была: в простом («простолюдинском», как она его называла) платье, бархатном потертом берете и без сольдо в кармане. Кошелек так и остался лежать на столе, ключ от лавки она, не долго думая, всучила соседу, аптекарю Ансельмо Бласу. Прибавив, что он может все забирать. Да, да, все – и лавку, и дом, и все, что в них найдет. Мона Франческа очень торопилась. Она узнала, что театр сеньора Маттео Бенуцци вот-вот должен уйти из Флоренции.

Она и вправду едва успела. Актеры грузили на повозку последний скарб, еще бы пять минут – и все. Мона Франческа отдышалась, улыбнулась и сказала:

- Сеньор Маттео, вы уходите из Флоренции?

- Да, – ответил сеньор Маттео.

- Навсегда?

- Кто знает, мона Франческа, кто знает…

Мона Франческа облизала пересохшие губы и выпалила:

- Возьмите меня с собой!

И пока он молчал, изумленно на нее глядя, торопливо объяснила:

- Сеньор Маттео, мне… мне больше незачем здесь жить. И я… я больше так не могу, на самом деле. Возьмите меня с собой! Я, правда, стара… Но я могу вам готовить… и, может быть у вас найдется для меня роль? Кого-нибудь пожилого…

Сеньор Маттео мягко улыбнулся и кивнул:

- Я думаю, вы прекрасно справитесь с ролью кумы, мона Франческа.

Правда или показалось? Вспышка невероятной, сумасшедшей радости в глазах. А повозка уже скрипит, оставляя в пыли первую борозду…

По дороге к Риму мона Франческа рассказала сеньору Маттео свою историю. Кое-что он знал и так. Да, собственно, ВСЕ знали. Добропорядочная матрона, вдова, владелица лавки товаров для художников, приносящей изрядный доход… Член трибы под покровительством святой Екатерины Сиенской («да, по мужу я Бальони, но в девичестве – Орнандели, это знатный римский род… а моя сестра была замужем за Орсини, так что кардинал Джеронимо Орсини приходится мне племянником… да, да, ТОТ САМЫЙ Орсини…). Партнерство с двумя торговыми домами Венеции («о, я столько раз была там, красивый город, но эти их каналы… ужасная сырость!»), насыщенная общественная жизнь (то Павийский университет, то Форум монополии), богатство, знатность, связи. А внизу, в глубине, на самом дне сердца…

Почти никто не помнит, не знает, не догадывается. Кто во Флоренции 1493 года вспоминал о заговоре Пацци? Заговор пятнадцатилетней давности, ха, ха, неудавшийся к тому же. Пятнадцать лет да пятнадцать получается тридцать. Столько лет в 1493 году было бы ее единственному сыну, Марко… Если бы он не погиб во время того самого заговора. Пылкий, отважный юноша, аристократ по крови, разве он мог пройти мимо попытки окоротить этих зарвавшихся выскочек Медичи?

Правда, был еще племянник, Джеронимо Орсини. Несчастной Моне Франческе он иногда представлялся вторым Марко и она пыталась излить на него всю накопившуюся любовь и нежность. Племянник косился и старался держаться от «любимой тетушки» подальше…

«Как я жила? Знаете, я… я хотела отомстить. Все эти годы я ждала, я знала, что рано или поздно шанс представиться. И когда Альфонцо Строцци познакомил меня с Асканио Портинари… Асканио Пацци, на самом деле. Один из немногих выживших. Он тогда бежал в Рим, скрывался, взял себе другое имя… Они начали готовить новый заговор. Конечно, я знала, хотя в подробности меня не посвящали. И что они используют миланскую кондотту, чтобы отдать Лоренцо в руки короля Неаполя, они мне не сказали. Не успели, или не сочли нужным, как знать?»

Лязг оружия. Грубые голоса, непривычный немецкий выговор: «Ви есть открывать перед нами свои дома. Да, да, пыстрее, мы будем грабить. Дамы, ви есть становиться в очередь, ми будем делать вам детей…»

«Вы помните, Маттео, когда ландскнехты пришли нас штурмовать? Первый раз после смерти Марко мне стало по-настоящему страшно. Они были… их ничем невозможно было пронять, понимаете? Даже Божьим судом. Они говорили, что купят у Папы индульгенцию – и все. И любой их грех им отпустится. Это страшно, Маттео, когда человек ничего, НИЧЕГО, не боится. И никого. Я подумала, что Флоренцию спасет только Господь. И поехала в Рим, к Джеронимо. Вы знаете, Рим – это настоящая клоака, сборище скорпионов в банке. Интриги, подкупы, убийства… Но Джеронимо – он ни в чем этом не замешан, он еще чист… ну, насколько вообще можно быть чистым в нашем мире. Я подумала, что его-то молитвы к Богу дойдут. И потом он кардинал, и может отслужить нам мессу, как никто другой. Конечно, он согласился, разве он мог бы мне отказать? Но перед мессой, на исповеди…

Вам случалось скрывать свой грех на исповеди, сеньор Маттео? Я вот скрывала 15 лет. Я думала, что раз это мысли, а не дело, то… Но от Джеронимо я не смогла скрыть. И он сказал… он просил… он сказал, что мне нужно ЕГО простить… ЕГО, Лоренцо Медичи, убийцу Марко. И… я не помню как… но я сказала, что да… пусть уходит, пусть все уходит, я не буду больше пытаться его убить, не буду мстить.

Знаете, Маттео, я бы и тогда не смогла простить, наверное, если бы не Клариче. Клариче Медичи, жена Лоренцо. Изумительная женщина, изумительная! Жаль, что вы не знали ее близко. Иногда мне казалось, что она моя сестра. Да мы и были сестрами, сестрами по трибе. Все могло бы стать хорошо, да? Если бы не кровавая месса…»

Боже, разве забудешь? Пацци, Строцци и Медичи, торжественный мир, прощение всех грехов… Это должна была быть свадьба между Альфонцо Строцци и Контесиной Медичи. Вместо этого невестой для многих на этой мессе стала смерть. Храм, залитый кровью, трупы на полу, люди бегут в ужасе, сшибая на пол свечи…

«Когда это случилось, все побежали вон из храма. Крики, вопли, ищут убийцу. А я осталась. Понимаете, все убежали, бросив убитых одних. Даже священник не остался, чтобы прочесть канон. И я подумала: им, наверное, так страшно и одиноко… И Клариче… Клариче тоже. Она лежала на полу, вместе со всеми. И я тогда сама стала читать над ними погребальный канон, все, что вспомнила, а потом просто розарий… Долго, пока наконец-то не пришел священник, торопливо прочел над ними, что положено, и приказал нести на кладбище. А потом… Знаете, тогда мой сосед аптекарь ушел искать врача, а мне вдруг так невыносимо сделалось сидеть одной дома… так страшно… и я стала проситься «в гости», к соседям, к друзьям. И никто, НИКТО не открыл, все боялись. Каждый в каждом подозревал убийцу. И я тогда пошла на площадь, а там ваш театр. Открытый всем и всему…».

- И маленький костер горит посреди ночи, – сказал сеньор Маттео. – Нам тоже было горько и страшно, но мы читали стихи.

Маттео смотрит на мону Франческу и грустно улыбается. Повозка скрипит, оставляя в пыли длинный след.

«А самая последняя капля, Маттео, это то, что случилось с Джеронимо. Когда Папу собрались судить на Поместном Соборе, а он сбежал… И Джеронимо вместе с ним… Боже, каких только слухов я не услышала! Что он сбежал, что он убит, что он в тюрьме. Пока доподлинно не стало известно, что Папа убит, кардиналы-отравители покончили с собой, а Джеронимо Орсини и Джулиано Медичи сбежали в Авиньон, а после в Париж. Он мне даже весточку сумел передать, Джеронимо, через какого-то моряка. Этот олух, моряк, потерял его письмо. ЕГО ПИСЬМО! Но я была счастлива, что хотя бы точно знаю, что он жив. Но изгнание, сеньор Маттео! Бог весть, когда мы теперь увидимся! Мы… как вы думаете, мы попадем в Париж?»

- Конечно попадем, мона Франческа, – улыбается сеньор Маттео. – Это всего лишь путь, и мы его пройдем.

Теперь они молчат. Повозка скрипит и подпрыгивает на ухабах. Рафаэла выглядывает из-под полога, машет рукой. Кажется, предлагает допить вино.

- Я просто поняла, что ничего не важно, – вдруг снова тихо говорит мона Франческа. – Ничего. Ни деньги, ни власть, ни знатность, ни связи – ничего это не стоит, если тебе некому отдать свою любовь. Один мой мальчик в могиле, другой в изгнании – так что же я жду? А вам… вам я нужна. И… скажите, у меня правда получается играть куму?

- Из вас, мона Франческа, получилась замечательная кума, – отвечает сеньор Маттео и утвердительно кивает головой. – У вас такой шикарный скрипучий голос…

- Да?

- Да.

Если когда-нибудь, опять, я потеряю эту невыносимую легкость бытия, это солнце, и ветер, и знание, что Господь идет рядом со мной, я знаю, что мне нужно делать. Нужно вспомнить, как ясным сентябрьским днем 149* года уходила из дома мона Франческа. Мона Франческа – это я. Мы ведь еще доиграем пьесу, дон Маттео, правда?

История Маргери

- Осви-и-ин! Осви-и-ин!

Нет ответа. Ну вот, как всегда – вечно мой разлюбезный муженек где-то шляется. И именно тогда, когда он больше всего нужен! Свинья саксонская! Привел же Господь выйти замуж за сакса, все они пьяницы и бабники, прости Господи! И мой не исключение – ни одной юбки не пропустит, греховодник, ни девицы, ни вдовицы. Вот где его сейчас черти носят, где?! Ага, и скажет, небось, потом, что по торговым делам ходил. Знаю я его «торговые дела», опять клинья к Мэри подбивал. Или еще кому. И как тут, скажите, смирение сохранить?! Вот и ругаемся с мужем, прости Господи, на весь Ноттингем, я ему «свинья саксонская», а он мне – «крыса нормандская». У самых ворот собора, давеча, и то ругались, пока отец Марк не вышел. Я уж просила, отца Марка, чтоб он мужа на путь истинный наставил, да разве ж сакса исправишь…

Эх, одна радость в жизни – сын. Уж сколько лет я его ждала, сколько Пречистой Деве молилась, все часовни, все церкви в графстве обошла – ни одной не пропустила! Смилостивился Господь, послал сына! И ведь всем вышел мальчик – и пригожий, и умный, и резвый! Вон, несется – кричит, что медведь. Это в нем кровь номандская играет, батюшка мой сказывал, прапрадед наш берсерком был, вот и мальчик, видать, в него пошел…

Ох, а придержать придется ребенка. Не ровен час – на сэров Гисборнов напорется со своими мечами и медведями, у них с чувством юмора как-то того… не очень, особенно у младшего, Энтони который. Третьего дня, что-ли, он весь Ноттингем на площади собирал? «Дошли, - говорил, - до меня слухи… (и глазами так: зырк)… многие непочтительно себе позволяют… и если кто еще меня кровопийцей назовет, тому…» И мечом все грозился, мечом. И мастером Грэмом заодно.

А муж мой господ из Мэрдок-холла выдумщиками называет, ага. Потому что выдумывают все время. То слухи какие-нибудь, то про разбойников, а всего больше, конечно, новые налоги. До того дошло, что за лавку полтора фунта дерут! Это где ж это видано, чтобы такие деньжищи на налоги отдавать?! Уж на что, казалось бы, выгодное дело – эль варить, так и то еле-еле на все выплаты хватает. А если еще чего придумают – тогда что?!

Во, опять на площадь созывают… Что?! Сэр Ричард Ли объявляется изменником?! За то, что налоги не заплатил? Боже милостивый, да что ж это делается! Записывать человека в аутло за то, что у него лишнего шиллинга в кармане не оказалось! «И кто окажет сему человеку помощь, тот сам будет считаться изменником…» Это ему теперь, значит, и кружку воды подать нельзя. Ты подашь – а тебя за то на виселицу…

Тише, Маргери, тише. Что тебе до сэра Ричарда Ли, бедолаги, ты и в лицо-то его не знаешь, а вот Марк… Марк! Боже милостивый, защити и сохрани! Сколько народу нынче в ауло, кто Гисборну чего сказал, кто королевского оленя в лесу подстрелил с голодухи, кто налоги не заплатил… И за все – виселица. А если кто аутло помог, укрыл, не донес – тем тоже. Вот и ходит теперь крестник мой… мимо дома. И увидеться ежели – так только случайно, если на улице где столкнешься, да еще каждый раз делай вид, что это мы так… просто так рядом стоим. Смотри-ка, а кто это по переулку ходит?

- Ищешь кого, паренек?

- Ищу.

Боже мой, Марк! По сторонам влево-вправо глянуть… нет никого. Подошел. В руку толкнулось что-то… Ничего себе, целый фунт!

- Марк, куда ты мне столько?

- Ничего, Маргери, бери, тебе сына кормить. Муж-то небось не много дает?

- Освин? Немного.

- Ну вот.

Влево-вправо, нет пока никого в переулке…

- Марк, ты… ты осторожней там. Побереги себя.

Усмехается.

- Поберегу, поберегу, не волнуйся.

- А может… Ты бы бросил это дело, а, Марк? Прожили бы уж как-нибудь все вместе, все-таки с голоду-то не помираем…

Головой только покачал и отошел. Эх…

- Кому эль, кому эль?! Добрый эль! Самый лучший эль! Выпьете – не пожалеете!

Вот чего у моего мужа не отнять – эль он действительно знатный варит. Самому милорду епископу поставляем. И господа из Мэрдок-холла заходили, тоже пили. Один обещал за наш эль словечко шерифу замолвить, чтоб тот тоже заказал, значит. Оно бы хорошо, чем больше продашь – тем легче налоги потом платить.

Чего там кричат-то опять? Разбойника поймали? Верно, поймали – вон, вывели на площадь. На дознание, значит. Тю, так это ж дурачок городской! Парень дурной, да добрый, он тут то навоз кому убирает, то дрова рубит. И его – в разбойники записали? Дивны дела твои, Господи!

А господа злы нынче. Отдали верзилу мастеру Грэму. Под пыткой, говорят, и дурак заговорит. Ну-ну…

Во, опять стражники. Ведут кого-то… Господи Боже, Марк! К епископу повели. А я тоже иду. Куда иду? А к собору. Я, может, на исповедь хочу…

А теперь тихонечко к стене прислониться. Отсюда слышно хорошо…

- Этот человек утверждает, что он монах, что вы скажете на это, милорд епископ?

- Он не монах.

- Благодарим вас. Эй, этого тоже к мастеру Грэму!

Вот и все, Маргери. Господи, делать-то что?! Стражу подкупить? Деньги есть, а тот самый фунт и есть как раз, и меняла на площади стоит. Ну, разменяла. А дальше что? Неловко сунешь – так и делу не поможешь, да еще и сама загремишь…

Тише, Маргери, тише. Поможешь Марку, нет ли – а вид надо делать такой, словно ничего и не случилось. День у нас сегодня какой? Правильно, ярмарка. А раз ярмарка – надо эль продавать. Думать торговля не мешает, да и денег неизвестно еще сколько понадобиться…

- Кому эль, кому эль?! Добрый эль! Самый лучший эль! Выпьете – не пожалеете!

Уф, а торговля и впрямь идет, как бешенная. День жаркий, солнечный – всем выпить хочется. Только успевай поворачиваться. Чего там за крики опять? А, кормилица из замка. Олень ей какой-то привиделся. Нет тут никакого оленя, откуда? Ой, на землю упала. Бьется. Лекаря позвали. Жаль женщину, ну да лекарь, видно, дело свое знает…

- Кому эль, кому эль?!

Стражники. Эти пить горазды, хорошо.

- А желаете ли доброго эля, господа?

- Женщина, ты задерживаешься по обвинению в отравительстве.

Что?!

- Люди добрые, да что ж это делается?! Да за что же меня?! Какая ж я отравительница, вот, смотрите, сама на ваших глазах из бочонка пью! Пол площади мой эль пили, все живые-здоровые! Да за что же вы меня?! А ребенок на кого останется? Освин! Осви-и-ин! За сыном, за сыном пригляди!

Слава Богу, что Освин прибежал. Ругается на стражников да господ, грозится чуть ли не самому принцу Джону пожаловаться, да что он сделать может? А меня в Мэрдок–холл повели. Шерифу я, понятное дело, в ноги ударилась. Да за что ж вы меня, добрый господин, какая же я отравительница? Вот, пью на ваших глазах, никакой отравы в моем эле нет! Его пол площади пили! Кто кубки наливал? Ну, я наливала. Да только разносила-то не я! Многие подходили не с одним кубком или кружкой, а с двумя-тремя. Вот сэр Алан-э-Дэйл, к примеру, два кубка принес, один себе взял, другой жене отнес, и многие так же. А я что, разве уследишь за всеми? Тут только наливать успевай, да деньги считать, толпа-то какая…

Хмурится шериф. «К мастеру Грэму на пытку» – и весь сказ. Господи, да за что же это?!

Пока через площадь вели – я все кричала. И в тюрьме тоже. Там меня Энтони Гисборн в оборот взял. «Признавайся, ты кормилицу отравила?» Да нет же, нет!

Бочонок долго нюхал. «У меня, - говорит, - свойство такое, я яд по запаху различить могу». Нюхал, нюхал… «Нет, - говорит, - не отравлено». А то я не знаю, что не отравлено! Ежу ж понятно, что отраву прямо в кубок и сыпанули…

Пока сэр Энтони с господами совещался, я успела в пыточную заглянуть. Туда дверь была приоткрыта, так кое-что видно было. И голоса хорошо слыхать. Того верзилу, что утром на площади на дознание выставили, отливали как раз. Лекарь возле него был, али монах, говорил Грэму, что, мол, нельзя пытать дальше, а то помрет. И то, на парне живого места видно не было. А мастер Грэм ворчал, что, мол, не все выяснить успели. А третий голос… Господи Иисусе, третий-то голос Марка! Вот кто, значит, следующий на пытку!

Потом меня в камеру заперли. Как заперли, так я – молиться.

- Господи Боже, Боже Всемогущий, Боже спасения моего! Господи, спаси и сохрани, защити нас от судей неправедных, спаси от врагов наших! Пресвятая Богородица, моли о нас Твоего Сына!

Молюсь да плачу, да псалмы пою, кто слышал, наверное, думали – о себе тетка Маргери убивается. А я не о себе, я о Марке…

Сколько я так плакала – не знаю. Потом стражники пришли. «Где тут, - спрашивают, - отравительница сидит?» А сами ухмыляются. «Ну-ка плесни нам эля своего, сами посмотрим, что за отрава». Выпили по кружке, и я с ними, один так даже монетку кинул. Вот кому расскажешь, что я прямо в тюрьме элем торговала, так не поверят же! Эх, смехи смехами, да только что нас дальше-то ждет…

…Выпустили меня из тюрьмы аккурат перед турниром. Ничего толком не сказали, велели только из города никуда не уходить. Сэр Энтони Гисборн меня как на площади увидел, так сразу давай выспрашивать, кто меня выпустил. А я от радости и не помню, как он выглядел-то, стражник. Ну, который выпускал. Энтони спрашивает: «Он в штанах был или юбке?» «В штанах». «Ладно, иди». Пойти-то я пошла, а сердце не на месте. Что с Марком? И узнать – как? У кого?

На свое счастье, увидела честного Томаса. Ему в этом году тоже в тюрьме сидеть довелось, правда, выйти он оттуда умудрился сэром. О как! Да, только, сэр он там или не сэр – а честным Томасом он был, честным Томасом и останется. И «лесных братьев» знает наверняка, не может не знать…

- Томас, ты… ты ведь Марка, ну, Мача, знаешь?

- Знаю.

И улыбка. Ох, какая же у тебя улыбка, Томас!

- Что с ним?

А сердце замерло.

- Сбежать ему помогли, Маргери, из тюрьмы. Не волнуйся.

Как камень свалился. Одно только плохо – в Ноттингем Марку теперь путь заказан. Так что даже случайно не увидеться уже. Разве что…

- Томас, а ты… знаешь Робина, который в лесу живет?

- Знаю.

И снова улыбается.

- Ты когда в лес пойдешь… возьми меня с собой, а? Мне… мне бы только с Марком повидаться, убедиться, что все хорошо с ним…

Кивает Томас. А на душе хорошо… Теперь можно и на турнир посмотреть. Правда, я все ждала, что среди лучников Робин окажется. И первый приз возьмет, понятное дело. А победил кузнец из Ларчера. А еще шериф эль запретил продавать. Освин как это дело услышал – чуть не на дыбы взвился. «Да я, - говорит, - теперь точно самому Джону жаловаться буду!» Ну, жаловаться- не жаловаться, а свой запрет снять мы шерифа потом умолили. Одно худо: пока суть да дело, смотрю я – а Томаса-то и нет. Он ведь, Томас, как солнечный луч. Появится – так как солнышком все вокруг осветит, а потом раз – и нет его. И вроде вот только что тут был…

…В лес я, в конце-концов, сама пошла. С сыном. Ну, то есть пошли мы, вроде как, в деревню дальнюю. Только вот шла я не торопясь, да все по сторонам приглядывалась и прислушивалась. А ну как появятся где лесные братья? Впрочем, по дороге туда ничего не случилось, дошли, посидели в «Пьяной малиновке», съели по миске чечевичной каши. Народ послушали. Говорили все больше про турнир, а еще про то, что всех, кто налоги к Иванову дню не заплатит, велено изменниками объявить. Вот у нас какая жизнь веселая настает, куда ни кинь – все на плахе окажешься. И кто тут, спрашивается, больший разбойник – Робин со товарищи или шериф со своими рыцарями?

Обратно уже под вечер пошли. Тут-то оно и началось. Сначала слышно было, как отряд рыцарей проскакал. Потом – звуки боя. От боя мы в кустах схоронились. Ясное дело, что рыцари с Робином бьются, да только лезть туда без толку. Помочь я не помогу никому, а под шальную стрелу угодить – самое то. Потом слышно стало, как рыцари возвращаются. Да все с шутками, с хохотом – добычу, мол, несем. Я с сыном сторонкой, сторонкой – да потихоньку за ними. Уже почти у самого города с Освином столкнулась. Обычно-то он ругается, если я, его не спросясь, с ребенком ухожу куда, а тут даже и не заикнулся. «Ох, - говорит, - хвала Господу, что я вас встретил, иди-ка ты, жена, к тетке Ханне на пасеку, схоронись там». Что, кто, зачем?! Выяснилось. Угрозу-то он свою выполнил, написал петицию аж самому принцу Джону. И за эту самую петицию его теперь мятежником хотят объявить. А мятежников в нашей доброй Англии на воротах вешают… Вот и решил Освин меня с сыном на пасеку к родственнице отправить, от греха подальше. Еще деньги он возле дуба закопал, а мне показал, где. Чтобы я их потом взять могла, если что. «Ну, жена, иди к Ханне». Тут сын заныл, «а гусиков?» Мы ему на ярмарке гуся купили, да уточку, так он к ним привязался, сам и кормил, и поил, и мало только в доме за стол не сажал. «Ну, пошли за гусиками». Освин ругаться: «Все б вам, бабам, барахло за собой таскать». А мне-то не гусики важны, мне знать надо, кого шериф в лесу поймал. Вошли в Ноттингем, дошли до площади, а там… Один разбойник лежит, незнакомый, а рядом второй, и он, он… Марк. Не-е-е-ет!

…Очнулась я от того, что кто-то мне в лицо водой брызгал. Смотрю – лавка наша. Соседки потом судачили все: ну, Маргери, любит тебя муж, от самой площади на руках нес! Нес, да объяснял: сомлела, мол, жена, из-за жары, долго по жаре шла. Сам-то он мигом догадался. «Кто у тебя на площади лежал?» «Марк. Мач. Крестник мой…».

Пока Освин меня в чувство приводил, разбойников успели на воротах повесить. Да еще шериф приказал городские ворота закрыть. Не выйти стало из города, да… А мне уже все едино. Иду, шатаюсь. Куда бреду – сама не знаю. Наткнулась вот, глаза поднимаю – Томас. Тут уж я не выдержала – разревелась. «Убили Марка, Томас! Мало, что убили, на воротах повесили, как собаку! Без покаяния, без отпущения!»

А Томас меня гладит по плечам, да говорит: «Не плачь, Маргери. Похороним мы его, я тебе клянусь!»

Он, Томас, Марка с ворот и снял. А хоронили мы его уже вместе, да еще женщины подошли, Берта-Рыба, кажется, а вторую и не упомню уже. Как похоронили – я их в дом зазвала. На поминки. Только мы прежде на мессу еще сходили. Да месса-то не простая была – Рождественская. Вернулись – я огонь в очаге разожгла, медовуху достала, сладости, какие были. Вчетвером сначала сидели, потом Томас поднялся, сказал, что отлучится ему надо, но вернется еще, и не один. А Освин сказал, что нечего нам на кухне сидеть. Он в большом зале огонь развел, там, мол, и сидеть удобнее, и народу больше поместится. Двери-то я открытыми оставила, нарочно. Ну и… зашли. Двое, в плащах зеленых. Пили чай травяной, да переговаривались негромко. «А вот Уил Колючка… Ничего, они с Эллис выживут…» Я их слушала-слушала, да и говорю: «А что, нет ли среди вас Робина?» «Нет». «А спасся он?» «Спасся». «Хорошо».

Потом Томас вернулся. Я его попросила: «Спой, Томас. Нельзя, чтоб в рождественскую ночь без песен сидели». Он и запел. Много пел. И про Робина тоже. И один из братьев лесных пел. Они пели, а людей потихоньку в доме прибавлялось да прибавлялось. Освин хмыкал только, да медовухи подливал. Один раз даже господина из Мэрдок-холла нанесло, сэра Бомона. Он сначала зашумел было: «Чего это у тебя, пивовар, за сборище в доме?» А Освин ему: «А ночь сегодня такая, господин, я ни у кого имя-звание не спрашиваю, и всем бесплатно наливаю». Но Бомон выпил и монету кинул: не желаю, мол, быть тебе обязанным…

Вот так вот я и провожала Марка в дальний путь. Да думала все: сколько лет я хоронилась, боялась, что в связях с аутло объявят, сына сиротой оставлю, а как до дела дошло, так и вышло, что разницы-то и нет. Правую руку у тебя отрубят или левую – все одно больно. А еще думала, вот, сколько лет саксов пьяницами и бабниками честила, а сейчас больше всего норманнов ненавижу, шерифа, да Гисборнов, чтоб им в аду сгореть. И Освин… ну, что, Освин, все мы не без греха, чего уж там. А раз привел Господь замуж за него выйти – так так тому и быть, да будет воля Твоя, Господи, и на земле, как и на небе. А сына дальше растить – ну, можно его заставить, чтоб был ниже травы, тише воды, только жизнь-то свою он так, может, и сохранит, а вот останется ли при этом человеком…

Одно мне только душу с той ночи стыдом жжет. Что ни разу Марка в дом к себе не пустила, с тех пор, как… Простишь ли ты меня, крестник мой?

Где ты? Ответь мне, милый мой сын,

Робин из Локсли тебе господин.

Знатный он лорд – ни кола, ни двора,

Пенни ему – золотая листва,

Зато уж кроны чертогов его

Могут до Бога достать самого.

Правда, мой сын?

В дом свой давно я тебя не зову,

Нынче за это сажают в тюрьму.

Стал ли он горек? – скажи мне, родной –

Хлеб, испеченный чужою рукой?

Если увидишь меня – проходи,

Я не подам даже кружки воды.

Так-то, мой сын…

Дождь или солнце – не вам выбирать,

Стелются травы – да мягко ли спать?

Дева Пречистая, слышишь меня?

Стань им покровом до Судного дня!

Сына, и братьев, и лорда его,

Властью Своей защити от всего!

Плачу, мой сын.

Только все тихо – зови не зови,

Белые кости омыли ручьи.

Жизнь моя ныне рассыпалась в прах,

Мне б испугаться – да вышел весь страх,

Брату достанется лук и стрела,

Робин из Локсли, прими молодца!

Словно он сын…