Истории Эстериона: Ночь длиннее дороги

Стучат только изнутри

В первый день дом показался Релану Фарру всего лишь старым, а старость камня никогда его не пугала. Камень старел честнее людей: трескался там, где его перегрузили, темнел от сырости, осыпался по краям, если раствор замешали лениво или пожалели извести. Даже самый запущенный дом рассказывал о себе всё, стоило провести ладонью по шву, приложить к стене отвес и не торопиться с выводами. Этот стоял на северной окраине Вардени, небольшого города в Сосновых пределах, где воздух круглый год пах смолой, мокрой корой и дымом от лесопилен. Двухэтажный, с высокой ломаной крышей и потемневшими ставнями, он теснился между соснами так, будто деревья за долгие годы придвинулись посмотреть, почему в его окнах больше не зажигают свет.

— Западную стену в столовой нужно разобрать до несущего ряда, — объяснил Тейс Воррен, новый хозяин, пока Релан складывал у крыльца молотки, зубила и деревянный ящик с клиньями. Тейс был широкоплечим бондарем лет сорока, но держался в унаследованном доме неловко, словно пришёл не жить, а просить позволения остаться. — Дядя обшил её панелями, потом заложил камнем, потом снова поставил панели. За ними сырость. Лиора говорит, оттуда тянет плесенью.

— Оттуда тянет не плесенью, а мёртвой мышью, — сообщила его дочь Нелла, сидевшая на перилах крыльца. На вид ей было лет одиннадцать, и она наблюдала за разгрузкой инструментов с тем суровым вниманием, какое дети обычно приберегают для чужой работы и семейных тайн. Немного подумав, девочка добавила. — Только маме не говорите, что я так сказала. Она велела при мастере выражаться прилично.

Релан подхватил ящик и посмотрел на неё.

— Я ещё не мастер.

Нелла заметно повеселела.

— Тогда всё правильно. Там точно мёртвая мышь.

Тейс прикрыл глаза, будто уже успел представить, как дочь за время ремонта научится у молодого каменщика всему, чему не успела в школе, и повёл его в дом. Наследство досталось семье после смерти дяди Харда, который прожил здесь один почти двадцать лет и умер зимой, сидя у холодной печи. Городской лекарь назвал причиной остановившееся сердце; соседки добавили одиночество, дурной нрав и привычку не открывать двери после заката. Вардень умела снабжать покойников причинами смерти щедрее любого лекаря, но Тейс не стал спорить ни с одной. Он только сказал, что дом простоял пустым до весны, а весной семья решила перебраться из тесных комнат над бондарной.

Внутри пахло воском, старой древесиной и чем-то затхлым, не похожим на мёртвую мышь. Столовая занимала почти половину первого этажа. Её западная стена действительно выглядела нелепо: нижние ряды были сложены из серого местного камня, верхние — из красноватого кирпича, а посередине тянулась узкая полоса дубовых панелей, словно кто-то трижды принимал разные решения и всякий раз боялся отменить предыдущее. Релан простучал кладку рукоятью киянки, выслушал глухой ответ и нахмурился. За панелями пространство отзывалось неодинаково. У окна камень лежал плотно, возле печи звук становился пустым, а в середине стена глотала удар без обычного короткого эха.

— Здесь была дверь, — сказал он. — Или ниша. Потом её заложили.

— Куда дверь? — Тейс посмотрел на наружную стену, за которой виднелись заросший двор и сосны. — Там ничего нет.

Релан прошёл снаружи, промерил стену шагами, вернулся и повторил измерение внутри. Разница получилась больше двух локтей — слишком много для обычной кладки, но достаточно для узкого прохода. Он объяснил, что придётся снять панели, разобрать поздний кирпич и посмотреть, не держит ли он часть перекрытия. Тейс поморщился, услышав новую цену, однако спорить не стал. У него были руки человека, привыкшего понимать, сколько труда спрятано в ровном обруче, и потому чужое ремесло он уважал даже тогда, когда оно внезапно дорожало.

К вечеру Релан снял панели и обнажил три разных слоя раствора. Самый новый был желтоватым и рыхлым, под ним лежал старый, почти белый, а ещё глубже — серый, плотный, с мелкой чёрной крошкой. Такого в Вардени давно не замешивали. Релан видел похожий состав в основании старой сторожевой башни: известь, речной песок и толчёный уголь, от которого шов после высыхания становился твёрдым, как сама кладка. Он расчистил несколько кирпичей, отметил мелом, где начнёт утром, и уже собирался уходить, когда над городом разразился дождь. Вода ударила по крыше так густо, что сосны за окнами исчезли; Тейс предложил переждать на кухне, но Релан решил закончить хотя бы край ряда. До дома матери было меньше получаса, а мокнуть всё равно пришлось бы.

Семья поднялась наверх. Печь в столовой погасла, сквозняк шевелил снятую парусину, и в большом помещении остались только Релан, масляная лампа и размеренный шум дождя. Он вогнал тонкое зубило в старый шов, дважды ударил молотком и остановился: из-за кладки донёсся звук, которого там быть не могло.

Тук.

Релан выпрямился, прислушиваясь. Дом поскрипывал под ветром, вода бежала по желобу, где-то наверху Нелла уговаривала младшего брата не бояться грома. Он уже решил, что в стене сдвинулся отколотый кирпич, когда звук повторился.

Тук.

Третий удар пришёл через такой же долгий промежуток. Не громче первых двух, не торопливее, не требовательнее — три медленных удара, нанесённых изнутри по камню.

Релан знал, как звучит оседающая кладка. Она трещит, шуршит песком, отвечает россыпью мелких щелчков. Знал, как скребутся мыши, как гудит в полости ветер и как вода капает на натянутую доску. Ничего из этого не умело выдерживать паузы с человеческим терпением.

Он поднял лампу и подошёл ближе. На очищенном растворе проступила тонкая трещина. Пока Релан смотрел, из неё высыпалась щепоть серой пыли.

— Тейс! — позвал он, не отводя глаз от стены.

Хозяин спустился быстро, но не один: за ним показалась Лиора с зажжённой свечой, а между ними протиснулась Нелла. Релан велел девочке остаться на лестнице, объяснил взрослым, что услышал, и постучал рукоятью молотка в отмеченное место. Ответа не было. Тейс тоже попробовал, сперва осторожно, потом сильнее, и неловко усмехнулся.

— Крыса, наверное. Большая. В старых домах зверьё растёт от уважения к возрасту.

— Ты сказал, она ответила после твоего стука? — обратилась Лиора к Релану.

— Почти сразу.

Релан приложил ладонь к холодному кирпичу. Несколько секунд ничего не происходило. Он уже собирался убрать руку, когда с другой стороны раздались три медленных удара — один за другим, прямо под его пальцами.

На этот раз Тейс не стал шутить. Нелла слетела с лестницы прежде, чем мать успела её удержать, но, увидев лица взрослых, сама остановилась у двери. Релан взял узкое зубило и начал вынимать раствор вокруг центрального кирпича. Он работал осторожно, хотя каждый удар отзывался в плече желанием поспешить. Кладка сопротивлялась недолго: поздний слой держался плохо, и через десять минут кирпич подался. Из чёрной щели дохнуло сухим холодом, совсем не похожим на дождливый воздух снаружи.

— Лампу ближе, — попросил Релан.

Тейс поднял свет. За первым кирпичом обнаружилась пустота. Релан вынул второй, третий, расширил отверстие и увидел узкий проход, зажатый между старой наружной кладкой и возведённой позже внутренней стеной. В него можно было протиснуться боком. На сером растворе темнели длинные царапины; некоторые шли параллельно, по четыре, другие сбивались в беспорядочную сеть. Ниже, почти у пола, из пыли выступали белые косточки пальцев.

Лиора резко втянула воздух и закрыла Нелле глаза, хотя девочка уже всё увидела. Тейс отступил, задел стол и едва не опрокинул лампу. Релан успел перехватить её, поставил на пол и только после этого позволил себе посмотреть глубже. Человек лежал на боку, прижав колени к груди. Одежда истлела почти полностью, но на запястье сохранился зелёный медный браслет. Череп был повёрнут к стене, а две фаланги правой руки застряли в трещине между кирпичами.

В ту ночь в доме никто не остался. Тейс отвёл семью к сестре, Релан запер двери и привёл городскую стражу. Утром пришли лекарь, писарь и служитель Мориана, который долго стоял возле вскрытого прохода, держа ладони на серебристой ленте погребального облачения. Останки принадлежали женщине; умерла она, по словам лекаря, много лет назад, но определить точное время по тому, что сохранилось, он не взялся.

Писарь поднял старые записи об исчезнувших жителях окрестных улиц. Среди них обнаружилось дело швеи по имени Эсса Ройль, пропавшей тридцать два года назад. Возраст подходил, а в составленном тогда описании отдельно упоминался широкий медный браслет с узором из переплетённых ветвей, который Эсса носила почти постоянно. Такой же браслет, потемневший и покрытый зеленью, сохранился на запястье найденной женщины.

Одного этого было недостаточно для уверенного опознания, поэтому разыскали родственников Эссы. На следующий день приехала её старшая племянница — уже седая женщина, которой во время исчезновения тётки было немногим больше десяти. Браслет она узнала сразу: по её словам, его когда-то сделал для Эссы отец, и одна из ветвей на узоре была заметно короче остальных из-за ошибки мастера. Та же неровность сохранилась на найденном украшении.

После этого останки официально признали принадлежащими Эссе Ройль.

Харда Воррена во время её исчезновения уже считали угрюмым человеком, но в этом доме он тогда ещё не жил. Владельцем был торговец смолой Керд Ламм, который через два года продал здание за половину обычной цены и уехал на юг. Писарь отметил это с видом человека, обнаружившего в старой книге не ответ, а новую работу. Стражники обыскали комнаты, подвал и двор, сняли показания с соседей, однако следов других преступлений не нашли.

Эссу похоронили на кладбище у северной часовни. На похороны пришла её старшая племянница, уже седая женщина, и несколько горожан, помнивших исчезнувшую молодой. Тейс оплатил обряд, хотя никто его не просил. Релан стоял чуть в стороне, с непривычно чистыми руками, и думал о том, как долго человек может находиться в нескольких шагах от чужого стола, пока за стеной едят, спорят, стареют и жалуются на сквозняк. Когда землю разровняли, служитель Мориана сказал, что теперь умершая услышана и может уйти. В тот вечер дом молчал.

Он молчал и следующей ночью, и ещё одной. Тейс с Лиорой вернулись, Нелла снова заняла перила крыльца, а её младший брат Йорен принялся собирать из вынутых кирпичей крепость, пока Релан не объяснил, что старый раствор лучше не тащить в карманы. Работа пошла быстрее. Вскрытый проход решили не закладывать: Тейс хотел соединить его со столовой и сделать неглубокую кладовую. Мысль о том, что на месте смерти Эссы будут храниться яблоки и банки с вареньем, сперва показалась Релану неправильной, но Лиора сказала, что пустой тёмный карман в доме хуже любой полки. Он согласился.

На четвёртую ночь Нелла разбудила родителей, потому что кто-то стучал у её кровати.

Релана нашли ещё до рассвета. Тейс стоял на пороге мастерской в незастёгнутой куртке, с белой известковой пылью на волосах и таким лицом, будто за час успел постареть. Пока они шли через город, он объяснил: удары шли из восточной стены детской, хотя за ней находился коридор. Три раза, всегда три. Он вынес детей, переселил всех на кухню и попробовал снять обшивку сам. Под досками оказалась кладка, которой он прежде не видел.

— Я всего девять дней там живу, но дом знаю с детства, — повторял Тейс. — Когда дядя ещё был жив, он как-то менял нижнюю доску в детской. Я был рядом и сам видел, что за обшивкой. Там брёвна, Релан. Никакого кирпича.

В детской пахло известью. Релан провёл пальцем по шву и растёр белую крупку. Раствор был свежим — не вчерашним, но и не старше нескольких недель. Кирпичи лежали ровно, в аккуратной перевязке, и всё же работа казалась неправильной. Тычки повторялись через каждые три ложковых кирпича, образуя узор, который ни один местный каменщик не стал бы использовать без причины. Такой ряд был прочным, но бессмысленно трудоёмким. Релан снял доску ниже и увидел на одном кирпиче отпечаток большого пальца, оставленный до высыхания раствора.

Палец был широкий, с обрезанным ногтем. Тейс посмотрел на собственную руку и спрятал её за спину.

— Я этого не делал.

— Кто ещё ночевал в доме до вашего переезда?

— Никто. Ключ был у меня.

Релан не стал вскрывать стену при детях. Лиора отвела их к родственникам, а сама вернулась, несмотря на попытки мужа отправить и её. На этот раз за кирпичами обнаружилась полость шириной всего в локоть. Тел внутри не было. Пыль на полу лежала нетронутой у краёв, но по центру тянулись следы босых человеческих ног. Они начинались у раскрытого отверстия, хотя до этого кирпичи были целы, и уходили к глухой торцевой стене. Там следы обрывались.

Тейс несколько раз спросил, как человек мог войти. Релан не ответил. Он втиснулся в полость, поднял лампу и заметил на дальней кладке надпись, процарапанную острым металлом. Буквы были неровными, многие стёрлись, но прочитать удалось:

НЕ ОТВЕЧАЙ. ОН СЧИТАЕТ.

Ниже кто-то провёл три вертикальные черты.

В городскую башню магии отправили гонца, но постоянного специалиста по проклятиям в Вардени не было. Местная волшебница занималась защитными знаками на лесных дорогах и обещала прийти через два дня, когда вернётся с восточного тракта. Служитель Мориана осмотрел пустоту, прочитал молитвы и признал, что присутствия умершего не чувствует.

— Эсса могла стучать, — сказал служитель, стоя в коридоре с погасшей свечой. — Могла не стучать. Но то, что осталось здесь сейчас, не похоже на один дух. Дом старше её смерти?

— Намного, — ответил Тейс.

— Тогда ищите не только покойников. И не оставайтесь внутри после темноты.

Совет был разумным, но дом не пожелал ждать темноты. В полдень три удара раздались из кухонного пола. Через час — из стены у лестницы. Ещё через два — из замурованного очага в комнате Харда. Удары переходили с места на место, и каждый раз Тейс вздрагивал раньше остальных, словно слышал первый звук ещё до того, как тот становился различим. К вечеру он начал поглядывать на вынутые кирпичи. Один раз Релан застал его с кельмой в руке: хозяин стоял перед раскрытым проходом в столовой и примерял кирпич к краю кладки.

— Что ты делаешь? — спросил Релан.

Тейс моргнул и уронил кирпич. Тот раскололся о пол.

— Хотел проверить размер.

— Кельмой?

— Не знаю.

Лиора в тот же вечер увела мужа из дома, и двери заперли. Релан забрал ключ, хотя сам не понимал, почему Тейс без возражений отдал его именно каменщику. Возможно, потому что замок казался надёжнее в чужом кармане. Возможно, потому что он уже боялся собственных рук.

На следующий день Релан пошёл к дому старосты. В небольшой пристройке при нём хранились земельные записи, старые планы участков, сведения о пожарах и записи о крупных перестройках. Вардень была слишком мала для собственного архива, поэтому большая часть старых бумаг лежала в нескольких шкафах вдоль стены, а самые древние документы давно отправили в административный центр округи. Писарь Ивель, сухая женщина с голосом, способным заставить признаться даже пустую чернильницу, выдала ему три папки и предупредила, что за жирное пятно на бумаге он будет класть новую стену уже вокруг себя.

Первые планы дома не совпадали с нынешними. Сто шесть лет назад на участке стояло одноэтажное строение с двумя комнатами и подвалом. После пожара его расширили к северу. Потом добавили второй этаж, боковую лестницу, кухонное крыло и закрытую галерею. Каждый владелец что-нибудь пристраивал, но ещё чаще — замуровывал. В разрешениях повторялись странные формулировки: «укрепление внутренней перегородки», «закрытие опасной ниши», «устранение пустоты в стене». Покупали кирпич, камень, известь, древесину для опалубки. Иногда объёмы были такими, словно внутри обычного дома возводили второй.

— Кто проверял работы? — спросил Релан.

Ивель придвинула к себе книгу и провела ногтем по столбцу печатей.

— В разное время — трое городских мастеров. Один утонул, один уехал в Лемарис, один пропал.

— Когда пропал третий?

— Через месяц после последней проверки. Его инструменты нашли в доме.

Релан поднял голову.

Ивель уже открывала другую папку. За столетие в доме жили семь семей и трое одиноких владельцев. Четверо семей продали его внезапно и дёшево. Двое владельцев умерли. Один исчез вместе с женой; соседи решили, что они сбежали от долгов. У Керда Ламма, при котором пропала Эсса, был младший брат, упомянутый в налоговой книге и ни в одном документе после продажи. Хард Воррен ежегодно покупал по несколько возов кирпича, хотя внешне дом не менялся.

— Здесь не хватает людей, — сказала Ивель, и в её голосе впервые не было канцелярской сухости. — Раньше я думала, что книги неполные.

— Они и есть неполные.

— Но не настолько.

Релан перечертил все планы на дешёвую бумагу и вернулся к дому до заката. Он не входил один: вместе с ним пришли старый мастер Эбрен Дал, у которого Релан учился шесть лет, и двое стражников. Эбрен сперва ворчал, что проклятия всегда начинают обсуждать там, где кто-то сэкономил на хорошем растворе, но у порога замолчал. Он тоже почувствовал запах свежей извести.

Они промерили каждую комнату, толщину стен и наружный периметр. Потом повторили измерения, потому что первое число не могло быть верным. Внутри дом занимал на четыре локтя больше, чем снаружи. Лестничный пролёт должен был пересекать дымоход. Восточная стена детской на плане проходила через окно коридора, которое всё ещё существовало и выходило во двор. Под кухней находился подвал, но простукивание пола показывало ещё одну пустоту между ними.

— Не бывает неправильных домов, — пробормотал Эбрен, сматывая мерный шнур. — Бывают неправильные планы.

Из стены у его плеча раздались три удара.

Старик медленно повернулся и добавил:

— А ещё бывают дома, которые очень стараются меня переубедить.

Релан сравнил кладку во всех вскрытых местах. Один и тот же узор встречался в стене детской, возле очага, в подвале и под поздней штукатуркой лестницы: три ложковых кирпича, один тычковый, снова три. Раствор отличался по возрасту, руки — по мастерству, но перевязка повторялась. Будто каждый владелец учился у предыдущего, хотя между некоторыми лежали десятилетия.

У подножия лестницы они нашли вторые останки. Мужчина сидел в нише, уронив голову на грудь; рядом лежали ржавая кельма и ведро, в котором раствор застыл гладкой серой массой. Кости правой руки покоились поверх неё. На внутренней стороне кирпичей были отпечатки ладоней, словно человек, замуровав вход почти полностью, в последнюю минуту понял, с какой стороны остался.

Стражники вышли из дома первыми. Эбрен задержался, рассматривая ряд, и Релану пришлось дважды позвать его по имени. Старик вздрогнул, провёл рукой по лицу и сердито выругался.

— Оно показывает, что нужно исправить, — сказал он уже во дворе. — Смотришь на шов и видишь ошибку. Не настоящую. Но пока не положишь кирпич, ни о чём другом думать не можешь.

— Старик, ты хотел продолжить?

— Я хотел сделать правильно, — Эбрен сжал пальцы, будто всё ещё держал кельму.

К ночи у дома выставили стражу. Тейсу запретили приближаться, семья осталась у родственников, а Релан унёс свои инструменты в мастерскую. Он вымыл их, разложил по местам и лёг на койку за рабочей комнатой, но уснуть не смог. Перед глазами стоял неровный угол стены у лестницы. Он знал, что угол был прямым. Сам проверял. И всё же мысль о щели между двумя кирпичами зудела, как песок под веком. Стоило зажмуриться, и он видел, куда нанести раствор, как повернуть следующий камень, где оставить пустоту шириной в ладонь.

Три ложковых. Один тычковый. Три ложковых.

Релан поднялся, дошёл до двери мастерской и обнаружил в руке кельму. Он не помнил, как взял её. За дверью моросил дождь, улица была пуста, а далеко на северной окраине между соснами темнела крыша дома.

Он поставил кельму на пол, сел рядом и просидел до рассвета, прижав ладони коленями.

Утром исчезли Тейс и Нелла.

Лиора сказала, что проснулась от скрипа открывшейся двери. Меньше часа назад Тейс ещё спал рядом, и она слышала его дыхание. Теперь его место было пустым и уже успело остыть, а сапоги и куртка исчезли.

Неллу вечером уложили в соседней комнате вместе с детьми хозяйки дома. Когда после исчезновения Тейса Лиора пошла проверить дочь, кровать оказалась пустой. Одеяло лежало у порога, а обувь и одежда Неллы остались в комнате — значит, девочка ушла босиком, в одной ночной рубашке. Младшая дочь родственников слышала, как знакомый старческий голос позвал Неллу по имени, но спросонья решила, что ей приснилось.

Релан не стал ждать стражу. Он разбудил Эбрена, и оба сразу отправились к северной окраине. Хозяйка дома тем временем побежала за ближайшим патрулём, а Лиора осталась с Йореном и остальными детьми, хотя по её лицу было видно, каких усилий ей стоит не броситься следом за Реланом.

Замок не был взломан. Более того, когда Релан машинально сунул руку в карман, ключ оказался там, где он оставил его вечером. А дверь всё равно стояла приоткрытой, и на пороге белела полоска свежего раствора.

Внутри кто-то работал: слышался мягкий скрежет кельмы, плеск воды и ровные удары рукояти по кирпичу. Звук шёл сверху.

— Тейс! — крикнул Релан.

Работа прекратилась. После паузы из глубины дома ответил голос хозяина:

— Не поднимайтесь. Я почти закончил.

Они не послушались и поднялись. Коридор второго этажа стал уже. Новая стена тянулась от комнаты Харда до перил лестницы, отрезая детскую и дальнее окно. Тейс стоял к ним спиной, в одной рубахе, с окровавленными пальцами. Кирпичи он брал из аккуратной стопки, которой вчера не было. Раствор лежал в старом медном корыте; вода в нём оставалась чёрной, сколько бы извести он ни добавлял.

— Отойди, — приказал Эбрен.

Тейс повернулся. Лицо у него было измученное и спокойное.

— Там пусто, — сказал он. — Пустоту нужно закрыть. Вы сами знаете.

Из-за новой стены донёсся удар.

Тук.

Релан замер. Второй удар прозвучал слабее, третий почти потерялся под шумом дождя. Но это были не прежние медленные удары. Теперь кто-то стучал быстро, сбивая костяшки, и после третьего послышался детский плач.

— Девочка, — прошептал Эбрен.

Тейс бросился к стопке кирпичей. Релан успел схватить его поперёк груди, и они вместе ударились о стену. Хозяин оказался неожиданно сильным. Он не пытался бить — только тянулся к кельме, повторяя, что осталось два ряда, что нельзя оставлять щель, что изнутри выйдет нечто худшее. Эбрен отшвырнул корыто, наступил на кельму и коротко ударил Тейса под ухо. Тот обмяк в руках Релана.

— Потом извинимся, — сказал старик и сунул ученику молот.

Новая кладка была ещё сырой, но за ней обнаружился старый ряд из серого камня. Релан бил в шов, Эбрен расширял трещины клиньями. Изнутри Нелла больше не плакала. Она стучала — три раза, пауза, ещё три — и по звуку Релан держал направление. С каждым выбитым камнем коридор вокруг становился уже. Перила лестницы исчезли под штукатуркой, потолок опустился, дверь за спиной отдалилась на несколько шагов. Дом перестраивался без рук, без раствора, без падающей пыли; он просто убеждал пространство, что стены всегда стояли именно так.

— Не смотри по сторонам, — хрипло велел Эбрен. — Слушай девочку.

Релан слушал. Три удара. Они были единственным честным размером в доме. Не шаги, не локти, не линия отвеса — только маленький кулак за камнем. Когда отверстие стало достаточно широким, из него пахнуло сыростью и сосновой землёй. За стеной находилась не детская, а длинный проход, которого не было ни на одном плане. По обе стороны тянулись ниши. В одной лежали кости, в другой стоял пустой стул, в третьей в пыли виднелись следы ног. Дальше, возле слабого прямоугольника света, сидела Нелла. Она была босая, в ночной рубашке и сжимала разбитую лампу.

Релан протиснулся внутрь. Проход немедленно стал уже, зацепил плечи, попытался удержать. Он повернулся боком, добрался до девочки и подхватил её. Нелла не спрашивала, как оказалась здесь. Только обвила руками его шею и сказала в самое ухо:

— Дядя Хард позвал меня из комнаты, но это был не он.

Свет впереди погас. За спиной Эбрен крикнул, чтобы Релан возвращался. Он пошёл на голос, ударяясь локтями о кирпичи, а стены медленно сдвигались. В нишах зашевелилась пыль. Кто-то заскрёб по камню изнутри, сначала рядом, потом сразу со всех сторон. Релан слышал десятки ладоней, сотни ногтей и среди них — три спокойных удара, задававших остальным ритм.

У отверстия его схватили за ворот и вытащили вместе с Неллой. Камни сомкнулись следом, прижав край рубахи; Эбрен разрезал ткань ножом. Через мгновение в стене снова не было пролома. Она стояла целая, сухая и старая, будто никто не бил её молотом.

На первом этаже загорелся свет. Не огонь — ровное жёлтое сияние за дверями комнат, в пустых нишах и под лестницей. Дом показывал им себя завершённым: без трещин, без сырости, с гладкими стенами и множеством закрытых пространств. Тейс очнулся и заплакал, глядя на собственные руки.

Релан прижал Неллу крепче и посмотрел на стену, которая только что сомкнулась за их спинами. Перед глазами одна за другой всплывали старые планы, записи о перестройках, одинаковая перевязка кирпичей и хозяева, годами возводившие внутри дома новые перегородки. Хард покупал кирпич, хотя снаружи дом не менялся. Тейс среди ночи начал строить стену, которой прежде не было. Эбрен едва не продолжил чужую кладку, просто заметив в ней «ошибку».

— Каждый раз одно и то же, — медленно сказал Релан. — Оно заставляет людей строить. Закрывать проходы, делать новые стены, замуровывать пустоты…

Эбрен посмотрел на исчезнувший пролом.

— И чем больше они строят, тем больше внутри появляется места, которое снова хочется закрыть.

Релан вспомнил промеры дома: четыре лишних локтя, невозможный лестничный пролёт, пустоты между этажами.

— Поэтому его всё время перестраивали, — сказал он. — Не потому, что хозяевам был нужен другой дом. Они пытались довести его до какого-то правильного состояния.

— Которого нет, — мрачно закончил Эбрен. — Закроешь одну пустоту — появится следующая.

Снизу ударили трижды. Ответ пришёл с чердака. Потом из подвала, из восточной стены и совсем близко — из пола под ногами. Дом считал пустоты.

Они вывели Тейса и Неллу через заднюю дверь, хотя та открылась не во двор, а сперва в кладовую, потом в комнату Харда и только с третьей попытки — наружу. К этому времени подоспели Лиора, стража и половина соседей. Волшебница с восточного тракта ещё не вернулась. Служитель Мориана предложил запечатать дом до её приезда, но Релан посмотрел на Тейса, который не отрывал глаз от щели в каменной ограде, и понял: печать станет ещё одной стеной. Дом примет её как продолжение работы.

— Его нужно разобрать, — сказал он.

— Он собирает себя обратно, — напомнил Эбрен.

— Тогда сжечь всё, что может гореть, дождаться, пока огонь ослабит балки и перекрытия, а потом обрушить оставшиеся стены. До самого основания. И ничего больше на этом месте не строить.

Решение приняли не сразу. Вардень была деревней внутри леса, и предложение поджечь большой дом среди сосен звучало почти как угроза всей северной улице. Но дождь шёл третий день, соседние строения стояли достаточно далеко, а городской староста, увидев стену, возникшую поперёк коридора без кирпича и рук, сделался удивительно восприимчив к доводам.

К дому согнали людей с вёдрами и бочками. Соседние крыши, стены и деревянные ограды несколько раз облили водой, со дворов убрали поленницы, телеги, бочки со смолой и всё остальное, за что мог быстро ухватиться огонь. Ближайшие сосны тоже окатили водой до нижних ветвей, а вдоль дороги расставили цепочку людей с полными вёдрами на случай, если ветер всё-таки понесёт искры в сторону других домов.

Из самого дома вынесли всё, до чего ещё можно было безопасно добраться: одежду, посуду, бумаги, детские игрушки. Нелла сама забрала крепость Йорена, сложенную из старых кирпичей, и по одному выбросила их в колодезную грязь.

Дом не мешал, пока люди выносили вещи. Он ждал.

Только когда из дома вынесли последние вещи, Релан вернулся внутрь с ведром лампового масла, смолой и охапкой стружки из бондарной. Он прошёл по нижним комнатам, разливая масло вдоль стен и лестницы, оставляя стружку возле деревянных панелей и дверных косяков. Дом словно понял, что происходит: одна дверь сама захлопнулась за спиной Релана, другая медленно начала закрываться впереди. Он перестал задерживаться, вылил остатки масла в столовой и вышел через крыльцо во двор.

Там уже собрались Лиора с детьми, Тейс, Эбрен и несколько стражников. Релан поставил пустое ведро возле ступеней и только тогда заметил, что Тейс всё это время не сводит глаз с открытой двери.

Тейс стоял возле Лиоры, прижимая к груди руки с разбитыми пальцами, но едва Релан отошёл от крыльца, вдруг шагнул вперёд.

— Кошелёк, — сказал он. — Я оставил его в столовой.

Лиора сразу схватила мужа за рукав.

— Тейс, оставь.

— Там наши деньги.

Он попытался высвободить руку и сделал ещё шаг к ступеням. Релан подошел к Тейсу и теперь хорошо видел, что он смотрит вовсе не в глубину дома. Его взгляд остановился чуть левее двери, на узкой щели между косяком и стеной. Пальцы хозяина дрогнули, словно он уже чувствовал в них кельму.

— Тейс, — повторила Лиора, теперь жёстче. — Посмотри на меня.

Он не посмотрел.

— Там всего на минуту. Я заберу кошелёк и…

Лиора развернула его к себе и ударила ладонью по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы Тейс наконец моргнул и перевёл взгляд на неё.

— Наши дети стоят вон там, — сказала она, указывая во двор. Голос у неё дрожал сильнее руки. — Дом уже пытался забрать их. Если выбор сейчас между несколькими монетами и тем, чтобы ты снова вошёл внутрь, у нас больше нет этих денег.

Тейс посмотрел на неё, затем на Неллу и Йорена. Несколько долгих секунд он ещё словно прислушивался к чему-то за дверью, но потом опустил руки и отступил от крыльца. Больше к дому он не подходил.

Релан зажёг длинный факел от жаровни. Огонь был обычным, красно-жёлтым, пахнущим маслом и мокрой паклей. Он остановился на пороге, потому что внутри, за западной стеной столовой, раздались три удара. На втором этаже ответила Нелла — её голос, безупречно похожий, испуганный:

— Релан, я здесь.

Настоящая Нелла стояла во дворе рядом с матерью. Она побледнела, но не закричала.

Релан бросил факел.

Стружка вспыхнула сразу. Огонь побежал по масляным дорожкам, поднялся по панелям и сухим балкам, добрался до лестницы. Дом загудел. В окнах появлялись лица — Эсса, Хард, незнакомые мужчины и женщины, Нелла, сам Релан. Они не кричали, только касались ладонями стекла и стучали по нему трижды. Когда пламя охватило крышу, внутренние стены начали проступать сквозь наружные: десятки перегородок, лестниц, слепых комнат и узких проходов, наложенных друг на друга. На миг дом стал прозрачным от жара, и Релан увидел, что внутри него гораздо больше пространства, чем мог вместить участок.

Потом обрушилась крыша.

К утру остались дымящиеся стены первого этажа. Их валили длинными баграми, разбивали молотами и растаскивали камень по открытому двору. Ни одного целого кирпича не позволили унести. Под фундаментом нашли ещё три тела и множество пустых камер. В одной пыль хранила следы босых ног, которые шли по вертикальной стене к потолку. В другой лежали инструменты пропавшего городского мастера. Самого его не нашли.

Последний угловой камень Релан расколол на четыре части. Под ним была только мокрая земля и тонкие белые корни сосен. Когда яму засыпали, служитель Мориана провёл обряд для всех неназванных мёртвых. Волшебница вернулась на следующий день, осмотрела пепелище и сказала, что устойчивых чар больше не чувствует. Она не стала обещать, что проклятие исчезло; люди, которые действительно знали магию, редко раздавали такие обещания бесплатно.

После пожара Тейс с семьёй вернулся в тесные комнаты над бондарной, из которых они перебрались всего несколько недель назад. Теперь никто не жаловался ни на нехватку места, ни на шум мастерской снизу. Тейс больше не брался за кладку, а готовые бочки расставлял так, чтобы между рядами всегда оставался широкий проход.

Нелла первое время отказывалась спать, если рядом не лежал небольшой молоток. Она объяснила матери, что если снова проснётся за стеной, то на этот раз сможет выбраться сама. Лиора не стала спорить. Несколько недель молоток лежал на тумбочке возле кровати, потом перекочевал под неё, а однажды Нелла сама убрала его в ящик и больше не доставала.

Релан оставался в Вардени до конца лета. Работы хватало, знакомые по-прежнему здоровались, хозяин мастерской ни разу не предложил ему уйти, но прежним город уже не казался. История дома разошлась по Вардени быстрее, чем успели остыть его камни, и в пересказах становилась всё хуже. Кто-то говорил, что дом заставлял каменщиков строить для него новые стены; кто-то — что достаточно один раз положить его кирпич, чтобы потом начать видеть неправильные швы в любом другом доме. Релан прекрасно знал, сколько в этих разговорах было выдумки, но спорить с каждым не имело смысла.

Поэтому новые заказчики иногда слишком долго смотрели на его руки, прежде чем позволить ему взяться за стену. Одна женщина попросила прислать другого каменщика и так старательно объясняла, что дело исключительно в сроках, что стало ясно: дело вовсе не в них. Соседи замолкали, когда разговор заходил о сгоревшем доме и Релан проходил рядом. Никто не обвинял его и уж тем более не называл проклятым, но люди помнили, что именно он первым вскрыл кладку, нашёл то, что скрывалось внутри, а потом своими руками разбирал стены до самого основания.

Через некоторое время Релан понял, что этого достаточно. Вардень не считала его виноватым. Просто теперь слишком многие, глядя на каменщика, вспоминали дом.

Осенью он уехал на юг, в Мереваль. Каменщиков там всегда не хватало, строили много, ломалось ещё больше, а в городе с десятками тысяч домов одна стена не могла надолго стать центром всеобщего внимания. Релан устроился сначала на пристанях: латал складские стены, перекладывал осыпавшиеся парапеты, укреплял подпорки у воды. Постепенно он снова научился спокойно относиться к трещинам. Обычным трещинам — тем, у которых была понятная причина: сырость, просевший грунт, плохой раствор, слишком тяжёлая балка.

Иногда по ночам он всё ещё просыпался, уверенный, что сжимает в руке кельму. Несколько секунд лежал неподвижно, чувствуя холод металла в ладони, а потом разжимал пальцы и видел, что они пусты.

Со временем и это случалось всё реже.

Через несколько месяцев хозяин артели доверил ему небольшую бригаду на перестройке купеческого дома. Релан не стал искать в этом особого смысла, но всё же поймал себя на мысли, что впервые за долгое время строит не потому, что больше ничего не умеет, а потому, что снова хочет этим заниматься. Вардень и всё, что произошло там летом, наконец начали казаться чем-то далёким.

Работа в купеческом доме подходила к концу. В тот день бригаде оставалось закончить только перегородку между новой счётной комнатой и лестницей. Кирпич привезли с местного обжигового двора — ровный, красный, хороший. Светлый раствор замешали утром на чистом речном песке. Релан сам несколько раз проверил отвес, простучал кладку, осмотрел швы и остался доволен. К вечеру остальные рабочие разошлись ужинать. За окнами уже зажигались огни, снизу доносились голоса с набережной, а от реки тянуло вечерним холодом и запахом мокрых канатов.

Релан уже складывал инструменты в ящик, когда что-то в только что законченной кладке заставило его остановиться. Поначалу он даже не понял, за что именно зацепился взгляд. Стена выглядела ровной, раствор ещё сохранял светлый влажный оттенок, кирпичи лежали аккуратно, как и должны были после целого дня работы. И всё же в одном из рядов было что-то неправильное. Релан выпрямился, подошёл ближе и только тогда увидел последовательность: три ложковых кирпича, один тычковый, затем снова три.

Он нахмурился. Такую перевязку они сегодня не делали. Этот участок Релан начинал сам, потом его на какое-то время сменил Мик, а ближе к вечеру он снова вернулся к стене. Ничего сложного там не было, обычная внутренняя кладка, которую хороший каменщик мог вести почти не задумываясь. Именно поэтому Релан хорошо знал, что подобный узор не мог появиться случайно. Он медленно провёл взглядом вдоль ряда, пытаясь восстановить в памяти движение рук, положение кирпичей, даже разговоры, которые шли вокруг во время работы, и с каждым мгновением всё яснее понимал: никто из них этого не выкладывал.

Из стены донёсся негромкий, глухой удар.

Тук.

Релан застыл, вслушиваясь в внезапную тишину дома. Рабочие уже ушли, этаж почти опустел, а за новой перегородкой находилась только лестница. Там не было ни комнаты, ни шкафа, ни пространства, где кто-нибудь мог бы спрятаться и постучать с другой стороны. Он всё же вышел в коридор, заглянул вниз, затем наверх и вернулся к стене. Пусто. Он ещё пытался придумать обычное объяснение — осевшая балка, дерево, отдающее напряжение после дневной работы, случайно упавший наверху инструмент — когда по свежему светлому раствору между кирпичами медленно проступила тонкая полоска серой пыли.

Тук.

На этот раз Релан не пытался ничего объяснять. Он хорошо помнил этот звук и слишком долго учился не слышать его во сне. Нужно было позвать остальных, привести хозяина дома, взять молот и разобрать ряд, пока раствор не успел схватиться. А ещё лучше — просто выйти на улицу и больше никогда не подходить к этой стене. Релан даже повернулся к двери, уже представляя, как спускается по лестнице и зовёт людей обратно, но краем глаза заметил небольшую неровность у самого пола.

В левом нижнем углу между кирпичами оставалась щель.

Она была совсем крошечной — тонкий тёмный разрыв в шве, который заказчик, скорее всего, никогда бы не заметил. Большинство каменщиков тоже не стали бы переделывать из-за него уже законченную работу, но Релан видел щель теперь слишком отчётливо. Стоило один раз её заметить, и взгляд неизбежно возвращался к этому месту, словно вся ровная стена перестала иметь значение из-за одного плохо заполненного участка.

Он несколько секунд стоял между дверью и кладкой, прекрасно понимая, насколько нелепо то, что собирается сделать. Затем всё-таки вернулся к ящику и потянулся за кельмой. Совсем немного раствора — только закрыть щель, провести по шву один раз и уйти. Нельзя было оставлять хорошую работу вот так.

Третий удар прозвучал в тот самый момент, когда пальцы Релана сомкнулись на рукояти кельмы.

На этот раз он почувствовал его ладонью.

Тук.

Последняя смена в Чёрной жиле

Надпись нашли на рассвете шестого дня расчистки, когда от старого завала осталась только каменная перемычка и узкая щель, откуда тянуло сухим воздухом. Дагра Гардек спустилась на четырнадцатый уровень раньше смены, проверила крепи, расписалась в журнале и только после этого позволила рабочим выбить последний клин. Каменная плита подалась неохотно, с долгим низким скрежетом, словно за четыре столетия успела прирасти к породе. За ней открылся спуск, высеченный в чёрном сланце. На притолоке виднелись слова, нанесённые не краской и не мелом, а остриём тяжёлого зубила:

НИЖЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО УРОВНЯ НЕ КОПАТЬ.

Под надписью не было ни имени штейгера, ни печати рудного совета, ни руны ответственности. Для чертожных гномов Дорн-Карра это делало предупреждение почти личным мнением, хотя и высеченным с впечатляющим упрямством. Бренн Ордак, заместитель Дагры, посветил лампой в глубину и провёл пальцем по бороздам.

— Руку сбивал на последних буквах, — заметил он. — Или торопился.

— Если бы торопился, написал бы мелом, — ответила Дагра.

Она была старше Бренна почти на сорок лет и дольше половины нынешней смены проработала в Чёрной жиле. Серебро уже тронуло её тёмно-рыжие волосы, но спина оставалась прямой, а ладони — крепкими. Медная пластина штейгерки висела на груди рядом с маленьким складным отвесом, принадлежавшим ещё её матери. Дагра не верила в то, что древность сама по себе делает решение мудрым. Она видела слишком много старых крепей, державшихся лишь потому, что камень не успел понять, насколько плохо их поставили. Однако предупреждение без подписи тревожило её сильнее официального запрета. Чтобы гном из восьми чертогов отказался от имени под проделанной работой, ему требовалась веская причина или очень короткое время до смерти.

— За перемычкой тяга ровная, — сказал мастер вентиляции, поднеся к щели тонкую полоску ткани. — Рудничного газа нет. Воздух сухой. Температура ниже на два деления.

— Дерево не сгнило, осыпи свежей нет, — добавил Бренн. — Спуск можно обследовать.

Дагра подняла лампу. Ступени уходили вниз круче, чем позволяли нынешние нормы, и исчезали за поворотом. На стенах виднелись старые отверстия под светильники, но ни копоти, ни следов масла не осталось. Она ещё несколько минут осматривала вход, потом велела поставить у него временные крепи и никого не пускать вниз без её разрешения. До тех пор, пока не станет понятно, зачем прежние хозяева шахты заложили спуск и оставили такое предупреждение, рисковать людьми она не собиралась. Рабочие приняли приказ без возражений. В Дорн-Карре могли часами спорить о политике, доле чертогов и правильном порядке родовых записей, но решение штейгера под землёй сначала исполняли и лишь потом начинали считать чрезмерно осторожным.

Оставив Бренна следить за укреплением прохода, Дагра поднялась наверх и остаток утра провела в рудничном архиве. Она рассчитывала найти старые планы, отчёт об аварии или хотя бы распоряжение о закрытии нижних выработок, однако документы дали гораздо меньше ответов, чем высеченная над лестницей надпись.

Нижний горизонт начали разрабатывать триста восемьдесят семь лет назад, когда Чёрная жила принадлежала другому ремесленному дому. От того периода сохранились ведомости инструментов, записи о расходе древесины и два требования прислать дополнительные подъёмные цепи. Потом бумаги обрывались. В следующем уцелевшем томе четырнадцатый уровень уже назывался нижним, а спуск значился заложенным из-за «непригодности дальнейших работ». Ни отчёта о том, что именно произошло внизу, ни списка погибших Дагра не нашла.

Архивист объяснил пробел пожаром, случившимся много лет спустя в старой счётной палате. Когда Дагра пересказала это Борреку Тарру, управитель заметил, что предки тоже прекрасно умели терять именно те документы, которые потом было неудобно объяснять.

К полудню стало ясно, что одной архивной проверки недостаточно. Дагра настояла на том, чтобы вопрос о спуске обсудили до начала следующей смены, и вечером в небольшой комнате рудного совета собрались управитель, инженеры и старшие мастера.

— Мы не обязаны повторять их ошибку, — сказала Дагра, положив на стол копии найденных записей.

— Мы пока даже не знаем, в чём эта ошибка состояла, — возразил Боррек Тарр. Он приходился ей дальним родственником по материнской линии, что в Дорн-Карре означало право спорить без церемоний и обязанность не ждать семейной скидки на последствия.

Боррек придвинул к себе старый план шахты.

— Верхняя часть жилы истощается. Если внизу есть продолжение, оно даст работу трём сменам на десятилетия. Я не предлагаю сразу открывать добычу. Только разведку.

— Четыре человека, страховочная верёвка, два часа, — решила Дагра после долгого молчания. — Никакого бурения. Никто не отходит от группы. Если найдём хоть что-то, чему не сможем сразу дать нормальное объяснение, возвращаемся и снова закрываем проход.

На разведку Дагра взяла Бренна, мастера вентиляции Роэна Керра и Таллу Рекк, одну из лучших крепильщиц Чёрной жилы. Роэн отвечал за воздух и старые вентиляционные ходы, Талла — за состояние сводов и крепей. Всех четверых связали одной страховочной верёвкой, оставив между ними по несколько шагов, а у входа остались двое рабочих на случай, если придётся вытаскивать группу обратно.

Первый спуск не принёс ничего страшнее старой пыли. Лестница вывела в обходную галерею, достаточно широкую для двух вагонеток. Рельсы проржавели, деревянные шпалы рассохлись, зато свод сохранился неожиданно хорошо. Талла несколько раз останавливалась, простукивала старые опоры молотком и проверяла трещины возле пят крепей, но ничего опасного не нашла. Руны укрепления были старого начертания, однако всё ещё работали: когда Дагра прикладывала ладонь к камню, тот отзывался слабой ровной вибрацией.

На стенах ещё попадались старые метки участков, номера штолен и выцветшие стрелки, указывавшие к подъёмнику, которого здесь давно не существовало. Пыль, ржавчина и рассохшееся дерево не позволяли забыть, сколько лет галерея стояла пустой, но порядок в ней сохранился странно хорошо. Казалось, последняя смена закончила работу как обычно, унесла лампы и инструменты — и просто не вернулась на следующий день.

В конце галереи Бренн остановился и поднял с пола отколовшийся кусок породы. Под чёрной коркой тускло блеснуло серебро, густо переплетённое с тёмно-синими прожилками редкой руды, которую добавляли в особенно прочные рунические сплавы. Дагра забрала образец, взвесила его на ладони и почти сразу заметила, как изменились лица остальных. Она слишком хорошо знала это молчание. Так шахтёры смотрели на действительно богатую жилу — ещё ничего не решив, но уже мысленно подсчитывая, сколько лет работы, денег и спокойной жизни может скрываться в нескольких локтях камня.

— Не бурить, — напомнила она.

Бренн даже не повернул головы.

— Я только смотрю.

Дагра покосилась на него.

— У тебя уже взгляд человека с кайлом в руках.

Возразить ему было нечего.

На обратном пути они задержались у старой сигнальной полосы возле лестницы. Металл потемнел от времени, но сохранился лучше деревянных крепей, и Бренн, проходя мимо, машинально взял лежавший рядом ржавый молоток. Он отбил по полосе три размеренных удара, выждал короткую паузу, ударил ещё два раза и после второй паузы добавил последний.

Глухой металлический звон ушёл по пустым галереям и ещё несколько секунд перекатывался где-то в глубине.

Дагра обернулась.

— Ещё скажи, что собираешься потребовать расчёт по старому рудничному уставу.

Бренн положил молоток на место.

— Между прочим, нормальный сигнал.

— Которым не пользуются лет пятьдесят.

— Поэтому он и хороший. Никто не успел его испортить.

Талла усмехнулась. Для старых шахтёров ритм всё ещё был знаком: три удара, два и один означали конец смены — работа закончена, можно подниматься наверх. Молодые почти перестали им пользоваться после того, как на основных уровнях появились колокола и переговорные стояки, но Бренн время от времени вспоминал старую привычку.

— Закончил развлекаться? — спросила Дагра.

— Теперь да.

После этого они поднялись на четырнадцатый уровень.

На поверхность группа вернулась почти ровно через два часа после начала разведки. В следующие десять дней нижний горизонт обследовали, расчистили, наладили вентиляцию и пробили короткий соединительный ход к существующему подъёмнику. Чем дальше продвигались разведчики, тем яснее становилось, что богатая порода тянется вдоль естественной трещины и уходит глубже в гору.

Именно тогда Дагра обратила внимание на ещё одну странность. Старые штреки огибали жилу широким неровным полукругом, хотя такой маршрут требовал больше времени и работы. Дагра остановила дальнейшую расчистку и велела никому не приближаться к трещине, пока её не осмотрит геометр. Только после того как тот несколько часов промерял свод и объяснил старый маршрут напряжением породы, работы разрешили продолжить.

Чем дольше Дагра смотрела на старую схему, тем меньше верила, что прежние горняки просто не заметили жилу. Штреки подходили к ней с нескольких сторон и каждый раз сворачивали раньше, чем это диктовала удобная разработка. Если причиной действительно была опасная порода, всё объяснялось. Если нет, оставался куда менее приятный вариант: прежние смены знали о жиле и почему-то не хотели подходить к ней ближе. Дагра отметила это в журнале.

Первую вагонетку встретили наверху хлебом, солью и чашей тёмного пива. Руду назвали лучшей находкой западного чертога за последние сорок лет. Через месяц у нижнего горизонта появилось собственное расписание, склад крепёжного леса и пятнадцать постоянных рабочих. Молодые гномы просились в смену Дагры, потому что там платили надбавку и можно было за один сезон заработать на место в ремесленном доме. Предупреждение над лестницей никто не сбил, но рядом кто-то приписал мелом: «А сбоку можно». Дагра велела стереть шутку. Потом, убедившись, что стёрли, позволила себе улыбнуться.

Первую тревогу подняли из-за Ферда Калена, откатчиком из второй смены. Его напарник утверждал, что Ферд пошёл проверить заевшую стрелку на развилке и исчез за углом не дольше чем на минуту. Вагонетка осталась на месте, лампа лежала у рельса, а следы сапог тянулись по пыли до боковой штольни. Там они обрывались на голом камне. Дагра остановила добычу и оставила внизу только поисковые и технические группы. Проверили вентиляционные лазы, старые колодцы и трещины, куда не пролез бы даже ребёнок. Ферда не нашли.

Дагра не позволила сразу возобновлять добычу. Пока поисковые группы проверяли боковые выработки, она вместе с Бренном и одним из инженеров прошла старые планы нижнего горизонта. Нужно было понять, какие проходы связывают место исчезновения Ферда с остальной шахтой, где можно поставить временные решётки и есть ли обходные пути, о которых нынешние смены могли не знать.

На одном из старых чертежей инженер показал боковую галерею, отходившую от главного штрека.

— Если поиски ничего не дадут, этот участок можно временно изолировать, — сказал он. — Здесь старый аварийный отвод. Крепи стоят на трёх вынимаемых замках.

Дагра нахмурилась.

— Изолировать — это поставить решётки.

— Обычно да. Но если понадобится закрыть дальние штреки намертво, можно выбить клинья и посадить свод.

— А выход с другой стороны?

Инженер провёл пальцем по тонкой линии на плане.

— Когда-то был. Сейчас завален. Пока его не расчистят, гном, который выбьет последний замок, останется по ту сторону.

Бренн посмотрел на него.

— Значит, пока это не способ закрыть шахту, а способ похоронить того, кто будет её закрывать.

— Поэтому я и сказал: если понадобится.

Дагра ещё несколько секунд изучала схему, потом кивнула на аварийный отвод.

— Проверьте крепи и замки. Ничего не трогать. Я просто хочу знать, какие у нас есть варианты, если Ферда не найдут и придётся оставить эти штреки закрытыми надолго.

На следующий день инженер доложил, что все три замка сохранились и клинья можно выбить вручную. Дагра велела занести это в журнал и больше к вопросу не возвращалась.

На третий день исчезла Тора Векк. После остановки добычи её вместе с двумя крепильщиками отправили проверить старые опоры возле закрытой боковой галереи. Один услышал, как из старой галереи Тору зовёт дочь. Второй слышал мужской голос, просивший принести клинья. Тора ответила, что её дочь находится наверху, но всё-таки подошла к повороту — по её словам, чтобы выяснить, кто решил шутить. Остальные увидели, как свет её лампы качнулся и погас. Когда они добежали, на полу лежал только молоток.

— Её дочь в школе чертежников, — сказал Бренн, когда Дагра опрашивала смену. — В другом чертоге. Голос слышали оба, но разный.

— Они были напуганы.

— Они были напуганы после того, как Тора исчезла. До этого ругались на шутника.

После исчезновения Торы Дагра полностью вывела добычные смены и запретила спуск без её личного разрешения. На этот раз управитель не спорил. В старые галереи отправили поисковую группу из восьми человек, связав их общей верёвкой. Дагра пошла первой. Воздух оставался чистым, руны — устойчивыми, следов обвала не было. У развилки, где пропала Тора, они нашли едва заметную борозду, словно по камню протащили что-то тяжёлое и мягкое. Борозда уходила в трещину за старой подпорной стеной. Там пахло влажной глиной и железом.

Из темноты позвал Ферд:

— Дагра? Я здесь. Лампа погасла.

Бренн дёрнулся вперёд, но страховочная верёвка удержала его. Дагра подняла руку. Голос прозвучал в двадцати шагах, затем повторился слева, ближе, с той же интонацией и тем же коротким кашлем в конце.

— Ферд, назови номер своей сменной пластины, — потребовала она.

— Нога зажата, — ответил голос. — Принесите рычаг.

— Номер пластины.

После паузы из глубины донёсся смех Торы. Это была её любимая хриплая усмешка, которой она встречала особенно глупые распоряжения. Следом голос Торы произнёс:

— У тебя уже взгляд человека с кайлом в руках.

Дагра замерла. Эти слова она сказала Бренну в день первого спуска. Торы тогда рядом не было.

Поисковая группа отступила, не поворачиваясь спиной к трещине. Что-то двигалось параллельно им за подпорной стеной. Камень приглушал звук, но Дагра слышала мягкие частые касания, слишком быстрые для двух ног. У лестницы движение прекратилось. Они поднялись на четырнадцатый уровень и заложили вход временной решёткой, рассчитанной выдержать вагонетку, сорвавшуюся с уклона.

В ту же ночь вернулся Орик Мерн.

Он исчез за два дня до Ферда, но его отсутствие сперва приняли за самовольный уход: после ссоры с мастером Орик объявил, что переберётся к брату в соседний чертог, забрал из барака дорожную сумку и больше не вышел на смену. Жена считала, что он уже у брата, а в Чёрной жиле были уверены, что он простился с семьёй; об ошибке узнали только после исчезновения Ферда. Около полуночи Орик подошёл к посту у решётки со стороны нижней галереи, хотя запор оставался цел. Караульные увидели знакомую каску, куртку с жёлтой заплатой и густую светлую бороду. Он назвал жену и обоих сыновей, вспомнил, как проиграл Бренну три кружки пива, и повторил непристойную шутку о Собрании Восьми Молотов, которую рассказывал каждый раз, когда напивался. Он жаловался на темноту и просил открыть.

Когда Дагра прибежала, Орик стоял за прутьями, опустив лицо. В правой руке он держал кайло — за острый конец, позволив рукояти волочиться по полу.

— Подними голову, — приказала она.

— Ты всегда говоришь со мной так, будто я ещё ученик, — обиженно ответил Орик. Он действительно часто это повторял. — Открой, Дагра. Здесь холодно.

— Покажи левую руку, — Дагра хорошо знала, что на этой руке Орика не хватало части мизинца — память о старой аварии у дробилки.

Фигура замерла. Орик стоял, низко опустив голову, и край каски закрывал верхнюю половину лица. Когда он шевелился, свет ламп выхватывал знакомые скулы, бороду, нос, но что-то в их расположении каждый раз казалось Дагре чуть неправильным.

— Покажи руку, — повторила она.

Орик поднял левую ладонь. Пальцы были целы.

Бренн шагнул ближе с фонарём. То, что носило куртку Орика, резко согнулось пополам. Борода рассыпалась тонкими бледными усиками, каска с грохотом упала на камень, а из рукавов выскользнули длинные суставчатые конечности. На мгновение Бренн увидел под одеждой слишком узкое тело, которое человеческая куртка лишь отдалённо заставляла казаться гномьим.

Существо не бросилось на решётку. Оно метнулось вверх, уцепилось за стену шестью лапами и почти беззвучно добралось до вентиляционной щели под самым сводом. Проём был настолько узким, что взрослый гном не смог бы просунуть туда даже плечи, но хищник сложил конечности вдоль тела и исчез в нём за несколько мгновений.

Бренн поднял фонарь выше, пытаясь проследить за движением в вентиляционном ходе, однако там уже ничего не было видно.

— За ним не идти, — сразу сказала Дагра.

Один из караульных нервно перехватил молот.

— Оно же уходит.

— Именно поэтому и не идти. Мы не знаем, куда ведёт этот лаз и сколько выходов у него с другой стороны.

Несколько секунд все стояли молча, глядя на пустую щель. Потом из глубины вентиляционного хода донёсся голос Орика, теперь совершенно спокойный:

— Здесь холодно.

Караульный выругался и отступил от решётки.

Дагра приказала удвоить пост, закрыть все известные вентиляционные выходы решётками и до рассвета никому не спускаться на нижний горизонт без её разрешения. Куртку и каску, оставшиеся на полу, трогать не стали до прихода натуралиста. Уже одно это означало, что искать следует не вернувшегося Орика, а того, что от него осталось.

С первыми часами утра поисковая группа начала проверять боковые камеры и старые служебные ниши вдоль маршрута, которым Орик пользовался перед исчезновением. Его нашли в небольшой камере за заброшенным складом крепёжного леса. Тело лежало в глубине, частично прикрытое пустыми мешками. Куртки, каски и кайла при нём не было.

К шахте вызвали старого натуралиста из западного чертога. Он несколько часов провёл возле решётки, осмотрел камень под вентиляционным лазом, одежду Орика и следы, оставшиеся там, где существо сорвалось на стену. Потом спустился к найденному телу и долго работал вместе с лекарем.

Когда он наконец вернулся в счётную комнату, на стол перед Дагрой лёг исписанный лист.

— Орика убили не сегодня и не вчера, — сказал натуралист. — На теле есть следы питания. Не такие, какие оставляет известная мне пещерная тварь, но это работа животного, а не призрака. Оно ест мясо, пользуется укрытиями и, судя по тому, что вы видели у решётки, способно протискиваться через очень узкие ходы.

Дагра вспомнила длинные конечности, исчезнувшие в вентиляционной щели.

— А голоса?

— Пока могу только гадать. Караульные уверены, что звук шёл от самого существа?

— Орик говорил прямо перед ними. Потом оно полезло в лаз и продолжило говорить уже оттуда.

Натуралист кивнул.

— Тогда оно действительно умеет воспроизводить человеческую речь. Насколько хорошо понимает смысл услышанного — другой вопрос. Возможно, просто запоминает звуки и повторяет их там, где они вызывают нужную реакцию.

Бренн нахмурился.

— Оно не только говорит. У него были какие-то усики на голове.

— Это уже интереснее. Если они чувствительные, животное может пользоваться ими для ориентации в темноте. Но говорить, что оно слепо или ориентируется именно по вибрациям, я пока не стану. Вы видели его несколько секунд.

— Следовательно, там одна особь? — спросил управитель, слишком быстро ухватившись за самый удобный вывод.

Натуралист посмотрел на него поверх листа.

— Следы могут принадлежать одной взрослой особи. Могут — нескольким. Пока у меня есть отпечатки, несколько рассказов перепуганных людей и тело того, кого эта тварь съела. Этого достаточно, чтобы сказать одно: перед нами живой хищник. Но недостаточно, чтобы составить ему родословную.

— Убить его можно?

— Если оно живое — можно. Вопрос обычно в том, сколько людей погибнет, пока вы выясняете как.

После доклада натуралиста рудный совет собрался снова. На этот раз никто уже не спорил о том, можно ли продолжать добычу: пятнадцатый уровень приказали немедленно очистить от людей и закрыть для всех, кроме специально собранной поисковой группы.

Вопрос был только в том, что делать дальше.

— Если это животное, его можно выследить, — сказал Боррек. — Мы знаем примерно, где оно держится. Перекроем вентиляционные лазы, поставим решётки на боковых ходах и выгоним его туда, где будет место для копий и арбалетов.

Дагра не возражала сразу. После Ферда, Торы и Орика ей хотелось закончить всё именно так — найти тварь, убить её и вернуть шахту людям. Но старые планы лежали перед ней слишком давно, чтобы она забывала, сколько в нижнем горизонте проходов, которых уже не было на современных схемах.

— Сначала выведем всех, кто ещё находится внизу, — сказала она. — Потом будем решать, кого туда отправлять на охоту. Я не пошлю людей за существом по галереям, которые оно знает лучше нас.

Совет согласился. Добычу остановили полностью, а инженерам приказали подготовить решётки для вентиляционных лазов, проверить старые обходные ходы и составить план возможной облавы.

Однако к этому времени на пятнадцатом уровне уже находилась ночная ремонтная группа из одиннадцати человек. Они спустились ещё вечером, до появления ложного Орика и до того, как стало окончательно ясно, насколько хорошо хищник умеет подражать людям. Добычу внизу уже не вели, но подъёмную цепь в дальнем штреке требовалось заменить прежде, чем оттуда начнут выводить оставшееся оборудование. Работу считали технической и относительно безопасной: ремонтники должны были держаться вместе, а участок находился в стороне от трещины, возле которой исчезли Ферд и Тора.

Приказ подняться наверх застал их уже под землёй.

За ними сразу отправили гонца. Он должен был только найти группу, передать приказ Дагры и привести всех к главной лестнице. Однако к решётке он вернулся один.

Ремонтники закончили замену цепи и уже собирались возвращаться, когда из обходной галереи их окликнул знакомый голос одного из мастеров верхней смены.

— К главной лестнице не ходите. Там осыпь. Через аварийный стояк, быстрее.

Приказ звучал настолько обычно, что никто не стал спорить. Группа свернула в обходную галерею и прошла несколько десятков шагов, прежде чем тот же голос снова позвал их — теперь уже откуда-то сбоку.

— Сюда. Вы не туда идёте.

Старший ремонтник остановил остальных.

— Ралд?

Ответ пришёл почти сразу, но уже спереди:

— Да. Давайте быстрее.

Несколько человек переглянулись. Ралд не мог одновременно находиться в двух разных проходах.

Они развернулись к главной лестнице, однако далеко уйти не успели. За спиной треснула старая крепь, затем галерею наполнил грохот падающего камня. Когда пыль немного осела, прямой путь оказался завален.

До аварийного переговорного стояка добрались девять человек. Один был ранен обвалом, двое пропали в суматохе после первого ложного оклика. Через трубу старший ремонтник сообщил наверх, где они находятся и сколько у них осталось лампового масла.

Дагра сама подошла к переговорному стояку и, наклонившись к трубе, спокойно велела ремонтникам оставаться вместе и никуда не уходить до прихода спасательной группы. Отдельно предупредила, чтобы они больше не отвечали ни на один голос из галерей, каким бы знакомым тот ни казался. В ответ несколько секунд слышалось только тяжёлое дыхание, затем старший ремонтник коротко подтвердил, что понял.

Дагра уже собиралась отойти от стояка, когда из глубины трубы снова донёсся голос. На этот раз настолько знакомый, что она сразу замерла.

— Разделитесь на две группы. Ищите второй выход.

Это был её собственный голос — с той же спокойной интонацией, с какой она только что отдала настоящий приказ.

В комнате никто не произнёс ни слова. Дагра медленно повернулась к остальным, потом снова посмотрела на переговорную трубу.

Меньше чем через час Дагра собрала спасательную группу у грузовой клети. После случившегося с Ориком она больше не собиралась полагаться ни на голоса, ни на привычные сигналы.

— Пока мы внизу, обычные команды подъёмного колокола не действуют, — сказала она верхней смене. — Клеть вызываете только четырьмя быстрыми ударами подряд. Четыре — и никак иначе. Если снизу услышите другой сигнал, не отвечайте и ничего не отправляйте, пока не получите четыре удара.

Бренн посмотрел на неё.

— Думаешь, оно сможет подделать колокол?

— Не знаю. Поэтому не собираюсь узнавать это тогда, когда кто-нибудь уже побежит на звук.

Перед спуском Дагра ещё раз проверила верёвки, запасные лампы и сигнальные пластины. У аварийного переговорного стояка её перехватила сестра, работавшая в счётной палате. Она явно спустилась сюда только затем, чтобы увидеть Дагру перед уходом, и несколько секунд молча смотрела, как та затягивает ремень на куртке.

— Хотя бы отвес оставь наверху, — сказала она наконец.

Дагра машинально коснулась маленького складного отвеса, висевшего рядом с пластиной штейгерки.

— Зачем?

— Затем, что он мамин. И потому что ты опять тащишь его туда, куда сама никому не разрешила бы идти.

— Она отдала его мне.

— После того как ты взяла без спроса и неделю делала вид, что не понимаешь, почему она сердится.

Дагра невольно усмехнулась.

— Мне тогда было двадцать три.

— Именно. Вполне достаточно, чтобы знать: чужие вещи берут с разрешения.

— Я верну его вечером.

Сестра хотела ответить, но Дагра уже повернулась к ожидавшей группе. Разговор на этом закончился. Никто из них не обратил внимания на открытую трубу переговорного стояка в нескольких шагах.

После этого Дагра спустилась с Бренном, двумя крепильщиками, лекарем и Келдом Вирром, лучшим проводником по старым выработкам. Каждый был обвязан общей верёвкой. Условные сигналы меняли на каждом повороте и передавали прикосновениями, не голосом. Главную лестницу осветили дополнительными лампами, но ниже четырнадцатого уровня свет начал гаснуть один за другим. Первую лампу сбил камешек, метнувшийся из боковой щели; фитиль второй забила влажная глина, а третью опрокинула длинная лапа, на мгновение высунувшаяся из вентиляционного лаза. Хищник не боялся огня — он уже понял, что добыча в темноте чаще откликается на знакомый голос.

Дагра шла первой и считала шаги. В темноте голоса становились убедительнее. Сначала из боковой галереи донёсся голос её сестры:

— Зачем ты опять взяла мамин отвес без разрешения?

Дагра невольно коснулась ладонью маленького футляра на груди. Те же слова сестра сказала ей наверху меньше двух часов назад, у открытого переговорного стояка.

Почти сразу с другой стороны заговорил управитель, требуя прекратить спасение. Бренн услышал плач внука, лекаря жена просила вернуться домой. Постепенно становилось ясно, что хищник не угадывал их мысли и не вытаскивал воспоминания из головы. Он собирал голоса и фразы там, где мог их услышать: в галереях, возле стояков, среди разговоров смены, — а потом соединял услышанное так, как ему было нужно. Иногда получалась бессмыслица. Иногда совпадение оказывалось достаточно точным, чтобы человек на мгновение забывал, где находится.

Они нашли ремонтников у аварийного стояка. Девять держались всё ещё вместе. Дагра не стала искать двух пропавших немедленно: сперва нужно было вывести живых. Келд знал обход через старую водоотводную галерею, которая возвращалась к главному стволу возле грузовой клети. Путь был длиннее, но не пересекал трещину, где нашли следы хищника.

Они двигались молча, положив руки на общую верёвку. Когда требовалось остановиться, Дагра дважды тянула её; поворот обозначала коротким рывком. Раненого несли на складной раме. Голоса следовали за ними по боковым проходам, иногда удаляясь, иногда возникая впереди. Один раз из-за поворота Дагра услышала, как сама отдаёт приказ остановиться. Верёвка натянулась: задние уже поверили. Она трижды рванула её — условие немедленного движения — и пошла быстрее.

У водоотводного канала лежала Тора. Вернее, там лежала её куртка, надетая на груду костей и тёмную влажную массу. Изнутри поднялась голова с лицом, сложенным из складок бледной кожи. Рот раскрылся не там, где должен был, и голос Торы произнёс:

— Дагра, крепь трещит.

Дагра невольно перенесла вес назад. Каблук скользнул по камню.

Усики на голове существа разом повернулись к звуку. Оно бросилось вперёд. Теперь сомнений почти не осталось: свет его не интересовал. Оно находило добычу по звуку и вибрации.

Дагра успела отступить, Бренн ударил киркой в переднюю лапу, а крепильщица Талла швырнула лампу под брюхо хищника. На миг галерею залило огнём. Они увидели длинное низкое тело, шесть сильных конечностей, кожу цвета мокрого сланца и раздутые горловые мешки, тянувшиеся от пасти к груди. Глаз не было. Вместо них по голове расходились веера тонких усиков, дрожавших от крика и ударов.

Когда разбившаяся лампа вспыхнула под брюхом существа, оно резко отшатнулось. Дагра сначала решила, что его отпугнул огонь, но тонкие усики на голове не отвернулись от пламени — они беспорядочно дрожали, пока галерею заполняли треск, крики и звон металла.

— Кажется, его сбивает шум, — сказала она. — Не знаю насколько. Проверим.

— Отлично, — сказал Бренн, тяжело дыша. — У нас шахта. Найдём, чем погреметь.

Они привязали к верёвке пустые кружки, металлические пластины и два молотка. Талла катила перед собой повреждённое колесо вагонетки; оно било по рельсу, заставляя весь штрек звенеть. Хищник преследовал их, но больше не подходил близко. Он отвечал десятками голосов, искажая их в нарастающем гуле. Ферд звал на помощь, Тора смеялась, Орик рассказывал шутку, а сестра Дагры считала удары молота, как в детстве. Теперь Дагра была почти уверена: среди множества ударов и вибраций хищнику становилось труднее выделить отдельного человека.

До грузовой клети оставалось меньше ста шагов, когда шум оборвался. Колесо провалилось в трещину, связка кружек зацепилась за крепь, а один из молотков оторвался. В наступившей тишине сверху донёсся чистый звон подъёмного колокола.

Один удар. После короткой паузы — второй.

— Это наши, — прошептал кто-то позади.

Дагра сразу остановилась. Перед спуском она сама велела верхней смене пользоваться только новым сигналом: четырьмя быстрыми ударами подряд.

Третий удар так и не прозвучал.

— Не двигаться, — сказала она.

Но предупреждение опоздало.

Из боковой штольни метнулась тёмная масса, сбила Таллу и потащила её за ногу. Бренн вцепился в ремень крепильщицы, двое ударили хищника кайлами. В тесном проходе началась короткая, тяжёлая схватка без места для размаха. Существо не пыталось убить всех; оно держало добычу и пятилось, используя голоса тех, кто бил его, чтобы заставить остальных оборачиваться.

Дагра схватила сигнальный молот и ударила по рельсу. Звон ослепил хищника лучше света. Усики на его голове прижались, хватка ослабла, Таллу вытащили. Но правая нога крепильщицы была сломана, а из темноты уже приближались мягкие частые шаги.

Клеть действительно стояла у ствола, пустая и целая. Она вмещала восемь человек с инструментами, десять без них; их было пятнадцать, включая раненых. Дагра отправила первую группу наверх с лекарем, Таллой и теми, кто хуже держался на ногах. Келд остался у рычага. Пока клеть поднималась, остальные снова подняли грохот, но сил становилось меньше.

Однако вскоре шум перестал держать существо на прежнем расстоянии. Хищник ушёл в вентиляционные лазы и теперь двигался там, где звон рельсов и кружек ощущался слабее. Он двигался по вентиляционным лазам и несколько раз произносил голосом Дагры короткие команды, вплетая их между настоящими.

— Вторым подъёмом уйдут все, кроме меня, — сказала она Бренну, наклонившись к самому уху, чтобы слова не разнеслись по штреку.

— Нет.

— Это не семейный совет.

— Поэтому я отвечаю как твой заместитель. Один человек не удержит его, пока клеть поднимается.

Дагра посмотрела на старую боковую галерею за плечом Бренна и сразу вспомнила схему, над которой они спорили после исчезновения Ферда. Аварийный отвод находился совсем рядом. Три вынимаемых замка всё ещё держали крепи под естественной трещиной в своде; инженер лично проверил их всего несколько дней назад. Если выбить клинья, галерею завалит и путь к стволу окажется отрезан.

Дальний выход они так и не успели расчистить. Значит, человек, который выбьет третий клин, останется на той стороне.

— Оно идёт на знакомый голос и самый ясный звук, — сказала она. — Я уведу его в отвод, ударю по сигнальной полосе и обрушу свод. Вы подниметесь.

— А потом?

— Потом рудный совет наконец признает надпись действующим документом.

Бренн не улыбнулся. Дагра сняла с шеи медную пластину штейгерки и вложила ему в ладонь. Он хотел вернуть её, но клеть уже спускалась, скрипя цепями, а из боковых ходов заговорили пропавшие. Времени для красивого спора не осталось. Бренн коснулся лбом её лба — коротко, по-семейному, хотя родственниками они не были, — и повёл людей к клети.

Дагра взяла два молота, лампу и связку металлических пластин. Когда решётчатая дверь клети закрылась, она повернулась к темноте и крикнула:

— Начало смены! Нижний горизонт, ко мне!

Её голос ушёл по галереям, отражаясь от сводов. Слева ответила Тора. Справа — Ферд. Издалека пришёл собственный голос Дагры, повторивший приказ с безупречной интонацией. Она ударила пластинами друг о друга и побежала к аварийному отводу.

Хищник последовал за ней.

Дагра не видела его, только слышала скрежет когтей и дыхание, в котором жили чужие слова. Она звала номера участков, ругалась на отстающих, обещала надбавку, рассказывала старую шутку Орика. Существо отвечало всеми голосами сразу, будто в горе проснулась целая смена. У первого замка Дагра выбила клин одним точным ударом. Свод дрогнул, посыпалась крошка. Второй клин заклинило. Она ударила ещё раз, почувствовала боль в запястье и услышала, как хищник замедлился у входа, потеряв её среди эха.

— Дагра? — позвала сестра.

Она знала, что сестра осталась наверху. Знала, что та никогда не произносила её имя вопросительно, будто сомневалась, кто перед ней. И всё же на мгновение рука дрогнула.

Существо бросилось.

Дагра успела выбить второй клин и отскочить. Когти распороли куртку на спине, швырнули её на колени. Лампа разбилась, огонь погас. В полной темноте она нащупала последний замок. Хищник стоял так близко, что усики касались её волос. Из его груди раздался голос Бренна:

— А потом?

— Потом, — ответила Дагра, поднимая молот, — вы научитесь читать.

Она ударила по третьему клину.

Гора не рухнула сразу. Сперва где-то над головой лопнула старая подпорка, затем камень издал глубокий звук, похожий на вздох огромного спящего существа. Дагра успела услышать, как цепь клети натягивается в стволе. Потом свод пришёл вниз.

Обвал прошёл через аварийный отвод, боковую галерею и часть пятнадцатого уровня. Пыль вырвалась до самой решётки на четырнадцатом, погасила светильники и забила вентиляционные каналы. Клеть с Бренном и остальными застряла между уровнями, но верхняя команда вручную подняла её за полчаса. Все, кто оказался внутри, выжили. Талла потеряла ногу ниже колена, двое ремонтников так и остались пропавшими, а Дагра к подъёмнику не вернулась.

До исхода дня напротив имени Дагры в сменной книге поставили знак «осталась за завалом». Строку о гибели не закрывали: пока существовала хотя бы возможность воздушной полости, рудничные правила запрещали считать человека мёртвым без тела или подтверждения спасательной группы.

Три дня шахту проветривали. На четвёртый спасатели спустились к завалу, укрепляя каждый шаг. Бренн шёл с ними, хотя лекарь запретил ему возвращаться под землю из-за треснувших рёбер. В кармане он нёс пластину штейгерки. Надпись у старого спуска уже обвели красной краской и дополнили печатями рудного совета, управителя, трёх инженеров и самого Собрания Восьми Молотов. Никогда ещё простая мысль не получала столько официальных подтверждений.

У завала они нашли сигнальную полосу. Её дальний конец уходил под камни. Спасатели приложили уши к металлу, простучали условие поиска и долго ждали. Ответа не было. Инженер сказал, что разбирать обвал нельзя: за ним повреждённый свод, неизвестные пустоты и хищник, которого могли не убить.

Бренн смотрел на серую пыль у завала и всё яснее понимал, что правильного решения здесь уже не осталось. Если за камнями действительно была Дагра, они собирались собственными руками оставить её умирать в темноте. Но если там находилось то существо, достаточно было разобрать несколько камней, чтобы погибшие люди и всё, что они успели сделать, потеряли смысл.

Из глубины донёсся голос Дагры — настолько ясный и близкий, что Бренн на мгновение почти увидел её перед собой: в запылённой куртке, с лампой у пояса и привычно нахмуренными бровями.

— Не открывайте.

Никто не двинулся. Бренн только крепче сжал металлическую пластину в кармане, пока её край не впился в ладонь. Разум немедленно начал подсовывать ему объяснения, одно убедительнее другого. Дагра могла пережить обвал в воздушной полости, могла добраться до старой полосы и провести там четыре дня, почти не двигаясь и экономя силы. Она могла услышать их шаги раньше, чем они услышали её, и теперь предупреждала, потому что знала: рядом находится хищник.

Но тот тоже умел слушать.

За последние дни они успели убедиться, насколько быстро существо учится. Оно повторяло человеческие голоса, копировало интонации, смеялось там, где прежде смеялся другой человек, ругалось знакомыми словами и называло имена, которых не должно было знать. Если Дагра погибла после обвала, хищник мог услышать её последние слова так же легко, как раньше запоминал разговоры шахтёров. Теперь Бренн уже не мог понять, что страшнее: поверить голосу и ошибиться или не поверить ему и потом всю жизнь знать, что за стеной действительно оставили Дагру.

Несколько долгих секунд из-за завала не доносилось ничего. Затем тот же голос, уже тише, сказал:

— Пожалуйста.

Бренн опустил взгляд. На смене Дагра почти никогда не говорила «пожалуйста». Обычно ей хватало нескольких спокойных слов, чтобы люди поняли, что нужно делать, и не тратили время на споры. Поэтому сейчас эта непривычная просьба подействовала на него сильнее, чем если бы она закричала.

Инженер стоял рядом и молча ждал. Бренн ещё несколько секунд смотрел на завал, потом едва заметно кивнул. После этого рабочие принесли камень и раствор и начали закрывать проход. Стену решили сложить намертво — без двери и смотровой щели. На камнях одного за другим вырезали предупреждающие руны, чтобы даже спустя много лет никому не пришло в голову принять её за обычную старую перегородку и разобрать из любопытства.

Когда стена почти дошла до свода и между последним рядом и камнем оставалась щель шириной с ладонь, из темноты вдруг донёсся тихий стук. Три удара, затем пауза, ещё два — и после второй паузы один последний.

Бренн почувствовал, как внутри всё похолодело. Тот же ритм он сам отбил по старой сигнальной полосе в день первого спуска: три удара, два и один. Старый знак окончания смены. Работа закончена, пора наверх.

Он ничего не сказал и не остановил каменщика. Последний камень лёг на место и закрыл щель.

Бренн ещё долго не отходил от свежей кладки. За ней больше ничего не звучало.

Позже он много раз возвращался мыслями к тем нескольким ударам, но так и не решил, кто подал им последний сигнал — Дагра Гардек или существо, которое за время охоты успело выучить не только человеческие голоса, но и вещи, для которых слова вообще не были нужны.

Из-за завала больше не доносилось ни голоса, ни движения. Галерею заполнили только привычные звуки работы: скрежет кельм, глухой стук камня и редкие короткие команды. Никто не разговаривал больше необходимого.

Не приглашай его к огню

Когда Хальвен Лейр приехал в Беррен, первый снег уже лёг на северный королевский тракт и сделал дорогу обманчиво чистой. Под белым покровом прятались колеи, замёрзшая грязь и камни, так что его кобыла дважды оступилась на последнем подъёме, а сам разъездной лекарь успел проклясть и погоду, и наместника, и древнюю лорвейнскую привычку считать каждую дорогу хорошей, если по ней хотя бы однажды проехал сборщик налогов. Беррен стоял на склоне над широкой речной долиной: две сотни домов, каменный храм, башня королевского дозора и частокол, за которым ветер немедленно становился личной проблемой соседних деревень. Из труб тянулся дым, у ворот пахло лошадьми, мокрой шерстью и горячей смолой. Всё обещало обычную зимнюю остановку — простуды, обмороженные пальцы, больные спины и несколько дней у печи, прежде чем Хальвен двинется дальше.

У коновязи его встретила женщина в накинутой поверх ночной рубахи шубе. Она назвалась Лиссой Тарн, схватила лекаря за рукав и сказала, что её сын умирает. Хальвен не любил, когда диагноз сообщали прежде, чем он снимет дорожный плащ, но спорить не стал. Он оставил кобылу мальчишке с постоялого двора и пошёл за Лиссой через три улицы, слушая обрывочное объяснение: Оллену девятнадцать, прежде ничем серьёзным не болел, вернулся три дня назад из соседней деревни, сперва жаловался на усталость, потом перестал согреваться. Сегодня утром не смог подняться.

В доме было жарко. В очаге трещали поленья, окна запотели, возле кровати лежали нагретые кирпичи, завёрнутые в шерсть. Оллен дрожал под тремя одеялами, но кожа у него оставалась не просто бледной — бесцветной, словно кровь отступила от поверхности и не собиралась возвращаться. Хальвен проверил пульс, заглянул под веки, осмотрел горло, грудь, живот и все места, где могли скрываться рана или укус. Ничего. Пульс был медленным, дыхание — ровным и слишком редким, губы посинели. На прикосновение юноша оказался холоднее воды в зимнем колодце.

— Он падал? Ударялся головой? Ел грибы, незнакомые ягоды, мясо павшего животного? — спрашивал Хальвен, растирая Оллену руки смесью масла и горчичного порошка.

Лисса отвечала на всё отрицательно. Её муж подбрасывал дрова, будто надеялся сжечь болезнь вместе с домом. Хальвен велел убрать раскалённые кирпичи: на ногах больного уже появились ожоги, которых тот не чувствовал. Вместо них приготовил тёплую ванну, добавил соль, дал несколько капель настойки сердечника и заставил Оллена пить сладкий отвар маленькими глотками. Обычно тело отвечало на такое учащённым пульсом, испариной, хотя бы слабым порозовением кожи. Здесь тепло задерживалось только снаружи. Вода вокруг юноши остывала быстрее, чем её успевали подливать, а по краю деревянной купели выступил иней.

Перебирая лекарства, Хальвен задержался на плоском пузырьке с настойкой жарника. Резкий состав мог подстегнуть сердце и заставить ослабевшее тело вырабатывать больше тепла, но при таком редком пульсе разница между лечением и последним толчком измерялась несколькими каплями. Он поставил пузырёк обратно и выбрал сердечник. Осторожность не помогла, однако от этого опасное средство не стало безопаснее.

— С кем ты был в дороге? — спросил Хальвен, когда Оллен ненадолго пришёл в себя.

Тот с трудом повернул голову.

— Один.

— Где ночевал?

— В старой караульне… у развилки. Там был человек.

— Он уже был внутри?

Оллен едва заметно качнул головой.

— У двери стоял. Я огонь развёл… сказал, что одному всё равно слишком много дров. Позвал сесть.

— Какой человек?

Оллен слабо улыбнулся, и на лице, уже почти лишённом жизни, появилось странное, почти зачарованное выражение.

— Красивый.

Больше он ничего не сказал. К вечеру дыхание стало ещё реже. Хальвен поддерживал сердце настойками, согревал воздух паром, растирал грудь, но под пальцами ощущал лишь нагретую кожу, тогда как удары сердца становились всё тише и дальше друг от друга. Оллен умер незадолго до полуночи. Когда мать закрыла ему глаза, на ресницах блестели крошечные кристаллы льда.

Утром Хальвен узнал, что Оллен был третьим молодым человеком, умершим за месяц с одинаковыми признаками. В Беррене, однако, говорили уже о четырёх жертвах: к той же непонятной болезни относили ещё одну смерть. Ренна Коль с мельницы у северной переправы и плотник Доррен из деревни Лорн прежде были здоровы. Оба сначала жаловались на усталость, потом перестали чувствовать тепло; у обоих замедлилось сердце, а нагретые кирпичи оставили ожоги, не вернув коже цвета.

С Миком Лоссом всё было иначе. Он пять дней лежал в настоящей лихорадке ещё до того, как начал мёрзнуть, метался и бредил, а местный цирюльник дважды записал жар, от которого простыни приходилось менять среди ночи. Только перед смертью Мик внезапно стал холодным и тихим. Отец уверял, что огонь его не согревал, но в записях не было ни медленного пульса, ни инея, ни потери чувствительности. Зато за два дня до смерти Мика видели возле дома с незнакомцем, которого никто не сумел толком описать. Этого оказалось достаточно, чтобы в пересказах четыре разные истории превратились в одну.

Местный цирюльник всё ещё считал происходящее разновидностью зимней лихорадки. Служитель храма говорил о печали, вытягивающей силы. Начальник дозора Родек Вайн подозревал яд и уже допросил двух торговцев специями, одного травника и обиженного жениха Ренны. Хальвен попросил все записи, какие имелись, и до вечера объехал семьи умерших.

У трёх несомненных случаев обнаружилась ещё одна общая деталь. Ренна успела рассказать сестре о красивом незнакомце, которого встретила у дорожного святилища и сама позвала переждать снег на мельнице. Доррен привёл путника на посиделки в Лорне, потому что тот стоял за окном без шапки и плаща. Оллен предложил человеку у двери сесть возле огня в старой караульне. Никто не помнил угроз, ссоры или просьбы о ночлеге: во всех трёх случаях первый шаг делали будущие жертвы.

— Красивый как? — спрашивал Хальвен.

Люди затруднялись. Одни помнили тёмные волосы, другие — светлые. Кто-то говорил о синих глазах, кто-то о серых, а сестра Ренны за один разговор дважды назвала их зелёными. Лица никто не мог описать подробно, но каждый сходился в одном: незнакомца хотелось разглядывать дольше, чем позволяла вежливость. Он говорил мягко, смеялся уместно, внимательно слушал и никогда не просил пустить его в дом. Только подходил к свету и ждал, пока его позовут ближе.

У лесорубов нашёлся рассказ, который не заканчивался болезнью. За неделю до смерти Оллена похожий человек появился возле дальнего стана и остановился за кругом света. Молодые работники хотели позвать его под навес, но старший артельщик заметил, что снег лежит у незнакомца на волосах и плечах, не превращаясь в воду. Он вынес за край стоянки два полена, велел развести собственный огонь и не позволил переступить натоптанную границу вокруг общего костра. Незнакомец простоял там ещё немного, улыбнулся на прощание и ушёл между соснами. Ни один лесоруб после той ночи не заболел.

В доме Ренны старая Брида Нор, принимавшая роды у половины долины, выслушала вопросы Хальвена и сердито стукнула кочергой по очагу.

— Моя бабка говорила: если человек стоит под снегом, а снег на нём не тает, закрой ставни. Если он улыбается у твоего огня — дай ему полено, но не место рядом. Не приглашай его к огню.

— Ваша бабка называла причину?

— Вэллар.

— И что ещё она о нём знала?

Брида нахмурилась, оглянулась на портретную ленту над столом и несколько мгновений перебирала память, словно старые слова лежали в дальнем сундуке под ненужными зимними вещами.

— Ничего такого, что пригодилось бы лекарю. Одни называли его духом, другие — проклятым человеком. Бабка не знала, чем он был. Знала только, чего нельзя делать.

— Он не может войти без приглашения?

— Бабка не говорила «не может». Говорила «не входит». Это не одно и то же, лекарь.

Слово Хальвен слышал лишь однажды, много лет назад, от лекаря, служившего при северной коннице. В тот вечер он разложил на столе свои книги, путевые выписки и несколько листов, которые когда-то переписал из полкового лечебника. В старых охотничьих заметках вэлларов называли бледными духами, детьми зимы и людьми, умершими в метели. Ни один рассказ не объяснял, почему существо ждёт приглашения и что именно делает с теми, кто проявил гостеприимство.

В медицинской выписке нашлась только одна ясная строка: «Тело цело, кровь цела, жизненный жар утрачен». Ниже другой рукой было приписано несколько слов, почти съеденных пятном: «Жарник… берущий обожжён… не удерживает холод». Остальная часть строки исчезла вместе с углом листа. Хальвен достал плоский пузырёк, посмотрел на тёмную настойку против света и убрал обратно. Пока эта запись доказывала лишь то, что неизвестный лекарь когда-то умел портить бумагу не хуже нынешних.

На следующее утро Хальвен разослал по деревням короткое предупреждение: не приглашать незнакомцев к общим кострам и в дома, не оставлять молодых людей одних на дороге, сообщать о каждом случае внезапного холода. Родек выделил двух всадников, но сделал это с выражением человека, которому приказали ловить метель сетью. Сам Хальвен остался в Беррене, потому что к полудню привезли ещё одного больного — ученика мельника по имени Сорен.

Сорен встретил незнакомца всего накануне и потерял меньше сил, чем Оллен. Его пальцы посинели, пульс был редким, однако юноша сохранял сознание и ругался, когда Хальвен заставлял его пить. Лекарь погрузил его в тёплую воду, дал сердечник и велел двум помощникам непрерывно растирать грудь и руки. Первый час ничего не менялось. Вода остывала, кожа нагревалась от неё и снова бледнела, стоило поднять ладонь над поверхностью.

Потом под пальцами Хальвена сердце ударило быстрее. Ещё через несколько минут Сорен закашлялся, прижал ладонь к груди и пожаловался, что внутри жжёт. Тепло появилось сначала там, под грудиной, и только затем медленно разошлось к плечам. Розовый цвет вернулся к шее, позже — к щекам и кончикам пальцев. Вода вокруг него оставалась той же, но теперь тело перестало отдавать ей всё без остатка.

К вечеру Сорен уже мог говорить дольше нескольких фраз. Человек у дороги представился Эрвеном. Они вместе дошли до мельницы, шутили, переждали снег под навесом, а потом Сорен предложил ему зайти к огню.

— Он просился внутрь? — уточнил Хальвен.

— Нет. Стоял у двери. Я сказал, что места хватит.

— Долго вы сидели рядом?

— Не знаю. Я задремал. Он положил ладонь мне на затылок. — Сорен отвёл глаза и натянул одеяло выше. — Это было приятно, усталость ушла. Я поэтому и не сразу понял, что со мной что-то не так.

— А потом?

— Хозяин мельницы уронил мешок в кладовой. Я проснулся от грохота и встал помочь. Эрвен уже собирался уходить.

Хальвен попросил показать, где именно лежала рука незнакомца. Кожа на затылке была целой, без прокола, синяка или ожога. Под волосами сохранялся небольшой холодный участок, хотя лоб Сорена уже вспотел. Хозяин мельницы припомнил, что от прихода двоих путников до грохота в кладовой прошло меньше часа, и Хальвен записал это рядом с именем Сорена. Ниже появились остальные: Ренна — почти весь вечер, ладони под руками незнакомца; Доррен — возле него до полуночи; Оллен — несколько часов в караульне. Отдельной строкой он отметил лесной стан: приглашения не было, близкого прикосновения не было, заболевших не было. Единственным человеком, пережившим встречу у огня, оставался тот, у кого случайно прервали встречу с Эрвеном.

Родек прочёл записи вечером, стоя у стола и не снимая перчаток. Дозорные вернулись с пустыми руками: серого путника видели на двух дорогах, но всякий раз слишком поздно. Начальник дозора постучал пальцем по имени Сорена и спросил, что делать, если следующий всадник встретит Эрвена прежде, чем лекарь успеет разобраться в старых сказках.

— Не приглашать к огню, — ответил Хальвен. — Не позволять приближаться и потребовать назвать себя. Если нападёт — защищаться.

— Это я мог решить без лекаря. Меня интересует, брать его живым или оставить в снегу.

Старая хартия королевского дозора проводила границу не между людьми и чудовищами, а между нападением и пленением. Дозорный имел право применить смертельную силу, пока опасность продолжалась. Если же нападавший был обезоружен или обездвижен и понимал предъявленное обвинение, решать его судьбу должен был судья. В Беррене это правило обычно сводилось к простой разнице между разбойником с ножом и волком у овчарни; никто из присутствующих не знал, куда поставить зимнего хищника, который представлялся по имени и ждал приглашения.

— Если он бросится на людей, ваши всадники не обязаны проверять, насколько хорошо он разговаривает, — сказал Хальвен. — Если сумеют обездвижить и он будет отвечать, привезут его сюда.

— В нашу кладовую с деревянной дверью?

— Пока у нас нет пленника, это следующая проблема.

— Ты умеешь утешать, — заметил Родек и вернул листы на стол.

Через два дня один из всадников привёз известие из деревни у северной переправы. Эрвена видели там с Эйдой Моррен, дочерью владельца мельницы. Эйде было двадцать три. Последние недели она исчезала вечерами, возвращалась бледной и запрещала родным следовать за собой. Её отец считал, что дочь встречается с женатым человеком; после предупреждения Хальвена решил, что лучше бы тот оказался женат.

Эйду нашли в пустом амбаре за мельницей. Она сидела на мешках с мукой, закутавшись в мужской плащ, и читала при свече. Незнакомца рядом не было. Хальвен попросил отца и дозорных остаться снаружи, представился и сел на перевёрнутый ящик, оставив между собой и девушкой достаточно места, чтобы разговор не напоминал допрос.

— Когда вы познакомились с Эрвеном?

Эйда подняла глаза от книги. При имени её пальцы сильнее сжали край страницы.

— Семь недель назад.

— Как часто вы видитесь?

— Сначала раз в несколько дней. Потом чаще.

— После встреч вам бывает холодно?

— Зима на дворе.

— Поэтому я и спрашиваю не о зиме. Вас знобит в тёплой комнате? Дольше обычного немеют пальцы? Сердце бьётся медленнее?

Эйда помолчала, затем закрыла книгу.

— Иногда.

— Он касается вас?

— Да.

— Где?

Раздражение на её лице стало заметнее, но она всё же протянула руки. На запястьях не было следов укусов. Кожа оставалась бледной, пальцы — холодными, пульс — чуть медленнее нормы.

— Ладони, плечи, затылок, — перечислила она. — Это медицински важно или вы просто любопытны?

— Сорену он положил руку на затылок. Сестра Ренны видела его ладони поверх её рук. После таких встреч у людей пропадало тепло, — Хальвен отпустил её запястье. — С вами это начинается во время прикосновения или позже?

Эйда помолчала.

— Во время. Если он держит меня долго.

— Что вы чувствуете?

— Сначала ничего плохого. Наоборот. Становится легко, будто усталость проходит. Потом начинают мёрзнуть пальцы.

— А Эрвен в это время?

Эйда посмотрела на него внимательнее.

— Ему становится теплее.

Хальвен снова коснулся её запястья, уже не считая пульс, а складывая услышанное с тем, что видел у остальных.

— Он забирает ваше тепло?

Эйда не вздрогнула и не отвела взгляд. Только мужской плащ на её плечах вдруг стал выглядеть не случайно забытой вещью, а ответом, который она носила на себе.

— Да.

— Вы знали с первой встречи?

— Нет, первые недели он брал совсем мало. Я думала, что мёрзну из-за прогулок и пустого амбара.

Она позволила Хальвену осмотреть глаза, послушать дыхание и проверить чувствительность пальцев. Отвечала точно, не путалась в датах и понимала, что происходит с её телом. Ни жара, ни следов дурманящего настоя, ни обычной для чар рассеянности лекарь не обнаружил.

— После смерти Ренны я спросила его, — продолжила Эйда, когда он убрал инструменты. — Эрвен сказал, что она заболела. После Доррена признался. Сказал, что долго обходился животными, а того, что я могла безопасно отдавать, ему всё равно не хватало. Поэтому он дважды взял больше, чем хотел.

— И вы промолчали.

— Я решила, что этого больше не будет, — Эйда провела большим пальцем по серой шерсти плаща. — Если он может брать понемногу, пусть берёт у меня. Мы договорились встречаться через день. Несколько раз всё было нормально.

— А Оллен?

В амбаре поскрипывали доски. За стеной кто-то пересыпал зерно, и мягкий шорох заполнял паузу лучше любого оправдания.

— Отец отправил меня к тётке на дальнюю мельницу. Я пропустила две встречи. Эрвен сказал, что не собирался убивать Оллена, просто не смог остановиться. Я подумала… если больше не пропущу, других не будет.

— Вы пытались превратить его голод в расписание.

— Я пыталась сделать так, чтобы никто больше не умер.

— Не сказав никому о трёх уже умерших.

Эйда опустила взгляд. Хальвен не стал смягчать вопрос и не повторил его. Молчание длилось достаточно долго, чтобы ответ перестал быть нужен.

— Он не делает это ради удовольствия, — сказала Эйда. — Он голодает. Если бы мог жить иначе, никто бы не умер.

— Но они умерли.

— Поговорите с ним. Только без дозора. Если придёте с оружием, он уйдёт, и вы больше его не найдёте.

— Вы можете передать ему, что я хочу встретиться?

Эйда помедлила.

— Если мы не можем увидеться в назначенный день, я оставляю записку за мельницей. Там старая межевая стена. Под нижним камнем есть щель. Он проверяет её.

— И придёт, если вы попросите?

— Не знаю, но он прочитает.

Хальвен попросил написать только правду: разъездной лекарь хочет поговорить о смертях в долине; один, без дозора. Место Эйда выбрала сама — старый охотничий домик в часе пути от мельницы, которым зимой почти никто не пользовался. Записку она отнесла к стене перед сумерками.

На рассвете следующего дня щель оказалась пустой.

— Значит, забрал? — спросил Хальвен.

— Значит, кто-то забрал, — ответила Эйда. — Эрвен не единственный человек в Лорвейне с руками.

Уверенности это не добавило, но вечером Хальвен всё равно отправился к домику. Эйда пошла с ним: без неё Эрвен мог решить, что записка была ловушкой, и вообще не появиться.

Хальвен заранее сказал Родеку, куда идёт и когда должен вернуться, но не взял всадников; вместо этого спрятал под плащом два пузырька, складной хирургический нож и маленькую жаровню с тлеющими углями. Эйда заметила приготовления, однако ничего не сказала. Остаток пути они прошли почти молча.

Возле домика Эйда остановилась первой. На снегу уже виднелись свежие следы, ведущие от леса к крыльцу.

— Он пришёл, — тихо сказала она.

— Ты можешь остаться снаружи.

— Тогда он решит, что я привела вас вместо себя.

Спорить с этим было трудно.

Эйда первой открыла дверь, Хальвен вошёл следом.

Эрвен уже ждал у холодного очага. На вид ему было около тридцати. Теперь Хальвен понял, почему свидетели путались в описаниях. Черты лица были правильными, но не запоминались отдельно: взгляд переходил от глаз к губам, от губ к тонким пальцам, не находя детали, на которой можно остановиться. Волосы казались тёмными в тени и серебристыми возле окна. На нём был серый дорожный костюм без меха, слишком лёгкий для северной зимы. Снег на плечах не таял.

— Лекарь, — сказал Эрвен, посмотрев на Хальвена. — Эйда сказала, что вы хотите сначала поговорить, а уже потом решать, что со мной делать.

— Именно поэтому я пришёл без дозора.

— Но с ножом.

Хальвен не посмотрел на спрятанный под плащом карман.

— Я лекарь. У меня всегда есть нож.

— Успокаивает.

Эйда закрыла дверь и осталась возле неё. Эрвен перевёл взгляд на девушку, но не двинулся с места.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Затем Эрвен едва заметно поднял ладонь — не приглашая подойти, скорее спрашивая. Эйда ответила коротким кивком и сама пересекла комнату. Только когда она остановилась рядом, Эрвен взял её за руку. Иней лёг на рукав девушки, но она не отстранилась.

Хальвен проследил за этим движением и лишь потом заговорил:

— У меня есть три тела с одинаковыми признаками и четвёртое, в котором я не уверен. Оллен, Ренна, Доррен и Мик.

— Мик уже болел, когда я встретил его.

— Вы брали у него тепло?

— Нет. От него почти нечего было взять. Людям нравится приписывать одному чудовищу все зимние смерти. Так легче закрывать двери.

— Троих достаточно.

Эрвен склонил голову, словно признавая точность расчёта.

— Вы сегодня ели мясо, лекарь? — спросил он, переводя взгляд на дорожную сумку гостя.

— Да, оленя. А что?

— Олень хотел жить. Он чувствовал страх, тепло, боль. Возможно, у него были детёныши. Но Вы не считаете его смерть равной смерти Оллена, потому что принадлежите к виду, который пишет правила.

— Я не прошу оленя понять мои слова и сесть со мной у огня.

— Но понимаете его страх. Это не мешает вам есть.

Хальвен провёл большим пальцем по холодной застёжке сумки. Привычные слова о душе, городах и договорах здесь ничего не решали: существо напротив говорило, рассуждало и прекрасно понимало, почему лекарь пришёл.

— Волк не способен решить, что чужая просьба важнее его голода. Вы способны. Если разум даёт вам право сравнивать себя со мной, он же лишает вас права прятаться за природой.

Вэллар улыбнулся, но взгляд стал холоднее.

— Удобное устройство разума. Он всегда добавляет обязанности тому, кто голоден, и права тому, кто сыт.

— Эйда отдаёт вам тепло добровольно. Почему этого мало?

На этот раз ответила девушка.

— Потому что я не бесконечная. Если он берёт только у меня, я не успеваю восстанавливаться. Мы пытались.

— Животные? — спросил Хальвен.

— Их тепло слабее, — сказал Эрвен. — Я могу жить на нём некоторое время. Потребуется много. Вы предпочтёте три человеческие смерти сотне оленей?

— Не подменяйте выбор, — сказал Хальвен. — Сотня оленей не делает три могилы необходимыми. Я предпочту, чтобы вы ушли туда, где сможете жить, не оставляя замёрзшие тела в постелях.

— Я такого места не знаю.

Усталость впервые проступила в его голосе без насмешки. С Ренной, по словам сестры, он просидел так почти весь вечер; руку Эйды отпустил уже при первых признаках дрожи и поправил плащ на её плечах. Хальвен смотрел на эти точные, осторожные движения и не находил в них ответа, который помог бы трём мёртвым.

— Покиньте долину сегодня, — сказал он.

Эрвен перевёл взгляд на Эйду.

— Через три дня.

— Нет.

— Мне нужно время, чтобы проститься и решить, куда идти.

— Решите это в дороге. До заката покиньте земли Беррена. Если останетесь, Родек начнёт охоту.

— Три дня, — повторил вэллар. — До тех пор я никого не коснусь.

— Вы просите доверия после трёх могил.

— Я ничего у вас не прошу, лекарь.

На этом разговор закончился. Хальвен забрал жаровню, не сводя глаз с Эрвена, и ушёл вместе с Эйдой. За порогом она обернулась, но вэллар стоял у незажжённого очага и не сделал ни шага следом.

В Беррен Хальвен вернулся до темноты и пересказал Родеку разговор от первого слова до последнего. Он не смягчил признание в трёх смертях и не пропустил спор об оленях, хотя тот заставил начальника дозора посмотреть на лекаря так, словно ради этой части можно было не ходить в лес.

— Он понял, в чём его обвиняют?

— Да.

— Признал смерти?

— Три. Четвёртую отрицает, и записи позволяют ему это делать.

— Значит, если возьмём живым, придётся везти к судье.

Хальвен кивнул. Пока Эрвен нападал или сопротивлялся захвату, дозор мог стрелять. После того как он оказался бы связан и начал отвечать на обвинение, закон уже не позволял Родеку заменить собой суд, даже если исход разбирательства казался очевидным.

— Тогда лучше, чтобы он оказал сопротивление, — сказал Родек.

— Лучше, чтобы больше никто не умер.

Начальник дозора ничего не ответил и распорядился поставить людей у северного и восточного выездов, проверить старую караульню, мельницы и все пустующие зимовья. Дозорные обошли общие костры и постоялые дворы; хозяевам велели никого не впускать без света и свидетелей. Двое всадников отправились к окружным заставам с предупреждениями.

Эрвена в домике уже не было. Третья цепочка следов уходила от крыльца к лесу и терялась на твёрдом насте между соснами. Дозор искал всю ночь и следующий день. Один раз незнакомца заметили у фермы к западу от города: он стоял за воротами и смотрел на огонь в открытой кухонной двери. Хозяйка не пригласила его, позвала мужа и подняла шум. Незнакомец ушёл прежде, чем появились дозорные. В доме никто не замёрз.

На вторую ночь, ещё до истечения названных Эрвеном трёх дней, умер Каден Толь, конюший из Беррена. Мальчишка из ночной смены видел, как незнакомец помог Кадену успокоить испуганную лошадь во дворе, после чего конюший пригласил помощника в сторожевую комнату. Предупреждение он слышал вместе со всеми, но до башни дозора было меньше сотни шагов, а за стеной конюшни спали десять человек. Утром его нашли возле остывшей жаровни. На камнях лежал иней, а пальцы Кадена были вытянуты к пеплу так, будто он до последней минуты пытался придвинуться ближе.

Эйда сама пришла к Хальвену. Она не плакала и не оправдывала Эрвена. Только положила на стол серый плащ и осталась стоять, хотя возле окна имелся свободный стул.

— Он взял у Кадена, чтобы не брать слишком много у меня.

— Это он вам сказал?

— Да. Сегодня перед рассветом, — Эйда посмотрела на пузырьки, книги и старую выписку, которые Хальвен не успел убрать после ночи. — Вчера он брал у меня. Я думала, если позволю ему делать это регулярно, других больше не будет.

Хальвен придвинул к ней стул. На этот раз она села.

— Теперь чего ты хочешь?

— Чтобы он больше никого не убил. Чтобы ответил за тех, кого уже убил, — её голос дрогнул лишь на последней фразе. — Родек не повезёт его к судье. Если найдёт, застрелит на месте. Эрвен будет защищаться, и погибнет не только он.

На столе рядом со старой выпиской лежал пузырёк жарника. Хальвен доставал его ещё после рассказа Сорена, несколько раз перечитал обрывочную приписку и так и не придумал безопасного способа проверить её. Теперь он попросил Эйду протянуть руку и долго считал удары её сердца. Пульс оставался замедленным, но ровным; последние сутки она почти не отогревалась.

— Сорен начал согреваться только после того, как сердце снова ускорилось, — сказал Хальвен. — Вода и кирпичи до этого грели кожу, не больше. Жарник заставляет тело поднять собственное тепло очень быстро. В старой записи сказано, что для вэллара такой жар болезнен и мешает удерживать тепло. Запись оборвана. Автор мог ошибаться, доза может оказаться слишком слабой для Эрвена или слишком сильной для вас.

— Вы хотите, чтобы он попытался взять тепло у меня.

— Я хочу ослабить его достаточно, чтобы сеть и железо удержали его до разговора. Но приманкой будете вы, а рисковать будет ваше сердце. Отказаться можно сейчас и в любую минуту потом.

— Тогда Родек устроит охоту.

— Да.

— И если всё получится, вы не позволите ему сразу убить Эрвена?

Хальвен посмотрел на серый плащ. Четыре смерти уже не оставляли сомнений: Оллен, Ренна, Доррен и Каден. Имя Мика можно было вычеркнуть, но это ничего не меняло.

— Я обещаю, что Родек сначала выслушает нас. Больше я за него обещать не могу.

Эйда согласилась.

Эйда написала, что готова уехать с ним, и попросила Эрвена прийти после заката в тот же охотничий домик. Записку она отнесла к старой межевой стене за мельницей и спрятала в щели под нижним камнем. Если они не могли встретиться в назначенный вечер, Эрвен искал её послания именно там. Родек хотел поставить возле стены дозорного, но Эйда возразила, что вэллар заметит чужое ожидание раньше, чем подойдёт; в конце концов место просто проверили перед рассветом. Записки уже не было. Свежий снег возле камней хранил только смазанные ветром углубления, по которым нельзя было понять, кто её забрал.

После этого Хальвен дал Эйде первую часть настоя за час до встречи и проверял пульс каждые несколько минут. Когда сердце ускорилось, добавил ещё две капли; кожа девушки порозовела, на висках выступил пот, а пальцы задрожали уже не от холода. Третью дозу он не дал, хотя по расчёту она могла сильнее ослабить вэллара.

— Этого мало, — сказала Эйда, наблюдая, как лекарь закрывает пузырёк.

— Возможно.

— Тогда добавьте.

— Ваше сердце может не выдержать.

Родек с шестью дозорными ждал в лесу, вооружённый арбалетами и двумя сетями с железными грузами. Он считал разговоры пустой тратой времени, но согласился на план, потому что не мог найти Эрвена и не хотел потерять ещё одного человека в ночной погоне.

Эрвен пришёл после заката, но не сразу поднялся на крыльцо. Через щель в ставне Хальвен видел серую фигуру у деревьев: вэллар осмотрел освещённые окна, задержал взгляд на слишком ровной, словно подметённой полосе снега возле стены, где дозорные старались скрыть следы, и только потом подошёл к двери. На пороге он сначала посмотрел на Хальвена с лекарской сумкой, затем на Эйду возле огня. В его лице не было удивления. Несколько долгих мгновений он оставался снаружи, словно ещё мог развернуться, раствориться между деревьями и заставить засаду ждать до утра.

Эйда смотрела на него через всю комнату.

— Заходи, — сказала она.

Эрвен не двинулся сразу.

— Ты уверена?

— Да.

Только после этого он переступил порог и прикрыл за собой дверь.

— Ты всё-таки решила уехать, — сказал он, не сводя с Эйды глаз.

— Я решила поговорить без леса между нами.

Она шагнула навстречу. Эрвен коснулся её лица, провёл пальцами к затылку и притянул к себе. На мгновение пламя в очаге вытянулось тонкими синими языками, а вокруг их тел побелел воздух. Потом вэллар резко отдёрнул руку.

Иней на его пальцах растаял, превращаясь в пар. Эрвен согнулся, прижав ладонь к груди; правильные черты лица исказились, будто под кожей на миг проступило что-то чужое и очень старое. Эйда оказалась между ним и дверью. Он схватил её за плечи и толкнул в сторону выхода так сильно, что она ударилась о стену возле порога, но путь перед ним освободился.

Дверь распахнулась. Первая сеть ударила Эрвена в грудь и сбила на пол, вторая накрыла сверху прежде, чем он успел подняться. Железные грузы прижали края к доскам. Дозорные встали полукругом, арбалеты взяли вэллара на прицел. Хальвен подхватил Эйду, усадил у стены и приложил пальцы к её шее: сердце билось часто, но ровно, сознание она не потеряла.

Родек вошёл последним с обнажённым мечом.

— Четверо, — сказал он.

— Я умею считать.

— Тогда отойди.

Хальвен не двинулся. Эрвен лежал под сетями и тяжело дышал. Красота исчезла: кожа стала почти прозрачной, под ней проступали тёмные сосуды, зрачки расширились до краёв радужки. Он смотрел не на меч, а на Эйду.

— Ты способен выбирать, — сказал Хальвен. — Только что ты выбрал не убивать её, хотя она стояла у выхода. Поэтому не говори мне больше, что голод решает за тебя.

— Не превращайте привязанность в добродетель, лекарь, — голос Эрвена сорвался, но он всё же усмехнулся. — Я уберёг то, что принадлежит мне.

Эйда, всё ещё дрожа от жарника, поднялась, держась ладонью за стену.

— Я тебе не принадлежу.

Эрвен закрыл глаза.

Родек сделал шаг вперёд и поднял меч. Эйда не попыталась встать между ними: она осталась у стены, слишком слабая, чтобы удержаться без опоры, но голос её прозвучал твёрдо.

— Он должен ответить перед судом. Я не прошу отпустить его. Не устраивайте казнь в охотничьем домике.

— Он не сдавался, — сказал Родек. — Мы сбили его сетями, пока он пытался уйти.

— Правила не требует добровольной сдачи. Он обездвижен, больше не нападает, понимает обвинение и отвечает на него, — возразил Хальвен. — Сейчас перед вами пленник.

Родек перевёл взгляд на лекаря. За дверью ждали ещё люди, четверо погибших были родом из этой долины, и едва ли кто-то в Беррене стал бы осуждать начальника дозора за удар мечом. Родек перевёл взгляд на лекаря.

— Правила писалась для разбойников, — сказал он.

— В них не написано «для людей», — отозвался Хальвен. — Там сказано: для тех, кто после захвата не может продолжать нападение и способен ответить на обвинение. Вы сами напомнили мне это до его поимки.

— Перед каким судом вы собираетесь его поставить? До окружного города два дня на санях. В башне одна каменная кладовая, деревянная дверь и решётка, которую он проморозит раньше, чем мы найдём писаря для протокола.

— Значит, свяжите крепче, — сказала Эйда.

Сухой звон оборвал её слова. Одно из колец возле плеча Эрвена лопнуло, и по железу побежала белая корка. Ближайший дозорный отступил, не меняя прицела.

— Жарник уже слабеет, — сказал Хальвен. — Вторую такую дозу Эйде нельзя давать несколько дней. Перевезти его в этих сетях не получится.

— Тогда покончим сейчас, — ответил Родек.

— Шести болтов и вашего меча, вероятно, хватит, — сказал Хальвен. — Но первый выстрел будет нашим. Это уже не защита, а казнь связанного пленника без суда.

— Четыре человека не получили суда прежде, чем он их убил.

— Поэтому суд нужен ему, а не оправдание.

— А если подождать ещё немного, он разорвёт сети, — Родек указал остриём на побелевшее железо. — И мы снова получим право стрелять. Очень удобное право — после того, как он доберётся до ближайшего человека.

Хальвен посмотрел на дозорного у двери. Эрвен лежал почти посередине между очагом и единственным выходом из домика; чтобы выбраться наружу, каждому пришлось бы пройти мимо него на расстоянии вытянутой руки. Пока две сети ещё прижимали вэллара к полу, это оставалось возможным. Никто не знал, сколько ещё продержится железо. За спиной дозорного, у стены возле двери, едва удерживалась на ногах Эйда.

— Если вы намеренно дождётесь, пока пленник разорвёт путы, только чтобы снова получить право его убить, это всё равно будет казнью, — сказал Хальвен. — Просто более удобно оформленной.

Родек стиснул рукоять меча.

— А если я начну выводить людей, он порвёт сети раньше, чем последний переступит порог.

Хальвен посмотрел на побелевшие кольца. Одно уже лопнуло, второе выгибалось всё сильнее.

— Поэтому держать его здесь нельзя. Везти к судье нельзя. Казнить сейчас вы не имеете права. Хорошего решения у нас нет.

— А сколько добавится на следующей дороге, если мы его выпустим?

Хальвен не ответил. Второе кольцо выгнулось, но пока выдержало. Эрвен открыл глаза и посмотрел на арбалеты, затем на Эйду у стены. Он слышал весь спор и, судя по тому, как задержал взгляд на каждом из дозорных, считал не хуже Родека.

— Вы не сможете удерживать меня до суда, — произнёс он. — И не хотите писать в первом же донесении, что казнили пленника после захвата.

— Не проверяй, чего я не хочу, — сказал Родек.

Он медленно отвёл меч от горла Эрвена, однако остриё оставил на уровне груди.

— Говори, — приказал он.

— Снимите сети, и я уйду до рассвета, — произнёс Эрвен. — Один.

— Ты покинешь весь округ, — сказал Родек. — Не приблизишься к Беррену, Лорну, северной мельнице и старой караульне. Дозор проводит тебя до пограничного камня. Увидим снова — стрелять будем без разговора.

— Тогда Эйда идёт со мной.

— Нет, — сказала она прежде, чем Родек успел ответить.

Эрвен повернул к ней голову. Эйда не отвела взгляда и не сделала ни шага навстречу. Несколько секунд он молчал.

— Тогда я уйду один.

Родек велел двум дозорным открыть дверь и всем остальным отойти к стенам. Сети снимали по одной, не опуская арбалетов. Эрвен поднялся медленно. Его качнуло, когда последнее железо оторвали от промёрзшего рукава, но бросаться к выходу или к Эйде он не стал.

— Вы выпускаете голод на чужую дорогу, — сказал Родек Хальвену.

— Я знаю.

— Тогда не называйте это спасением.

— Не называю.

У двери Эрвен остановился напротив Эйды. Она не подошла. Он приоткрыл рот, но так ничего и не сказал, после чего вышел в снег. Дозорные сопровождали его на расстоянии арбалетного выстрела; каждый раз, когда серый силуэт замедлялся, болты поднимались следом.

На рассвете у старого пограничного камня Эрвен свернул на северо-восточный тракт и вскоре исчез за белой полосой холма.

Эйда болела почти две недели. Хальвен оставался при мельнице, пока её сердце не пришло в норму, а кожа снова не стала тёплой. Она ни разу не спросила, куда ушёл Эрвен. Родственники погибших не поблагодарили лекаря. Мать Оллена сказала, что он сохранил чудовищу жизнь, которой не сохранил её сыну, и закрыла дверь прежде, чем Хальвен успел ответить.

Перед отъездом он отправил письма на ближайшие заставы. Цвет волос и глаз в них не упоминался: свидетели противоречили друг другу даже в пределах одного разговора. Вместо обычного описания Хальвен перечислил то, что оставалось неизменным: имя Эрвен, слишком лёгкая для зимы одежда, снег, не тающий на волосах и плечах, привлекательное лицо, чьи черты трудно вспомнить порознь, ожидание приглашения у чужого огня и внезапный внутренний холод после близкого прикосновения.

Ответы пришли не из всех мест. Один наместник пообещал предупредить дозор, другой потребовал доказательств существования вэллара, третий сообщил, что королевская почта не предназначена для распространения деревенских сказок. К весне смертей в долине больше не было. Родек считал это единственным фактом, имевшим значение. Хальвен продолжил путь.

Год спустя он приехал в Ар-Мерис по дороге на юг. Город был далёк от северного Лорвейна, огромен и шумен; в нём смешивались говоры семи княжеств, а постоялые дворы стоили столько, будто сдавали комнаты вместе с правом наследования. После долгого дня Хальвен вошёл в зал гостиницы у западных ворот, заказал ужин и только тогда заметил возле огромного камина человека, которого слишком многие пытались разглядеть украдкой.

Незнакомец сидел в глубоком кресле, одетый в тёмно-зелёный бархат. В свете огня волосы казались золотистыми, однако стоило ему повернуть голову, как на висках появлялся серебряный оттенок. Рядом смеялись молодые люди — двое мужчин и женщина, судя по одежде, дети состоятельных купцов. Один держал ладонь на спинке кресла, другой наливал незнакомцу вино. Все трое выглядели здоровыми и румяными.

Хальвен уже отвёл взгляд, когда почувствовал знакомое беспокойство, не связанное ни с одной запомнившейся чертой. Он посмотрел на лёгкий бархатный камзол, на обнажённые кисти, на тонкие пальцы возле бокала, затем опустил глаза к камням очага.

Вокруг кресла по ним тянулся иней.

Незнакомец поднял взгляд. Узнавание появилось в его лице раньше, чем имя в памяти Хальвена. Эрвен улыбнулся и едва заметно приподнял бокал.

Молодой человек рядом наклонился к Эрвену, продолжая что-то рассказывать.

— Может, подвиньтесь к огню? Здесь теплее, — предложил Хальвен.

— Не беспокойся, лекарь, — произнёс Эрвен, глядя на Хальвена. — Тут достаточно тепло, я больше не мёрзну.

В камине осело полено, рассыпав искры. Молодая женщина засмеялась, протянула Эрвену обе ладони и потянула его ближе к пламени. На её щеках лежал живой румянец. У ножки кресла иней медленно перебрался на следующий камень.

Эрвен не сводил с Хальвена глаз.

Семь имён на могильном камне

Первую пустую могилу Эсма Таль увидела на рассвете, когда шла за хворостом для храмовой печи и мысленно повторяла порядок погребальных записей, который жрец Ульден велел ей выучить ещё к осени. В Белом Уступе мёртвые подчинялись государственному порядку надёжнее живых: при рождении человека вписывали в книгу общины, при браке переносили под новое хозяйство, после смерти отмечали день, причину, имя свидетеля и номер участка на кладбище. Кайрденские писцы говорили, что правильно составленная запись переживает любую семью. Ульден отвечал, что камень переживает писца, а земля — камень, поэтому сам он проверял и книгу, и надпись, и могилу. Эсма до сих пор считала эту привычку стариковской недоверчивостью, хотя никогда не говорила об этом вслух. Теперь она стояла у северной ограды, держала в одной руке корзину, а другой касалась края ямы, из которой кто-то выбрался наружу, и впервые подумала, что наставник, возможно, недоверчив ещё недостаточно.

Могила принадлежала Гельту Эльсту, умершему тридцать два года назад от зимней горячки. Эсма знала это не потому, что интересовалась давними болезнями местного дворянства, а потому, что Ульден накануне заставил её переписать выцветший номер участка. Земля вокруг провалилась неровным кольцом, тяжёлые комья лежали не снаружи, как бывает после лопаты, а внутри могилы и на её краях. Крышка гроба была расколота снизу. На влажной глине тянулись следы босых ног, сперва глубокие и шаткие, потом всё увереннее; они пересекали дорожку, обошли куст можжевельника и исчезали за кладбищенской калиткой. Ни звериных царапин, ни следов ломика, ни отпечатков сапог рядом не было. Только на внутренней стороне доски, которую Эсма подняла двумя пальцами, остались четыре параллельные борозды, забитые чёрной землёй и крошками ногтей.

Она поставила корзину на дорожку, закрыла яму снятой с дровяного навеса рогожей и побежала к храму. Белый Уступ ещё только просыпался. Над пекарней Геды Верн расползался первый дым, у колодца ругались две женщины, которым одна и та же верёвка понадобилась раньше, чем они успели окончательно открыть глаза, а у дома сельского старосты конюх выметал навоз на дорогу с таким достоинством, будто исполнял распоряжение короны. Поместье Эльстов виднелось на холме за деревней: серый дом с двумя башенками, слишком большой для последнего оставшегося наследника и слишком хорошо сложенный, чтобы признать собственную старость. Утренний туман лежал ниже его фундаментов, и потому казалось, будто дом стоит не на земле, а на медленно светлеющем облаке.

Ульден уже был в храмовом дворе. Он колол поленья короткими точными ударами и сердито посматривал на щель под дверью, откуда тянуло холодом. Жрецу шёл шестьдесят третий год, но он не признавал возраст причиной поручать ученице то, что мог сделать сам, если только поручение не называлось обучением. Эсма выговорила всё одним дыханием — пустая могила, сломанная крышка, следы к калитке — и ждала, что он спросит, не приснилось ли ей. Вместо этого Ульден положил топор на колоду, вытер ладонь о фартук и сказал:

— Книга в шкафу. Синяя, не коричневая. Соль в нижнем сундуке. Две лампы, масло и два маленьких колокола.

— Вы мне верите?

— Я верю, что ты умеешь отличить яму от ровного места. Остальное проверим, — он поднял на неё серые глаза и, заметив, что она всё ещё стоит, добавил уже резче: — Эсма, если мертвец поднялся до завтрака, это не повод оставлять ему весь день.

К северной ограде они вернулись уже не вдвоём. Ульден по дороге послал мальчишку за сельским дозорным Мертом Хоссом. Тот явился с Рагвеном и Тилем: кузнец нёс лом и короткую лопату, а племяннику Мерт ещё на ходу велел держаться поблизости — если понадобится староста или помощь из деревни, побежит за ними он.

Геда Верн пристроилась к ним у колодца сама. Услышав слова «вскрытая могила», она бросила корзину соседке и заявила, что пойдёт тоже. Мерт попробовал отправить её обратно в пекарню, но только один раз. Спорить с Гедой до завтрака было занятием более безнадёжным, чем искать могильного вора.

Возле могилы она замолчала.

Ульден проверил землю, осмотрел расколотую крышку и провёл над ямой ладонью, не произнося заклинаний. Рагвен тем временем поставил инструменты у ограды, а Мерт отправил Тиля к калитке — смотреть, не появится ли кто на дороге. Затем жрец велел Эсме открыть книгу на роде Эльстов.

— Гельт Эльст, — прочла она. — Пятьдесят один год. Зимняя горячка. Погребён в присутствии жреца Марвена Кая и писца Сорта Линна. Место двадцать восемь, северный ряд.

— Тело было целым?

Эсма нашла приписку прежнего жреца.

— «Лицо сохранено, опознание совершено супругой и братом». Да.

На соседней странице значилась женщина, найденная на северной дороге: ни имени, ни возраста, только приметы, день и место погребения. Эсма подложила под книгу ладонь и начала приписку о вскрытой могиле. Ульден придержал угол страницы, который загибал ветер.

— Подпись забыла.

— Вы же заверите.

— А увидела ты.

Она подписалась, оставив ниже место для его печати. Ульден заверил приписку маленьким оттиском и дал чернилам подсохнуть. Из чернильницы тянуло железом; привычная работа немного успокоила пальцы.

Ульден закрыл чернильницу и повернулся к следам. Они вели к холму Эльстов. Мерт Хосс присел, коснулся одного отпечатка и выругался почти шёпотом. Дозорный был человеком практичным; он охотно верил в контрабандистов, волков, плохо закреплённые балки и чиновников, приезжающих проверять мерные кружки. В мертвецов, вылезающих из могил, ему до этого утра верить не требовалось.

— Может, кто-то выкопал тело, а следы сделал нарочно? — спросил Тиль, слишком молодой, чтобы удержаться от версии, которая позволяла не смотреть в яму.

— Тогда этот кто-то унёс тело по воздуху, — ответила Эсма. — И зачем-то царапал крышку изнутри.

— Не помогай страху остроумием, — тихо сказал ей Ульден, но Геда коротко фыркнула, и напряжение на миг ослабло.

Они пошли вдоль северного ряда. Вторая могила провалилась у каменной часовенки, третья — под старой липой. Все принадлежали Эльстам. У часовенки была похоронена женщина, умершая почти век назад, под липой — пятилетний ребёнок; возле его могилы следы начинались с двух глубоких вмятин, будто поднявшийся сперва полз и лишь потом сумел встать. Дальше обнаружились ещё четыре вскрытых участка. Всего семь.

Эсма сразу вспомнила другой камень, стоявший у западной ограды. На нём тоже было семь имён — не Эльстов, а жителей старой деревни, исчезнувших сто сорок три года назад. Их тела так и не нашли. Камень поставили родственники, когда королевский суд разрешил считать пропавших умершими, но места под ним оставались пустыми. Дети называли его семигласым и спорили, можно ли услышать ночью, как имена разговаривают между собой. Ульден запрещал эти игры не из почтения к суевериям, а потому, что однажды двое мальчишек пытались разжечь на плите костёр и раскололи край.

Земля у камня не была тронута. Эсма обошла его, провела пальцами по надписям и увидела в нижней борозде свежий чёрный воск. Не свечной — слишком густой и с металлическим запахом. Воск заполнял буквы, делая имена видимыми издалека: Ханна Рой, Берт Каль, Дерен Хойс, супруги Нива и Орст Веллен, староста Кейр Мотт и писец Авар Сенн. Семь пропавших, после исчезновения которых общинные пастбища, известковый карьер и холм с будущим поместьем перешли роду Эльстов по королевскому решению.

Ульден снял немного воска ножом, завернул в чистую тряпицу и ничего не сказал.

— Молодой господин вернулся три недели назад, — напомнила Геда. — Один. Слуги ушли ещё весной. В поместье по ночам свет. Я думала, книги разбирает.

— Может, и книги, — сказал Ульден, убирая свёрток. Он ещё раз посмотрел на залитые чёрным воском имена. — Но эти имена кто-то залил совсем недавно.

Рейнар Эльст унаследовал дом, земли и старую тяжбу после смерти дяди, но почти всё детство провёл в Раверне. В Белом Уступе его помнили худым мальчиком, который читал на конюшне и ненавидел, когда крестьяне кланялись ему ниже, чем соседским детям. Потом он уехал учиться — сперва праву, затем, по слухам, магии. Последний год родовое имя Эльст снова обсуждали из-за прошения сельской общины. Деревня требовала вернуть старый карьер, поскольку дарственная грамота была выдана после исчезновения семи владельцев и могла основываться на преступлении. Рейнар не возражал против пересмотра, но настаивал, что род не должен быть объявлен виновным без доказательств. Для Кайрдена спор был почти образцовым: два архива, три копии одного документа, разные меры земли и достаточно мёртвых свидетелей, чтобы ни один судья не надеялся закончить быстро.

— Сначала к нему? — спросил Мерт.

— Сначала закрыть кладбище, — сказал Ульден. — Тиль, останешься у ворот. Никого не впускать и не выпускать. Даже если придёт родственник, чиновник или покойная бабушка.

— А если покойная бабушка просто полезет через ворота?

— Тогда звони.

Один из колоколов он отдал Тилю, рассыпал соль по порогу часовенки и велел остальным проверить могилы. Эсма шла вдоль рядов с книгой и отмечала каждый участок. Семь Эльстов были пусты; остальные на первый взгляд не тронуты. Она закончила у северной стены, когда со стороны холма донёсся размеренный звон, похожий на старый обеденный колокол Эльстов. Прозвучал ещё удар, потом третий. Слуг в поместье не осталось, да и до полудня было далеко. Геда постояла, глядя на башенки, и вернулась к своей пекарне; остальные пошли по следам.

Следы семерых мертвецов сходились у дороги и поднимались к дому. У ворот поместья один отпечаток исчезал, будто тот, кому он принадлежал, упал; дальше по гравию тянулась борозда от волочащейся ноги. Дверь была открыта. Ржавый молоток в виде птичьей головы покачивался на одном винте, и каждый порыв ветра слегка ударял им по дубовой доске. Эсма заметила на пороге ту же чёрную смесь воска и железной пыли. Она хотела присесть, но Ульден удержал её за плечо.

— Не переступай линию, пока не увидишь, куда она ведёт.

Линия уходила под ковёр в передней, поднималась по стенам тонкими штрихами и исчезала в тёмном коридоре. Дом пах холодной золой, сырой шерстью и чем-то сладким, как испорченные яблоки. В глубине снова ударило. Эсма невольно посмотрела под ноги: звук пришёл снизу, глухой и короткий, без протяжного медного гула.

Мерт позвал хозяина. Ответа не было. Ульден вынул из сумки лампу, зажёг её и, стоя снаружи, провёл пламенем над порогом. Огонь вытянулся к чёрной линии, посинел и задрожал, но не погас. Жрец рассыпал поперёк воска полоску соли; та зашипела, как на горячей сковороде, и в передней что-то тяжело переступило с ноги на ногу.

— Рейнар Эльст! — снова крикнул Мерт. — По полномочию сельского дозора требую выйти!

Из коридора появился мальчик лет пяти. На нём висела истлевшая погребальная рубаха, кожа на лице высохла и пристала к костям, одна рука была обмотана остатками кружевной ленты с серебряной нитью. Эсма видела его имя утром: Лейн Эльст, умерший сто восемнадцать лет назад. Он остановился у края света и поднял голову. Глаз у него не было, но пустые впадины повернулись точно к Мерту.

— Нас позвали домой, — сказал ребёнок голосом, который звучал будто из глиняного кувшина. — Мы пришли отвечать.

За ним показались старик с проломанной челюстью, женщина в остатках савана, юноша и ещё двое настолько древних, что земля въелась в них темнее кожи. Вместе с ребёнком — шестеро. Они двигались медленно, однако не шатались; выстроившись в коридоре, разом повернули головы к лестнице. Сверху донёсся голос Рейнара — хриплый, сорванный, отчаянно живой.

— Кто приказал убить их? Назовите имя.

Мерт шагнул через порог. Ульден успел схватить его за рукав, но дозорный вырвался, потому что наверху закричал человек. Чёрная линия под сапогом вспыхнула тусклым багрянцем. Все шестеро мёртвых одновременно повернулись к нему.

— Назад! — приказал Ульден.

Эсма не помнила потом, кто первым потянул Мерта. Кажется, она ухватила его за пояс, а Рагвен — за ворот. Мёртвый старик сделал два быстрых шага, неожиданно быстрых для тела, пролежавшего в земле тридцать лет, и протянул руки. Соль на пороге вспыхнула белым. Пальцы коснулись света и почернели, но мертвец не отступил. Он давил на невидимую преграду с безразличным упорством вещи, которой не больно. Эсма отступила ещё на шаг и задела локтем маленький колокол, висевший у неё на сумке. Тот коротко звякнул.

Мертвец дёрнулся. Не отступил — лишь на мгновение повернул голову к звуку, а пальцы, вдавленные в свет, разжались.

Ульден тоже это заметил. Он поднял лампу и произнёс несколько коротких слов. Пламя вытянулось поперёк порога, развернувшись перед мертвецом плоской стеной. Коридор заполнил запах горелой ткани.

Старик отшатнулся первым. Остальные тоже попятились в глубину передней, не сводя пустых глазниц со света. Ульден шагнул через порог, удерживая лампу перед собой.

— За мной. И не растягиваться.

Эсма вошла следом. Мерт и Рагвен держались по бокам, готовые оттащить её или жреца назад, если мёртвые снова бросятся вперёд. За передней открывался высокий лестничный пролёт; перила второго этажа проходили вокруг пустого пространства, и любой звук сверху падал вниз почти без преграды.

Там что-то тяжело ударилось о пол. Затем сверху донёсся женский голос — сухой, спокойный и достаточно громкий, чтобы слова разошлись по лестничному пролёту:

— Ты спрашиваешь не того мертвеца.

Где-то наверху Рейнар резко вдохнул.

— Кого же мне спрашивать?

На этот раз женщина рассмеялась. Смех оказался коротким, без веселья, но в нём слышалась усталость старшего родственника, которому потомок наконец задал очевидный вопрос.

— Того, чьего имени нет на камне.

После этого наверху заскрипело кресло.

— Идём, — Ульден поднял лампу выше.

Первый мертвец снова двинулся к ним. У его ноги в свете лампы проступила тонкая чёрная нить. Мерт наступил на неё сапогом, но ничего не изменилось; тогда прижал клинком к каменному полу. Рука мертвеца застыла на полпути.

Стоило Мерту чуть приподнять меч, как пальцы снова потянулись к нему.

— Не отпускай, — сказал Ульден.

Он повёл остальных к лестнице, удерживая мертвецов светом у стен. Эсма поднялась первой вслед за ним. Мерт отходил последним, перенося клинок так, чтобы не дать нити выскользнуть из-под стали, и только у нижней ступени резко отступил вслед за остальными.

На втором этаже голос Рейнара уже доносился совсем близко. Дверь библиотеки стояла открытой, и Ульден первым вошёл внутрь.

Молодой наследник сидел внутри круга, начерченного чёрным воском, мелом и собственной кровью. Ему было не больше двадцати семи. Волосы слиплись на лбу, правая ладонь была перевязана полосой от рубашки, а под глазами лежали такие тени, будто последние недели он спал по часу и каждый раз просыпался от худшей мысли. Перед ним на полу стояли семь глиняных чаш с землёй из семейных могил. Между чашами лежала копия дарственной грамоты; Рейнар вписал своё имя поверх старой печати владельца и закрепил подпись кровью. У грамоты загнулся угол, открывая строки на обороте; по углам комнаты чадили жаровни с железной стружкой. Справа от двери стояли книжные шкафы, слева — длинный стол; за ним низкое окно выходило на покатую крышу боковой галереи. Эсма заметила на ней оброненную рукавицу и лестницу, прислонённую снизу к карнизу. Кто-то так и не закончил чинить желоб.

Женщина, говорившая с ним, сидела в кресле у окна — седьмая из поднятых. На её коленях покоились руки, затянутые остатками серых перчаток. В отличие от остальных, она сохранилась почти целой: сухая кожа, седые волосы, тёмное платье, застёгнутое на горле серебряной булавкой. Эсма узнала лицо с портрета Лессы Эльст в нижнем зале. Та умерла девяносто лет назад и была последней в роду, кто ещё застал в живых слуг, слышавших рассказ о семи пропавших.

— Вы подняли их, — сказал Ульден. В его голосе не было вопроса.

Рейнар посмотрел на вошедших, затем на Мерта и медленно поднял неповреждённую руку, показывая, что не держит оружия.

— Я могу вернуть их. Мне нужно было только спросить.

— Мёртвых редко поднимают «только спросить», — ответил жрец. — Как редко режут горло только затем, чтобы человек перестал кашлять.

— Я не трогал их души.

— Откуда вам знать, что именно вы тронули?

Рейнар дёрнулся, но Лесса повернула к нему высохшее лицо.

— Он читал три книги, — сказала она. — Третью понял наполовину. Для живого мужчины этого достаточно, чтобы считать себя осторожным.

— Вы знали, — сказал Рейнар покойной родственнице. — Кто-то из вас знал. После исчезновения семерых земля перешла Эльстам. Тевор подписал прошение. Его брат служил у наместника. Кто совершил убийство?

— Ты всё ещё задаёшь один вопрос так, будто мир обязан содержать один ответ, — произнесла Лесса. — Тевор заплатил судейскому писцу. Тот составил запись, будто семеро отказались от земли и уехали. Ключница видела, как ему отсчитывали деньги. Потом всю жизнь боялась, что её тоже спросят.

— А люди?

— Я не видела, как их убивали.

Рейнар смотрел не на Лессу, а на грамоту между чашами. Потом потянулся к полке, где лежал лист с копиями семи надписей. На его краю остались чёрные восковые крошки; под именем Ханны Рой отпечаталась щербина, которую Эсма утром нащупала в камне.

— Писца я искал, — сказал он. — В платёжной книге выскоблена строка. Под чистым местом сохранилась должность, а имени нет. Где его можно найти?

— Стражники водили его в старую выработку. Туда же, куда прежде отвели семерых. Обратно он не вернулся.

— Ту выработку завалили.

— Вход в неё. Сама она под этим домом. Поместье Тевор построил позже — прямо над ними.

Ульден шагнул к кругу.

— Вы слышали достаточно. Теперь заканчивайте.

Рейнар сжал лист, и с края осыпался воск.

— Если там остались тела, я хотел бы вызвать одного. Того, кто видел…

— Сначала найдите тела. С живыми свидетелями. Больше никого не поднимать.

Мёртвый ребёнок в коридоре повернул голову и тихо постучал костяшками пальцев по стене. Ему ответили снизу.

Три удара поднялись из-под пола библиотеки. Теперь Эсма слышала отчётливо: камень о камень, очень глубоко. Затем внизу, со стороны кладовой, раздался протяжный треск.

Лесса Эльст впервые перестала улыбаться.

— Ты ещё кого-то позвал?

Рейнар покачал головой. Лист с надписями дрожал у него в руке.

Пол качнулся. Чернильница съехала со стола и разбилась у ножки кресла. Из трещин между досками выдуло пыль, холодную и влажную, как воздух из открытого склепа. От грамоты к семи чашам тянулись нити, похожие на волосы. Ульден поднёс лампу ниже, и в её свете обнаружились другие — они миновали чаши и уходили в щели пола.

— Рейнар, — сказал жрец. — Слова призыва. Точно.

— Те из семи моего рода, чьи имена я вписал и кто помнит, как была получена эта земля — придите домой и ответьте. Назовите того, кто видел, что случилось с семерыми, но сам не был среди них.

— Лейну было пять, — сказала Эсма.

Рейнар посмотрел в коридор. Ребёнок всё ещё держал ладонь на стене.

— Я думал, встанут только те, кто знает. Землю взял из семи могил, имена поставил у чаш… Остальные должны были остаться лежать.

Ульден протянул к нему руку ладонью вверх.

— Дайте сюда лист.

Рейнар отдал копии надписей; Ульден положил их на край стола. Затем наследник осторожно приподнял грамоту. Снизу виднелись семь коротких строк с именами Эльстов и одна длинная, незаполненная. За ней теснились новые буквы: они выползали из-под пальцев наследника, пересекали поля и стирали границы между строками.

— Вот здесь должен был появиться ответ, — сказал он. — Это началось, когда они ещё шли к дому.

— Почему не остановили? — спросил Ульден.

Рейнар оттянул рукав. Под ним на запястье темнела узкая обожжённая полоса. На полу, возле колена, в воске тоже остался глубокий разрез, залитый новым чёрным наплывом. Он провёл по нему пальцем и отдёрнул руку.

— Я размыкал круг. Дважды.

Из-под дома ударило снова. На обороте грамоты выступили угловатые насечки, совсем не похожие на почерк Рейнара. Нити под полом натянулись; чаши тихо зазвенели друг о друга. Эсма увидела, как одна из них сдвинулась, хотя соседняя оставалась на месте. Тянуло откуда-то снизу.

— Ваша кровь? — спросил Ульден, указав на подпись в круге.

Рейнар кивнул.

— И право на землю.

Лесса посмотрела на грамоту, потом на дрожащие доски под креслом.

— А всё, что в земле, ты тоже счёл своим?

Со стороны кладбища донёсся тонкий звон. Он повторялся без остановки, то сбиваясь, то учащаясь. Мерт бросился к лестнице. Ульден велел Рагвену идти с ним, а сам схватил Рейнара за плечо и вытащил из круга. Чёрные нити натянулись, несколько обвились вокруг запястья наследника, но соль, которой жрец заранее натёр ладонь, обожгла их белыми искрами. Рейнар упал за границу знака и остался лежать, тяжело дыша.

— Вы хотели свидетелей, — сказал Ульден. — Теперь будете отвечать перед живыми. Эсма, забери грамоту.

Она не решилась сразу. Нить, уходившая под доски, дёргалась при каждом ударе снизу.

— Разорвём связь с чашами, — сказал Ульден. — Сначала этих семерых.

Эсма не рискнула брать бумагу голыми руками. Она обернула ладони кожаным мешочком из храмового набора и подняла лист за края. Тот оказался тяжелее железной пластины. Имена на обороте продолжали теснить друг друга. Семь она узнала по могильному камню; рядом с ними проступали непонятные насечки и снова исчезали, оставляя после себя длинное пустое место.

Когда грамота оторвалась от пола, семь чаш лопнули. Земля выплеснулась, мёртвые в коридоре дёрнулись, а Лесса резко выпрямилась в кресле. Она ухватилась за подлокотники и медленно поднялась, словно собственное тело перестало слушаться её.

— Не отпускает, — сказал Рейнар.

— Подождите, — велел Ульден.

Он поднял лампу. В её свете Эсма увидела, как чёрные нити, обвивавшие руки Лессы, истончаются и одна за другой отходят от высохшей кожи. Первая оборвалась у запястья, вторая выскользнула из-под воротника. Лесса пошатнулась и опёрлась о спинку кресла. Из коридора донёсся глухой стук: кто-то из мертвецов ударился о стену.

Лесса посмотрела на последнего живого человека, носившего имя семьи.

— Мы шли сюда, потому что ты приказал прийти домой, — произнесла она. — Те, кто просыпается ниже, дома не помнят.

Пока она говорила, оставшиеся нити продолжали распадаться. Лесса уже замолчала, но ещё несколько мгновений стояла, держась за кресло. Затем её пальцы разжались. Последняя чёрная нить сорвалась с плеча, и Лесса сложилась на ковёр, как платье, из которого вынули человека.

В коридоре почти одновременно упали остальные шестеро. Кости ребёнка рассыпались у стены, старик ударился лбом о перила и остался неподвижен. Ульден опустил лампу, но держать её ему пришлось двумя руками.

Связи с семью чашами больше не было. Там, где ещё недавно от грамоты расходились семь нитей к поднятым Эльстам, остались только тусклые чёрные следы.

Но из нижнего края листа всё ещё тянулась другая нить — одна, заметно толще прежних. Эсма отступила к двери, подняв грамоту выше; нить удлинилась, скользнула по полу и снова ушла в ту же щель между досками.

Внизу продолжали звонить.

— Это уже не они, — сказал Рейнар.

Ульден ничего не ответил. Он смотрел туда, где нить исчезала под полом.

Во дворе уже собирались люди, прибежавшие на звон Тиля. Среди них оказался один из работников старосты; Мерт отправил его в деревню за конём, едва понял, что могилы открываются не только у северной ограды.

Когда Эсма с Ульденом вышли из дома, парень как раз вернулся, ведя под уздцы осёдланного коня. Мерт проверил седло и сунул ему поводья обратно.

— В окружной город. До самой заставы не останавливайся. Скажешь: мёртвые поднимаются по всему кладбищу, нужна помощь жрецов и магов. Повторить можешь?

Парень, побледнев, повторил почти слово в слово.

— Тогда езжай.

Мерт хлопнул коня и только после этого обернулся к Тилю. Мальчик прибежал с кладбища целый, но белый от страха; колокол он всё ещё сжимал в руке. На кладбище открывались новые могилы. Не семь и не один ряд — земля проваливалась то у ограды, то возле часовенки, то между бедными участками, где хоронили без семейных плит. Тиль увидел, как из могилы его деда показалась рука, и побежал звонить. К счастью, мертвец выбирался медленно.

— Уводи обратно в деревню всех, — велел ему Мерт. — Всех в каменную палату при суде. Детей, стариков, кто не может держать вилы. Никто не идёт на кладбище и к поместью. Когда пересчитают людей, доложишь мне у ворот. Рагвен, бери людей и запирай улицы телегами.

— Мой отец там, — сказал Тиль.

— Твой отец умер, а мать жива. Выбирай, кому сейчас помогать.

Тиль сглотнул и наконец разжал пальцы. Эсма забрала у него сигнальный колокол; на ладони мальчика остался красный след от рукояти.

— Иди, — сказал Мерт.

Он подтолкнул племянника к дороге и проводил взглядом, пока тот не побежал вниз вслед за остальными. Только тогда Эсма заметила, как дозорный сжал и снова разжал руку, которой ещё недавно держал поводья отправленного гонца.

За их спинами глухо дрогнул дом.

Рейнар всё это время оставался у порога. Перевязанную правую ладонь он держал чуть в стороне от тела, стараясь не сгибать пальцы; сквозь ткань проступило тёмное пятно, а ожог на запястье налился красным.

Эсма осторожно вынесла грамоту наружу. Чёрная нить потянулась за листом через порог и легла на ступени.

Ульден присел рядом и пересыпал её солью. Волосина зашипела и исчезла, но всего на мгновение. Из щели между камнями тут же выползла новая, обогнула белую полосу и снова потянулась к грамоте.

— Может, оставить её здесь? — спросила Эсма.

Рейнар шагнул ближе, явно собираясь рассмотреть нить, но Ульден остановил его ладонью у плеча и сам опустил лампу к ступеням.

Теперь стало видно, что нить вообще не следует восковой линии ритуала. Она пересекала порог наискось и уходила прямо сквозь камень. Внутри дома к ней присоединялись другие, тоньше первой. Эсма проследила их взглядом до передней, где у перил лежали неподвижные останки одного из поднятых Эльстов.

— Чаши разбиты. Почему они всё ещё встают?

Рейнар опустился возле нижней ступени. В свете лампы нити проступали между камнями и уходили под дворовый гравий. Одна тянулась вдоль дороги — туда, откуда утром пришли семеро.

— Земля из могил, — сказал он. — Я взял её, чтобы связать призыв с телами.

Ульден медленно провёл лампой вдоль порога. Под восковой линией проступили другие волокна: они уходили под фундамент, а у края ступени сплетались с теми, что тянулись в сторону дороги.

— Ты связал семь могил с этим домом, — сказал жрец Рейнару. — А когда под домом проснулось что-то другое, оно воспользовалось той же связью и пошло обратно к кладбищу.

Рейнар нахмурился.

— Но чаши разбились. Связь должна была исчезнуть.

Ульден носком сапога разгрёб рассыпанную по камням землю. Под ней всё ещё шевелились тонкие чёрные нити.

— Чаши разбились. Земля осталась. И, как видишь, этого оказалось достаточно.

Эсма посмотрела вниз по дороге. За деревьями скрывалась кладбищенская ограда, откуда совсем недавно прибежал Тиль.

— Поэтому начали открываться остальные могилы?

— Похоже на то.

Ульден поднялся и перевёл взгляд с кладбища на первые дома Белого Уступа.

— И если эта связь теперь тянется не к могилам, а к самим мёртвым, кладбищем дело может не закончиться.

Под холмом снова ударило. Через двор от колодца к нижней стене прошла трещина. Из неё вырвался запах старого известняка и гнилого дерева. Нити под лампой вздрогнули все разом, и Ульден отступил, увлекая за собой Эсму.

— В подвале есть старый ход, — сказал Рейнар. — За винным складом. В детстве мне запрещали туда ходить: дядя говорил, что стена оседает.

— И вы, разумеется, послушались, — заметила Эсма.

Рейнар бросил на неё усталый взгляд.

— Тогда — да.

Эсма ожидала оправданий или хотя бы попытки огрызнуться, но их не последовало. Ульден посмотрел на дом, из глубины которого снова донёсся глухой удар.

— Покажете ход.

У ворот их ждал Мерт. Пока они разбирались с нитями, он успел отправить Тиля в деревню и теперь следил за тем, как люди стаскивают телеги к перекрёсткам. Снизу доносились крики; кому-то не хватало рук, где-то за деревьями с грохотом опрокинулась ещё одна телега.

Увидев, что они возвращаются к дому, Мерт взялся за меч.

— Я с вами.

— Нет, — остановил его Ульден. — Если мы полезем под дом, кто-то должен остаться здесь и не дать деревне развалиться раньше, чем мы вернёмся.

Мерт нахмурился.

— А если оттуда полезет ещё что-нибудь?

— Тогда вам тем более лучше быть снаружи.

Жрец указал на дорогу.

— Никого больше в дом не пускайте. Если улицы не удержите, уводите людей в каменную палату при суде. И не перекрывайте дорогу к холму — нам может понадобиться выйти быстро.

Мерт ещё несколько мгновений смотрел на тёмный дверной проём, затем всё-таки отпустил рукоять меча.

— Хорошо. Идите.

Он развернулся и побежал вниз по дороге, уже на ходу окликая людей у ближайшей телеги.

Эсма проводила его взглядом, затем поправила сумку с синей книгой и осторожно просунула край грамоты под ремень. Бумага почти не гнулась. Ульден достал вторую лампу, передал её ей и подождал, пока Эсма закрепит колокол так, чтобы тот не бился о сумку при ходьбе.

— Не отходи от меня и не отвечай, если кто-то под землёй назовёт тебя голосом знакомого. Мёртвые могут помнить. Это не значит, что они понимают, кому говорят.

Подвал начинался обычными хозяйственными помещениями: пустые полки, бочки, пахнущие уксусом, сушёные травы, сено для погребного льда. Дальше камень становился старше дома. За винным складом они нашли заложенную арку. Половина кладки уже вывалилась внутрь, открывая узкий проход. На кирпичах были свежие следы ладоней, будто не человеческих: пальцы отпечатались слишком длинно, а кое-где вместо пяти борозд оставалось по три.

Рейнар замер.

— Это не те люди, которых вы искали? — спросила Эсма.

— Похоже на человеческие, — сказал Ульден. — Если кисти распались, а магия стянула то, что осталось.

За аркой начиналась наклонная галерея. Стены складывали без раствора, из крупных плит, исписанных угловатыми знаками. Эсма вела лампу вдоль камня. В её свете проступали чёрные волокна, совсем тонкие у входа и всё более толстые в глубине; они пересекали швы, будто кладки не существовало. У первой развилки правый ход оказался завален. Из левого донёсся скрежет, и Рейнар повернул туда, низко пригнув голову под треснувшей перемычкой.

Тела лежали в низком помещении, где потолок поддерживали три столба. Их было восемь; лица давно истлели, но на костях сохранились железные пряжки, обрывки шерстяной одежды и медные кольца, гораздо более привычные глазу Эсмы, чем знаки на стенах. Семь скелетов были связаны одной сгнившей верёвкой. Восьмой лежал отдельно, придавленный каменной плитой. Между его рёбер торчала металлическая трубка писца, а на пальце темнел перстень с крошечным знаком королевского суда.

Эсма поставила лампу на выступ и раскрыла книгу. Против семи имён стояла одна и та же запись: «тело не найдено». Она сосчитала черепа ещё раз. Семеро у стены, восьмой в стороне. У двоих были проломлены затылки; связанные кисти лежали за спиной, и даже там, где верёвка истлела, кости сохранили её тесный поворот.

— Судейский писец, — сказал Рейнар, наклоняясь к перстню. — Может быть, тот, о котором говорила Лесса.

— Авар Сенн тоже был писцом, — напомнила Эсма.

— У сельского старосты. Такой печати ему не дали бы.

Он опустился на колени рядом с телом, но не притронулся. Смотрел на пробитый череп, потом на руки семерых, связанных за спиной; пальцы его здоровой руки медленно сжались.

— Не трогайте, — предупредила Эсма.

— Я знаю.

— Если бы знали, нас бы здесь не было.

Рейнар поднял на неё глаза, потом снова посмотрел на связанные скелеты и промолчал.

Ульден осветил перстень с другой стороны. В углублении печати белел известковый песок. Эсма запомнила, как лежит кисть, вынула из храмового набора чистый мешочек и подхватила вещь через кожу. Палец рассыпался; она замерла, боясь задеть остальные кости. Ульден придержал мешочек раскрытым, пока она складывала туда перстень, затем сам затянул шнурок.

— Отдельно от воска, — сказал он. — И не потеряй.

Эсма спрятала находку во внутренний карман сумки. Рейнар проводил её движение взглядом, но не попросил отдать.

За дальней стеной кто-то провёл ногтями по камню. Один раз. Второй. Потом сразу десятки рук заскребли с другой стороны. Пламя в лампе Эсмы втянулось в фитиль и погасло. Она успела убрать книгу обратно, прежде чем Ульден поднял свою лампу: в её свете обнаружилась дверь, заделанная теми же плитами, что лежали вокруг. Чёрные волокна из галереи сходились к центральному камню.

На нём был выбит круг с семью короткими чертами и пустым местом посередине. Над кругом сохранилось изображение лица, закрытого маской; от его горла спускались семь продолговатых плашек. По нижней кромке ещё держалась зелёная корка меди. Эсма достала грамоту. На её обороте, среди незнакомых насечек, темнел такой же знак.

Рейнар провёл пальцем по воздуху над ним, не касаясь бумаги.

— Я этого не чертил.

Ульден приблизил свет. Из круга на двери расходились борозды: вниз, под ноги, вдоль стен и дальше в галерею, откуда они пришли. В каждой шевелилась чёрная нить. Грамота дёрнулась в руках Эсмы, и на миг бумагу словно прижало к невидимой доске.

За плитой ударили. Камень сдвинулся на толщину пальца; через щель Эсма увидела край длинной ниши и черепа, лежавшие один над другим. Одновременно повернулись три лица, потом ещё несколько в глубине. Головы упирались в низкие своды, тела пытались подняться там, где для этого не хватало места.

Ульден бросил соль в щель. Просунувшиеся наружу пальцы задымились и исчезли, но скрежет не прекратился. Жрец упёрся посохом в край плиты.

— От двери.

Эсма попятилась. На грамоте разошлись границы длинной пустой строки, а борозды в стене стали темнее. С той стороны ударили так, что посох вырвало из каменного шва. Эсма остановилась, и натяжение немного ослабло.

— Не тяните лист, — сказал Рейнар. Он смотрел на нить, соединявшую грамоту со знаком. — Дайте слабину.

Эсма шагнула к нему, повернула бумагу боком. Пустое место росло, проглатывая соседние буквы; на мгновение в нём возникала насечка, похожая на имя, и тут же пропадала. Новая рука показалась над первой, за ней ещё одна. Ульден рассыпал соль полукругом и поднял свет.

— Здесь ведь не один склеп, — сказала Эсма. — Сколько там лежит?

Никто не ответил. За открывающейся дверью тянулся другой проход, вдоль него темнели ниши. Дальнего конца лампа не доставала.

— Вы оставили место для человека, которого не можете назвать, — сказала она Рейнару, опуская взгляд на грамоту. — А здесь… Если он ищет среди них, как ему отличить одного от остальных?

Наследник попытался придержать расползающийся край строки. Бумага под пальцем не смялась, зато чёрные волокна обвились вокруг запястья. Он резко выдохнул.

— Это уже не мои семь чаш.

В щели над соляной полосой показалась рука, обтянутая чёрной кожей. На ней было шесть пальцев, но два держались на одной кости. Рука потянулась к лампе. Ульден ударил по ней железным наконечником, прижал к краю плиты и велел Эсме пройти первой. Пока она протискивалась между столбом и стеной, угол грамоты задел пламя. Бумага зашипела. Из обугленного края сорвалась нить и ушла прямо в пол; за дверью раздался глухой общий вздох, а в трещинах у ног задвигалась пыль.

Рейнар сбил огонь рукавом. На бумаге осталась чёрная выемка. Нить, сорвавшаяся с обгоревшего края, не исчезла: теперь она уходила прямо в камень у ног, глубже, туда, где сходились остальные волокна.

— Не оборвалась, — сказал Рейнар. — Только ушла глубже.

Ульден опустил лампу, проследил светом за нитью.

— Значит, грамоту не жечь. Если уничтожим лист, связь останется — просто перестанем видеть, за что она держится.

Эсма перехватила лист, прижимая обёрнутые кожей ладони к краям.

Ульден натянул поперёк прохода белую нить, закрепив её на выступах, и замкнул концы коротким словом. Свет лёг на камень тонким швом. С той стороны снова навалились, и один из выступов надтреснул.

— Здесь я больше ничего не сделаю, — сказал он. — Рейнар?

Рейнар поднял край грамоты. Среди движущихся знаков неподвижной оставалась только его подпись, обведённая засохшей кровью. Он задержал на ней взгляд.

— Мой приказ ещё держится отдельно. Если что-то и можно снять, то через круг, с которого всё началось.

Ульден подхватил лампу.

— Попробуем.

Они выбрались из комнаты прежде, чем треснувший выступ отвалился. За спиной камень скрежетал о камень. У выхода Эсма оглянулась: в узкой полосе света за дверью блеснуло лицо под медной маской. С груди фигуры свисали семь плашек — точь-в-точь как на камне над входом. Ульден взял её за локоть и потянул дальше по галерее.

В подвале их уже ждали двое мёртвых. Первый был мужчина в истлевшем кожаном переднике, вероятно бывший конюх Эльстов; второй — женщина, похороненная так недавно, что Эсма узнала Матту Лой, умершую прошлой весной. Матта стояла у лестницы, склонив голову, словно стеснялась перекрывать дорогу. Потом подняла руки.

Ульден шагнул вперёд и ударил посохом по камню. Свет разошёлся от железного наконечника не вспышкой, а тонкой ровной волной. Конюха отбросило к бочкам. Матта остановилась, её пальцы застыли на расстоянии ладони от лица жреца. На мгновение в помутневших глазах проступило узнавание.

— Ульден? — спросила она.

Жрец вздрогнул.

— Дорога окончена, Матта, — сказал он всё же. — Ложись.

Она улыбнулась так, как улыбалась при жизни, когда приносила в храм слишком кислое варенье и делала вид, что это новая мода. Потом чёрная нить дёрнула её за шею, и женщина бросилась на него. Ульден успел подставить посох, но удар прижал его к стене. Эсма втиснула грамоту под ремень, схватила маленький колокол и зазвонила прямо у уха мертвеца. Звук был не громким, однако тело Матты выгнулось, будто каждый удар отзывался внутри пустых костей. В свете посоха за её плечом проступила чёрная петля. Рейнар перехватил её левой рукой, шепнул несколько слов и рванул. Нить обожгла ему ладонь до мяса, но порвалась. Матта обмякла у ног Ульдена.

— Вы умеете их отпускать, — сказала Эсма, помогая наставнику подняться.

— Одного. Если вижу связующую нить.

— Тогда смотрите лучше.

Рейнар коротко, почти недоверчиво рассмеялся. Эсма уже собралась отвернуться, когда возле бочек поднялся конюх. Она снова ударила в колокол, Ульден провёл светом по стене, и Рейнар прижал показавшуюся нить к полу железной дужкой лампы. Пока мертвец пытался оторвать от камня ногу, они успели выйти на лестницу. Наставник поднимался, придерживая бок; Эсма шла следом и подставляла плечо на каждом повороте.

Белый Уступ готовился к нападению так, как привык готовиться к пожару и разбойникам: телегами перегородили три улицы, на крышах стояли люди с длинными шестами, а у колодца сложили вёдра, крюки и мешки с песком. Только враг приходил не с дороги. С холма Эсма видела, как над кладбищенской оградой показываются головы. Одни мёртвые шли к домам, другие кружили у калитки, третьи поворачивались на гул и поднимались к поместью. У ближней телеги человек в погребальном кафтане вдруг осел на колени. Его успели оттащить за колесо, но он снова поднял руку.

Мерт встретил их у ворот. Следом пришёл Рагвен; на кожаном переднике кузнеца темнела широкая мокрая полоса. Ульден взял его за локоть, однако тот покачал головой.

— Не моя.

Ниже по дороге двое мужчин несли на двери тело, накрытое фартуком. Из-под ткани выступала рука Геды. Эсма узнала плетёный браслет, который та не снимала даже у теста.

— Её муж поднялся, — сказал Рагвен. — Он уже лет восемь на кладбище лежал. Видно, дошёл оттуда до самого дома.

Он провёл ладонями по переднику и только тогда продолжил:

— Соседский мальчишка как раз бегал по улице, предупреждал людей. Увидел мертвеца у её двери и кинулся к Геде. Она впустила мальчишку, а перед мужем дверь захлопнула.

Рагвен помолчал.

— Тот начал ломиться внутрь. Геда отвела мальчишку на кухню и вытолкнула через окно во двор. Велела бежать за помощью. А сама зачем-то вернулась в переднюю.

— Зачем? — тихо спросила Эсма.

Рагвен покачал головой.

— Может, думала, что он её услышит. Мальчишка говорит, она всё звала его по имени. Потом дверь не выдержала.

Кузнец сжал пальцы на краю передника.

— Когда я прибежал, он уже держал её. Обхватил поперёк груди и всё сильнее сжимал, будто даже не понимал, что делает.

Кузнец не закончил жеста. Ульден выпустил его локоть.

— Рёбра сломал, — тихо сказал Рагвен. — Я оторвал его, а она ещё дышала. Велела хлеб вынуть через десять минут. Сказала: деревня, может, переживёт нежить, но горелое есть не обязана.

Эсма смотрела на фартук. Утром Геда отряхивала его у кладбищенской калитки и бранила Рагвена за грязные сапоги. За поворотом подняли край ткани, чтобы переложить тело на телегу, и рука с браслетом исчезла.

Мерт дождался, пока кузнец замолчит, и назвал второго погибшего. Подмастерье Малко Ренн сорвался с телеги, когда мертвец схватил колесо, и сломал шею. Эсма прижала локтем сумку с книгой. Расстегнуть её сейчас она не могла.

— Сколько вышло? — спросил Ульден.

— Не меньше сорока. Некоторые сами падают. Мы одного к самой ограде оттащили, думали, далеко отошёл — больше не встанет. А он опять полез. Других приходится рубить. Рагвен говорит, голова не всегда помогает.

— Потому что движет не тело, а связь, — ответил Рейнар.

Мерт шагнул к нему так быстро, что Эсма успела только поднять руку. Дозорный ударил наследника в лицо. Рейнар упал на колено, кровь брызнула на гравий.

— Ещё раз объясни мне, что именно их движет, — сказал Мерт. — Лучше так, чтобы Геда услышала.

— Мерт, — остановил его Ульден. — Он нужен живым.

— А потом?

— Потом — суд.

Рейнар вытер губы и поднялся без помощи. Он не оправдывался. Мерт дождался, пока он войдёт в дом, и пошёл следом.

Рагвен остался во дворе с двумя мужчинами. У лестницы на крышу галереи кузнец сложил верёвку и велел помощникам освобождать проход от обвалившейся черепицы. Эсма услышала, как он ещё раз окликнул Мерта; тот обернулся, поднял ладонь и исчез в передней.

Обратный путь оказался хуже спуска. Дом уже трещал под давлением того, что проснулось под ним: штукатурка осыпалась, двери перекашивало в рамах, из щелей между половицами тянулись чёрные волокна. В столовой трое мертвецов сгрудились над плитой старого колодца, ещё двое царапали стену снаружи.

Ульден повёл остальных вдоль стены, удерживая перед собой полосу света. Из-за перевёрнутого стула вдруг потянулась рука. Эсма ударила в колокол — мертвец дёрнулся, и возле его плеча на миг обозначилась чёрная петля.

— Под ногой, — бросил Рейнар.

Мерт понял раньше, чем Эсма успела проследить его взгляд: клинок прижал нить к камню, тело перекосилось и застряло между столом и стеной. Этого хватило. Они протиснулись мимо, и только у лестницы Мерт выдернул меч из-под дёргающейся петли и нагнал остальных.

Когда они поднялись на несколько ступеней, снаружи позвал Тиль. Мерт остановился и оглянулся.

Мальчик стоял у открытой двери, не переступая порога. В одной руке он сжимал листок со списком дворов, другой придерживал косяк. За его спиной во дворе мелькали люди, перетаскивавшие телеги.

— В палате считают людей, — выговорил он. — Не хватает старухи Сивы, братьев Кой и троих детей с нижней улицы. Мой отец тоже вышел. Он стоит у нашего дома. Мать не открывает.

Мерт спустился к нему.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что она не открывает. И что ты остался снаружи.

Тиль смял край списка.

— Я только сказать пришёл.

Эсма уже спускалась следом, чтобы забрать листок, когда дверь боковой комнаты распахнулась. Мёртвая женщина бросилась на Мерта. Он успел толкнуть племянника назад, но Тиль зацепился пяткой за порог и упал внутрь передней. Ногти рассекли дозорному щёку. Ульден ударил светом, женщину отбросило к стене, и она вцепилась в висящий гобелен.

Тяжёлая перекладина сорвалась вместе с куском штукатурки. Мерт прикрыл Тиля собой. Дерево ударило его по спине, железное крепление распороло куртку под лопаткой. Одновременно верх дверного проёма осыпался наружу: камни, доски и обломки рамы рухнули поперёк входа.

Эсма рванула Тиля к лестнице в тот самый миг, когда сверху сорвалась ещё одна плита. Камень ударился там, где мальчик только что лежал, и завал окончательно отрезал переднюю от двора. Сквозь щели ещё пробивался дневной свет, но выбраться наружу уже было невозможно.

Мерт остался стоять у входа. Сначала Эсма решила, что он просто переводит дыхание, но затем дозорный качнулся, сделал шаг к лестнице и тяжело опустился на одно колено.

— Дядя?

Тиль вырвался из рук Эсмы и бросился к нему.

Под курткой Мерта быстро темнела ткань. Ульден присел рядом, осторожно отодвинул край одежды и замер. По его лицу Тиль понял всё раньше, чем жрец успел что-либо сказать.

Мальчик резко обернулся к заваленной двери.

— Надо в палату. Мы можем…

— Не можем, — перебил Мерт.

Он говорил сквозь стиснутые зубы, но голос оставался ровным. Меч всё ещё был у него в руке.

— Выход завален. Пойдёшь наверх с ними.

Тиль упрямо мотнул головой.

— Я тебя не оставлю.

Мерт посмотрел на него и на мгновение прикрыл глаза.

— Тогда я умру, глядя, как ты стоишь рядом и мешаешь тем, кто ещё может что-то сделать. Не заставляй меня тратить на это последние силы.

Тиль судорожно вдохнул, но спорить больше не смог. Мерт снял с пояса знак дозора, вложил его племяннику в ладонь и сам сжал его пальцы вокруг металла.

В этот момент из боковой комнаты донёсся шорох. Мёртвая женщина, которую отбросило светом, снова поднималась; за её плечом в коридоре уже показалась ещё одна фигура. Мерт повернул голову на звук, опёрся на меч и с усилием поднялся. На ногах он держался плохо, но всё-таки встал между лестницей и приближающимися мертвецами.

— Эсма, уведи его.

Тиль вскинулся.

— Дядя…

— Наверх.

Мальчик замер, глядя на дядю, потом наконец позволил Эсме потянуть себя к лестнице. Мерт перехватил меч обеими руками и дождался, пока они отойдут на несколько ступеней.

— Я их задержу.

Он продержался меньше минуты. Они услышали два удара меча, тяжёлое падение и крик Тиля, которого Ульдену пришлось тащить за собой наверх. Эсма захлопнула дверь библиотеки, а Рейнар втиснул под ручку спинку стула. С той стороны уже скребли, когда он вернулся к кругу.

Рейнар опустился в середину круга и положил повреждённую ладонь на грамоту.

— Расставь семь чаш по прежним местам.

Эсма посмотрела на осколки, разбросанные по полу.

— Они разбиты.

— Мне не нужны сами чаши. Нужны семь мест, через которые я связал приказ с мёртвыми. Земля должна снова лежать там же.

Эсма собрала крупные черепки, разложила их по следам прежнего круга и насыпала на каждый щепоть земли из разбитых чаш.

Ульден провёл солью окружность у двери. Свет его посоха стал тусклее; после удара в подвале жрец прихрамывал, а теперь ещё и держал левую руку прижатой к боку. Но он не позволил Эсме осматривать себя.

— Пока вы спорите с человеком, мёртвые не становятся терпеливее, — сказал он. — Делай, что нужно.

Тиль стоял у окна, не выпуская из кулака знак дозора. За дверью скреблись ногти. Сначала один мертвец, затем несколько. Из стены возле книжного шкафа росла трещина, по её краям выступал иней. Через щель доносился тот же общий вздох, который они слышали у подземной плиты.

Рейнар разложил грамоту так, чтобы его подпись легла на кровавый след в круге. Край листа не доставал до восковой линии; Эсма подвинула черепок, подсыпала землю в разрыв. Как только промежуток закрылся, чёрные нити рванулись к Рейнару из пола. Он не отдёрнул руки. Эсма видела, как они входят под кожу запястья, ползут вверх по венам и темнеют под рукавом.

— Я, Рейнар Эльст, чьей кровью был начат этот призыв, — произнёс он. Голос сперва дрожал, но с каждым словом становился ровнее. — Я отказываюсь требовать ответа от мёртвых. Я снимаю приказ прийти в дом. То, что эта земля принадлежит мне, не даёт мне власти над теми, кто в ней лежит.

Семь мест вокруг него ответили почти одновременно. Чёрные следы возле черепков дрогнули и погасли один за другим. Нити, тянувшиеся к ним из подписи Рейнара, свернулись на полу тонкими колечками и рассыпались.

На несколько мгновений стало тихо.

Потом из трещины возле книжного шкафа выползла другая нить — толстая, неровная, совсем не похожая на семь первых. Она пришла снизу, прошла поверх погасшего круга и легла на край грамоты. От неё сразу отделились десятки тонких ответвлений и ушли обратно в пол, стены и дверной проём.

Снаружи заговорили. Среди голосов Эсма различила Матту, Гельта, потом Мерта. Тиль вскинул голову. Между именами снова и снова возникал пустой выдох — место, в котором будто должно было быть ещё одно слово.

Рейнар повторил слова отказа, но на этот раз ничего не изменилось. Кровь с повреждённой ладони стекла на подпись, а толстая нить лишь натянулась сильнее и приподняла край грамоты.

Эсма проследила за ней до длинной пустой строки.

— Она всё ещё кого-то ищет?

Рейнар посмотрел туда же. На бумаге проступили две угловатые черты, будто начало неизвестного имени, и почти сразу исчезли.

— Похоже, вопрос остался, — сказал он. — Тот, для кого я оставил эту строку.

За дверью снова заскребли. Эсма потянулась к лежавшему на столе листку с копиями семи надписей, надеясь найти на нём хоть что-нибудь, что они пропустили. Рейнар заметил движение и перехватил лист прежде, чем она успела отложить его.

— Подожди.

Он поднёс копии к грамоте. Когда край листа коснулся исписанного поля, под именем Ханны Рой проступили знакомые буквы. Рейнар чуть отвёл бумагу, и они поблекли; приблизил снова — вернулись.

Несколько мгновений он смотрел на них молча.

— Дело не в этом листе. Грамота цепляется за любую запись, которую мы связываем с ритуалом. Так в неё попали и эти имена.

Эсма перевела взгляд на пустую строку.

— Но того свидетеля мы назвать не можем. Мы даже не знаем, кто он.

Ульден, всё это время удерживавший дверь, оглянулся через плечо.

— Тогда не придумывай имя. Запиши то, что действительно знаешь.

Эсма достала синюю книгу. Когда она раскрыла её, закладка соскользнула на знакомую страницу: женщина с северной дороги, опознания не было. Ниже стояли имена людей, видевших тело, и печать Ульдена.

Она перевернула страницы до чистого разворота, вынула перо и дорожную чернильницу. Чернила загустели от холода. Эсма подышала на горлышко, придерживая книгу коленом, и окунула перо.

— Я могу только свидетельствовать, — сказала она.

— Свидетельствуй. Заверю я.

Дверь выгнулась внутрь. Соляная линия вспыхнула, и на досках проступили отпечатки ладоней с другой стороны. Рейнар застонал: одна из нитей лопнула под его кожей, оставив длинный чёрный след до локтя.

Эсма написала: «Под холмом поместья Эльстов обнаружено древнее погребение. За каменной дверью — ниши с останками. Имена умерших не установлены. Число тел требует счёта после закрытия опасности». Остановилась, обмакнула перо и добавила: «Свидетель — Эсма Таль, ученица жреца Белого Уступа». Строчка съехала вниз. Она не стала выравнивать.

Семерых, лежавших перед дверью, она внесла отдельно: связанные тела, признаки насильственной смерти, предположительно — люди с западного камня. Перо цеплялось за волокна бумаги; последнюю фамилию Эсма дописала, прижав кисть другой рукой.

— Сюда, — сказал Рейнар.

Он освободил угол грамоты. Эсма подняла книгу, но в это мгновение дверь разлетелась.

Первым вошёл Мерт. Железная скоба всё ещё торчала у него из спины, меч волочился по полу, лицо было серым. За ним теснились другие: Гельт Эльст, Матта Лой, люди в старых кафтанах, дети, несколько древних фигур с руками, собранными из разных костей.

Тиль увидел дядю и шагнул к нему.

— Нет, — сказала Эсма.

Мальчик замер. Мерт повернул голову на его голос. На мгновение рука с мечом поднялась, будто дозорный хотел приказать племяннику уйти. Затем из трещины у шкафа выстрелила чёрная нить, вошла ему в затылок, и мёртвое тело бросилось вперёд.

Ульден встретил его посохом. Свет ударил не в грудь, а в нить. Та лопнула с громким щелчком. Мерт упал у соляной линии. Остальные двинулись одновременно.

Ульден встретил первый напор у двери, но проход был слишком широк: мертвецы полезли вокруг стола, задевая друг друга и опрокидывая стулья. Эсма звонила почти без остановки. Там, куда падал звук, движения на миг ломались, и свет Ульдена успевал выхватить очередную нить.

Слева что-то тяжело заскрежетало. Тиль тащил из-под стола скамью; одна ножка зацепилась за перекладину, и мальчик, всхлипнув от злости, рванул сильнее. Скамья наконец вылетела и легла поперёк прохода. Первые мертвецы рухнули через неё, на мгновение задержав остальных.

Рейнар оставался внутри круга. Каждая оборванная им нить оставляла на руках новый ожог, и Эсма заметила Гельта только тогда, когда тот уже переступил через черепки. Колокол не остановил его. Она схватила первое, что оказалось под рукой — синюю книгу — и ударила тяжёлым переплётом в лицо.

Гельт рухнул. Эсма сразу раскрыла книгу. Чернила поплыли по краю страницы, но строки уцелели.

Под шкафами раздался грохот. Пол в углу просел, один шкаф накренился и раскрыл дверцы. Книги посыпались вниз. Сквозь пролом Эсма увидела столовую, её разбитые плиты и балку, которая одним концом упиралась в обломки внизу, а другим застряла у них над полом.

По балке ползла рука. Следом показалась медная маска.

Эсма ударила в колокол, но пальцы не разжались. Фигура подтянулась выше, упёрлась локтем в край пролома; семь плашек на её груди стукнулись о дерево. К ним сходились волокна из стен и пола, и при каждом движении маски мёртвые у двери дёргались, словно кто-то тянул за их одежду. Пустой выдох стал громче.

Рейнар поднял глаза от грамоты. Знак над подземной дверью выступал на обороте листа так резко, будто его продавили остриём.

Эсма опустила колокол и, не сводя взгляда с ползущей фигуры, положила раскрытую книгу в круг. Ульден протянул ей свободную руку. Она пододвинула разворот к самой границе; жрец прижал печать к ещё влажной строке свидетельства и вернулся к проходу. Эсма слышала его тяжёлое дыхание. Свет от соленой линии у двери гнулся под ладонями мёртвых.

Край книги лёг на грамоту. Чёрные знаки на грамоте дрогнули и потянулись к соприкоснувшейся с ней странице. Они дошли до строки Эсмы, прошли вдоль её подписи и печати Ульдена, а затем поползли по полям, словно пытаясь втянуть новую запись в собственный текст.

Эсма прижала ладонь к своей подписи. Холод вошёл в пальцы до боли, будто она держала погребальную плиту зимой.

— Я видела место, — произнесла Эсма. — Я свидетельствую, что там лежат умершие, чьих имён и родства мы не знаем.

Фигура в маске потянулась к бумаге. Эсма пригнулась над книгой, закрывая её плечом, и продолжила:

— Они не названы в призыве Рейнара Эльста и не могут быть объявлены его свидетелями только потому, что лежат под этой землёй.

Буквы добрались до печати Ульдена и остановились. За спиной Эсмы тяжело упало тело, но она не обернулась.

— Эсма, — тихо сказал наставник.

Она знала этот тон. Ульден говорил так всякий раз, когда нельзя было позволить страху, жалости или чужому крику оборвать обряд на середине.

Эсма заставила себя выпрямиться, набрала воздуха и продолжила:

— Их путь среди живых завершён. Их место признано. Их молчание принято.

Ульден повторил последние слова, и Рейнар наконец разжал пальцы на краю книги.

Семь плашек на груди фигуры столкнулись с сухим стуком. Волокна, уходившие от неё в стены и под пол, дрогнули, будто по ним одновременно прошла одна судорога, а затем провисли.

Этого хватило.

Матта осела возле стола. Пальцы Гельта соскользнули с переплёта, и он тяжело рухнул рядом. У дверей один за другим падали остальные; кости глухо ударялись о пол и скамью, истлевшая одежда оседала поверх них. Почти сразу стих и скрежет за стенами, сменившись долгим тяжёлым выдохом, прокатившимся где-то за пределами комнаты.

Эсма не убирала ладони со страницы. Под ней оставались только написанные ею строки и печать Ульдена; чёрные знаки, ещё недавно ползшие по полям, исчезли.

Медная маска медленно повернулась к ним. Плашки на её груди больше не двигались, а сеть волокон, опутавшая комнату, погасла вместе с поднятыми мертвецами.

Все, кроме одного.

От горла фигуры всё ещё тянулась тонкая чёрная нить. Она проходила мимо книги Эсмы, не касаясь ни её записи, ни погасших мест круга, и уходила к грамоте — прямо в длинную пустую строку возле кровавой подписи Рейнара.

Он проследил её до конца и тихо выдохнул:

— Это осталось от меня.

Эсма посмотрела на пустую строку.

— Тот свидетель, которого ты потребовал назвать?

Рейнар кивнул. Несколько мгновений он молчал, будто заново перебирая всё, что они уже узнали, а затем резко поднял голову.

— Перстень.

Эсма вытащила мешочек из внутреннего кармана. Шнурок не поддавался, пальцы плохо слушались. Она поднесла узел к зубам, распустила и вытряхнула перстень на свободный край грамоты.

Рейнар прижал печать к своей подписи. Маска дёрнулась к нему, но Ульден поставил посох поперёк её вытянутой руки. Железный наконечник прижал последнюю нить к доске. Жрец побелел и навалился всем весом.

— Быстрее.

Рейнар смотрел не на маску, а на маленький оттиск судебной печати.

— Тот, кто носил этот перстень, — произнёс он. — Тот, чьё тело лежит отдельно от семерых у подземной двери. К тебе был мой вопрос. Не к тем, кто похоронен под этим холмом.

Он потянул перстень вдоль строки. Нить двинулась следом, оставляя на бумаге чёрную борозду, и зацепилась за оттиск.

— Ответишь ты или промолчишь, я больше не стану звать.

Из глубины дома пришёл другой голос. Он звучал слабее, чем голос Лессы; Эсма наклонила голову, стараясь расслышать сквозь шорох осыпающегося камня.

— Тевор Эльст заплатил. Я написал. Гольд Сарн убил. Потом убили меня.

Рейнар вздрогнул. Перстень раскалялся под его пальцами. Эсма потянулась к нему, но он покачал головой и удержал печать на месте.

— Ответ принят, — сказал он. — Больше я от тебя ничего не требую.

Нить натянулась. На запястье Рейнара вздулся чёрный след; он запрокинул голову, и Эсма едва успела выдернуть книгу из круга.

Потом нить лопнула. Медная маска раскололась надвое. Фигура выпустила край пола и рухнула в столовую, увлекая за собой балку. Перстень звякнул о черепок; из пролома вырвался столб пыли, а где-то в подвале обрушилась каменная кладка.

— Вон из дома! — крикнул Ульден.

Дом начал складываться вокруг них. Лестница ушла набок, сверху посыпалась штукатурка, и Ульден погнал всех к окну.

Во дворе уже кричал Рагвен. Лестница, которую его люди оставили у галереи, доставала почти до карниза; кузнец забросил на крышу верёвку. Тиль пролез первым. Эсма вытолкнула за ним сумку с книгой и грамотой, помогла мальчику затянуть петлю вокруг пояса и только после того, как снизу крикнули, что держат, позволила ему спускаться.

За спиной снова треснуло.

Рейнар добрался до окна, но обожжённые пальцы сорвались с рамы, и Эсме пришлось ухватить его за ремень и помочь перебраться через подоконник.

За окном начинался пологий скат крыши над боковой галереей. До земли отсюда было слишком высоко, но у нижнего края уже виднелась приставленная Рагвеном лестница, а рядом через карниз была переброшена верёвка.

Эсма первой двинулась вниз по черепице, придерживаясь рукой за выступы. Рейнар последовал за ней, неловко помогая себе повреждённой рукой. Они почти добрались до края крыши, когда он внезапно остановился.

— Перстень. Я уронил его у круга.

— Останется там.

— Это доказательство.

— Оттиск остался на грамоте. У нас есть тела, книга и показания. Сам перстень не стоит вашей жизни. Если кайрденскому суду этого мало, один перстень его не исправит.

Рейнар посмотрел в окно. Дом за его спиной стонал, словно под фундаментом переворачивался огромный спящий зверь. Эсма не выпускала его ремня. Он постоял ещё мгновение, потом повернулся к ней спиной и позволил обвязать себя верёвкой. Снизу Рагвен направлял его ноги на перекладины.

Эсма спустилась следом. Ульден показался на крыше последним; к лестнице он подбирался боком, придерживаясь стены. Галерея под ним качнулась, и Рагвен крикнул, чтобы он не лез на перекладины. Двое мужчин растянули плащ. Жрец успел оттолкнуться от крыши прежде, чем западная стена галереи сложилась внутрь. Его поймали, однако самого кузнеца задело падающим камнем. Он упал, прижимая руку к голове. Эсма подползла к нему, увидела кровь и уже решила, что деревня потеряла четвёртого человека, но Рагвен открыл один глаз.

— Если скажешь, что мне нельзя работать месяц, — прохрипел он, — я встану назло.

— Нельзя работать два.

— Жестокая девчонка.

К полудню стало ясно, что мёртвые больше не поднимаются. Старуху Сиву и троих детей нашли в погребе на нижней улице; братья Кой успели вынести раненого соседа за ручей и всё это время боялись вернуться. Люди сходились к храму по одному и по двое, называли тех, кого нашли, и тех, кого ещё искали.

К вечеру в книге Эсмы появились три новых имени: Геда Верн, Малко Ренн и Мерт Хосс. Ещё семерых отнесли к лекарю, двоих — на дверях, потому что самостоятельно идти они не могли.

Несколько тел оставались целыми, большинство пришлось собирать заново. Из семи Эльстов в первые дни до кладбища вернули только шестерых: кости Лейна смешались с обломками дома. Эсма три дня просеивала пыль вместе с Тилем. Наконец под расщеплённой доской они нашли маленькую кисть, всё ещё обмотанную кружевом с серебряной нитью, а рядом — остатки погребальной рубахи и кости, которые смогли собрать в отдельное полотно.

Опасность под поместьем не исчезла вместе с обвалом. Обвал закрыл верхнюю галерею, но после него из трещин ещё долго тянуло холодом. Прибывшие из окружного города маги поставили печати, а королевский дорожный инженер составил карту проседаний и с мрачным удовлетворением сообщил, что поместье придётся разобрать. Судейский писец записал его вывод в трёх экземплярах. Белый Уступ снова стал похож на обычную кайрденскую деревню: там, где неделю назад мертвецы шли по улицам, теперь чиновники спорили о нумерации опасных участков.

Ульден отделался двумя сломанными рёбрами и до конца зимы ходил с тростью. Рагвен продержался без кузницы три недели, после чего вернулся к молоту и уже вечером снова оказался в постели. Тиль вскоре стал помощником дозорного. Знак Мерта он носил под рубахой и говорил теперь тише, чем прежде.

Рейнара держали в храмовой кладовой: каменные стены, крепкая дверь и окно слишком узкое для побега. Наручники ему не требовались: обе руки были перевязаны до локтей, пальцы он сгибал с трудом. У входа стоял королевский стражник. Каждый день жрец или Эсма меняли повязки, и каждый день Рейнар отвечал на вопросы следователя. Он не пытался скрыть книги, учителя или порядок ритуала. Иногда Эсма заставала его над одной и той же строкой показаний: он просил исправить слово, дожидался новой копии и перечитывал заново.

Через две недели, перед отправкой в окружной суд, она принесла ему чистую воду и увидела на столе лист. Рейнар, держа перо между двумя забинтованными пальцами, перечислял имена поднятых мёртвых и места, где их нашли.

— Следователь уже записал, — сказала Эсма.

— Он записал обвинение. Я записываю, что сделал.

— Это не одно и то же?

— Для суда, возможно. Для меня — нет.

Она поставила воду. За дверью стражник кашлянул, напоминая, что разговор слышат.

— Вы спасли нас в библиотеке, — сказала Эсма. — Это будет в показаниях.

Рейнар посмотрел на свои руки.

— И это что-то меняет?

— Меняет. Но не отменяет Геду, Малко и Мерта.

— Я не прошу отменить.

— Хорошо. Потому что иногда люди говорят «я хотел правды» так, словно желание делает невинным всё, что они сделали по дороге.

Он кивнул.

— Что будет с землёй? — спросил он.

— Не знаю. Суд разберётся.

— Вы верите суду?

Эсма вспомнила три копии одной грамоты, соскобленное имя и запись об отъезде семерых, сто сорок три года переходившую из книги в книгу.

— Я верю, что записи нужны, — ответила она. — И что их всё равно должен кто-то проверять.

Рейнара увезли в закрытой повозке. Он не просил прощения у собравшихся жителей. Тиль стоял у дороги с лицом старше своих лет. Когда повозка скрылась за поворотом, он снял знак дяди, сжал в ладони и ушёл помогать матери.

Следующей весной семь тел, найденных в верхнем подземелье, похоронили под камнем, который ждал их сто сорок три года. Останки удалось разделить по одежде, возрасту и сохранившимся вещам, но не всё было достоверно. Ульден велел не притворяться, будто сомнение исчезло ради красивого обряда. В книге возле каждого имени Эсма написала: «опознание вероятное; место сокрытия останков подтверждено». Восьмого, судебного писца, погребли отдельно после того, как архивисты установили его имя. В записи о нём Эсма сохранила всё, что подтвердило следствие: подделал запись, знал об убийстве, был убит теми, кому помог. На камне оставили имя, годы жизни и должность.

Геду, Малко и Мерта похоронили рядом с храмовой стеной. Для них поставили новый камень, невысокий и простой. Эсма сама проверяла буквы у резчика. Когда дошла до имени Геды, заметила, что мастер пропустил точку между годом рождения и смерти, и заставила исправить. Рагвен сказал, что покойная пекарь одобрила бы: она не терпела неряшливости ни в тесте, ни в чужих надписях.

После обряда Эсма осталась на кладбище одна. Старый камень семи имён стоял у западной ограды, теперь уже не над пустой землёй. Весенний дождь вымыл из букв остатки чёрного воска. Она провела пальцем по первой надписи и прислушалась. Никаких голосов не было. Только вода капала с липы, за стеной ругались строители новой ограды, а в храме Ульден слишком громко передвигал скамьи, делая вид, что сломанные рёбра давно его не беспокоят.

Эсма закрыла синюю книгу и пошла помогать живым.