Исток

Глава 1

— Рэн, вставай, Рэн! В школу опоздаем же!

Рэн лежал на левом боку, лицом в стену, делая вид, что крепко спит. Таро переживал всё больше, громче кричал и сильнее тряс старшего брата. Рэн ждал. Мальчик, отчаявшись, развернулся и закричал:

— Бабушка Суми!

Рэн резко вскочил, накинул на голову одеяло своему девятилетнему брату, схватил его на руки, закружил, запрыгал, смеясь и приговаривая:

— Попался, малявка! Ух, я тебе сейчас задам!

Таро брыкался, извивался и вопил, но больше не от страха, а от обиды, что так просто попался на очередную уловку брата. Рэн резко поставил его на ноги, скинул одеяло с головы, и стукнул себя по лбу.

— Ох, рисовая моя голова! Нам же еще маме завтрак в лавку занести нужно.

Мальчишки пронеслись вниз по лестнице. Забежали в комнату их пятилетней сестры. Хана как обычно спала, а бабушка Суми прикладывала к её лбу повязку, пропитанную настоем лечебных трав.

— Рэн, свёрток для мамы на кухне, — негромко сказала она.

Таро встал возле бабушки, с тревогой смотря на сестрёнку.

— Бабушка Суми, Хана поправится же?

— Конечно поправится, внучок. Ваша мама хорошо платит врачам, да и твоя бабушка что-то да соображает в травах.

Рэн тем временем подошёл к чаше, в которой бабушка делала травяной настой. Цвет был ярко-зелёный, такого он раньше не видел. Рэн завис над чашей, и начал всматриваться в воду.

Его привёл в чувство бабушкин подзатыльник.

— Рэн, все твои пятнадцать лет повторяю одно и то же – вода не зеркало, она не любит, когда в неё долго смотрят.

Юноша хотел в очередной раз отмахнуться, но серьёзный взгляд бабушки его остановил.

— И еще, Рэн. Мне сегодня приснился плохой сон. Будь осторожен. Не лезь в неприятности.

А вот это было плохо. Бабушка видела сны перед пожаром. И перед тем утром, когда к их дому пришёл человек в сером дорожном плаще, и долго не решался постучать. Через три дня имя отца нашли в списках погибших на войне: «Тацуо Мизуно, награждён посмертно».

На низком столике стоял небольшой плетёный свёрток. Бабушка Суми завернула в тёплые листья бамбука рисовые лепёшки с яйцом, зелёным луком и кунжутом. Мама любила их есть прямо в лавке, между покупателями. Таро схватил свёрток, и они с Рэном выбежали на улицу.

Провинциальный городок Касуми встречал братьев привычным шумом, запахами и суетой. Они неслись по улицам сквозь запахи рыбы, мокрого дерева и риса. Лавки открывались, продавцы заманивали покупателей, суля лучшую цену на первую покупку. Люди суетились, торговались, спешили по своим делам.

Рэн бежал впереди, но обернувшись увидел, что Таро на ходу пытается откусить кусок лепёшки. Рэн поравнялся с братом, и дал брату щелбан.

— Ты что творишь, рисовая твоя голова! Это же маме!

— Мы из-за того, что ты долго спал, не позавтракали! — недовольно заявил Таро.

Вскоре мальчишки подбежали к небольшой лавке с табличкой «Белая чаша». Мамина лавка была маленькой и тесной: полки с чашами поднимались до самого потолка, а в воздухе держался запах глины, дерева и пыли. В глубине лавки, за низкой перегородкой стоял гончарный круг – еще отцовский. Мать редко садилась за него при покупателях, но Рэн знал: большинство чаш на полках обретали жизнь именно в её руках.

— Вы почему так долго!? В школу же опоздаете!

Акира Мизуно всегда старалась напускать на себя грозный вид, и ругать своих сыновей, но так их любила, что они всегда только улыбались от её упрёков.

— Мам, это всё Рэн. Он вставать не хотел, — Таро уже лез к маме обниматься.

— Вроде уже девять лет, а ведёшь себя как в четыре, — отвернувшись проворчал Рэн.

Акира улыбнулась тому, как ревниво это прозвучало.

— Бегите в школу уже, а то потом ещё краснеть перед мастером Хаято придётся.

Они обняли маму, оставили свёрток с лепёшками, и с утроенной силой побежали в школу. Пробежав рыночную площадь, квартал мастерских, и жилые дома выбежали к горбатому мосту. Через Касуми протекала Хакури – старая река с серебристой водой по утрам, и пугающе темной по вечерам. Забежав на середину моста, они увидели с другой стороны старого деда, пытающегося затолкать телегу наверх, на мост. Мост был довольно крутой, и у пожилого человека явно не было ни единого шанса совладать с телегой.

Переглянувшись, братья подбежали к деду, и начали толкать повозку. Процесс ускорился, но не сильно. Мост был слишком крут, а телега слишком тяжела. Но спустя четверть часа затолкать её всё же удалось.

— Дедушка, вы что там везёте? — запыхавшись спросил Рэн.

— Глину, чтоб ей пусто было, — выдохнул старик, облокотившись плечом на телегу. — Хорошую. С белого берега Хакури. В гончарную ма…

Старик ойкнул, а телега, скрипнув колесами, покатилась вниз по другой стороне моста.

— Стой! Стой, проклятая! — дед, махая руками и ругаясь с неожиданной прытью бросился за ней.

Таро смотрел ему вслед с открытым ртом.

— Он же старый был.

— До телеги - старый, — сказал Рэн. — После телеги - молодой.

Снизу донёсся победный крик старика и глухой удар. Рэн и Таро переглянулись.

— Бежим, — сказал Рэн, хотя ему хотелось хотя бы ненадолго посмотреть на реку с моста.

Городская школа Касуми стояла у старого храмового двора: несколько деревянных классов, уютный дворик и тишина начавшегося урока. Рэн попрощался с Таро, и побежал к своему классу. Остановившись перед дверью, он пригладил копну непослушных волос, отряхнул свою серую простую одежду и заглянул внутрь.

В классе было тихо. Ученики сидели на циновках за низкими столиками. Перед каждым лежали кисть, дощечка для письма и лист грубой бумаги. Мастер Хаято стоял спиной к двери и смотрел в окно.

— Рэн Мизуно, — сказал он, даже не оборачиваясь.

Рэн замер.

— Да, мастер Хаято.

— Мы уже решили, что ты решил украсить урок своим отсутствием.

В классе кто-то тихо прыснул. Рэн сразу понял кто.

ДайгоКурода сидел у окна, вытянув спину так прямо, будто проглотил линейку. На нём была новая тёмно-синяя одежда с аккуратной вышивкой у воротника. На его столике лежала кисть в лакированном футляре — такая дорогая, что Рэну захотелось написать ею что-нибудь у Дайго на лбу.

— Простите, мастер. Мы помогали старику с телегой.

Мастер Хаято развернулся, и посмотрел мальчику в глаза.

— Если для тебя телега важнее уроков, не удивляйся, если однажды вся твоя жизнь сведётся к тому, что надо будет толкать чужие телеги.

Рэн не отвёл взгляд.

— Мастер, если это будут телеги таких же почтенных старцев, как тот старик, я с радостью приму эту участь.

— Акира хорошо тебя воспитала, мальчик, — черты учителя смягчились. — Садись на место.

Когда Рэн проходил на место, он уловил короткий взгляд и добрую улыбку Юны. От этого на душе стало теплее.

— Эй, телега, давай быстрее, ты тратишь наше время, — вызывающе крикнул Дайго. Раздалось несколько подхалимистых смешков.

— Тишина в классе! – голос учителя прервал уже готовившийся ответ Рэна.

Рэн так и просидел весь остаток урока, злобно глядя на Дайго, и рассеянно, слушая учителя.

После урока Рэн вышел в храмовый сад. В нём было несколько старых сосен, каменные фонари, узкие дорожки между мхом и небольшой пруд, в котором плавали жёлтые листья. Ученики разбились на несколько групп. В одной из них, в окружении своих дружков, Дайго разговаривал с Юной. Девочка держала в руках два клочка бумаги , опустила голову и едва не плакала.

Рэн быстро пошёл туда. Когда он подходил, Дайго с дружками уже уходили. Все четверо злобно смотрели на Рэна, кроме Дайго. Тот уходил в явно приподнятом настроении, и чему-то улыбался.

Когда Рэн подошёл к Юне, девочка села на скамейку и заплакала. Хоть юноше и было уже целых пятнадцать, он до сих пор не знал, что делать с плачущими девочками. Он просто сел рядом, и смотрел на Юну. Поняв, что просто так она не успокоится, Рэн опустился на корточки напротив неё.

— Ну, ну, успокойся, Юна, — Рэн, не придумал ничего лучше. Он решил пока не задавать лишних вопросов.

Оказалось это подействовало. Юна подняла глаза и посмотрела на Рэна. Из её зарёванных глаз текли слёзы. Но даже такой она казалась Рэну самой красивой в школе. Неожиданно он обратил внимание что одна слезинка какая-то не такая. Она была не прозрачной, а какой-то тёмной. Он начал в неё всматриваться, и слезинка будто начала увеличиваться в размерах. Когда она стала размером с напёрсток, Рэн в ней разглядел шпили какого-то тёмного замка и горящие там окна. Но тут прозвучал глухой удар гонга, призывая детей к следующему уроку. Слезинка стала обычной, замок исчез.

— Рэн, у тебя такой вид, будто мне тебя сейчас успокаивать придётся, — улыбнувшись сквозь слёзы сказала Юна.

Рэн ошарашено на неё смотрел. Потом резко встал.

— Да мне бы поесть лучше, а то уже видится всякое. Пошли быстрее на урок.

Глава 2

— Рэн, а я тебя видел в саду с девчонкой! — Таро, встретив после уроков старшего брата, сразу пошёл в атаку.

— Ты бы поменьше глазел, да побольше уроками занимался.

— Влюбился, влюбился! Братик Рэн влюбился!

Рэн попытался ухватить брата за шиворот, но это было не так-то просто. Для своих девяти лет Таро был быстрее многих старшеклассников.

— Рэн Мизуно покраснел, как на Юну посмотрел! – весело продолжал Таро.

Он отбегал от брата, кривлялся, и как только Рэн приближался, снова отпрыгивал в сторону. Потом у Таро очень сильно заурчало, он остановился, положил руку на живот и посмотрел на Рэна.

— Кушать хочется, уже живот болит, — пожаловался ещё секунду назад жизнерадостный Таро.

Рэн в такие моменты не мог злиться на брата. Да и самому живот напоминал, что пора бы поесть.

— Потерпи до дома.

— Не могу Рэн, с голоду уже падаю, — Таро сделал максимально жалобный вид. — Ладно, пошли на рынок, посмотрим, что там есть.

Когда братья поднялись обратно на мост, Рэн остановился у перил и посмотрел вниз. Но Таро тут же начал страдальчески причитать, и потянул его дальше.

Когда они вышли на рыночную площадь, солнцу было не так далеко до заката. Первой их внимание привлекла вывеска “Горячая еда от дядюшки Тацубэ”. С добрым дядюшкой Тацубэ Сакаи роднил только большой живот. Всё остальное выдавало в нём жадного и подозрительного человека. Он мог одновременно жарить пирожки, считать деньги, и следить за мелкими воришками, коими он считал всех детей без исключения. Едва только до Таро долетели запахи еды, его уже было не остановить. Он подлетел к прилавку, схватил рисовый шарик, несколько раз укусил, закрыл от блаженства глаза и плюхнулся на землю. Это произошло так быстро, что даже вечно настороженный Тацубэ не сразу понял, что случилось.

— Эй ты, мелкий ворюга. А ну деньги давай!

— Бват мой запватит, — Таро продолжал набивать рот.

Как раз подбежал Рэн.

— Простите моего брата, дяденька. Я сейчас всё оплачу, — Рэн подошёл, и полез в карман за деньгами. Он со страхом посмотрел на толстяка. Карман был пуст.

— Рисовая моя голова! Дяденька, я деньги дома забыл. Давайте я сейчас сбегаю и всё принесу?

— Знаю я вас, прохвостов. Нет у вас денег. А ну отдай мне шарик обратно! — Тацубэ вышел из-за прилавка и потянулся к Таро. Рэн уже знал что сейчас случится.

Когда Таро был голоден, он становился абсолютно неуправляемым демоном чревоугодия. Ни на какие бы деньги и блага мира, он сейчас бы не променял свой рисовый шарик. И никому бы его не отдал. Таро вскочил на ноги, и побежал на ходу уплетая еду. Рэн уже зная что будет, сразу побежал за ним.

— А ну стойте, паразиты! — Тацубэ Сакаи бросился в погоню. При всей своей грузности он особо не отставал. И напоминал большую бочку, выпущенную из катапульты.

Завернув за угол, они налетели на старика с телегой. Того самого, которому помогали утром, перед уроками. Не задавая никаких вопросов дед приподнял край ткани, укрывающей поклажу телеги.

— Быстрее, залезайте.

Рэн подсадил Таро, и следом за ним тоже залез в телегу. Дед накрыл их сверху тканью. В этот момент из-за угла выбежал разъяренный продавец и наткнулся на старца.

— Дед, куда эти ворюги побежали?

— Какие ворюги? — скрипучим голосом ответил дедушка.

— Как какие….

Удивительно, но этого разговора и его продолжения ребята уже не слышали. Они так быстро перебрались через край телеги, что и не поняли сразу, что происходит. Изнутри телега напоминала небольшой склад. Кругом лежали мешки, бочки, коробки. А Рэн с Таро стояли в полный рост и ошарашено смотрели на всё это. В телеге. В полный рост.

— Это как? — прошептал Таро.

— Я не знаю, — так же тихо ответил Рэн, и указал на небольшую лестницу, ведущую дальше вниз. В такой ситуации взрослый, может, и задался каким-нибудь вопросом, но дети полезли вниз.

Открывшаяся им картинка больше походила на лавку антиквариата. Узкие проходы тянулись между полками, заваленными вещами, которым будто давно пора было на помойку: треснувшие чашки, потёртые гребни, связки ключей, пустые флаконы, старые кисти, детские игрушки, деревянные ложки, медные монеты с дырками посередине. Но чем дольше Рэн смотрел, тем сильнее ему казалось, что все эти вещи лежат не как попало. Будто каждая занимала своё место. Будто каждая терпеливо ждала человека, который поймёт, зачем она здесь.

— Тут даже есть нечего, — разочарованно сказал Таро, заглянув в пустую медную банку. — Плохая лавка.

— Ты только о еде и думаешь?

— Нет. Иногда ещё о том, как бы уроки не делать.

Рэн хотел ответить, но вдруг замолчал.

На стене, между старой верёвкой с узлами и связкой потемневших ложек, висела маленькая кожаная фляжка. Простая, дорожная, с потёртым ремешком и деревянной пробкой. Таких у рыбаков и возчиков можно было увидеть десятки. Только эта почему-то сразу бросилась в глаза.

Рэн подошёл ближе. Кожа была тёмной, мягкой от времени, а на пробке тонко вырезана волнистая линия. Похожа на реку. Или на трещину.

— Рэн, пошли уже, — заныл Таро. — Тут скучно. И пыльно. А еще я есть хочу.

Рэн протянул руку к фляжке.

— Не трогал бы я это, — раздался за спиной скрипучий голос.

Таро подпрыгнул так, будто его ужалили. Рэн резко обернулся.

Старик стоял в проходе между полками и смотрел на них из-под седых бровей. Как он оказался рядом, никто из братьев не слышал.

— Дедушка! — выдохнул Таро. — Нельзя так подкрадываться к честным людям!

— Честные обычно не воруют еду и не прячутся в чужих телегах. Если бы дедушка Кобо вас не спрятал, ох и были бы у вас проблемы.

— Шарик был не украденный, — возмутился Таро. — Он был временно неоплаченный. Но спасибо, дедушка Кобо.

Старик хмыкнул и перевёл взгляд на Рэна. Тот не отрывал взгляда от фляги.

— Она позвала тебя?

— Что значит - позвала? — спросил Рэн, хотя сам уже знал ответ.

Фляжка притягивала к себе всё больше внимания. Рэну казалось, что внутри неё что-то едва слышно плещется.

— Это просто фляжка, — сказал Рэн.

— Конечно, — кивнул старик. — Здесь все вещи простые. Пока не попадают в правильные руки.

Рэн осторожно снял фляжку с крючка. Она оказалась легче, чем должна была быть. Слегка встряхнув флягу, он услышал тихий плеск воды.

— Она не пустая?

— Она редко пустеет, — ответил старик.

— Это как?

— Ты всё узнаешь со временем.

Таро осторожно выглянул из-за Рэна.

— Дедушка Кобо, а у вас есть что-нибудь, что делает человека сытым? — Есть, — сказал старик. — Терпение.

Таро нахмурился и сразу потерял интерес.

Рэн хотел повесить фляжку обратно, но ремешок будто сам лёг ему на пальцы. Удобно. Привычно. Словно он уже много лет носил её у пояса и просто на время забыл. Старик внимательно на него смотрел.

— Выбор сделан, — сказал Кобо.

— Кто кого выбрал? — спросил Рэн.

— А вот это, мальчик, вы между собой потом решите.

Рэну стало не по себе. Он хотел сказать, что ему не нужна чужая фляжка. Хотел бросить её обратно на полку, схватить Таро и вылезти наверх, пока Тацубэ не притащил городскую стражу, мастера Хаято и лично Акиру Мизуно. Но пальцы не разжимались.

Внутри фляжки снова тихо плеснуло. Рэн вдруг понял, что боится не этой странной лавки, не старика Кобо и даже не того, что телега оказалась больше внутри, чем снаружи. Он боялся, что если сейчас отдаст фляжку, то потеряет что-то своё. Что-то, что было с ним всегда.

Глава 3

Уже стемнело, когда Рэн и Таро выбрались из телеги старика. Он им ничего объяснять не стал, хотя Таро засыпал его вопросами. Старик просто заставил их вылезти так же через верх, по ящикам. Когда Рэн вылезал, он обратил внимание, что с улицы, когда смотришь на дно телеги, оно кажется вполне обычным, на уровне колёс. По дороге домой Таро болтал без умолку. Он был так переполнен эмоциями, что даже забыл о том, что голоден. Рэн отстраненно кивал головой. Фляжка была лёгкой, но он всё время ощущал её у пояса. Она тянула не вниз, а как будто слегка в сторону. Акира встретила сыновей, радостно улыбаясь. Рэн сразу заметил, что мама устала, но старалась этого не показывать.

— Зайдите пока к сестрёнке, ужин почти готов.

Сестрёнка Хана, всё так же лежала на кровати, укрытая простынёй. Она смотрела на братьев, и слегка улыбалась.За последние месяцы она так похудела, что улыбка будто занимала на её лице больше места, чем прежде. Болезнь протекала тяжело, и за последние несколько месяцев она не сказала ни слова.Таро сразу начал рассказывать сестрёнке как прошёл его день в школе. И как он научился на бегу съедать целый рисовый шарик, не проронив ни одной рисинки. По его рассказу шарик был диаметром не меньше, чем голова Рэна.

— Таро, помолчи немного, — Рэн понял, что Хана пытается что-то сказать, и наклонился к ней.

— Пить, — одними губами произнесла девочка.

Рэн машинально потянул руку к фляжке, которую спрятал под одежду на поясе. Но тут же одёрнул руку и испугался. Он же не знал точно, что за вода во фляге. Он дал Хане воды из чаши на столе, аккуратно приподняв её голову.

В комнату зашла бабушка Суми. Она пристально посмотрела на Рэна.

— Ты сегодня принёс домой чужую воду, Рэн.

Рэн замер.

— Я ничего не приносил.

Бабушка очень долго смотрела на него.

— Тогда хорошо. Чужую воду нельзя пить, пока не узнаешь, кто плакал над ней.

Рэн заволновался так сильно, что у него затряслись руки. Он поспешно поставил чашу на стол, пока бабушка не заметила. Из кухни раздался голос мамы.

— Все за стол. Ужин готов.

На ужин Акира поставила большую миску горячего риса, тушёную редьку с зеленью, несколько кусочков жареной речной рыбы и солёные овощи. Еда была простой, но пахла домом, а Таро смотрел на неё так, будто перед ним открыли кладовую самого императора.

За едой мама рассказала, что ей привезли сегодня новую хорошую глину. Правда покупателей было мало. А доктор, который лечит Хану, снова поднял цену.

— А у вас как день прошёл? — загадочно спросила Акира. — По рынку ходили слухи, что у жадного Тацубэ каких-то два сорванца украли весь рис.

Как только Таро открыл рот, Рэн под столом пнул его по ноге.

— Мы были в школе, потом гуляли по городу. У речки посидели, погода сегодня хорошая.

— В воду долго не смотрели? — спросила бабушка Суми.

— Нет, бабушка. Вообще не смотрели.

После ужина братья отправились к себе в комнату.

Комната братьев была маленькой: две постели у разных стен, низкий столик у окна и полка, на которой Таро хранил свои главные сокровища — три гладких камня, сломанный деревянный меч и пуговицу, которую он почему-то считал счастливой.

— Всё-таки это была не телега, — сказал Таро, забираясь на постель. — Это был дом, который притворялся телегой.

— Или телега, которая проглотила дом.

— Плохой дом. Там еды нет.

Рэн сел на край своей постели и достал фляжку. В комнате она выглядела ещё проще, чем в лавке Кобо: старая кожа, потёртый ремешок, деревянная пробка с волнистой линией.Если бы не тихий плеск внутри, Рэн решил бы, что всё случившееся ему просто приснилось.

— Давай откроем, — предложил Таро.

— А если оттуда вылезет что-нибудь?

— Тогда закроем обратно.

Рэн осторожно вынул пробку. Внутри было темно. Ни запаха, ни пара, ни сияния. Только где-то глубоко-глубоко плеснула вода.

— Скучно, — зевая сказал Таро.

— А ты хотел, чтобы она спела? — вставляя пробку обратно спросил Рэн.

Но Таро уже не отвечал. Он спал, раскинувшись на постели так, будто весь день не убегал от Тацубэ, а лично сражался с ним на кулаках и победил.

Рэн лёг, но еще долго лежал в темноте, держа фляжку в руке. Он думал о Хане, о её пересохших губах и о том, как его рука сама потянулась к фляжке, когда она попросила пить.Он хотел убрать фляжку под подушку, но вместо этого сжал её в ладони. Кожа была тёплой. Внутри тихо плеснула вода.Рэн подумал, что утром обязательно всё расскажет бабушке Суми – и сам не заметил, как уснул.

Он падал. Потом он понял, что летит. Он был ветром. Не всем ветром, а порывом. Сильным, хлёстким. Он летел над чужим миром. Внизу простирался город. Уставший и бедный. Хлипкие лачуги, соломенные крыши. Худые люди, стоящие у сухого колодца с пустыми кувшинами. Стоны, плач. Мольбы о дожде. «Мы принесём вам воду» , - подумал Рэн.

И тут он увидел Замок. Тот самый чёрный замок из слезинки Юны. Только в этот раз он не был далёким и непонятным. Массивные башни и острые шпили завораживали и одновременно пугали. Хотелось отвернуться и одновременно бесконечно смотреть. Благоговение и страх.

Рэна несло, он не управлял полётом. Стена замка приближалась с невероятной скоростью. Рэн понимал, что сейчас разобьётся о камень. Как до него разбивались тысячи других ветров.

Удар. Он не исчез. Просочившись сквозь ставни высокого окна, он стал небольшим сквозняком, и полетел дальше. Пролетев через несколько коридоров и щелей под дверями, он попал в большое помещение.

Тронный зал был таким высоким, что голоса в нём, наверное, умирали раньше, чем долетали до потолка. В конце зала на возвышении сидел человек в тёмных одеждах. Рэн видел длинные пальцы на подлокотнике и чашу в руке. В чаше отражалось молодое лицо человека, который сидел на троне слишком давно. Столетия. Рэн почему-то знал это.

Потом его потянуло вниз — под полы, под каменные лестницы, под фундамент замка. Через один-единственный ход, скрытый от всех, кроме стражников в чёрных доспехах и капюшонах.

Внизу открылся зал, где находился Исток. Рэн сразу понял это, будто сон не показывал, а вспоминал за него. Исток был не похож на колодец. Вода поднималась прямо из чёрного камня — тихая, светлая, почти неподвижная. У неё не было ни запаха, ни цвета, но Рэн почему-то знал: если в мире и существовало что-то живое по-настоящему, оно начиналось здесь.

По периметру зала стояли стражники в чёрном. У Истока работала женщина в серой одежде слуги.

Она натирала всё до блеска. Когда нужно было мыть каменные чаши, она аккуратно садилась на край парапета, рядом с водой. В один момент, когда стража отвернулась, она достала фляжку и поймала в неё несколько капель воды, быстро спрятав фляжку обратно. Рэн сразу узнал её. Тёмная кожа. Потёртый ремешок. Волнистая линия на пробке.

— Сэйра, ты чего там возишься? — окликнул служанку стражник.

Кадр оборвался.

Теперь ветер нёсся по узкой улице, где пахло сыростью и дымом. Рэн залетел в какую-то глиняную хижину.

На циновке лежал мальчик с сухими губами. Его била мелкая дрожь, он прерывисто дышал и постанывал. Его мать стояла рядом и не плакала — видимо, слёзы уже кончились. Сэйра коснулась фляжкой губ ребёнка, и одна капля упала ему в рот. Мальчик перестал трястись, и задышал спокойнее.

— Это всё, что я пока могу дать, — с грустью сказала Сэйра.

— Ты и так рискуешь жизнью ради всех нас, — женщина обняла её. — Спасибо, Сэйра. Мы этого не забудем.

Потом был другой дом. Маленький. Тёплый. У окна сидел мальчик лет пяти со смешными густыми бровями, и крутил в руках деревянное колесо от игрушечной тележки.

— Мама, ты опять принесла дождь?

— Если бы я могла, сынок, — обняв мальчика, грустно сказала Сэйра. — Я принесла лишь немного времени.

Сон резко ускорился. Пошли дни. Он видел, как Сэйра воровала воду, и лечила детей. Жители в благодарность делились с ней едой. Потом Рэн увидел, как старая женщина со злым лицом шепчет что-то стражнику и показывает на хижину Сэйры.

Топот десятка сапог. Кто-то пытался их остановить и получил удар в живот. Крики людей.

Сэйра сразу всё поняла. Она обняла сына и поцеловала в макушку.

— Я люблю тебя, сынок.

— А я тебя, мамочка, — мальчик старался не плакать, но получалось плохо.

Сэйра взяла в руку пустую фляжку. Слеза скатилась по её щеке. Во фляге послышался далёкий плеск. Девушка взяла полупустую кружку со стола, и вылила воду на пол. Перевернула над лужицей фляжку, и оттуда упала одна капля. Лужа перестала отражать потолок. Теперь она отражала небо. Небо другого мира.

— Ничего не бойся, мой мальчик. Будь сильным.

Стражники выбили дверь и ворвались внутрь. Сэйра толкнула сына в портал. Он успел сказать только одно слово

— Мама!

Фляжка выскользнула из её рук, и будто сама прыгнула за ним. Портал закрылся. К ней подбежали стражники. Один схватил её за волосы и оттащил в сторону, второй пытался растереть воду по полу ногой.

Сэйра улыбалась.

Рэн проснулся резко, хватая ртом воздух. Кожаная фляжка лежала у него на груди. Тёплая. Влажная снаружи. Плеска больше не было. И впервые за долгое время он услышал снизу пусть не громкий, но отчётливый голосок сестрёнки.

— Мама…

Глава 4

Рэн едва не свалился с постели. Сначала ему показалось, что он всё ещё во сне: холодный ветер, чёрный замок, вода на полу, крик мальчика. Но потом он услышал голос снизу снова. Тихий. Слабый. Но настоящий.

— Мама…

Рэн вскочил так резко, что фляжка скатилась с груди и глухо стукнулась о пол.

— Таро! Вставай!

Таро что-то промычал, перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову.

— Если это не завтрак и не пожар, я ещё сплю.

— Хана сказала.

— Что сказала?

— Мама.

Таро сел так быстро, будто его подбросили.

Через мгновение они уже бежали вниз, босые, растрёпанные, забыв и про темноту, и про холодный пол. Внизу горела маленькая лампа. Акира сидела возле постели Ханы, прижимая ладони к губам. Бабушка Суми стояла рядом и молчала.

Хана лежала на подушке. Бледная, тонкая, почти невесомая. Но глаза её были открыты.

— Мама… — снова прошептала она.

Акира всхлипнула и наклонилась к ней.

— Я здесь, Хана. Я здесь, маленькая.

Таро застыл в дверях. Даже он впервые за всё время не нашёл, что сказать.

Рэн шагнул ближе. Сердце стучало так сильно, будто хотело вырваться наружу. Он вспомнил сон. Сэйру. Мальчика на циновке. Одну каплю воды, после которой тот начал дышать спокойнее.

Он сунул руку за пазуху и достал фляжку.

— Рэн, — тихо сказала бабушка Суми.

Но он уже вынул пробку. Фляжка была пустой. Внутри ничего не плескалось. Никакой глубокой воды, никакого далёкого звука. Только сухая темнота. Рэн перевернул её над ладонью.

Ничего.

— Ну же, — прошептал он. — Ну пожалуйста.

Фляжка молчала. Суми подошла ближе. Лицо у неё было тревожное, но не удивлённое.

— Чужая вода опасна.

— Но она помогла, — сказал Рэн. — Ты же видишь? Она помогла Хане.

— Одной каплей, — ответила бабушка. — И теперь цена будет выше.

Рэн крепко сжал фляжку. Он уже понимал. Не всё, но достаточно. Рэн вывел Таро из комнаты.

— Пошли к Кобо, — сказал он младшему брату. — Он должен знать, что происходит.

Таро побледнел.

— Сейчас? Ночью?

— Да.

— К старику, у которого телега больше внутри, чем снаружи? – глаза Таро округлились.

— Да.

Таро медленно повернулся к лестнице.

— Тогда нам надо вооружиться.

— Чем? — спросил Рэн.

— Всем.

Он метнулся наверх. Рэн за ним. Таро подбежал к своей полке с сокровищами, как он её величал. Три гладких камня он распихал их по карманам. Для всех они выглядели одинаковыми, но Таро их различал даже в темноте. Потом продел нитку в пуговицу и повесил на шею получившийся амулет.

—Если Кобо злой волшебник, мы не можем прийти к нему просто так, — заявил Таро.

— Он спас нас от Тацубэ.

— Так злые волшебники и делают, — серьёзно сказал Таро. — Сначала спасают, потом заманивают и съедают.

Он взмахнул мечом. Меч свистнул в воздухе, зацепил край занавески, и Таро поспешно сделал вид, что так и было задумано.

— Если он нападёт, я вдарю его мечом, закидаю камнями, а пуговица принесёт нам удачу и защитит от магии.

Рэн улыбнулся. Он иногда забывал, что его брат – всего лишь девятилетний ребёнок.

— План без слабых мест, — усмехнулся Рэн.

— Именно, — кивнул Таро и поднял подбородок. — Я готов к битве со злом!

Из комнаты Ханы снова донёсся тихий голос Акиры. Братья вернулись к сестре.

На мгновение Рэну захотелось остаться. Сесть рядом с сестрой, смотреть, как она дышит, и не идти ни к какому Кобо, ни к какой лавке, ни к какой чужой воде.

Но фляжка в его руке была пустой.

А Хана снова закрыла глаза.

Они тихо спустились по лестнице и попытались пробраться к выходу. У самой двери их перехватила бабушка Суми.

— Рэн, это Кобо дал тебе эту фляжку?

— Бабушка, ты его знаешь? — опешил Рэн.

— Лучше бы не знала, — с какой-то грустью сказала Суми. — Он всегда был очень странным. Как и его телега.

— Ты была внутри? — Я не знаю, что там внутри, — свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь окно, делал профиль Суми загадочным. — Но он привозил слишком много глины в одной телеге. И во всём городе только маме отдавал её за полцены. Но я ему всё равно не доверяю.

— Я тоже, — воинственно заявил Таро, и взмахнул мечом.

Суми улыбнулась.

— Ты взял с собой целую армию, маленький воин.

Рэн переминался с ноги на ногу.

— Бабушка, мы пойдем. А то вдруг Кобо собрался уходить из города.

Он уже хотел выйти, но Суми остановила его рукой. Она сняла с полки маленький бумажный фонарь и вложила ему в ладонь.

— Если вода позовёт, не отвечай сразу.

— Почему?

— Потому что вода никогда не зовёт просто так.

Больше она ничего не сказала.

Касуми спал, укрывшись тёмным небом. На улице было так тихо, что плеск реки Хакури был слышен даже в отдалённых районах. Где-то далеко лаяла собака. Таро шёл рядом с Рэном и время от времени хватался за пуговицу на груди. Они свернули к старой улочке у рынка. Палатка Тацубэ была закрыта. Над прилавком висела табличка, а под ней спал большой кот, свернувшись так важно, будто лично охранял всё съедобное в Касуми.

Таро остановился.

— Может, возьмём кота с собой?

— Зачем?

— Против злого волшебника.

— А если кот окажется на стороне злого волшебника?

Таро задумался.

— Тогда мы правильно сделали, что его не взяли.

Они прошли дальше.

Телега Кобо стояла там же, где и вечером, у стены старого склада. Два больших колеса, тёмная ткань сверху и несколько мешков у борта. Кобо сидел на краю телеги, будто не ложился спать. В руках он держал маленькую глиняную чашку.

— Долго же вы, — сказал он.

Таро поднял меч.

— Так! Сразу предупреждаю: если вы злой волшебник, то мы вступим в бой!

Старик скорчил печально-хитроватую мину.

— Ох и дети пошли неблагодарные, — вздохнул Кобо. — Я ему, понимаешь, чашку риса с мясом стерегу, а он воевать со мной собрался. Да еще и целую армию взял с собой.

Кобо еще договорить не успел, как Таро вскарабкался к нему на телегу и сел рядом. Его лицо растянулось в счастливой улыбке.

— Дедушка Кобо, я всегда говорил, что вы добрый волшебник. Я просто взял с собой свои сокровища, чтобы вы их оценили.

Мальчик почти выхватил чашу из рук деда, и начал руками закидывать в рот рис с мясом. Кобо улыбался.

— Дедушка Кобо, — начал было Рэн, но старик остановил его жестом.

— Пусть доест на свежем воздухе, так аппетит лучше. А поговорим в лавке.

Таро быстро расправился с едой. Кобо, как и в прошлый раз, отправил братьев через верх в телегу. Накрыл за ними ткань. Когда они спустились по лестнице, он уже ждал их в лавке.

— А как вы сюда попадаете, дедушка Кобо? — спросил Таро.

— Это не важно, — ответил старик. — Лучше расскажите, с чем пришли.

Рэн достал фляжку.

Кобо посмотрел на неё и на мгновение стал совсем старым.

— Она показала мне сон, — сказал Рэн. — Не просто сон. Я видел другой мир. Замок. Исток. Сэйру.

Пальцы Кобо дрогнули.

— Сэйру? — тихо переспросил он.

Рэн кивнул.

— Я видел, как она набирала воду во фляжку. Как лечила людей. Как открыла проход через лужу. И как отправила мальчика в другой мир. И я, кажется, знаю, кем мальчик стал когда вырос.

Кобо отвернулся к полкам. Долго смотрел на старые чашки, связки ключей, треснувшие гребни и прочие вещи, которые в темноте казались терпеливыми свидетелями чужих бед.

— Мне было пять, — наконец сказал он. — Я помню мало. Воду на полу. Её руки. Голос. Помню, как кричал, когда она толкнула меня в проход. А потом была ваша река. Холодная. Чужая. И эта фляжка у меня в руках. Никто никогда у нас не умел плавать, но я чудом выплыл к берегу.

Таро перестал жевать остатки риса, которые каким-то чудом ещё нашлись у него за щекой.

— Значит… вы тот мальчик?

Кобо кивнул.

— Да. Я сын Сэйры.

В лавке стало тихо.

Даже Таро ничего не сказал, а это, как подумал Рэн, было почти отдельным чудом.

— Я вырос здесь, — продолжил Кобо. — Но всю жизнь собирал осколки того мира. Всё, что иногда проваливалось через воду: чашки, ключи, старые ткани, сломанные игрушки, бесполезные на вид вещи. Эта лавка — не лавка. Это хранилище обломков другого мира.

Рэн огляделся.

Теперь полки казались ему другими. Не складом старого хлама, а берегом после большой беды, куда вода вынесла всё, что смогла спасти.

— А почему вы сами не вернулись? — спросил он.

Кобо усмехнулся, но грустно.

— Потому что вещи меня не выбирают. Я для них уже случившееся. След на воде. А ты… — он посмотрел на Рэна. — Ты ещё нет.

— Я? — Рэн сжал фляжку. — Но я ничего не умею.

— Это часто помогает, — сказал Кобо.

В этот момент из кармана Таро раздался тонкий недовольный голос:

— А можно потише? Некоторые вообще-то должны были спать ещё сто лет.

Таро застыл.

Рэн медленно повернул голову.

— Это ты сказал?

— Я ничего не говорил, — прошептал Таро. — Но, если это злой волшебник говорит из моего живота, я больше никогда не буду есть рис ночью.

— Из какого ещё живота? — возмутился голос. — Я камень. И, между прочим, очень уважаемый.

Таро вскочил и начал торопливо вытаскивать из карманов свои сокровища. Сначала на стол легли три гладких камня. Потом сломанный деревянный меч. Потом пуговица на нитке.

— Осторожнее! — пискнула пуговица. — Я маленькая. Меня легко потерять, а потом все будут плакать.

— Наконец-то! — звонко сказал деревянный меч. — Где враг? Где бой? Где подвиг?

— Лежать бы мне ещё лет сто, — пробормотал первый камень.

— Сто два, — поправил второй.

— А мне нравится, — сказал третий. — Мы проснулись? Это приключение? Я всегда хотел в приключение.

Таро медленно сел рядом со столом. Глаза у него стали круглыми.

— Рэн…

— Что?

— Мои сокровища разговаривают.

— Я заметил.

— Это хорошо или плохо?

Кобо наклонился над предметами. Лицо его стало серьёзным.

— Цукумогами, — сказал он.

— Будьте здоровы, — машинально ответил Таро.

— Я не чихнул, — сказал Кобо. — Цукумогами — хранители старых вещей. Когда вещь долго живёт рядом с людьми, она начинает помнить. А если помнит достаточно долго, однажды просыпается.

— Мы должны были проснуться позже, — недовольно сказал второй камень. — Всё расписание нарушено.

Кобо протянул руку к Рэну.

— Покажи мне пробку.

Рэн снял пробку с фляжки и положил её старику на ладонь.

Кобо поднёс её к свету маленькой лампы. Волнистая линия на дереве больше не выглядела узором. Она стала глубокой, тёмной трещиной, словно кто-то провёл по пробке тонким ножом.

Старик побледнел.

— Что? — спросил Рэн.

— Это была не метка, — сказал Кобо. — Это была печать.

— Была?

Кобо медленно кивнул.

— Ты её сломал. Потому цукумогами и проснулись раньше срока.

— Я? Но я ничего не делал.

— Делал, — тихо сказал Кобо. — Ты уснул с ней в руке. Сон сам по себе дверь, только обычно она открывается внутри головы. А сильный артефакт может распахнуть её наружу.

Фляжка в руке Рэна вдруг стала холодной.

Пуговица пискнула:

— Ой.

Внутри пустой фляжки раздался один глубокий всплеск. Такой, будто где-то далеко под камнем проснулась вода.

Кобо резко поднял глаза.

— Рэн, отпусти её.

— Братик, ты таешь! — воскликнул Рэн.

Но пальцы уже не слушались. Лавка качнулась. Пол ушёл из-под ног. Голоса Таро, Кобо и цукумогами растянулись, будто их унесло течением. Последнее, что Рэн увидел, — пуговицу на столе. Она смотрела на него двумя дырочками, как испуганными глазами.

А потом лавка исчезла.

Рэн упал на колени.Под ладонями был не деревянный пол лавки, а холодный камень. Вокруг пахло сыростью, дымом и страхом.

Перед ним стояла Сэйра.Та самая. В серой одежде служанки, с усталым лицом и глазами человека, который уже всё решил.

За её спиной дрожала лужа на полу. В ней отражался не потолок, а чужое небо.

— Ты пришёл, — сказала она.

Рэн хотел ответить, но голос не слушался.

Сэйра посмотрела на фляжку в его руке.

— Печать сломана. Теперь дверь услышит не только тебя.

Где-то далеко ударил колокол. Или это билось сердце самого замка.

— Мне нужна вода для сестры, — выдохнул Рэн.

Сэйра подошла ближе. На её щеке блестела слеза.

— Тогда запомни: Исток даёт жизнь не тому, кто просит громче. А тому, кто готов отдать больше, чем взять.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Железные.

Сэйра быстро сжала его ладонь.

— Не бери больше одной капли. Не пей сам. И не позволяй Императору увидеть фляжку.

— Как мне найти Исток?

Она не успела ответить. Дверь за её спиной треснула от удара.Сэйра резко обернулась, а потом снова посмотрела на Рэна.

— Спроси у того, кто был моим сыном.

Добрые и грустные глаза Сэйры были последними что он увидел. Мир исчез.

Рэн очнулся на полу лавки. Таро тряс его за плечо, Кобо стоял рядом белый как мел, а на столе пять маленьких цукумогами молчали так испуганно, будто это они только что провалились в чужой мир.

Внутри фляжки тихо плеснуло. Кобо посмотрел на неё и прошептал:

— Что же я натворил…

Глава 5

— Что же я натворил…

Рэн очнулся на полу лавки. В руке всё ещё была фляжка, холодная и влажная. В голове звучал голос Сэйры:

«Не бери больше одной капли. Не пей сам. И не позволяй Императору увидеть фляжку.»

Таро сидел рядом на корточках и смотрел на него так, будто Рэн только что умер, передумал и вернулся обратно.

— Ты исчез, — сказал Таро строго, делая вид, что не испугался. — Так вообще-то не делают.

На столе тихо всхлипнула пуговица.

— Я думала, нас всех потеряют.

— Если бы кто-то напал, я был готов, — гордо скрипнул деревянный меч.

— Ты лежал на столе, — напомнил Таро.

— Героически лежал.

Кобо не улыбнулся. Он взял пробку от фляжки и поднёс к лампе. Волнистая линия больше не была похожа на узор. Теперь это была тёмная трещина.

— Печать сломана, — сказал он. — И дверь услышала тебя.

— Значит, я могу попасть к Истоку? Ты можешь меня научить?

Кобо долго молчал.

— Если бы я знал, как открыть путь, мальчик, я бы уже давно стоял у могилы своей матери.

Рэн опустил глаза.

— Прости.

— Не за что. Ты спросил то, что должен был спросить.

Старик сел напротив него. В этот миг он казался не странным торговцем, а тем самым мальчиком из сна, только очень уставшим.

— У воды есть закон, — сказал Кобо. — Ничего не даётся просто так. Всё требует равноценного обмена.

Рэн сжал фляжку.

— И какая цена?

— Можно закрыть печать снова. Тогда фляжка уснёт. Сэйра замолчит. Цукумогами снова станут обычными вещами. Может быть, всё вернётся как было.

— А Хана?

Кобо не ответил. И этого было достаточно.

— Второй путь – принять её дело.

— Дело Сэйры?

— Да. Стать хранителем обещания. Она спасала тех, кому Исток был нужнее, чем Императору. Если ты примешь её путь, фляжка начнёт слушать тебя.

— И что это значит?

— Что прежняя жизнь закончится.

Рэн хотел сказать, что она уже закончилась. Когда Хана прошептала “мама”. Когда он увидел замок в слезе Юны. Когда пустая фляжка вдруг стала тяжелее любого камня.

Но он сказал другое:

— Я просто хочу спасти сестру.

— Так обычно всё и начинается, — тихо сказал Кобо.

— Я пойду с ним, — сказал Таро.

— Пойдёшь, — кивнул Кобо. — Но это не твоё бремя. Иногда человеку приходится подняться на уровень выше одному.

— А я на любое дерево залезу, — гордо заявил Таро.

Рэн посмотрел на фляжку. Он не хотел быть хранителем. Не хотел слышать голос Сэйры. Не хотел знать про Исток, Императора, печати и цены.

Он хотел снова быть обычным мальчишкой, который опаздывает в школу, спорит с Таро и помогает матери в лавке.

Но Хана лежала дома.

— Я подумаю, — сказал Рэн.

Кобо кивнул.

— Думай. Только помни: некоторые двери не могут оставаться открытыми слишком долго.

Следующие дни тянулись странно.

Для Рэна — медленно, как мокрая глина. Для Таро — быстро, как побег от Тацубэ.

Рэн ходил к реке Хакури, стоял у воды и пытался понять, где в её тёмной глади может спрятаться дверь. Потом пробовал открыть проход в чашке, в ведре, в старом колодце за школой. Один раз даже налил воды в миску Ханы и долго смотрел на неё, пока бабушка Суми не отобрала миску и не сказала, что больных детей не лечат упрямством. Фляжка молчала.

Кобо тоже не мог помочь.

— Она не слушает меня, — говорил он. — Никогда не слушала.

— Но ты же её хранил.

— Хранить и владеть — разные вещи.

Рэн злился. На фляжку. На Кобо. На себя. На весь город Касуми, который продолжал жить так, будто ничего не случилось. Люди покупали рыбу, ругались из-за цен, чинили крыши, смеялись у лавок. Мастер Хаято всё так же задавал уроки. Дайго Курода всё так же смотрел на Рэна сверху вниз и задевал его всё чаще. Обычная жизнь продолжалась.

И от этого Рэну становилось только хуже.

Таро же после школы всё чаще исчезал “по очень важным делам”. На самом деле он бегал к Кобо. Там, в лавке под телегой, его ждали рис с мясом, старик с вечной чашкой чая и пять новых друзей. В какой-то момент он понял, что им обязательно нужны имена.

Он разложил три гладких камня перед собой и важно сказал:

— Так. Вас надо как-то называть. А то “первый камень”, “второй камень” и “третий камень” — это несерьёзно.

— Наконец-то здравое решение, — сказал самый ворчливый камень.

Таро ткнул в них пальцем по очереди.

— Ты будешь Пи. Ты будешь Ка. А ты будешь Чу. А вместе вы…

— Чукапи! — радостно сказал первый.

— Капичу! — уверенно заявил второй.

— Пичука! — гордо добавил третий.

Кобо, сидевший у дальней полки, тихо хмыкнул и что-то записал в чёрную потёртую тетрадь.

Три камня сразу замолчали.

— Наши имена туда не надо записывать, — осторожно сказал ворчливый.

— Просто на всякий случай, — добавил второй.

— Я вообще не уверен, что хочу быть в команде под названием Пичука, — признался третий.

Таро вздохнул.

— Да, тем более имена всё равно не подходят. Придумаем другие.

Кобо поднял глаза от записей.

— Имена камней в такие тетради не пишут.

В один из дней Таро задержался у Кобо дольше обычного.

Рэн снова ушёл к реке, фляжка снова промолчала, а Таро решил, что раз уж всё равно ничем помочь не может, то хотя бы съест рис, чтобы не мешать важным взрослым страдать. Таро давно перестал удивляться, откуда у старика всегда берётся такой горячий и вкусный рис. Он просто ел и считал, что некоторые загадки лучше не портить объяснениями.

Кобо поставил перед ним маленькую чашку и сел напротив.

— Дедушка Кобо, — сказал Таро, набив рот.

— М-м?

— Бабушка Суми говорит, что ты всегда продаёшь маме глину за полцены. И только ей одной в городе.

Кобо застыл с чайником в руке. Носик чайника подрагивал.

— Много твоя бабушка говорит.

— Не очень. Но когда говорит, обычно страшно или важно.

— И что?

— А почему только маме?

Кобо поставил чайник на стол чуть громче, чем нужно.

— Потому что у вашей мамы руки хорошие.

— Для глины?

— Для того, чтобы из простой земли делать что-то нужное, — буркнул Кобо.

Таро прищурился.

— А бабушка Суми тут при чём?

Кобо кашлянул.

Один из камней тихо сказал:

— О-о-о.

— Молчать, — прошипел Кобо.

Пуговица на груди Таро пискнула:

— Кажется, это не про глину.

Кобо посмотрел на неё так сердито, будто готов был пришить её к старому кафтану и отправить в шкаф с молью.

— Ешь, — сказал он Таро.

— Я и ем.

— Тогда ешь молча.

Таро послушно зачерпнул ещё риса, но через мгновение всё равно спросил:

— А бабушка Суми в молодости была красивая?

Кобо отвернулся к полкам.

— Она и сейчас красивая, — тихо сказал он.

В лавке стало так тихо, что даже камни перестали ворчать.

Таро медленно улыбнулся.

— А-а-а.

— Никаких “а-а-а”, — строго сказал Кобо.

— Я понял.

— Ничего ты не понял.

— Конечно, — кивнул Таро. — Я же маленький.

Кобо вздохнул и подвинул к нему ещё одну чашку.

— Вот именно. Поэтому ешь.

Таро ел и молчал почти целых три минуты. Для него это было проявлением величайшего уважения.

На следующий день Рэн пришёл в школу с тяжёлой головой.

Мастер Хаято говорил о старых законах Касуми, о долге перед семьёй и городом, но слова проходили мимо. Рэн смотрел в окно, где за храмовым садом виднелась тонкая полоска Хакури. Река блестела спокойно и манила к себе.

Фляжка лежала под одеждой, у самого сердца. Пустая.

После урока Рэн вышел во двор первым. Ему хотелось пройти к реке и хотя бы несколько минут побыть одному, но у каменной дорожки его уже ждал Дайго Курода. С ним стояли трое мальчишек постарше — те самые, что всегда смеялись чуть позже Дайго, даже не понимая, что смешного.

— Мизуно, — сказал Дайго. — Ты сегодня ещё мрачнее обычного.

Рэн хотел пройти мимо, но Дайго шагнул наперерез.

— Что, опять с телегами возился? Или мама новую партию чашек считает?

Рэн молчал. Он уже знал, что если ответит, станет только хуже.

— Слышал, у вас дела совсем плохие, — продолжил Дайго. — Глина дешёвая, чашки дешёвые, люди дешёвые.

Один из его дружков хихикнул. Рэн сжал кулаки, но всё ещё стоял на месте. Он почти справился. Почти смог пройти мимо.

И тогда Дайго улыбнулся шире.

— Братьев Мизуно видно каждый день, — сказал он. — А сестрёнка ваша куда запропала? Или её уже даже в школу не ждут?

Удар вышел сам.

Рэн не успел подумать, не успел решить, не успел остановиться. Он шагнул вперёд и коротко ударил Дайго в лицо. Тот отшатнулся, будто споткнулся о воздух, его улыбка исчезла, ноги подогнулись, и он рухнул на каменную дорожку. На губе сразу выступила кровь.

Трое мальчишек замерли.

Один из них тихо выдохнул:

— Одним ударом…

Рэн смотрел на свою руку. Она заболела, но это было не страшно. Страшнее было то, что ему не стало легче. Вместо облегчения пришёл холодный стыд и такое чувство, будто он сам только что треснул, как пробка на фляжке.

— Рэн…

Он обернулся.

У края сада стояла Юна. Она смотрела на него, подняв руки к груди. Глаза у неё были огромными и испуганными. Но в этих глазах не было осуждения. И от этого Рэну стало хуже.

Он развернулся и пошёл к реке.

Рэн сидел у Хакури и смотрел в воду. Он не знал, сколько прошло времени. В школе, наверное, уже всё рассказали мастеру Хаято. Дайго, наверное, уже пришёл в себя. Его дружки, наверное, уже превратили один удар в целую битву. Рэну было всё равно.

Рядом тихо опустилась Юна. Он не посмотрел на неё.

— Если пришла сказать, что я поступил плохо, — сказал он, — я знаю.

Юна некоторое время молчала. Ветер шевелил траву у берега, река тянулась мимо них тёмной и гладкой.

— Знаешь, что тогда порвал Дайго? — спросила она.

Рэн не сразу понял, о чём она.

— В саду?

Юна кивнула.

— И почему я плакала.

Рэн наконец повернул голову.

— Нет.

Она смотрела на воду, а не на него.

— Это было письмо. Тебе.

Рэн молчал.

— Дайго подкрался, увидел, что я пишу, и вырвал лист. Я пыталась забрать, а он порвал.

Рэн опустил глаза.

— Я должен был тогда успеть. Не дать ему порвать твоё письмо.

Юна подняла с земли маленький камешек и бросила в реку. Вода разошлась кругами, быстро, почти бесследно.

— Знаешь, что там было написано?

Рэн покачал головой. Юна чуть заметно улыбнулась.

— Если ты не понимаешь, я напишу новое письмо.

Рэн долго смотрел на неё, потом тихо сказал:

— Хорошо.

Больше они не говорили.

Так они просидели у реки до самого вечера. Хакури темнела, город за их спинами постепенно наполнялся дымом очагов и голосами людей, возвращавшихся домой. Рэн впервые за несколько дней не пытался открыть дверь в воде.

Они просто сидели рядом и молчали. И будто, чтоб не мешать им молчала и вода.

Больше они не говорили.

А в это время Таро в лавке Кобо доедал вторую чашку риса и объяснял цукумогами как будет устроен мир когда он вырастет.

— Когда я вырасту, — важно заявил он, — я стану Хокаге.

Кобо, который перебирал у полки старые связки ключей, медленно обернулся.

— Кем?

— Главным в деревне, — пояснил Таро. — Или в городе. Где получится. Я буду защищать слабых, кормить голодных и запрещу уроки по плохим дням.

— Каждый день будет плохим, — проворчал ворчливый камень.

— Вот именно, — кивнул Таро. — Мудрый камень понимает власть.

— Начинается тирания, — сказала пуговица.

— Нет, — возразил Таро. — Справедливость.

Кобо хмыкнул и поставил перед ним маленький свёрток.

— Возьми домой. Для Ханы.

— Это рис?

— Нет. Там редкие травы. Твоя бабушка знает, что с ними делать.

Таро посмотрел на свёрток так, будто Кобо только что подарил ему меч императора.

— Дедушка Кобо, когда я стану Хокаге, вы будете моей правой рукой.

— Это большая честь, — шутливо поклонился старик.

— Очень большая, — величаво ответил Таро.

Он сунул свёрток за пазуху, поправил пуговицу на груди, проверил камни в карманах и взял сломанный меч.

— Всё, я пошёл. Рэн опять где-то страдает, мама волнуется, Хана ждёт лекарства, а великие дела сами себя не сделают.

Таро выбрался из телеги уже в вечерний сумрак. Рыночная площадь пустела. Лавочники закрывали ставни, где-то ругались из-за последней корзины рыбы, над крышами поднимался дым.

Сначала он услышал звон. Тонкий, резкий, далёкий. Таро остановился. Потом — второй.

И знакомый женский голос.

— Не надо! Что вы делаете?!

Таро побежал.

У “Белой чаши” стояли трое мужчин. Один держал Акиру за плечо у двери, не давая ей войти. Второй сбрасывал с полки готовые чаши. Третий перевернул ящик с кувшинами, и глина раскололась по полу белыми, острыми кусками.

— Это за господина Куроду, — сказал тот, что стоял у двери. — Челядь должна знать своё место.

Акира пыталась вырваться.

— Это моя работа! Это заказы! Там деньги на врача!

Мужчина только оттолкнул её в сторону.

Таро побежал быстрее, замахиваясь мечом.

— Ба-а-анка-а-ай!

Он ударил ближайшего мужчину по коленке со всей силы, на какую только был способен девятилетний мальчик, вооружённый сломанным деревянным мечом и огромной уверенностью в собственной правоте.

Удар вышел звонкий.

Мужчина взвыл, выронил кувшин и схватился за ногу. На одно короткое мгновение Таро даже решил, что победил.

Потом его схватили за ворот и отшвырнули в сторону. Таро ударился о мешки с глиной, воздух вышибло из груди, а свёрток с травами выкатился из-за пазухи и упал на пол.

— Таро! — закричала Акира.

Пуговица на его груди тонко пискнула:

— Я же говорила, нас потеряют…

Один из камней в кармане пробормотал:

— Дыши ровно. Дыхание храбрости. Первая форма: не завизжать.

— Я… не визжу, — просипел Таро.

— Поэтому форма работает, — сказал камень.

Мужчина, которого Таро ударил по коленке, сделал шаг к нему, но тут же поморщился и захромал.

— Мелкий бесёнок, — процедил он.

Таро попытался подняться, но Акира уже бросилась к нему и закрыла собой.

— Не трогайте его! — сказала она.

Голос у неё дрожал, но сама она стояла прямо.

Мужчина, которого Таро ударил по коленке, ещё раз зло посмотрел на него, но подходить ближе не стал. Он только сплюнул в сторону и кивнул остальным.

— Достаточно. Передай старшему сыну: господин Курода не забывает обид.

Они ушли так же быстро, как пришли. Один прихрамывал, другой держал под мышкой какой-то свёрток с документами и счётами, третий, проходя мимо полки, нарочно толкнул её плечом. Последние чаши упали уже им вслед, раскололись о пол и затихли среди белых осколков.

Акира опустилась рядом с Таро и прижала его к себе. Он пытался сказать, что всё хорошо, что он почти победил, что один из них теперь точно будет хромать, но голос у него дрожал, а губы побелели. Акира гладила его по волосам и тихо плакала.

Рэн прибежал, когда площадь почти опустела. Сначала он увидел мать, сидящую на коленях среди всего этого, и Таро у неё на руках. Потом только перевёрнутые ящики, разбитые кувшины и осколки на полу.

И только потом до него дошло, что “Белой чаши” больше нет. Лавка, в которой Акира каждое утро поправляла чашки на полках, где пахло глиной, деревом и чаем, где она улыбалась покупателям даже тогда, когда дома не хватало денег на лекаря, теперь была похожа на берег после бури.

— Мама…

Акира подняла голову. На её лице было столько усталости, что Рэн на мгновение не узнал её. Будто за один вечер она прожила несколько лет.

— Рэн, — сказала она. — Ты цел?

Он не сразу понял, почему она спрашивает именно это. Потом увидел кровь на своих костяшках, вспомнил Дайго, каменную дорожку, испуганные глаза Юны и понял всё сразу.

Это было из-за него.

Не из-за Таро. Не из-за Акиры. Не из-за плохой глины, не из-за бедности, не из-за случайной злобы чужих людей. Он ударил Дайго, а расплатились за это мать, брат и лавка. Всё, что он хотел защитить, оказалось разбито, пока он сидел у реки и молчал рядом с Юной.

Рэн шагнул внутрь, но под ногой хрустнул осколок. Этот звук оказался хуже крика. В нём была вся работа Акиры, все её ранние утра, все заказы, все надежды на врача для Ханы. Он наклонился и поднял половину чаши с тонким синим узором по краю. Узор оборвался на месте трещины.

— Это я виноват, — сказал он.

Акира покачала головой.

— Нет.

— Это из-за меня.

— Рэн…

— Из-за меня, — повторил он, и голос его стал глухим. — Я ударил Дайго.

Таро попытался приподняться.

— Наконец-то ты ему врезал. Давно пора.

— Таро, молчи, — тихо сказала Акира, но без злости. — Тебе лучше отдохнуть.

— Нет, заслужил, — упрямо прошептал Таро. —И ещё… я тоже одного ударил. По коленке.

Акира всхлипнула и прижала его крепче.

— Не надо больше никого бить.

Рэн стоял среди осколков и не мог ответить. Потому что она была права. Потому что Таро был прав. Потому что всё было правильно и неправильно одновременно, и от этого становилось почти нечем дышать.

На полу возле перевёрнутого ящика растекалась вода. Видимо, один из кувшинов был полон, и теперь тонкая лужица добралась до ног Акиры. Несколько её слёз упали туда же — тихо, почти незаметно.

Фляжка под одеждой вдруг стала тяжёлой. Рэн замер. Внутри раздался плеск. Он был громче, чем обычно, и будто прошептал: «Пора».

Акира тоже услышала. Она подняла на него глаза, и Рэн понял, что сейчас не сможет ей ничего объяснить. Не сможет рассказать про Сэйру, про Исток, про Императора, про цену, про обещание, которое ждало нового хранителя. Для всего этого не было слов, которые могла выдержать разбитая лавка.

Он просто достал фляжку.Капля воды выступила на краю пробки и дрогнула, отражая чёрный замок. Рэн вспомнил слова Суми: чужую воду нельзя пить, пока не узнаешь, кто плакал над ней.

Теперь он знал.Это была вода его матери.Боль его дома.

Его выбор.

Рэн медленно опустился рядом с Акирой и Таро. Он больше не чувствовал злости. Она ушла, оставив после себя что-то холодное и твёрдое.

— Мам, — сказал он. — Я вылечу Хану.

Акира посмотрела на него так, будто он сказал невозможное.

— Рэн…

— Я не знаю, сколько времени мне понадобится. И не знаю, что будет дальше. Но я вылечу свою сестру.

Таро перестал шмыгать носом.

— Мы вылечим.

Рэн посмотрел на него. На разбитую губу, на пыль в волосах, на сломанный меч, который всё ещё лежал рядом.Меч лежал гордо, как боец, выполнивший приказ командира и готовый, если понадобится, снова посвятить сердце безнадёжному делу.

— Мы, — сказал Рэн.

Фляжка снова тихо плеснула.

И тогда Рэн понял, что больше не думает.Не откладывает. Не ждёт правильного момента. Не ищет другой путь, где никто не пострадает, потому что такого пути, кажется, уже не осталось.

Он боялся. Но за его спиной была разбитая лавка.На руках у матери — Таро.Дома — Хана.И впереди осталась только одна дверь.

Рэн сжал фляжку и прошептал.

— Сэйра, я готов.

Фляжка ответила.

Лужа у ног Акиры дрогнула, будто под полом прошёл слабый толчок. Вода потемнела, собралась в круг и стала глубже, чем могла быть обычная лужа на полу разбитой лавки. В ней отражались не потолочные балки, а небо другого мира — серое, тяжёлое, с рваным светом за облаками.

Акира крепче прижала к себе Таро.

— Рэн, — прошептала она. — Что это?

Он хотел сказать ей правду. Но правда была слишком сложной, а времени становилось всё меньше. Вода уже тихо вращалась, и от неё тянуло холодом.

— Дорога, — сказал Рэн. — К тому, что может спасти Хану.

Акира смотрела на него, и в её взгляде было всё сразу: страх, неверие, усталость, любовь и такая боль, от которой Рэн едва не отвёл глаза.

— Нет, — сказала она.

Рэн опустился перед ней на колени.

— Я должен.

— Ты ребёнок.

— Уже нет. А Хана да.

Акира закрыла глаза, будто эти слова ударили её сильнее всего, что случилось за вечер.Таро зашевелился у неё в руках и осторожно сел. Лицо у него было бледное, на губе темнела кровь, но взгляд уже снова стал упрямым.

— Я иду с ним.

— Нет, — сразу сказали Акира и Рэн.

Таро посмотрел сначала на мать, потом на брата.

— А вот сейчас вы оба не правы.

— Таро, — сказал Рэн. — Ты еле сидишь.

— Я не еле сижу. Я драматично сижу. Это разное.

— Ты не пойдёшь.

— Пойду. Потому что цукумогами проснулись у меня, а не у тебя. Камни говорят со мной. Меч слушается меня. Пуговица вообще без меня сразу начнёт плакать.

— Уже начала, — тихо пискнула пуговица.

Таро не отвёл глаз от Рэна.

— Ты умеешь открывать фляжку. А я умею слышать старые вещи. Там, куда мы идём, таких вещей может быть много. Замки, двери, чаши, камни, что угодно. Если они будут говорить, ты их не услышишь.

Рэн хотел возразить, но не смог. Он вспомнил лавку Кобо. Вещи действительно проснулись рядом с Таро.

— И ещё, — сказал Таро тише. — Ты всегда думаешь, что должен всё делать один. Но если ты уйдёшь один и не вернёшься, маме станет хуже. Хане станет хуже. Мне тоже станет хуже. А если я пойду с тобой, я хотя бы буду рядом и смогу пнуть тебя, если ты опять начнёшь слишком много страдать.

Акира всхлипнула, но на этот раз почти улыбнулась сквозь слёзы.

Рэн посмотрел на брата долго и тяжело. Взять Таро с собой значило подвергнуть его опасности. Оставить — значило уйти одному в мир, где он не знал ни дорог, ни законов, ни языка старых вещей. И ещё это значило снова решить за Таро, будто тот был просто младшим, которого надо спрятать за спиной.

— Если станет слишком опасно, — сказал Рэн, — ты слушаешь меня сразу.

— Сразу после того, как поспорю.

— Таро.

— Ладно. Почти сразу.

Акира прижала ладони к лицу. Она не соглашалась. Рэн видел это. Ни одна мать не могла согласиться на такое. Но вода уже раскрывалась у их ног, фляжка плескалась всё глубже, а в доме, где лежала Хана, времени оставалось всё меньше.

Таро поднял с земли свёрток с травами. Сдул с ткани белую пыль и протянул Акире.

— Это от дедушки Кобо, — сказал он. — Для Ханы. Он сказал, бабушка Суми знает, что с этими травами делать.

Акира взяла свёрток обеими руками, будто это была не горсть трав, а последнее, что ещё можно было удержать после разгрома.

— Спасибо, — прошептала она.

Таро поднял с пола сломанный меч, который чудом не намок, и встал рядом с братом. Он стоял не совсем ровно, но сам, и это было важно.

— Мы найдём Исток, — сказал он. — Вылечим Хану. Вернёмся домой. А потом я стану королём… чего-нибудь свободного. Морей, например.

Рэн посмотрел на него и впервые за вечер почти улыбнулся.

— Сначала просто вернёмся.

Рэн взял брата за руку. Таро взял её без шуток.

Акира потянулась к ним, будто хотела удержать обоих сразу, но вода уже поднялась над осколками, и Рэн понял: если он сейчас остановится, второго раза может не быть.

Они шагнули в воду.

Холода почти не было. Только ощущение, будто пол исчез, воздух стал жидким, а весь мир на мгновение превратился в глубокий вдох. Рэн успел услышать крик Акиры, стук собственного сердца и далёкий голос Сэйры.

Разбитая лавка исчезла.Рэн упал на колени на мокрый камень. Рядом шлёпнулся Таро, закашлялся, тут же проверил карманы и с облегчением выдохнул, когда все его сокровища оказались на месте.

Перед ними тянулась узкая дорога. По обе стороны от неё лежала чёрная вода, неподвижная, как стекло. Небо было низким, серым, тяжёлым. Сухой воздух будто пах безнадёжностью.

Таро медленно поднял голову.

— Рэн…

Рэн уже смотрел туда же.

Над ними, на чёрной скале, стоял замок из слезы Юны.

Только теперь он был настоящим.

Глава 6

Рэн не успел вдохнуть. Мир перевернулся, ударил его тёмной водой по лицу, протащил по каменистому дну и резко вытолкнул на берег. Он закашлялся и вцепился пальцами в мокрую глину. Фляжка под одеждой тяжело стукнула по груди. Рядом барахтался и возмущённо отплёвывался Таро.

— Меч! — прохрипел Таро. — Где меч?!

Рэн повернулся и увидел брата по пояс в тёмной речушке. Таро одной рукой держался за торчащий из берега корень, другой шарил по воде. Мокрые волосы прилипли ко лбу, лицо было испуганное и злое одновременно.

— Ты сам цел? — спросил Рэн.

Таро искал меч и не слушал брата. Сломанный деревянный меч плыл рядом, медленно кружась у самого берега. Рэн схватил его и протянул Таро. Тот прижал меч к груди, как спасённого товарища, потом быстро проверил карманы.

— Мы вам галька, что ли? — возмутился ворчливый камень.

Пуговица на груди Таро тихо всхлипнула.

— Я же говорила, что мы потеряемся.

Таро выбрался на берег, сел прямо в грязь и только теперь понял, что дрожит. Не сильно, но всем телом, от мокрой одежды до пальцев, сжимающих деревянный меч. Рэн вышел на берег. Вода стекала с рукавов, обувь хлюпала, в горле стоял привкус тины. Он хотел сказать Таро, что всё хорошо, но не смог.

Они оказались у окраины города, на берегу узкой тёмной речушки. Дальше виднелся старый горбатый мост, прослуживший, видимо не одну сотню лет. Рэн задержал на нём взгляд всего на мгновение. Мост как мост. В Касуми тоже был такой. Маленький, неровный, будто выросший из самой дороги. Только речушка тут была совсем маленькой, больше похожей на глубокий ручей.

Замок давил даже с большого расстояния. Тот самый, из слезы Юны. Чёрный, высокий, недосягаемый. Казалось, что он служит опорой для серых туч, а город у его ног – всего лишь плесень на камне. Крыши теснились друг к другу. Дым не поднимался в небо, а стелился между домами.

— Рэн, — тихо сказал Таро.

Рэн не ответил.

В Касуми всё ещё можно было верить, что это приключение. Что есть фляжка, брат рядом, цель впереди, а значит, нужно просто идти. Здесь в это верилось хуже. Здесь не было ощущения пути. Подступало ощущение безнадёжности.

Они пошли к городу, держась ближе к стенам и низким кустам у дороги. Рэн всё время смотрел на замок, хотя понимал, что от этого тот не станет ближе. Таро шёл рядом молча. Даже деревянный меч не скрипел, а камни в карманах лежали тихо. Им с пуговицей тоже не нравилось это место.

У первых домов их остановила женщина. Она появилась так внезапно, будто вышла из самой серой стены. Худая, невысокая, в выцветшем платке, с корзиной мокрых тряпок у бедра. Лицо у неё было усталое, но глаза — быстрые и очень внимательные.

Она посмотрела на Рэна, потом на Таро, потом на их одежду.

— Вы откуда такие чистые?

Рэн замер. Таро тоже замер, но только потому, что не понял, ругают их или хвалят.

Женщина быстро оглянулась на улицу.

— В грязь, — сказала она.

— Что? — не понял Рэн.

— В грязь. Оба. Быстро.

Таро прижал к себе меч.

— Я не хочу.

— Быстрее, стражники могут появиться.

Рэн хотел спросить, кто она такая, но женщина вдруг схватила его за рукав и дёрнула к обочине, где у стены лежала серая крошка вперемешку с мокрой глиной. Голос у неё оставался тихим, но таким, что спорить с ним почему-то не хотелось.

— Ложитесь.

— Мы не…

— Ложитесь, если хотите дойти дальше этой улицы.

Рэн и Таро переглянулись.

— Это самый странный способ познакомиться, — сказал Таро, но всё-таки первым плюхнулся на землю.

Женщина кивнула, будто это был единственный разумный поступок за весь день.

— Теперь перекатись.

— Куда?

— Туда-сюда.

Таро перекатился по пыли, сел, чихнул и с ужасом посмотрел на свою одежду.

— Я стал беднее на вид.

— Отлично, — сказала женщина. — Ещё раз.

Рэн лёг рядом и провёл рукой по лицу, размазывая пыль по щеке. К мокрой одежде грязь прилипала быстро, оставляя серые разводы. Женщина сама схватила горсть пыли и мазнула Таро по носу.

— Эй!

— Молчать. Щёки слишком круглые.

Таро прикрыл лицо ладонью.

— У меня нормальные щёки.

— Вот именно. Слишком сытые.

Она отступила на шаг, оценивая их уже другим взглядом. Теперь они всё ещё выглядели чужими, но хотя бы не такими, будто только что вышли из хорошего дома с полной кладовой и матерью, которая стирает одежду чистой водой.

— Слушайте внимательно, — сказала женщина. — На стражу не смотрите. На замок не смотрите слишком долго. Если спросят, вы из нижних каналов и ищете работу. Не говорите, что пришли от воды. Не говорите, что не знаете улиц. И не показывайте это.

Она кивнула на фляжку, висевшую на груди Рэна.

— Спрячь.

Рэн похолодел.

— Вы знаете, что это?

Женщина хотела что-то ответить, но послышался скрип колёс.

По улице прошли двое мужчин с пустой тележкой. Один бросил на Рэна и Таро короткий взгляд, задержался на Таро чуть дольше, чем следовало, но женщина тут же шагнула вперёд и грубо толкнула мальчика в плечо.

— Шевелись, мелкий. День короткий.

Таро открыл рот, чтобы возмутиться, но Рэн успел сжать его руку. Мужчины прошли мимо. Женщина выдохнула только тогда, когда они скрылись за углом.

— Здесь хорошие дети долго не живут, — сказала она. — А вы оба слишком хорошие на вид.

Рэн не знал, что на это ответить. Таро посмотрел на свои испачканные рукава, потом на грязные ладони и впервые за всё время не пошутил. Женщина заметила это и уже мягче сказала:

— Идите за мной. Быстро. Пока город не понял, что вы чужие.

Женщина пошла первой, не оглядываясь, но Рэн быстро понял, что она слышит каждый их шаг. Стоило Таро хлюпнуть мокрой обувью громче обычного, как она чуть поворачивала голову. Стоило Рэну снова посмотреть в сторону замка, как её плечи напрягались.

— Глаза вниз, — тихо сказала она.

— Почему? — спросил Рэн.

— Потому что те, кто часто смотрит наверх, либо служат замку, либо мечтают туда попасть. И тех, и других здесь не любят.

Таро хотел что-то сказать, но промолчал. В этом слова казались лишними.

Улицы были узкими и мокрыми. Дома стояли близко друг к другу, будто держались плечами, чтобы не упасть. В щелях между досками торчала серая трава, на верёвках висела выцветшая одежда, у дверей лежали пустые корзины. Воды здесь было много: она собиралась в низинах, стекала по каменным желобам, темнела в канавах и тонкими ручейками ползла вдоль стен. Но город всё равно казался высохшим. Не снаружи — внутри.

Люди попадались редко. Старик с вязанкой сухих веток на спине. Девушка с пустым ведром. Мальчик, который нёс миску с жидким, серым варевом. Все они смотрели на Рэна и Таро по-разному: кто-то устало, кто-то равнодушно, кто-то с опаской. Но чаще всего — так, будто у них уже не осталось сил удивляться чужакам.

У поворота сидели трое детей.

Самому старшему было лет семь. Двое были младше его. Они сидели у стены, поджав под себя ноги, и смотрели на ладонь старшего. В ладони лежал кусок серой лепёшки — маленький, сухой, почти каменный.

Таро замедлил шаг.

Старший мальчик разломил лепёшку на три части. Потом посмотрел на самый маленький кусочек, подумал и отломил от своего ещё крошку. Девочка рядом не потянулась первой. Второй мальчик тоже не потянулся. Они ждали, пока старший сам разложит еду каждому на ладонь.

Никто не спорил. Никто не пытался урвать больше. Никто даже не улыбался. Таро остановился совсем. Рэн почувствовал это и тоже замер. Женщина впереди обернулась, хотела шикнуть на них, но увидела, куда смотрит Таро, и ничего не сказала.

Маленькая девочка взяла свой кусочек двумя пальцами и сразу не съела. Сначала поднесла к губам, вдохнула запах, будто пыталась насытиться хотя бы им, а потом осторожно откусила совсем чуть-чуть.

Таро сглотнул.

В Касуми он мог проснуться голодным, съесть рисовую лепёшку, потом попросить ещё одну, потом пожаловаться, что живот всё равно думает громче головы. Он мог украсть у Тацубэ еду и считать это почти подвигом. Мог торговаться с Кобо за лишнюю чашку риса. Мог обижаться, если Рэн забирал последний кусок.

Здесь последний кусок делили на троих.

И от этого Таро вдруг стало стыдно за все свои голодные жалобы сразу.

Он машинально коснулся живота, но тут же убрал руку, будто кто-то мог заметить. Впервые за долгое время он не сказал, что хочет есть. Даже не подумал об этом как обычно. Вернее, подумал — и испугался собственной мысли.

Один из камней в его кармане тихо шевельнулся.

— Таро…

— Молчи, — прошептал Таро.

Но злости в его голосе не было.

Старший мальчик поднял голову и увидел их. Его взгляд задержался на Таро — на мокрой одежде, на измазанном лице, на слишком живых глазах. Потом опустился к деревянному мечу. Таро не знал, что сделать. Помахать? Улыбнуться? Спрятать меч? Все эти варианты показались глупыми. Он просто стоял и смотрел.

Женщина подошла к нему ближе.

— Идём, — сказала она уже мягче. — Не смотри долго. Здесь это хуже жалости.

— Почему они… — Таро осёкся.

Он хотел спросить: почему они не попросят ещё? Почему никто им не даст? Почему старший отдаёт больше младшим? Почему кусок такой маленький? Но все вопросы были слишком детскими для этого города. Женщина поняла и без них.

— Потому что больше нет.

Таро снова посмотрел на детей. Девочка ела свой кусочек так медленно, будто если не торопиться, она станет больше.

— А завтра? — спросил Таро.

Женщина не ответила сразу. Только поправила корзину у бедра и посмотрела в сторону замка, не поднимая головы слишком высоко.

— Завтра здесь обычно похоже на вчера.

Рэн почувствовал, как безнадёжность, до этого висевшая над городом серым дымом, вдруг стала ближе. Она была не в замке. Она сидела у стены вместе с детьми, делила сухую лепёшку на три части и знала, что завтра ничего не изменится.

Таро больше не оглядывался.

Он пошёл за женщиной молча, прижимая деревянный меч к боку. Рэн видел, как брат время от времени сжимает пальцы на рукояти, но уже не по-боевому, не как маленький герой, который готов броситься на любого громилу. А как-то тише, и решительнее. Он всё ещё был мокрым, грязным девятилетним мальчишкой со сломанным деревянным мечом. Но Рэн вдруг понял: тот Таро, который мог спорить из-за последней лепёшки, остался где-то там, по другую сторону воды.

Женщина провела их через узкую улицу, потом свернула под низкую деревянную арку, где пахло мокрой соломой и дымом. Рэн шёл за ней и старался смотреть вниз, как она велела, но взгляд всё равно сам поднимался к замку. Тот висел над городом тяжёлым чёрным пятном, и чем ближе они подходили к центру, тем сильнее казалось, что все улицы здесь построены не для людей, а для того, чтобы замок было видно всегда. Тот висел над городом тяжёлым чёрным пятном, и чем ближе они подходили к центру, тем сильнее казалось, что все улицы здесь построены не для людей, а для того, чтобы замок было видно всегда.

Неожиданно они вышли на площадь. Она была небольшой, кривой, зажатой между серыми домами. В середине стоял каменный колодец. Сухой, старый с треснувшим краем.

Рэн остановился. Он узнал его сразу. Этот колодец он видел во сне. Тогда вокруг стояли люди, а внутри не было воды. Он ещё подумал, что это просто бедность, просто чужая беда из другого мира. Теперь колодец был перед ним настоящим, и от этого внутри стало холодно.

Фляжка под одеждой потяжелела.

— Не стой, — тихо сказала женщина.

Рэн хотел спросить, что это за место, но в этот момент по площади прошёл шорох. Не громкий, но такой, от которого люди вокруг почти одновременно опустили головы.

Стража.Их было пятеро. В серых плащах, с тёмными повязками на рукавах и короткими копьями за спиной. Они шли неторопливо, не разгоняя толпу.Им даже не нужно было ничего делать. Город сам расступался перед ними, как вода перед камнем.

Женщина резко взяла Таро за плечо и подтолкнула его ближе к группе людей у стены. Рэн встал рядом, опустил глаза и почувствовал, как Таро замер рядом с ним, стараясь даже дышать тише.

Стражники прошли мимо.

Один из них скользнул взглядом по Рэну, по Таро, по их грязной одежде и лицам. Рэн ждал злости, подозрения, насмешки — чего угодно. Но в глазах стражника не было почти ничего. Ни жестокости, ни интереса, ни удовольствия от власти.Только пустота.

Он смотрел так, будто тоже давно перестал ждать, что завтра будет отличаться от вчера.Это почему-то оказалось страшнее.

Когда стража скрылась в переулке, люди просто снова начали двигаться, так же медленно и тихо, будто ничего не произошло. Женщина выдохнула и повела братьев дальше.

— Быстрее.

— Как вас зовут? — спросил Рэн.

Она оглянулась, проверяя, не идёт ли кто за ними.

— Тая.

— Спасибо, Тая.

— Не благодари раньше времени.

Её дом стоял недалеко от площади, в узком проходе между двумя покосившимися стенами. Снаружи он почти не отличался от остальных: серые доски, низкая дверь, крыша, залатанная тёмным камышом. Внутри было тесно и сумрачно. У стены стояла лавка, на полке — три миски, старая лампа и связка сухих корней. На полу лежал тонкий мат, а в углу — корзина с мокрыми тряпками.

Тая закрыла дверь и только после этого позволила себе прислониться к ней спиной.

— Теперь говорите, — сказала она. — Кто вы такие?

Рэн посмотрел на Таро. Потом достал фляжку из-под одежды, но держал её так, чтобы она оставалась в тени.Тая резко побледнела.

— Убери.

— Вы знаете её?

— Я сказала: убери.

Рэн не убрал.

— Мне нужно в замок.

В комнате стало так тихо, что где-то под полом было слышно, как капает вода.Тая медленно подняла на него глаза.

— В замок не ходят.

— Мне нужно к Истоку.

Теперь она не просто испугалась. Она посмотрела на Рэна так, будто он произнёс слово, из-за которого стены могли начать слушать.

— Не говори этого здесь.

— У меня сестра умирает.

— Здесь у всех кто-нибудь умирает, — тихо сказала Тая. И сразу будто пожалела об этих словах, потому что посмотрела на Таро.

Таро стоял у стены и не слушал их.Он смотрел на свою правую руку.

— Рэн…

— Что?

Таро поднял мизинец. На нём ничего не было. По крайней мере, Рэн ничего не увидел.

— У меня нитка.

Рэн нахмурился.

— Какая нитка?

— Красная.

Тая застыла.Таро медленно вытянул руку вперёд, будто боялся порвать то, чего никто, кроме него, не видел.

— Она тянется туда.

Рэн посмотрел в ту сторону. Там была только глухая стена дома.

— Я ничего не вижу.

— А я вижу, — сказал Таро уже тише. — Она не к замку.

Рэн почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Таро. Не на Таю. На этот мир, на фляжку, на Сэйру, на все дороги, которые почему-то никогда не вели прямо туда, куда нужно.

— Нам надо к замку, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Таро. — Но нитка ведёт в другую сторону.

Тая медленно подошла к нему и посмотрела туда, куда он указывал. Её лицо изменилось.

— Нет, — сказала она.

— Что нет? — спросил Рэн.

Тая сглотнула.

— Если она ведёт в том направлении, куда ты показываешь… это нижний город.

Таро посмотрел на неё.

— Там плохо?

Тая горько усмехнулась, но смеха в этом не было.

— Здесь плохо. А там — хуже некуда.

Она отошла к окну, чуть приподняла край тряпки, закрывавшей щель, и посмотрела наружу.

— В нижний город не ходят без причины. Там голодные кварталы, старые каналы, больные дома. Там люди исчезают, и никто не спрашивает куда. Стража спускается туда только за тем, чтобы забрать кого-то наверх.

Рэн посмотрел на фляжку, потом на Таро.

— Почему туда?

Таро не ответил сразу. Он смотрел на невидимую для Рэна нить, и впервые за весь день в его голосе не было ни упрямства, ни шутки.

— Потому что там кто-то ждёт.

Тая закрыла глаза.

— Тогда вам лучше уйти сейчас.

— В нижний город? — спросил Рэн.

Она кивнула.

— Нет. Из моего дома. Если стража узнает, что я держала у себя детей с такой фляжкой и мальчишкой, который видит красную нить...

Таро опустил руку.

— А если мы уйдём одни?

Тая открыла глаза. В них снова была та же усталость, но теперь под ней появилось что-то другое. Не надежда. До надежды было слишком далеко. Скорее память о ней.

— Одни вы не дойдёте даже до первого спуска.

Рэн молчал.Тая долго смотрела на них, потом тихо выругалась себе под нос и сняла с полки старый серый плащ.

— Ладно. Но если кто-нибудь спросит, я вас не знаю.

Таро кивнул.

— Мы тоже вас не знаем.

— Особенно ты, — сказала Тая. — Ты слишком много говоришь.

Таро хотел возразить, но посмотрел на свою руку, на место, где для него тянулась красная нить, и промолчал.Рэн заметил это.

И впервые с тех пор, как они оказались в этом мире, по-настоящему понял: Таро видел путь, которого он сам не видел.

Глава 7

Рэн стоял посреди тесного дома Таи, сжимая фляжку под одеждой, и смотрел на глухую стену. Для Таро там тянулась красная нить. Туда и хотел идти Таро, считая это единственно верным вариантом.

Но Рэну нужен был замок. Где-то там, за серыми крышами и дымом, наверху, за стенами, за стражей, за всем этим чужим миром, был Исток. Там была вода для Ханы. Там был ответ, ради которого он шагнул в лужу в разбитой лавке и оставил мать на коленях среди осколков.

А красная нить, которую он даже не видел, вела вниз.

Вниз — туда, где, по словам Таи, было хуже, чем здесь. А куда уж хуже? Это место давило безнадёжностью и усталостью. Нижний город отталкивал страхом. Рэн понимал, что должен довериться Таро. Понимал даже слишком хорошо. Заявиться в замок, постучать в ворота и потребовать воду из Истока они не могли. Залезть по стенам тоже. Рэн чувствовал, что именно ради этого Таро и оказался здесь. Красная нить была на их стороне. Но понимать было легче, чем сделать шаг.

Тая стояла у двери со старым серым плащом в руках и ждала. Она не торопила его, но от этого становилось только хуже. В её молчании было слишком много тяжело прожитых лет. Так, наверное, молчат люди, которые давно знают: любое решение всё равно приведёт к потере.

— Вы еще можете передумать, — сказала она наконец. —Оба ваши варианта мне не нравятся.

Рэн поднял глаза.

— Я не передумал.

— Тогда почему стоишь?

Он не нашёл ответа. Таро сидел на краю лавки, болтал ногами и тоже старался ждать. Получалось плохо. Красная нить, невидимая для остальных, видимо, никуда не исчезала, потому что время от времени он поднимал мизинец и внимательно его разглядывал.

Потом Таро вздохнул.

— Раз вы все решили страдать молча, я займусь важным делом.

Рэн устало посмотрел на него.

— Каким ещё делом?

— Именами. Нельзя идти в нижний город с камнями без имён. Это несерьёзно и плохо для боевого духа.

В кармане что-то тихо шевельнулось.

— Я всё ещё считаю, что “первый камень” было достойно и понятно, — сказал ворчливый камень.

— Нет, — отрезал Таро. — Это как назвать человека “первый мальчик”. Никакого уважения.

Он вытащил три камня и разложил их на лавке перед собой. Тая посмотрела на это, потом на Рэна, но ничего не сказала. Видимо, после красной нити и фляжки разговаривающие камни уже не были самым странным событием дня.

Таро ткнул пальцем в первый камень.

— Ты будешь Кан.

— Коротко, строго, приемлемо, — сказал камень.

Таро ткнул во второй.

— Ты будешь Дэ.

— Почему он Кан, а я просто Дэ? — недовольно спросил второй.

— Потому что ты пока не заслужил длинное имя.

— Возмутительно.

Таро ткнул в третий камень и торжественно сказал:

— А ты будешь Лябр.

В комнате стало тихо.

— Лябр? — переспросил третий камень. — Это вообще имя?

— Теперь да.

— Оно звучит так, будто кто-то уронил ложку в суп.

— Зато запоминается, — сказал Таро.

Пуговица осторожно пискнула:

— А вместе вы кто?

Таро посмотрел на три камня, потом медленно улыбнулся.

— Кан. Дэ. Лябр.

Рэн закрыл глаза.

— Таро.

— Что?

— Не надо.

— Почему?

— Потому что, если мы сейчас погибнем в нижнем городе, последнее, что я услышу, будет “Кан-Дэ-Лябр”.

Тая вдруг коротко фыркнула. Таро это заметил, поэтому сразу выпрямился, как человек, который только что спас положение одним великим словом.

— Видишь? — сказал он. — Боевой дух поднят.

— Мой упал, — буркнул камень по имени Дэ.

— А я, кажется, привык, — сказал Лябр. — В этом есть трагедия.

Рэн хотел улыбнуться, но не смог до конца. Смех в этом месте казался неуместным. И всё же стало чуть легче дышать. Просто Таро всё ещё был Таро. Даже здесь.

Тая положила серый плащ на лавку.

— Закончили?

— Пока да, — сказал Таро. — Но если мы встретим ещё камни, придётся расширять отряд.

У Таро очень громко заурчал живот. Тая подошла к полке и достала завёрнутый в тряпицу кусок лепёшки. Разломила его пополам и протянула одну часть Таро.

— Держи. Ешь.

Таро взял лепёшку.

Раньше он бы откусил сразу. Даже не подумал бы. Может быть, ещё спросил бы, есть ли вторая половина, а если нет, то почему такая маленькая первая. Но теперь он просто смотрел на сухой серый край. Рэн увидел, как изменилось лицо брата. Совсем немного, но достаточно.

— Подождите здесь, — сказал Таро.

Рэн сразу напрягся.

— Куда?

Но Таро уже сунул меч под мышку и метнулся к двери.

— Таро! — прошипела Тая. — Назад!

Он не послушал. Таро, когда ему было нужно, был быстрее всех, кого знал Рэн. Он рванулся следом, но Тая схватила его за рукав.

— Стой.

— Он один!

— Если ты выбежишь за ним, вы оба станете заметнее факела в тёмной комнате.

— Он ребёнок.

— Здесь все дети слишком быстро перестают ими быть.

Рэн выдернул рукав, но не вышел. Он стоял у двери, слушал улицу и ненавидел каждую секунду ожидания. Ненавидел себя за то, что остался. Ненавидел этот город за то, что даже два бегающих мальчишки тут вызывали подозрения.

Таро бежал быстро, не обращая внимания на косые взгляды. Он уже немного запомнил улицы, поэтому быстро нашёл нужное место. У старых ящиков сидели те трое детей. Они явно берегли силы, поэтому просто сидели, опустив головы. Так еды хватало на дольше.

Таро остановился. Он смотрел на них, и на сердце у него становилось всё тяжелее. Он подошёл и протянул лепёшку старшему.

— Возьми.

Старшенький недоуменно смотрел на половину лепёшки. Потом взгляд его стал подозрительным.

— Почему ты делишься с нами?

Его братик и сестричка с мольбой смотрели на старшего брата.

— Потому что я уже много съел, — сказал Таро. — Слишком много.

Потом добавил.

— Ешьте, а я постараюсь раздобыть вам ещё еды.

Малявки смотрели на Таро большими, не верящими своему счастью глазами.

Старший резким движением, пока Таро не передумал, забрал лепёшку. Он быстро разделил её на две большие части, и одну маленькую. Маленькую взял себе, большие отдал брату с сестрой. Все откусили по маленькому кусочку.

— Спасибо, добрый человек, —сказал старший так серьёзно, будто перед ним стоял не грязный мальчишка с деревянным мечом, а настоящий взрослый.

Таро развернулся, и побежал обратно. Он злился что его глаза щиплет от слёз. Перед глазами стояли их счастливые лица, и ему вдруг стало стыдно за все разы, когда он мог поделиться, но даже не подумал об этом.

Таро вернулся мокрый и запыхавшийся. Рэн открыл дверь раньше, чем тот успел постучать, и втянул его внутрь.

— Ты куда бегал?

Таро посмотрел на Рэна, потом на Таю. В его руках ничего не было.

— К детям.

Рэн молчал. Тая тоже. Таро небрежно пожал плечами, но вышло это у него как-то грустно.

— Им нужнее.

Он сказал это тихо, без гордости. Даже будто сердито.Пуговица на его груди всхлипнула, но в этот раз почему-то очень мягко.Тая долго смотрела на Таро. Потом отвернулась к полке и сказала грубее, чем нужно:

— Глупый мальчишка.

— Я знаю, — ответил Таро.

Она сняла с полки вторую половину лепёшки, ту, что оставила себе, и положила на стол перед ним.

— Теперь ешь.

Таро посмотрел на лепёшку.Потом на дверь.Тая сразу поняла.

— Нет. Эту — ешь. Иначе до нижнего города тебя донесёт только твой деревянный меч.

Таро упрямо посмотрел на неё. Потом разломил лепёшку на три равные части и молча протянул одну Рэну, другую Тае.Только после этого он откусил свою.Маленький кусочек.Такой маленький, что прежний Таро сам бы над собой засмеялся.

Тая быстро съела свою часть лепёшки. Накинула плащ на плечи, проверила щель в двери и коротко сказала:

— Куда идём?

— В нижний город, — упрямо заявил Таро.

На этот раз Рэн не стал спорить. Брат всё ещё был девятилетним мальчишкой со сломанным мечом, но теперь Рэн уже не мог делать вид, что Таро просто увязался за ним.Красная нить выбрала его.

Они вышли из дома Таи и почти сразу свернули в проход между двумя серыми стенами. Дорога пошла вниз. Сначала незаметно, потом всё круче. Камни под ногами стали мокрыми, воздух — холоднее, а свет с улиц наверху будто остался за спиной и не хотел спускаться следом.

Тая шла первой.

— Не смотрите в окна, — сказала она. — Не отвечайте, если вас позовут. Не поднимайте ничего с земли. Будьте как все.

Таро нахмурился.

— Как это?

Тая не обернулась.

— Так, будто ты один, а вокруг никого нет.

Таро хотел уточнить, как можно быть одним, если вокруг кто-то есть, но Рэн едва заметно качнул головой.

Чем ниже они спускались, тем сильнее менялся город.Наверху всё было серым и усталым. Здесь серость стала мокрой, липкой, почти живой. Дома уже не стояли вдоль улицы — они нависали над ней, сжимая проходы. Балки подпирали стены, стены подпирали другие стены, а над головой тянулись мостки из старых досок, такие низкие, что Рэну несколько раз пришлось пригнуться.

Свет быстро остался наверху.Внизу его не хватало даже днём. Узкие окна были закрыты тряпками, щелями, дощечками, но Рэн всё равно чувствовал: оттуда смотрят. Как смотрят из норы на добычу, которая ещё не поняла, что забрёла на чужую территорию.

Вода здесь была повсюду.Она сочилась из стен, текла по каменным ступеням, капала с потолочных балок и собиралась в чёрных лужах. Но пить её не хотелось. Даже смотреть на неё не хотелось. В ней плавала серая пена, гнилые листья, обрывки ткани и что-то ещё, о чём Рэн не стал думать. Воды было много. Жизни в ней не было.

Из тёмного проёма справа донёсся кашель. Сначала один. Потом второй. Потом сразу несколько, будто весь дом за стеной пытался вытолкнуть что-то из лёгких и никак не мог.

Таро прижал деревянный меч ближе к боку.

— Тут всегда так жутко?

— Нет, — сказала Тая. — Иногда хуже.

Они прошли мимо двери, на которой мелом были нарисованы три косые черты. За дверью кто-то тихо плакал. Не громко, а ровно и устало, словно плач давно стал обычным делом, вроде капающей воды.

Таро замедлил шаг.Тая резко схватила его за плечо.

— Останавливаться нельзя.

Дальше улица стала ещё уже. Под ногами хлюпала грязь. Один раз из-под досок у стены высунулась тонкая рука, пошарила в грязи, будто искала что-то потерянное, и тут же исчезла обратно, когда Тая бросила туда быстрый взгляд. В другом месте у водостока сидел человек, укрытый рваной циновкой. Рэн сперва подумал, что он спит, но потом увидел открытые глаза. Человек смотрел прямо перед собой и не моргал.

— Он живой? — шёпотом спросил Таро.

— Возможно, — ответила Тая.

Красная нить на мизинце Таро дрожала. Чем глубже они уходили, тем ярче она становилась. Таро держал руку перед собой, как фонарь, хотя для всех остальных там не было ничего.

— Она туда, — прошептал он.

Тая посмотрела в конец прохода и впервые за всё время остановилась.

Рэн заметил это сразу.

— Что там?

— Старые каналы, — сказала она. — Больные дома. Там люди, которые уже не всегда помнят, что они люди.

Где-то впереди коротко вскрикнули. Потом всё стихло. Звучало это не так, будто кто-то испугался. А так, будто вскрик просто закрыли ладонью.

Тая поправила плащ и пошла дальше.

— Держитесь ближе. Если кто-нибудь предложит помощь — не верьте. Если кто-нибудь попросит помощи — сначала смотрите на меня. Если увидите ребёнка одного, не бегите к нему сразу.

Таро поднял на неё глаза.

— Почему?

Тая ответила не сразу.

— Потому что иногда ребёнок — это приманка.

После этого даже Кан, Дэ и Лябр в кармане Таро перестали шевелиться.

Красная нить привела их к двери, в которую Рэн сам ни за что бы не вошёл.

Она была низкая, чёрная от сырости, с перекошенной дощечкой вместо ручки. Над косяком висели сухие травы, но запах от них шёл не лекарственный, а горький и тяжёлый. Будто их повесили не для лечения, а чтобы что-то не вышло наружу.

Тая постучала три раза. Потом ещё один.Изнутри не ответили.

— Уходим? — с надеждой спросил Таро.

— Поздно, — сказала Тая.

Дверь открылась сама. Не широко — на узкую щель. В щели показалось лицо старухи.

Рэн сначала увидел глаза. Маленькие, тёмные, блестящие. Потом — сухую кожу, тонкие губы и длинные пальцы, вцепившиеся в край двери. Старуха была такой худой, что казалось: если снять с неё серый платок, под ним окажется не человек, а связка сухих веток.

— Я сказала, больше не приводить ко мне никого, — прошипела она.

Тая чуть склонила голову.

— Они пришли не к тебе.

Старуха медленно перевела взгляд на Рэна, потом на Таро. На его деревянный меч, грязные колени и мизинец, вытянутый вперёд.

— Мальчишки, — сказала она. — Нижний город совсем оголодал, раз теперь сам к себе детей приводит.

Таро сделал полшага назад.Рэн тоже хотел. Очень хотел. Но красная нить, которой он не видел, всё ещё держала их у двери.

Старуха отступила.

— Входите. Только не дышите слишком громко. Здесь и без вас воздуху мало.

Внутри было темно. Комната уходила вниз, словно пол за годы просел под тяжестью чужих болезней. На балке висела маленькая глиняная лампа, но огонь в ней был такой слабый, что почти ничего не освещал.

У стены на тонком мате лежал мальчик.Лет пяти или шести. Может, младше — болезнь делала возраст непонятным. Лицо у него было узкое, губы потрескавшиеся, волосы прилипли ко лбу. Он дышал часто и коротко, будто каждый вдох приходилось вытаскивать из глубокой ямы.

Рэн сразу вспомнил Хану.И от этого всё внутри сжалось.

Рядом с мальчиком стояла деревянная чашка. Старая, тёмная, с трещиной по краю. Трещину кто-то обмотал тонкой красной нитью. В чашке была вода.Совсем немного.Мутная, холодная, неподвижная.

Таро поднял руку.

— Нить к ней.

Старуха резко повернула голову.

— Не трогать.

— Это лекарство? — спросил Рэн.

Старуха улыбнулась одними губами.

— Нет.

Тая у двери напряглась.

— Здесь так делают, — сказала она негромко. — Когда уже не ждут утра, ставят рядом чашку воды. Чтобы человек не ушёл с сухим горлом. И чтобы там, за последней дверью, ему было чем напоить тех, кого он встретит.

Таро побледнел.

— Но он же ещё жив.

— Пока, — сказала старуха обречённо.

Мальчик закашлялся. Сухо, страшно, будто внутри у него скребли маленькими когтями. Старуха мгновенно забыла о гостях, наклонилась к нему и начала шептать что-то быстрое, злое, бессильное.

Таро стоял рядом с чашкой и слушал.Камни в его кармане вдруг шевельнулись.

— Вода холодная, — сказал Кан.

— Очень холодная, — добавил Дэ.

— Она не хочет быть холодной, — тихо сказал Лябр.

Таро посмотрел на Рэна.

— Она говорит: согреть.

— Кто? — спросил Рэн.

— Вода. Или чашка. Я не понял. Они как будто вместе говорят.

Старуха медленно подняла голову.

— У старых вещей голоса появляются только перед бедой.

— Тогда пусть появятся перед чем-нибудь другим, — сказал Рэн.

Он сам удивился своему голосу. Спокойному. Упрямому.

Рэн достал фляжку.Тая сделала движение, будто хотела остановить его, но замерла. Старуха смотрела на фляжку так, словно увидела вещь, которую давно похоронила вместе с надеждой.

— Откуда это у тебя?

— Я нашёл эту фляжку в старой лавке, потом узнал её историю, — тщательно подбирая слова сказал Рэн. — Теперь я — хранитель обещания Сэйры.

— У тебя есть вода? — с надеждой спросила старуха. — Хоть капля?

— У меня нет воды Истока, — сказал Рэн.

— Тогда уходи.

Рэн не ушёл. Он откуда-то знал, что нужно делать.

Рэн опустился рядом с мальчиком, поставил фляжку возле чашки и накрыл ладонями старый, треснувший сосуд. Под пальцами была сырость. Не живая вода. Обычная. Холодная. Уже приготовленная не для жизни, а для дороги после неё.

Рэн не знал ритуалов этого места. Не знал слов Сэйры. Не знал, почему красная нить привела их сюда, если у него всё равно не было того, чем можно вылечить ребёнка.

Он только думал о Хане.О её горячем лбе. О маленькой ладони, которая почти не держалась за его пальцы. О том, что иногда человеку нужно не спасение целого мира, а всего лишь ещё одно утро.

Вода в чашке дрогнула.Сначала едва заметно. Потом по поверхности прошла маленькая рябь, будто кто-то тихо выдохнул прямо над ней. Дерево под ладонью стало тёплым. Не горячим. Просто тёплым, как миска супа, которую держишь двумя руками после долгого холода.

Из чашки поднялся тонкий пар.

И тогда дом ответил.

Сначала тихо. Где-то под полом хлюпнула вода, хотя до этого там было сухо. Потом на двери сами собой потемнели три косые черты, нарисованные мелом. Они расползлись вниз тонкими мокрыми дорожками, будто кто-то провёл по ним грязными пальцами.

Старуха отшатнулась.

— Нельзя, — прошептала она. — Эта вода была ему на дорогу.

В стенах что-то заскребло. Сам дом будто проснулся и не понимал, почему приготовленный уход вдруг остановили на пороге.

Красная нить на мизинце Таро вспыхнула ярче и натянулась так резко, что он вскрикнул.

— Рэн!..

Чашка под ладонями стала еще теплее. Рэн чувствовал как она пульсирует.

И только тогда мальчик перестал кашлять.

Он не открыл глаза. Просто дыхание его стало глубже. Тяжёлое сипение не исчезло совсем, но отступило, как зверь, которому впервые за долгое время показали огонь.

Пальцы мальчика разжались.

Старуха медленно опустилась рядом с ним. Она уже не казалась страшной. Только очень старой. Очень уставшей. И такой испуганной, будто надежда была опаснее всего.

— Вода тёплая, — прошептала она. — Знак поплыл. Теперь он узнает.

— Кто? — тихо выдохнул Таро.

Но ответа не получил.

Рэн посмотрел на фляжку. Потом на чашку. Потом на Таю. Она стояла у двери и не двигалась. Девушкане отрывала глаз от фляжки.

— Мы не вылечили его, — сказал Рэн, чувствуя накатывающую усталость. Он опустился на пол у стены.

— Нет, — ответила Тая.

Голос у неё был странный. Тихий, почти чужой.

— Но вы заставили его дожить до утра.

Старуха прижала чашку к груди, будто боялась, что тепло сейчас отнимут обратно.А красная нить на мизинце Таро, сделав своё дело, вдруг дрогнула и потянулась дальше — в темноту за больным домом.

Рэн прислонился к стене, хотел что-то сказать — и провалился во мглу.

Глава 8

Рэн очнулся от того, что какая-то капля упала ему на лоб. Он не сразу понял, где находится. Над головой темнела старая балка, с неё медленно срывались капли и падали на него с глухим, вязким звуком. Где-то совсем близко дышал ребёнок — тихо, неровно, но всё же дышал.

Память вернулась не сразу, а кусками. Нижний город. Дверь с травами над косяком. Старуха с глазами, похожими на две мокрые бусины. Чашка с водой, которую уже приготовили для последней дороги. Его ладони на старом дереве. Тёплый пар. Три косые черты на двери, расползшиеся тёмными мокрыми следами.

Рэн попытался приподняться, но комната качнулась так резко, что он снова опустился на пол и зажмурился. Рядом тут же зашуршала ткань.

— Рэн?

Голос Таро был хриплым, будто он долго молчал и боялся произнести первое слово.

Рэн открыл глаза. Таро сидел у стены, прижимая к себе сломанный деревянный меч. Волосы у него торчали в разные стороны, на лице засохли грязные разводы, а глаза покраснели от бессонницы. Он смотрел так, как смотрят дети, которым слишком рано пришлось узнать, что взрослый брат тоже может лежать неподвижно и не отвечать.

— Живой, — с трудом сказал Рэн.

Таро несколько раз кивнул, будто ему нужно было убедить в этом не Рэна, а самого себя. Старуха, сидевшая у мата с больным мальчиком, медленно повернула голову.

— Ты нарушил ритуал, но остался жив. Город тебя заметил, но почему-то не забрал сразу.

Рэн посмотрел туда, куда она кивнула. Мальчик лежал почти так же, как раньше, но дыхание стало ровнее. На его лице всё ещё держалась болезнь, зато из груди больше не вырывался тот сухой скребущий кашель. Рядом стояла деревянная чашка. Вода в ней уже остыла, но Рэну почему-то казалось, что само дерево ещё помнит тепло.

Рэн ощутил что-то странное, но не сразу понял что.

Слабая лампа под балкой давала мутный жёлтый свет, и от него по комнате тянулись неровные пятна. Тень от чашки лежала на полу короткой кривой полосой. Тень от руки старухи дрожала на стене, когда та поправляла край платка. Таро тоже отбрасывал тень — тонкую, ломкую, вместе с торчащим деревянным мечом.

Рэн поднял руку. Свет коснулся пальцев, прошёл между ними, дрогнул на стене. Тени не появилось.

Сначала Рэн решил, что лампа стоит неудачно. Он повернул ладонь, сжал пальцы, разжал снова. На стене ничего не изменилось. Тогда он посмотрел на пол рядом с собой. Там, где должна была лежать его собственная тёмная фигура, были только влажные доски, мутный отблеск огня и какой-то грязный след.

Внутри стало пусто.

— Таро, — тихо сказал он.

Брат не спросил “что”. Только опустил глаза. Значит, уже видел. Старуха долго молчала, и от этого молчания становилось хуже. Потом она взяла чашку обеими руками:

— Нижний город услышал тебя.

Рэн медленно повернулся к ней.

— Что это значит?

— Ты согрел воду, которую уже отдали мёртвому пути. Здесь так не делают. Когда рядом с человеком ставят такую чашку, его уже не зовут назад. Его ждут. Плачут. Боятся. Но не тянут за рукав обратно в жизнь.

Таро сжал меч.

— Он же был живой.

— Был, — сказала старуха. — И есть. Поэтому твой брат ещё дышит и разговаривает. Но город взял своё за то, что его закон нарушили.

Рэн снова посмотрел на пустое место у своих ног.

— Тень?

Старуха кивнула не сразу. Сначала провела пальцем по трещине на чашке, будто проверяла, не разошлось ли дерево от тепла.

— То, что ходит за живыми.

Рэну стало трудно дышать. Он машинально потянулся к груди, туда, где под одеждой должна была висеть фляжка. Пальцы наткнулись только на мокрую ткань. Он провёл рукой ниже, к поясу, к боку, потом снова к груди. Медленнее. Уже понимая. Уже не желая понимать.

Фляжки не было. Рэн резко сел, и комната пошла кругом. Таро бросился к нему, но Рэн отстранил его рукой.

— Где она?

Таро молчал. Старуха посмотрела на дверь. Этого оказалось достаточно. Перед глазами у Рэна встала Тая: уставшее лицо, серый плащ, взгляд на фляжку — слишком долгий, слишком пристальный..

— Она ушла, — сказал Рэн.

Таро еле заметно кивнул.

— Когда?

— После того, как ты упал. Я думал, она поможет. Она стояла у двери, потом подошла к тебе… Я не сразу понял.

Он говорил тихо, и каждое слово будто давалось ему с трудом. Рэн смотрел на брата и видел, как тот пытается держаться, но пальцы на рукояти меча сжались так, что побелели костяшки.

— Она взяла фляжку и ушла, — сказал Таро. — А нить… нить пошла за ней. Сразу. Я не понял почему. Она же раньше к ней не тянулась.

Рэн поднял голову.

— Почему ты её не остановил?

— Потому что ты лежал на полу, — сказал он наконец. — И дышал так, будто тоже уходишь. Я испугался. Я думал если уйду за ней, то вернусь, а ты… А ты…

Таро быстро вытер рукавом глаза и отвернулся, будто разозлился на себя за эту слабость.

— Я должен был пойти за ней. Но я подумал, что лучше пусть она уйдёт на несколько минут дальше, чем ты умрёшь прямо здесь.

Рэн долго смотрел на брата. Злость не исчезла, но стала другой — глухой, бесполезной. Её некуда было деть. Таро не предавал его. Он просто испугался потерять брата сильнее, чем фляжку.

— Ты сделал что мог, — сказал Рэн.

Таро покачал головой.

Рэн осторожно поднялся. Ноги слушались плохо, будто тело стало неполным и каждому шагу приходилось учиться заново. Таро тут же оказался рядом, готовый подхватить его, хотя сам едва держался от усталости.

— Куда она пошла? — спросил Рэн.

Старуха молчала.

За дверью что-то скреблось. Может, крыса. Может, сам дом всё ещё не простил им тёплую чашку. Старуха посмотрела на Рэна, потом на размытые меловые линии, потом снова на Рэна.

— В Слепой ход.

Таро нахмурился. Рэн ждал.

Старуха долго собиралась с ответом, словно вытаскивала из памяти вещь, которую предпочла бы не трогать. Потом поставила чашку рядом с мальчиком, поднялась и подошла к двери. Пальцы у неё были тонкие, почти прозрачные, но когда она провела ими по мокрым чертам, Рэн вдруг подумал, что эта женщина прожила здесь так долго потому что умела переживать страх.

— Под нижним городом есть старые пещеры, — сказала она. — Каналы, трещины в камне, сухие жилы. Сейчас там в основном тьма и гнилая вода. А раньше по ним проходила другая вода. Живая.

Рэн почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Исток?

Старуха не сразу ответила. В этом месте даже стены будто начали слушать внимательнее.

— Не сам Исток. До него так просто не доходят. Но Слепой ход ведёт туда, куда не ведут городские улицы. Ближе к первой воде. Ближе к тому, что прячет замок.

— Тая знала этот ход? — спросил Рэн.

— В её семье знали.

Старуха повернулась к ним. В слабом свете лампы её лицо стало жёстче.

— Тая из рода младшей сестры Сэйры. Дальняя ветвь, почти стёртая. Поэтому она спокойно тут разгуливает. Другая женщина, с двумя такими аппетитными детьми, не дошла бы до моего дома.

Таро тихо выдохнул.

— Получается она родственница Сэйры?

— Родственница, — сказала старуха. — Только родство ещё никого не сделало достойным.

Рэн вспомнил, как Тая смотрела на фляжку после того, как вода в чашке согрелась. Теперь её взгляд стал понятнее.

— Она решила, что фляжка должна быть у неё.

— Она решила, что сосуд Сэйры вернулся не к тебе, а к крови Сэйры, — сказала старуха. — Для неё ты чужой мальчишка. Добрый, может быть. Смелый, может быть. Но чужой. А нижний город давно научил людей: если чудо пришло к чужому, его надо забрать до того, как чужой унесёт его обратно.

Таро резко поднял голову.

— Фляжка выбрала Рэна.

Старуха посмотрела на него. Не зло, а как-то устало.

— Тогда веди его за ней, мальчик с нитью.

Рэн сделал шаг к двери и снова пошатнулся. Отсутствие тени ощущалось не болью, а странной задержкой, будто часть его движения каждый раз оставалась где-то позади. Таро подставил плечо, и Рэн опёрся на него — не сильно, но достаточно, чтобы брат понял: теперь он действительно нужен.

В кармане Таро тихо шевельнулись камни.

— Старые дороги помнят шаги, — сказал Кан.

— Особенно если кто-то спешит, — добавил Дэ.

— Мы точно потеряемся, — пискнула пуговица.

Таро посмотрел на свой мизинец. Красная нить, которую видел только он, уходила к двери и дальше, в сырой мрак нижнего города.

— Она там, — сказал он.

За дверью был нижний город. Где-то под ним Тая несла фляжку Сэйры, а вместе с ней — его тень. И если старуха не ошибалась, то украденная вещь могла привести их туда, куда Рэн с самого начала пытался попасть. К Истоку.

Тая шла быстро. Сначала она почти бежала, прижимая фляжку к груди под серым плащом. Потом заставила себя замедлиться.

Фляжка давила на рёбра. Маленькая, старая, потёртая вещь, а казалось, будто под плащом она несёт целый камень. Тая несколько раз хотела достать её и посмотреть, не изменилось ли что-нибудь, но удержалась. Смотреть на фляжку посреди улицы было нельзя. Иногда сквозь прогнившие доски она замечала пристальные взгляды. Жадные и пустые одновременно.

Она свернула от больного дома к водостоку, прошла мимо двери с тремя косыми чертами и остановилась только там, где улица упиралась в глухую стену. С первого взгляда дальше дороги не было. Серая кладка, мокрый мох, тонкие струйки воды между камнями.

Тая провела пальцами по трещине в стене и нашла нужный камень.

Мать показывала ей это место один раз. Давно. Тогда Тая была маленькой и думала, что все тайные ходы должны открываться красиво: с гулом, светом, с тяжёлым движением камней. Но Слепой ход открывался иначе. Нужно было нажать на мокрый камень, дождаться, пока вода перестанет течь вниз, и протиснуться в щель, которую днём можно было принять за обычную дырку в стене.

Камень поддался. Вода между плитами дрогнула и на мгновение потекла вверх. Тая закрыла глаза.

— Кровь помнит воду, — прошептала она.

Слова прозвучали жалко. Щель раскрылась. За ней была темнота.

Тая вошла боком, втянув живот и прижав фляжку к груди. Камень сразу сомкнулся за спиной. Всё осталось позади. Впереди был только Слепой ход.

Здесь пахло сыростью и чем-то железным. В узком проходе нельзя было расправить плечи. Стены касались локтей, иногда цепляли ткань, будто не хотели пропускать дальше. Тая знала: огонь здесь зажигать нельзя. Мать говорила, что Слепой ход не любит света. Тот, кто приносит сюда свет, начинает видеть лишнее.

Поэтому она шла в темноте, считая шаги. Двенадцать до первого поворота. Семь вниз. Потом ладонь на левую стену, пока пальцы не почувствуют выемку. Там нужно повернуть направо, хотя правая сторона кажется тупиком.

Тая помнила всё. И всё равно боялась. В темноте шевелилась вода. Не текла, не капала, а именно шевелилась, будто кто-то медленно ворочался под камнем. Иногда из боковых трещин доносились голоса. Не слова. Обрывки дыхания. Вздохи, кашель, короткий смешок ребёнка, который сразу обрывался.

Тая шла быстрее.

— Я не для себя, — сказала она в темноту.

Проход не ответил.

— Они дети. Они погибнут. А фляжка нужна здесь. Нам. Нижнему городу.

Фляжка под плащом стала теплее. Тая остановилась.

На мгновение ей показалось, что внутри сосуда двинулось. Она осторожно прижала его сильнее, и тепло ушло глубже, к коже. Сердце забилось чаще.

— Ты вернулась, — прошептала Тая. — Просто не к тем рукам.

Она сама услышала, как это прозвучало. Жадно. Почти некрасиво. Тая стиснула зубы и пошла дальше.

Чем глубже она спускалась, тем теснее становился ход. В одном месте пришлось почти ползти, скользя ладонями по холодному камню. В другом — перейти через провал, откуда тянуло таким холодом, что пальцы на ногах сразу онемели. Внизу что-то плеснуло. Потом ещё раз. Тая не посмотрела. Мать говорила: если Слепой ход хочет, чтобы ты посмотрела вниз, смотри только вперёд.

Фляжка вдруг дёрнулась под плащом. Тая замерла.

— Тише, — прошептала она.

Смешно. Она говорила с вещью, как с ребёнком. Хотя, если верить старым историям, Сэйра тоже разговаривала с фляжкой. Говорила с водой, с чашками, с тряпками, с камнями, с любыми старыми вещами, если через них можно было пронести хоть каплю жизни туда, где её уже не ждали.

Тая выросла на этих историях. Ей говорили: Сэйра была смелой. Сэйра была доброй. Сэйра не брала для себя.

Эту часть Тая всегда ненавидела.

Легко не брать для себя, когда у тебя в руках чудо. Труднее жить без него и смотреть, как дети внизу голодают. Труднее знать ход к воде и не иметь сосуда, который пропустит тебя дальше.

Она вспомнила Рэна. Бледного, без сил, лежащего на полу у стены. Вспомнила Таро, который смотрел на брата так, будто весь мир держался на его дыхании. Хорошие дети. Слишком хорошие для этого города.

— Вы бы не дошли, — сказала Тая. — Простите.

Голос сорвался.

Впереди показался слабый серый свет. Проход расширился, стены отступили, и Тая вышла в залу.Она была круглой, высокой и тихой. В центре стояла каменная чаша — огромная, по пояс человеку, с высеченной по краю волнистой линией. Вокруг чаши пол был иссечён старыми канавками. Когда-то по ним текла вода. Теперь в них лежала чёрная пыль.

За чашей темнел проход дальше. Узкий. Низкий. Слепой ход вёл туда, но не открывал путь просто так.

Тая подошла к чаше и достала фляжку. В сером свете она выглядела совсем маленькой. Обычная старая вещь, потёртая, с деревянной пробкой и тонкой волнистой линией. Только тень от неё почему-то была слишком густой.

Тая этого не замечала. Она положила фляжку на край каменной чаши и опустила рядом ладони.

— Кровь Сэйры помнит воду, — сказала она.

Камень молчал.

Тая закрыла глаза и повторила слова, которым её учили в детстве. Сначала тихо, потом громче. Она называла имя Сэйры. Имя младшей сестры Сэйры. Имя своей матери. Имена женщин, которые хранили ход, но так и не смогли открыть его снова.

— Я пришла не просить, — сказала Тая. — Я пришла вернуть.

Фляжка пошевелилась.

Теперь Тая заметила.

Она открыла глаза и увидела, что тень от фляжки поползла по каменной чаше против света. Длинная, чёрная, тонкая. Сначала как мокрая лента. Потом как рука.

Тая отступила на шаг. Тень скользнула быстрее. Она обвилась вокруг её запястья, холодная и плотная, как мокрая верёвка. Тая вскрикнула, попыталась сорвать её, но вторая чёрная полоса уже поднялась от фляжки и легла ей на горло. Воздух исчез. Тая вцепилась пальцами в тень, но пальцы проходили сквозь неё и тут же натыкались на собственную кожу. Чёрная петля сжалась сильнее. Колени ударились о каменный пол.

Фляжка лежала на краю чаши. Тая поняла всё сразу. Поздно, но поняла.

Фляжка была не одна. Она принесла сюда не только сосуд Сэйры. Она принесла чужую тень. Тень мальчика, у которого украла то, что он должен был нести сам.

— Я… хотела… — выдавила она.

Тень сжалась.Голос перешёл в хрип.Серая зала поплыла перед глазами. Волнистая линия на чаше стала похожа на реку. Тая потянулась к фляжке, но рука не слушалась. Из глаз брызнули слёзы, горячие, злые, беспомощные.

Где-то далеко в Слепом ходе послышались шаги.

Потом голос Таро, сорванный от страха:

— Рэн! Быстрее!

Рэн появился в проходе первым и сразу схватился за камень, чтобы не упасть. Таро выскочил следом, с деревянным мечом в руке.

Тая стояла на коленях у каменной чаши. Чёрная тень обвивала её горло, другая полоса держала запястья. Она пыталась вдохнуть, но из груди вырывался только хрип. Фляжка лежала на краю чаши — маленькая и старая.

— Рэн, — прошептал Таро. — Это твоя тень.

Рэн смотрел на Таю, и злость поднималась быстро. Она украла фляжку. Ушла, пока он лежал без сознания. Забрала его тень и попыталась пройти к Истоку одна. Чёрная петля на её горле сжалась сильнее, будто эта злость тоже была ей нужна.

Рэн сделал шаг вперёд.

— Отпусти её.

Тень не послушалась.Тая смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них был страх, стыд и ещё что-то — почти детская просьба не дать ей умереть от собственной ошибки.

Рэн подошёл ближе и опустился перед ней на колено. Камень был холодный, мокрый. Тень дрогнула, узнав его, но горло Таи не отпустила.

— Я знаю, зачем ты это сделала, — сказал Рэн.

Тая попыталась ответить, но смогла только закашляться.

— Ты думала, мы погибнем. Думала, что фляжка нужна нижнему городу больше, чем нам.

Тень чуть ослабла.Рэн протянул руку к фляжке, но остановился. Теперь он понял: если он просто отнимет её, тень решит, что была права. Тая должна была вернуть фляжку сама.

— Отпусти, — сказал он. — Верни её.

Тая медленно повернула голову к фляжке. Пальцы на камне дрожали. Ей нужно было отпустить не только чужую вещь. Ей нужно было отпустить мысль, что Сэйра вернулась именно к ней.

Потом её пальцы разжались.Фляжка скатилась с края чаши и упала Рэну в ладони.

Тень сразу сползла с горла Таи, прошла по камню и легла у ног Рэна. Сначала неровно, рваными кусками, потом вытянулась за ним тонкой дрожащей полосой.

Тая рухнула на руки и закашлялась. Воздух возвращался к ней с болью. Таро сделал шаг ближе, но всё ещё держал меч перед собой.

— Зачем? — спросил он.

Тая не сразу смогла ответить. Слёзы текли по лицу, смешивались с грязью и падали на камень.

— Вы не сможете, — выдохнула она. — Вы погибнете. Ты был без тени. Он ребёнок. А фляжка нужна нам. Стольких нужно спасти.

Рэн молчал.

— Я думала… если кровь Сэйры ещё жива, значит, ход откроется мне. Значит, я смогу принести воду вниз. Всем.

Она закрыла лицо руками.

— Я предала вас.

— Да, — сказал Рэн.

Тая вздрогнула.

Он сел рядом с ней прямо на холодный камень и осторожно обнял её за плечи. Тая сначала застыла, будто не поняла, что он делает. Потом уткнулась ему в плечо и заплакала уже по-настоящему.

— Я всё понимаю, — сказал Рэн тихо. — Правда. Но мы справимся.

— Ты не знаешь, что там дальше.

— Не знаю.

— Вы можете не вернуться.

— Можем.

Он сам удивился, как спокойно это сказал. Внутри ещё болело, но теперь боль не командовала им. Рэн провёл рукой по плечу Таи и почувствовал, что больше не хочет ни кричать, ни доказывать. Только идти дальше.

— Нам нужен проход к Истоку, — сказал он. — Но дальше мы пойдём одни.

Тая подняла мокрое от слёз лицо.

— Исток за этой дверью. Но там опасно.

— Поэтому ты останешься здесь. Нижнему городу ты нужнее живой.

Тая долго смотрела на него. Потом медленно кивнула и подошла к каменной чаше. На её горле темнел след от тени.

— Поставь фляжку в центр, — хрипло сказала она. — И не проси силу. Скажи, зачем идёшь.

Рэн поставил фляжку в чашу и положил ладонь сверху.

— Я иду за водой для Ханы, — сказал он. — И за водой для тех, кому она нужна. Если Сэйра несла обещание, я донесу его дальше.

Каменная чаша дрогнула.

По сухим канавкам на полу пробежали тонкие влажные линии. Из глубины залы потянуло холодом — чистым, свежим, совсем не похожим на гнилую воду нижнего города. За чашей раскрылась щель, и в темноте показались ступени, уходящие вниз.

Красная нить на мизинце Таро натянулась.

— Она туда, — сказал он.

Тая отступила.

— За этой дверью нижний порог Истока, — сказала Тая. — Дальше я не знаю. Никто не открывал этот проход уже много лет.Рэн спрятал фляжку под одежду и посмотрел на Таю.

— Жди нас здесь. Если нити больше не будет, мы тут заблудимся.

Тая кивнула.Таро шагнул к проходу, потом обернулся, подбежал к Тае, и обнял её.

— Ты хорошая. Ты дала мне лепёшку.

Тая слабо улыбнулась.

— А ты дал её детям, глупый мальчишка.

— И буду так делать всегда, — серьёзно сказал Таро.

Братья вошли в открывшийся проход. Тень пошла за Рэном. Красная нить тянулась впереди.

А где-то глубоко под камнем шумела вода.

Глава 9

Они шли уже по вполне нормальному коридору. Света хватало, будто бы сам камень светился. Рэн и Таро начали чувствовать нарастающий прилив сил. Чем дальше они заходили, тем сильнее их наполняло тепло. Меч Таро вдруг выскочил из руки, и начал кружить вокруг Таро. Он даже не успел удивиться, как его камни тоже вылетели из карманов, и пустились в пляс.

— Я могу летать и бить врагов! — грозно заявил меч.

— Могло бы быть и больше места для полёта, - проворчал Кан.

—Я думал мы никогда уже не сможем летать! — радовался Дэ.

— Лишь бы не долетаться, — вдумчиво заметил Лябр.

Рэн и Таро с открытыми ртами смотрели на летающие камни и меч. Потом Таро наклонив голову спросил у пуговицы:

— А ты почему не летаешь? Не можешь?

— Я могу. Но боюсь улететь далеко и потеряться.

Рэн отойдя от удивления поправил фляжку на поясе.

— Давайте тише. И пошли уже. Мне кажется, тут недалеко осталось.

Все замолчали и двинулись за Таро, ведомого красной нитью. Меч парил у его правой руки, а камни кружили за спиной. Со стороны он напоминал Рэну сказочного героя Карли-Сона, который любил жить на крыше. А так как Карли-Сон очень любил поесть, то сходство получалось довольно точным.

Они шли по коридору почти беззвучно, пока за очередным поворотом неожиданно не упёрлись в тупик.

— Как же так? — тихо сказал Рэн.

Он подошёл к стене, которая преграждала им путь, и положил на неё руку.

— Таро, нить ведёт дальше?

— Да, — ответил ему младший брат. — Прямо за стену. Только она стала толще и натянулась так, будто вот-вот лопнет. Я думал, там Исток.

— Я тоже так думаю, — ответил Рэн. — Я его чувствую.

Рэн положил обе руки на стену, и стал сильно думать о доме. О Хане. О маме Акире и бабушке Суми. Ладони его нагрелись.

Стена начала светлеть, становиться тоньше, прозрачнее. Но Рэн этого не видел, он только лишь сильнее зажмуривал глаза.

— Рэн… — тихо прошептал Таро. — Посмотри.

Рэн открыл глаза и увидел, что стена стала прозрачной. Он увидел его. Исток.

Вода поднималась из глубины чёрного камня высоким прозрачным столбом. Не била ключом, не шумела, не искрилась брызгами. Стояла почти неподвижно, будто река, которую остановили посреди вдоха.

Свет шёл изнутри неё. Мягкий, живой и серебристый. Он ложился на лицо Рэна тёплыми полосами, и на мгновение ему показалось, что стоит сделать шаг — и всё закончится: страх, дорога, боль Ханы, усталость Таро, тревожные глаза Акиры. Вода звала. Тихо. Глубоко. Так зовёт дом, когда человек сбивается с пути.

Но чем дольше Рэн смотрел, тем сильнее чувствовал боль этого величия. Исток был прекрасен.

И несвободен.

Вокруг светлого столба тянулись тонкие бронзовые трубы. Они уходили в стены, спускались под пол, поднимались к высоким чашам у дальних колонн. Тяжёлые цепи охватывали чёрный камень.

Рэн вдруг понял: Исток не служил злу. Его заставили.

И только после этого он увидел сам зал.Огромный, круглый, уходящий вверх в темноту. По каменным уступам, мосткам и лестницам стояли стражники в тёмных доспехах. Много. Очень много. Они располагались по кругу, словно живой забор вокруг воды.

Но никто из них не смотрел на Рэна и Таро. Стража глядела прямо перед собой и стояла неподвижно.

Таро рядом дышал так тихо, как только мог. Фляжка на поясе Рэна стала тяжёлой. И внутри неё, в ответ Истоку, едва слышно плеснула вода.

Где-то в вышине прозвучал глухой и тяжёлый удар гонга. Все стражники одновременно повернули головы. Рэн замер. Таро перестал дышать. Но стража смотрела не на них. Все тёмные шлемы повернулись к дальним дверям, высоким, узким, почти незаметным в каменной стене.

Двери медленно открылись.Стражники один за другим двинулись к выходу. Без шума. Без разговоров. Только глухой шаг по камню, звон доспехов и шорох плащей.Через несколько мгновений зал опустел.

Таро повернул к Рэну побледневшее лицо.

— Это наш шанс?

Рэн не верил в такие подарки судьбы. Слишком тяжёлой была дорога сюда, слишком много трудностей было в пути, чтобы в конце вот так всё просто закончилось. Он не мог решиться войти.

Стена перед ними всё ещё оставалась прозрачной. Таро коснулся её ладонью. Камень дрогнул, стал мягким, как поверхность воды, и пропустил его руку.

— Пошли, — прошептал он, и смело вышел в огромный зал. Меч и камни по-прежнему летели рядом.

— Стой, — прошептал Рэн, но было уже поздно. Таро на носочках шёл к Истоку. Было так тихо, что любой звук мог привлечь стражу.

Без стражи зал казался ещё больше и опаснее.

Рэн шёл к Истоку, не отрывая от него глаз. Фляжка на поясе тянула вперёд, тяжёлая и горячая. Таро держался рядом, сжимая рукоять меча.

— Быстрее, Рэн, — шепнул Таро.

Они поднялись на чёрный каменный круг у самого основания Истока.Вода была совсем рядом.Рэн снял фляжку, выдернул пробку и поднёс горлышко к светлому столбу.Сначала ничего не произошло.

А потом Исток дрогнул.

Одна тонкая струя отделилась от светлого столба и потянулась к фляжке сама — плавно, осторожно, будто узнала её.

Фляжка наполнялась без звука.Но с каждым мгновением становилась тяжелее.

— Получилось? — прошептал Таро.

Рэн не ответил. Он смотрел, как фляжканаполняется живой серебристой водой.Ещё немного.Ещё капля.

И вдруг за их спинами снова ударил гонг.На этот раз близко.Слишком близко.

Двери по кругу распахнулись одновременно.В зал ворвалась стража.

— Рэн! — крикнул Таро.

Рэн успел заткнуть фляжку пробкой и прижать её к груди.Первый стражник уже бежал по мостку к ним.

Меч Таро сам вырвался из ножен.

— Наконец-то! — взревел он. — А то я уже заскучал от ожидания!

Меч рванул вперёд и ударил стражника плашмя по шлему. Тот рухнул на колени, как мешок с мокрой глиной.

Камни взлетели за спиной Таро.

— Кан, левый! — крикнул Дэ.

— Сам вижу! — ответил Кан и врезался в грудь ближайшему стражнику.

— Главное — не геройствовать, — сказал Лябр и тут же аккуратно ударил другого прямо по колену.

Стражник взвыл и повалился на бок.

Таро ошарашенно смотрел на них.

— Вы… вы это умеете?

— Мы же говорили, что можем летать и бить врагов! — обиженно сказал меч.

Второй десяток стражников уже бежал к Истоку.

Камни закружились быстрее. Меч метался между чёрными доспехами, глухо ударял, отскакивал и снова бросался вперёд.

— Уходите! — крикнул Кан.

— Мы их задержим! — радостно добавил Дэ.

— Недолго, — уточнил Лябр. — Поэтому лучше бегите быстро.

Таро шагнул назад.

— Нет! Я вас не брошу!

Меч пролетел мимо его лица, отбивая копьё, которое едва не достало Рэна.

— Бросишь! — рявкнул он. — А потом будешь всем рассказывать, как храбро мы дрались!

Рэн схватил Таро за плечо.

— Нам надо уходить.

— Но они же…

— Таро!

Младший брат сжал зубы.

Меч на миг завис перед ним.

— Спаси девочку, — сказал он уже тише. — А врагов оставь нам.

Кан, Дэ и Лябр закружились вокруг братьев каменным вихрем, а сломанный деревянный меч носился между ними так яростно, будто был настоящей катаной .

Рэн схватил Таро за руку и потащил к прозрачной стене.

За спиной звенело железо, грохотали доспехи, ругался меч и кто-то из камней кричал, что у стражников совершенно невоспитанные шлемы.

Они добежали. Но поздно.

Прозрачная стена перед ними вдруг потемнела.Рэн ударился ладонями о холодную поверхность и понял, что прохода больше нет.

— Нет, — прошептал Таро. — Нет-нет-нет…

По залу прокатился чей-тонегромкий, но властный голос.

— Ты всегда выбираешь бежать, когда уже поздно.

Замерли все.Стражники. Камни. Даже сломанный деревянный меч.

Рэн медленно обернулся.У дальних дверей стоял человек в длинном тёмном плаще. Капюшон скрывал лицо, но почему-то Рэна пробрало холодом.

Все стражники разом опустились на одно колено.

Таро крепче сжал руку Рэна.

— Это он? — прошептал он.

Рэн не ответил.

Человек в плаще шёл неторопливо. Не как тот, кто спешит остановить воров. Скорее как хозяин дома, который давнождал гостей.

— Воду ты набрал, — сказал он. — Хана будет жить.

Рэн прижал фляжку к груди.

— Тогда выпустите нас.

Человек остановился у края чёрного каменного круга. Свет Истока лёг на складки его плаща, но не добрался до лица.

— Выпущу.

Таро моргнул.

— Правда?

— Правда, — сказал человек. — Но не сейчас.

Он поднял руку.Два стражника шагнули к Таро.

Рэн заслонил брата собой.

— Не трогайте его!

— С ним ничего не случится, — спокойно сказал человек в плаще. — Он мне нужен живым. Тебе будет легче слушать, если ты будешь знать, что брат жив и ждёт тебя за дверью.

— Я никуда без него не пойду! — крикнул Таро.

Меч дёрнулся в воздухе.

— А ну только попробуйте!

Кан, Дэ и Лябр снова поднялись выше, но человек в плаще даже не посмотрел на них.

— Спокойно, — сказал он.

Одного этого слова хватило.Меч упал на камень. Камни тяжело стукнулись рядом. Пуговица тихо пискнула и спряталась в складке одежды Таро.

Рэн почувствовал, как внутри всё сжалось. Мир на мгновение вспомнил, кому здесь подчиняется.

Стражники взяли Таро под руки.

— Рэн! — крикнул он.

— Я здесь! — Рэн рванулся к нему, но перед ним сомкнулись два копья.

Человек в плаще повернулся к дальнему проходу.

— Пойдём.

— Кто вы? — спросил Рэн.

Тот остановился.

— Император.

И пошёл дальше.Рэн пошёл за ним.

Они прошли через узкую арку и оказались на каменной галерее над залом.

Отсюда Исток был виден целиком. Светлый столб воды поднимался из чёрного камня, опутанный трубами и цепями. Внизу, далеко под ними, стояла стража. Где-то там был Таро.

— Что вы хотите? — спросил Рэн.

— Чтобы ты выслушал, — спокойно ответил человек. — Тогда ты поймёшь, зачем ты пришёл на самом деле.

— Я знаю, зачем пришёл. За водой для Ханы.

— Да, ты вернёшься домой с этой водой, — сказал Император. — Хана выживет. Первые дни ты будешь думать только об этом. О том, что успел. Что всё было не зря. Что теперь можно жить дальше, ходить в школу, ругаться с Таро, помогать матери в лавке и делать вид, будто никакого замка, никакой стражи и никакого Истока никогда не было.

— Откуда вы это знаете?

Он посмотрел вниз, на светлый столб воды.

— Пять лет у тебя почти получится. Касуми будет жить обычной жизнью. Хана подрастёт. Таро станет ещё громче, хотя сейчас кажется, что громче уже невозможно. Ты начнёшь работать в «Белой чаше», будешь чинить старый гончарный круг отца, таскать глину с белого берега Хакури и думать, что главное зло осталось за той стеной. Но Исток не исчезнет. Он просто будет ждать.

Император говорил ровно, без торжества и без угрозы. Так рассказывают не легенду, а то, что однажды уже случилось.

— Когда тебе исполнится двадцать, в Касуми найдут воду. Сначала люди решат, что это подземный ключ под старым руслом Хакури. Потом поймут, что вода не портится, заживляет раны, возвращает силы старикам и вытаскивает больных оттуда, откуда их уже не вытаскивали ни травы Суми, ни молитвы, ни врачи. Слухи пойдут быстро. Сначала по рынку. Потом по дороге к соседним селениям. Потом дальше, туда, где сидят люди, которые не верят в чудеса, пока не узнают, что чудо можно поставить под охрану и брать за него плату.

Рэн слушал молча.

— Ты попытаешься спрятать Исток. Сначала честно. Уговоришь старших молчать,будешь говорить, что вода опасна, что Касуми не готов, что нельзя звать сюда чужаков. Тебя не послушают. Один человек захочет вылечить сына, другой — продать кувшин купцам, третий — принести воду своему господину и получить должность. Никто из них не будет считать себя предателем. Каждый будет думать, что у него есть причина.

Император чуть повернул голову, и свет Истока на мгновение коснулся его подбородка.

— Потом придут первые вооружённые люди. Не армия. Просто отряд. Они скажут, что хотят только посмотреть. Потом потребуют долю. Потом заберут двоих жителей Касуми и предложат обменять их на воду. Ты тогда впервые поймёшь, что доброта без силы ничего не защищает. Ты используешь ту силу, что у тебя есть. Силу нагревать воду. Она кажется почти бесполезной. Но когда ты живьём иссушишь нескольких бандитов, остальные разбегутся, а люди назовут тебя Защитником Касуми.

Он говорил всё так же спокойно, но в этом спокойствии было что-то тяжелее крика.

— После этого ты начнёшь действовать. Сначала соберёшь людей, которым доверяешь. Потом уберёшь тех, кто продаёт воду наружу. Потом поставишь стражу. Потом решишь, что одного Касуми мало, потому что опасность приходит не из деревни, а из городов, которые узнают о ней. Тогда ты полностью заберёшь власть в городе. Ты поедешь к правителям соседних земель и принесёшь им воду. Не много. Ровно столько, чтобы они поняли её силу и больше не смогли забыть вкус жизни без боли. Жизни без старения. Ты скажешь им, что только ты умеешь получать эту воду. Они поверят, потому что захотят поверить. А когда человек хочет жить дольше всех, он легко принимает любую ложь, если она обещает ему ещё один год.

Рэн медленно сжал ремешок фляжки.

— Так появится власть. Не сразу. Не в один день. Сначала ты назовёшь это защитой Касуми. Потом порядком. Потом необходимостью. Ты будешь говорить себе, что если Исток окажется у всех, начнётся война за каждый глоток. И будешь прав. Ты будешь говорить себе, что если Исток останется только у тебя, войну можно остановить. И тоже будешь прав. Самое страшное, Рэн, не в том, что чудовища лгут. Самое страшное в том, что иногда путь к чудовищу начинается с правильного решения.

Он замолчал ненадолго.

— Правители, которым ты давал воду, станут зависеть от тебя. Те, кто не захочет зависеть, попробуют забрать Исток силой. Ты разобьёшь их. Потом ещё одних. Потом третьих. Люди начнут бояться не Истока, а тебя. И это окажется удобно. Страх держит тайну лучше просьб. Страх закрывает рты быстрее клятв. Страх строит стены выше любой веры.

Император поднял взгляд на трубы и цепи вокруг светлого столба.

— Замок построят позже. Когда Касуми уже перестанет быть просто городом. Когда старый мост через Хакури окажется под камнем, когда рынок исчезнет под площадью, когда «Белую чашу» снесут, чтобы проложить дорогу к воротам. Ты будешь стоять рядом и говорить себе, что всё это временно. Что главное — сохранить Исток. Сохранить город. Сохранить людей. Но однажды поймёшь, что город уже не тот, люди уже не те, а ты всё ещё держишь Исток так крепко, будто если отпустишь, умрёт весь мир.

Рэн поднял глаза.

Император смотрел прямо на него.

— Таро этого не примет. Мать тоже. Бабушка Суми увидит всё раньше остальных. Они не станут пить воду, которую ты будешь приносить. Не потому, что захотят умереть. Потому что поймут, какую цену ты за неё берёшь. Ты будешь злиться. Будешь уговаривать. Будешь приказывать. Потом будешь ждать, что они передумают. Они не передумают.

Он сказал это без дрожи, но Рэну показалось, что в зале стало холоднее.

— Они уйдут один за другим. Не сразу. У тебя будет достаточно времени, чтобы понять, что бессмертие не возвращает тех, кто не хочет идти рядом с тобой. Хана проживёт дольше всех. Дольше, чем должна была. И всё равно однажды посмотрит на тебя так, будто не узнаёт мальчика, который принёс ей воду. Вот это будет хуже любой войны.

Император сделал шаг ближе.

— После этого останется только Исток. Власть. Стража. Замок. Правители, которые называют тебя спасителем, пока получают воду, и тираном, когда ты уменьшаешь дозу. Ты станешь Императором не потому, что с детства мечтал о троне. Ты станешь им потому, что однажды решил: если мир нельзя убедить не рвать друг друга за чудо, значит, чудо должно принадлежать одному человеку. Тому, кто понимает, чем оно опасно.

Он остановился почти рядом.

— Откуда вы всё это знаете? — повторил свой вопрос Рэн.

Император снял капюшон. На мгновение Рэну показалось, что на него смотрит его отец.

— Потому что я — это ты.

Рэн отступил на шаг.

Фляжка ударилась о бедро. Он хотел сказать, что это ложь, но лицо перед ним не исчезало. Старшее. Жёсткое. Уставшее. На мгновение в нём всё ещё угадывался отец, но чем дольше Рэн смотрел, тем яснее видел самого себя, только старше.

— Нет, — сказал он.

Император не стал спорить.

— Я тоже так сказал.

Рэн сжал фляжку обеими руками.

— Я не стану вами.

— Станешь. Так же как поступил я после этого разговора со своим Императором. Так же, как поступали тысячи Рэнов до нас. Это круг времени. Я называю его петлёй. Я привёл тебя сюда, не чтобы напугать. Страх проходит. Жалость тоже проходит. Даже любовь, если слишком долго оправдывать ею власть, становится удобным словом. Я привёл тебя сюда, чтобы ты не тратил годы на ошибки, которые уже совершил я.

Он снова накинул капюшон, но не до конца, будто лицо больше не имело значения.

— Когда найдёшь Исток в Касуми, не проси людей молчать. Они не будут. Не верь тем, кто скажет, что хочет только один кувшин. Им понадобится второй. Не оставляй возле воды тех, кто любит деньги больше людей. Не жди, пока придёт первый отряд. Ударь раньше. Возьми власть сразу, пока город ещё цел, пока Таро ещё рядом, пока мать ещё может смотреть на тебя без ужаса.

Рэн смотрел на него и не узнавал собственный голос, когда спросил:

— Вы хотите, чтобы я стал вами?

— Я хочу, чтобы ты стал лучше меня.

Император произнёс это так спокойно, что от этих слов стало страшнее.

— Лучше?

— Быстрее. Решительнее. Без лишней мягкости. Я слишком долго верил, что людей можно убедить. Нельзя. Люди понимают только цену, страх и пользу. Дай им воду — они назовут тебя спасителем. Отними воду — назовут чудовищем. Поэтому не давай им выбирать, как тебя называть. Пусть боятся сразу. Так меньше погибнет людей.

Рэн медленно покачал головой.

— Вы сошли с ума.

— Нет. Я просто дожил до конца всех твоих надежд.

Император долго смотрел на него, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал.

— Запомни этот разговор, — произнёс он наконец. — Не сейчас. Сейчас ты всё равно слишком мал, слишком зол и слишком испуган. Сейчас ты думаешь только о Хане и о Таро. Так и должно быть. Вернёшься домой, дашь Хане воду, проживёшь свои пять лет и почти поверишь, что всё это было страшным сном. А потом в Касуми найдут Исток. Вот тогда вспомни.

Рэн молчал.

— Вспомни не моё лицо, не этот замок и не стражу. Вспомни цену каждого решения. Оставишь Исток людям — они начнут убивать друг друга за него. Отдашь его правителям — они превратят воду в цепь. Возьмёшь его себе — однажды построишь этот зал. Я выбрал последнее, потому что считал его единственным способом удержать мир от войны.

Император посмотрел вниз, туда, где светлая вода стояла в чёрном камне.

— Возможно, я был прав. Возможно, нет. Это уже не важно. Мой выбор сделан.

Он снова повернулся к Рэну.

— Твой ещё нет.

Император снова накинул капюшон.Лицо исчезло в тени, и от этого Рэну стало чуть легче. Он мог снова смотреть на него как на чужого человека. Почти.

— Идём, — сказал Император. — Твой брат ждёт.

Они спустились с галереи обратно в зал. Рэн шёл молча. Фляжку он то брал в руки и прижимал к груди, то вешал на пояс. Вода внутри больше не плескалась.

Таро стоял у края чёрного каменного круга между двумя стражниками. Лицо у него было злое и бледное. Рядом на полу лежали Кан, Дэ, Лябр и сломанный деревянный меч. Они больше не летали. Не говорили. Просто лежали на камне, как обычные вещи.Только пуговица успела спрятаться в складках одежды, и больше не показывалась.

— Рэн! — Таро рванулся к брату, но стражники удержали его.

— Всё хорошо, — сказал Рэн.

Император остановился у Истока.

— Теперь вас нужно отправить обратно.

— Просто откройте проход, — сказал Рэн.

— Для перехода всегда нужна вода, — ответил Император. — Но не всякая вода открывает дорогу. Нужны слёзы.

Таро нахмурился.

— Я не буду плакать.

Император присел напротив него. Долго смотрел на Таро.

— Прости меня, маленький смельчак. Я правда вынужден буду это сделать.

Он произнёс это без угрозы. В словах слышалась неприкрытая грусть. Как будто осколок прошлого встал ему поперёк горла.

Рэн шагнул вперёд.

— Нет.

Император даже не посмотрел на него. Только едва заметно кивнул стражникам.

Один из них поднял с пола деревянный меч.

— Не трогай! — крикнул Таро.

Меч дёрнулся в железной руке.

— Эй! Осторожнее! Я вообще-то герой!

Стражник положил его на колено.

Рэн понял, что сейчас случится, раньше, чем Таро.

— Нет! — закричал он.

Сухой треск разнёсся по залу.Сломанный меч переломился ещё раз. Уже окончательно.На мгновение стало так тихо, что было слышно, как где-то внутри Истока движется вода.

Таро застыл.Он смотрел на две деревянные половинки в руках стражника и будто не понимал, что видит.

— Он же… — прошептал Таро. — Он же говорил.

Стражник бросил обломки на камень.Они ударились глухо. Не как меч. Как палки.

Таро рванулся вперёд так резко, что один из стражников едва удержал его.

— Верни! Верни его! Он же наш! Он с нами шёл!

Император молчал.

Второй стражник подошёл к камням. В руках у него был тяжёлый молот с короткой рукоятью.

Кан, Дэ и Лябр лежали рядом.

— Рэн… — сказал Таро уже совсем другим голосом.

Рэн бросился к ним, но копья скрестились перед грудью.

— Не надо! — крикнул он. — Они не виноваты!

Молот опустился.

Кан раскололся первым.

Потом Дэ.

Потом Лябр.

Каждый удар был коротким и страшным. Без злости. Без спешки. Просто работа, которую кто-то приказал сделать.Крошки камня разлетелись по чёрному полу.

Таро больше не кричал.Он только смотрел.

А потом его лицо сморщилось, как у маленького ребёнка, который ещё пытается сдержаться, но уже не может.

— Зачем?.. — выдохнул он.

Первая слеза скатилась по его щеке.

Император посмотрел на неё.

— Потому что слёзы должны быть настоящими.

Рэн почувствовал, как внутри него что-то обрывается.

Таро заплакал тихо. Не громко, не по-детски, без истерики. Так плачут, когда уже понимают, что просить бесполезно.Одна слеза упала на камень.Потом вторая.

Вода Истока дрогнула.

На полу между братьями появилась тонкая серебристая линия. Она расползлась кругом, стала похожа на маленькую лужу, в которой отражался не зал, а серое небо Касуми.

Рэн увидел горбатый мост.Хакури.Дом.

Император подошёл ближе.

— Идите.

Таро стоял неподвижно, глядя на обломки меча и каменную пыль.

Рэн схватил его за руку.

— Таро.

Младший брат поднял на него мокрые глаза.

— Мы не можем их оставить.

Рэн не знал, что ответить.Потому что они уже оставили.Он только крепче сжал руку брата и шагнул к серебристой воде.

За спиной Император сказал:

— Вспомни этот разговор, когда придёт время.

Рэн обернулся.

Капюшон снова скрывал лицо Императора. Теперь он был просто тёмной фигурой у Истока. Стражем. Замком. Будущим, которое ждало.

— Я найду способ, — тихо сказал Рэн. — Не стать тобой .

Император не ответил.

Рэн шагнул в воду вместе с Таро.Серебристый свет поднялся вокруг них.

Последнее, что он услышал перед тем, как зал исчез, был тихий голос Таро:

— Они ведь были живые, Рэн.

И Рэн не смог сказать, что нет.

Глава 10

Серебристый свет исчез.

Рэн упал на мокрую землю и несколько мгновений не мог понять, где находится. В ушах ещё стоял грохот молота. Перед глазами вспыхивали обломки деревянного меча, каменная пыль и мокрое лицо Таро. Рядом кто-то тяжело дышал.

— Таро?

Младший брат лежал на боку, сжавшись так, будто его всё ещё держали стражники. Потом резко сел, ощупал себя, посмотрел по сторонам и схватил Рэна за рукав.

— Где они?

Рэн не сразу ответил. Они сидели у старого горбатого моста через Хакури. Над водой висел серый рассвет. Река текла спокойно, будто никогда не знала ни замка, ни Истока, ни тёмного зала с цепями.

На берегу лежала фляжка. Она казалась отголоском того будущего мира. Таро посмотрел на неё, потом на Рэна.

— Мы вернулись?

— Да.

— А они?

Рэн опустил глаза.

Таро всё понял без ответа. Лицо у него снова стало таким, как в зале, когда обломки меча упали на камень.

— Они ведь были живые, Рэн.

Рэн хотел сказать что-нибудь правильное. Что они помогли. Что без них Хана бы умерла. Что надо идти домой, потому что времени мало. Но правильные слова иногда бывают хуже молчания. Он только поднялся и протянул брату руку.

— Пойдём, Таро. Дома нас ждут.

В Касуми прошли почти сутки.

Для Акиры и бабушки Суми это были самые долгие сутки в жизни. Для Рэна и Таро — целая дорога через чужой мир, через замок, через Исток и через боль, которую невозможно было объяснить тем, кто не видел, как твоих друзей превращают в обломки и пыль.

Акира встретила их на пороге.

Сначала она не сказала ничего. Просто бросилась к ним, обняла обоих сразу и прижала к себе так крепко, что Таро тихо охнул. Потом начала ругаться. Потом снова обняла. Потом опять ругалась, но уже плакала.

Бабушка Суми стояла за её спиной. В руках у неё была миска с холодной водой и тряпка. Она посмотрела не на Рэна, а на фляжку у его пояса.

И ничего не спросила.

— Как Хана? — спросил Рэн.

Акира сразу побледнела.

— Ей хуже.

Больше слов не понадобилось. Хана лежала в своей комнате. Маленькая, горячая, с влажными волосами у лба. Она почти не открывала глаз. Дышала коротко, будто каждый вдох давался ей отдельно.

Таро остановился у двери.

Рэн подошёл к кровати, вытащил пробку из фляжки и налил несколько капель в ложку. Вода была серебристой только мгновение, а потом стала обычной. Такой, какую можно было увидеть в любой чашке.

Но бабушка Суми тихо отступила на шаг.

— Рэн, — сказала Акира, — что это?

— Вода, — ответил он.

Хана едва приоткрыла рот. Рэн осторожно влил ей воду. Сначала ничего не произошло. Таро зажал кулаки. Потом Хана сделала глубокий вдох. Один. Другой. Щёки её начали розоветь. Жар уходил с лица так быстро, будто кто-то невидимый снимал с неё тяжёлое мокрое одеяло. Она закашлялась, повернула голову и открыла глаза.

— Рэн?

Акира закрыла рот ладонью. Бабушка Суми села на край кровати и вдруг стала очень старой.

Хана посмотрела на Таро.

— Ты почему грязный?

Таро всхлипнул, хотел что-то сказать, но вместо этого бросился к кровати и уткнулся лицом в одеяло.

— Ничего, — пробормотал он. — Просто ты спала долго, рисовая твоя голова.

Хана слабо улыбнулась. Рэн стоял рядом и держал фляжку. Вода спасла Хану. Но радость, как будто стеснялась: стояла на пороге и боялась войти.

Рэн не рассказал Таро правду об Императоре. Не в тот день. Не на следующий. Не через месяц. Таро спрашивал сначала часто. Что сказал человек в плаще? Почему он знал про Хану? Почему отпустил их? И ещё много других почему, на которые Рэн не мог ответить.

Рэн отвечал коротко. Потом Таро перестал спрашивать. Он понял что есть вопросы, на которые лучше не знать ответ маленьким мальчикам.

Прошло пять лет.

Касуми жил обычной жизнью, но для Рэна эти годы были похожи на длинное ожидание удара. Хана росла, смеялась, спорила с Таро и больше не лежала целыми днями с горячим лбом. Акира снова улыбалась чаще, чем плакала. Бабушка Суми по-прежнему знала больше, чем говорила, и иногда смотрела на Рэна так внимательно, будто видела тень у него за спиной.

Таро пытался помочь брату. Он не знал, от чего именно пытается спасти Рэна, но видел, что тот изменился. Рэн стал тише. Реже смеялся. Иногда смотрел на воду так, будто ждал, что она заговорит первой.

Таро стал приносить ему еду, когда тот забывал поесть. Садился рядом на мосту и молчал, хотя молчать у него получалось плохо. Иногда доставал из кармана пуговицу и спрашивал у неё, не пора ли сказать что-нибудь умное.

Пуговица иногда отвечала. Она всё ещё была с ним, но говорила меньше прежнего. Чаще всего по вечерам, когда Таро сидел у окна и перебирал в ладони три маленьких осколка, которые нашёл когда-то в складке одежды уже дома. Каменная пыль каким-то образом собралась в три крошечных гладких камешка.

— Они всё ещё с нами? — однажды спросил Таро.

Пуговица долго молчала. Потом сказала:

— Не так, как раньше.

Таро кивнул. И больше не спрашивал.

В школе он тоже стал другим. Громким он остался. Спорить не разучился. Есть хотел всё так же часто, как будто внутри него жил маленький голодный дух. Но теперь почти всегда делился едой с теми, у кого её не было. Сначала отдавал половину своего завтрака. Потом стал уносить из дома лишние лепёшки, якобы случайно. Если кто-то смеялся, он говорил, что просто не хочет есть один, потому что еда от этого становится скучнее.

Каждый вечер Рэн уходил к Хакури, опускал ладони в воду и пытался нагреть её. Сначала получалось только чуть-чуть. Потом вода начинала теплеть вокруг пальцев. Потом над поверхностью поднимался пар.

Он не рассказывал никому, зачем это делал. Но каждый раз, когда вода становилась горячей, в голове звучал голос Императора: «Когда ты живьём иссушишь нескольких бандитов, остальные разбегутся, а люди назовут тебя Защитником Касуми».

Рэн выдёргивал руки из воды. Сидел на берегу. Дышал. Потом снова опускал ладони. Он не хотел становиться Императором. Но ещё больше боялся оказаться слабым в тот день, когда придётся выбирать.

Этот день пришёл весной.

После сильных дождей берег Хакури просел у старого русла. Несколько рыбаков нашли проход в пещеру, которой раньше не было. Сначала решили, что это обычный провал. Потом один из них порезал руку о камень, опустил пальцы в маленькую лужу и увидел, как рана закрылась на глазах.

К вечеру об этом знал весь рынок.

К утру — весь Касуми.

Люди говорили громко. Радостно. Испуганно. Одни называли воду даром богов. Другие — благословением предков. Третьи уже спорили, кто должен охранять пещеру, кто будет первым брать воду, можно ли отнести её больным, старикам, детям, соседям.

Рэн стоял у края площади и слушал. Слова Императора возвращались одно за другим.

Один человек захочет вылечить сына.

Другой — продать кувшин купцам.

Третий — принести воду своему господину и получить должность.

Никто из них не будет считать себя предателем.

Каждый будет думать, что у него есть причина.

Таро нашёл его у лавки Тацубэ.

— Рэн?

— Всё хорошо.

— Ты опять врёшь.

Рэн посмотрел на брата. Таро уже не был маленьким мальчиком, который бежал за рисовым шариком через рынок. Он вырос. Но в глазах у него всё ещё жил тот самый Таро, который стоял в тёмном зале и смотрел сквозь слёзы, как камни превращаются в пыль.

— Я скоро вернусь, — сказал Рэн.

Таро нахмурился.

— Куда ты?

— Нужно проверить кое-что.

— Я с тобой.

— Нет.

Таро сразу понял, что это не просьба.

— Рэн.

— Останься здесь. Пожалуйста.

Рэн пошёл к старому руслу один. Он шёл не быстро. У пещеры уже поставили двоих жителей Касуми, но они спорили о том, кому сообщить о находке, и не сразу увидели Рэна.

Рэн прошёл мимо них и исчез в темноте. Внутри пахло мокрым камнем и корнями. Пещера уходила вниз, под старое русло Хакури. Света почти не было, но Рэну он и не понадобился. Он чувствовал воду впереди. Она звала так же, как тогда, в замке. Мягко. Глубоко. Обещая исправить всё, что люди не смогли исправить сами.

Источник оказался маленьким. Совсем не похожим на тот высокий светлый столб в чёрном зале. Здесь вода выступала из трещины между камнями и собиралась в неглубокой чаше. Тихая. Чистая. Без цепей. Без труб. Без стражи. И от этого было страшнее. Потому что Рэн уже знал, какие цепи вырастут вокруг Истока потом.

Он опустился на колени.

— Я не знаю, правильно ли это, — сказал он. — Но я так решил.

Пещера молчала.

Он положил ладони в воду, на дно чаши. Источник был холодным. Рэн закрыл глаза. Перед ним возникло лицо Ханы в день, когда она снова вдохнула полной грудью. Лицо Таро, мокрое от слёз. Обломки меча. Каменная пыль. Император у Истока. Взрослое лицо, которое было его лицом.

«Мой выбор сделан. Твой ещё нет».

Рэн вдохнул.

И начал греть воду.

Сначала источник просто потеплел. Потом над ним поднялся пар. Потом камни вокруг чаши покрылись белым налётом, словно из них вытягивали саму влагу. Вода прибывала снова, и сразу испарялась. Рэн держал ладони на месте и отдавал всё, что было в нём: силу, дыхание, страх, надежду, память о дороге, которой больше не должно было быть.

Источник зашипел. Пещера дрогнула. С потолка посыпалась пыль.

Рэн не убрал рук.

Боль пришла не сразу. Сначала он почувствовал слабость. Потом жар в груди. Потом пальцы будто стали чужими. Но вода уходила. Трещина между камнями светилась всё слабее, и чем слабее становился свет, тем тише в голове звучал голос Императора.

На площади Таро вдруг остановился.

Он стоял у лавки Тацубэ с корзиной лепёшек в руках и слушал, как кто-то спорит про пещеру. Потом корзина выпала у него из рук.

— Рэн, — прошептал он.

Пуговица в складке его одежды тихо пискнула.

Таро сорвался с места.

Он бежал через рынок, расталкивая людей. Кричал имя брата. Свернул к старому руслу, поскользнулся на мокрой земле, упал, вскочил и побежал дальше.

— Рэн!

У входа в пещеру уже стояли люди. Земля под ногами дрожала. Кто-то кричал, что нужно уходить. Кто-то пытался пробраться внутрь.

Таро бросился к проходу. Его схватили.

— Там обвал!

— Пустите!

— Мальчик, нельзя!

— Рэн!

Внутри пещеры Рэн услышал его голос. Очень далеко. Будто из другого мира.

Он открыл глаза. Вода под его ладонями исчезла. На дне каменной чаши осталась сухая тёмная трещина.

Источник умер.

И вместе с ним что-то огромное, невидимое, натянутое через годы и судьбы, оборвалось. Пещера содрогнулась. Первый камень рухнул рядом. Потом второй.

Рэн лёг на бок, потому что сил подняться уже не было. Щекой он коснулся холодного камня и почему-то подумал не о смерти. Не о боли. Не о том, что Таро кричит снаружи.

Он подумал о человеке в тёмном плаще.

— Тебя никогда не будет, — одними губами прошептал Рэн.

Камни падали всё ближе.

— Ты никогда не появишься, Император.

Вспышка боли. И темнота.

— Рэн, вставай, Рэн! В школу опоздаем же!

Рэн лежал на левом боку, лицом к стене, и делал вид, что крепко спит.

Таро тряс его за плечо.

— Рэн! Ну Рэн! Вставай!

Рэн ждал.

Младший брат переживал всё больше. Кричал громче. Тряс сильнее. Потом, окончательно отчаявшись, развернулся к двери и заорал:

— Бабушка Суми!

Рэн резко вскочил, накинул одеяло на голову девятилетнему брату, схватил его на руки, закружил по комнате и засмеялся.

— Попался, малявка! Ух, я тебе сейчас задам!

Таро брыкался, извивался и вопил, но уже не от страха, а от обиды, что так просто попался на очередную уловку брата.

Рэн поставил его на ноги, скинул одеяло с головы и стукнул себя по лбу.

— Ох, рисовая моя голова! Нам же ещё маме завтрак в лавку занести нужно.

Мальчишки пронеслись вниз по лестнице и забежали в комнату пятилетней Ханы.

Она лежала в кровати с закрытыми глазами. Бабушка Суми сидела рядом.

— Рэн, свёрток для мамы на кухне, — негромко сказала она.

Таро подошёл к кровати и посмотрел на сестру.

— Бабушка Суми, Хана спит?

Старушка ничего не сказала. Только отвернулась. Таро повернулся за ней.

— Попался! — закричала Хана и, смеясь, прыгнула ему на спину.

— Моя школа, — засмеялся Рэн.

Хана улюлюкала и каталась на Таро, радостно подгоняя его пятками. Таро с деланым возмущением пытался её скинуть, ворчал, кряхтел, но тоже смеялся и катал Хану по комнате.

— Так, нам в школу пора, — сказал Рэн. — Ещё и маме завтрак нужно отнести. Хана, остаёшься за старшую и следишь за бабушкой.

— Я за ней всегда слежу, — важно сказала Хана.

— Вот и молодец.

Братья выбежали из дома, забежали к маме в «Белую чашу», потом перебежали через мост и как раз успели к занятиям. После уроков они снова попали на рынок. Таро снова был голодный.

Тацубэ снова был широким, злым и похожим на бочку, которая научилась ругаться. Рисовый шарик снова оказался слишком близко. Погоня началась почти так же, как когда-то. Братья свернули за угол, пронеслись мимо стены, перепрыгнули через корзину с редькой и выскочили к мосту.

На этот раз они никого не встретили, а просто убежали домой.

В комнате братьев, в углу, лежали сокровища Таро: сломанный деревянный меч, три гладких камня и пуговица. Таро часто показывал их друзьям и доказывал, что камни лучше называть не Пи, Ка и Чу, а Кан, Дэ и Лябр. Все над ним смеялись, кроме девочки Нуки, которая говорила, что эти имена звучат куда достойнее.

Конечно, Таро сразу в неё влюбился.

И сразу на ней женился, когда вырос. У них родилась тройня, три крепких мальчика, и все в Касуми сразу догадались, как Таро их назовёт.

Сам Таро стал учеником Тацубэ и помогал ему в лавке. Сначала он потихоньку подкармливал бедных детей и бездомных стариков. Тацубэ всё видел, но молчал. Потом однажды сам предложил устраивать завтраки, обеды и ужины для тех, кому не на что было купить еду. Видя такое благородство, жители стали покупать у него ещё больше, и дела лавки пошли в гору. Тацубэ ворчал, что доброта — это тоже торговля, если правильно поставить котёл у входа. Но Таро знал, что тот просто стесняется.

Рэн женился на Юне. Он работал в «Белой чаше» на старом отцовском круге. Чаши у него получались красивые и крепкие. Юна говорила, что он вкладывает в них слишком много упрямства, и поэтому они не бьются, даже если уронить.

Рэн только улыбался. Решительности в нём и правда прибавилось.

Иногда по вечерам он стоял на горбатом мосту и смотрел на Хакури. Вода текла под ним обычная, тёмная, прохладная. И Рэну почему-то становилось спокойно.

Впереди их ждала спокойная, счастливая жизнь.

И всё же один вопрос остаётся.

Вы, возможно, подумаете: как же так?

Если Истока не было, если путешествия не было, если замок не появился, почему Рэн стал решительнее, а Таро начал делиться едой с теми, кому она нужнее?

Для ответа на этот вопрос нужно понимать, что такое душа.

Душа не живёт только в одном человеке здесь и сейчас. Она в человеке везде и сразу: во всех плоскостях реальности и во всех моментах времени.

Если ты сидишь в спокойной обстановке, а тебе вдруг страшно без причины, возможно, другой ты, в другом времени или другом мире, чего-то очень сильно боится. Если ты видишь сон, возможно, это не просто сон, а то, что видит другой ты в другом месте. Если однажды ты просыпаешься и вдруг становишься немного добрее, смелее или честнее, возможно, где-то в глубине души ты уже прошёл дорогу, которую здесь ещё не помнишь.

Рэн и Таро прошли испытание Истоком. И стали лучше сразу во всех витках.

Они сломали цикл.

Истоки появляются в разное время и в разных местах. Они лечат, спасают, возвращают силы и дарят надежду. Но при всей своей доброй силе они нарушают равновесие. Вокруг них появляются страх, жадность, власть и войны. Иногда чудо слишком похоже на добро, но сердца людей меняются совсем в другую сторону.

Именно поэтому я вынужден защищать вас от Истоков.

Из наставлений для юных учеников

Кобо, Хранитель Равновесия.