Исповедь

Исповедь

Я, Бром Калий Терций, бывший младший советник младшего советника заместителя главного уполномоченного по хозяйственным делам в Магистрате Верховного Конклава. Пишу эти строки находясь в трезвом уме и ясной памяти. Нет не для славы и уж тем более не для оправдания. Пишу, чтобы сын мой, Радий, покинувший дом наш в гневе, когда-нибудь прочел их и понял, что даже в самом обычном кабинете «замшелого чинуши», как он меня назвал в тот день, может родиться чудо. Нужно только влить в него, в это самое чудо конечно же, хотя бы капельку дерзости. И пусть со временем эти страницы пожелтеют, а чернила поблекнут, прошу, пусть правда, раскрытая в них, останется правдой. Не той, что вписывается в ежеквартальные отчеты потом страха быть пойманными, а той, что живет в неугасимой памяти людей и их сердцах…

Город наш, Парвий, всегда стоял на перекрестке семи ветров, а точнее со дня своего основания. Кто так решил, закладывая его в этих обреченных землях, я не знаю, могу только предположить для чего. Но пусть это останется за вуалью данной исповеди, на совести того, кто принял это решение, и неважно было ли оно во благо города или же все-таки своего кармана. В общем, продуваемый всеми ветрами город, ежедневно наполнялся не только вездесущей пылью, но и слухами, распространяющимися быстрее этой самой пыли.

В те времена налоги казалось возникали словно из ниоткуда и росли, как дикий плющ по стенам старых домов, из-под тишка, незаметно, но цепко. Народ скидывался на нужды госаппарата, включая зарплаты чиновникам, на ремонт мостовых, на позолоту шпилей, и многое еще чего другого. Но властям всегда было мало. Будто само слово «достаточно» кто-то взял и вычеркнул из словаря. Тогда, я, будучи молодым и наивным, только недавно вступившим в должность чиновником, еще верил, что порядок важнее всего, чего слишком часто требовал и от тебя, Радий. Я просто хотел чтобы ты вырос достойным человеком, коим в то время видел и себя. Разве нет?

Я приходил на службу ровно в семь, проверял стопки отчетов, сверял цифры, следил, чтобы каждая запятая стояла на своем месте. Считал, что именно так и должна строится справедливость, не на магии и чудесах, а на честности и аккуратности. Но чем больше я старался все упорядочить, тем сильнее чувствовал сопротивление. Скорее даже не людей, а самого города. Пыльного воздуха, отрицающего эту скурпулезную точность, словно ему было тесно в строчках моих, сухих по делу, отчетов.

Позже, когда моя чиновничья карьера в первый и последний раз преодолела ступень иерархической лестницы, непосредственным начальником моего начальника оказался троюродный племенник двоюродного брата по линии матери моего уже почившего отца — Церий Литиус Прима. И был он человеком словно сошедшим с божественных манускриптов, или высеченным из самого дорого мрамора, чем тот никогда не гнушался пользоваться. К тому же он умел говорить так, что в какой-то момент «сомневаться» в его словах становилось чем-то на грани преступления. А еще это умение всегда сопровождалось одной исключительной привычкой — постукивать своим рубиновым перстнем по столу. Один раз, второй, а после третьего удара все, никто и никогда не смог бы не согласиться, даже если внутри все кричало бы «Нет!». Я даже писать не стану насколько я счастлив что ты Радий не был знаком с этим человеком в те времена.

Так вот однажды, когда ты уже покинул наш дом. Его младший советник слег на несколько дней с очередным приступом перенасыщения хмельными напитками, и к моему счастью, а может и несчастью, я оказался единственным свободным заместителем.Так что, официально, через письменный приказ, мне впервые было поручено столь важное дело как смета. Уже через три дня и две бессонные ночи, мы восседали в его кабинете совершенно одни. Поверь, в тот день я видел его впервые и даже был не в курсе что начало моей карьеры положил именно он. Тогда я честно переживал лишь за составленную мной смету предстоящего торжества по случаю собранного в этом году урожая. Как же долго, по крайней мере так мне тогда казалось, и внимательно Церий изучал предоставленные мной цифры. Вертел отчет, перелистывал страницы, покручивая на пальце тот самый перстень. А том, отложив бумаги и ударив по столу первый раз, наклонился ко мне и полушепотом сказал:

— Бром, твое рвение это конечно же весьма похвально. Но запомни. Казна это непрерывная река. Она текла вчера, течет сегодня и приведи господь не обмелет и завтра. И если ты не зачерпнешь из нее хотя бы ладонью, другие зачерпнут бочками.

Приглушенный стук перстня в повисшей тогда тишине раздался как набат. Я сомневался, молчал, хотя всем нутром противился этим словам. Я ведь никогда до этого не был злодеем и не хотел становится им после. Вот только Церий умел находить слабые места и подбирать нужные ему рычаги давления. Откуда не знаю, в принципе это и не было большим секретом, но он знал, что у меня есть хобби. Для кого-то, как для тебя, Радий, оно, возможно тоже, покажется странным или даже детским, но для меня оно всегда было сравнимо с тихой гаванью где нет ветров. В общем я до сих пор коллекционирую сломанные музыкальные шкатулки и пытаюсь их чинить, чтобы они снова пели. И делал я это вовсе не ради денег, хотя ты и пытался склонить меня к иному. Я делал и делаю это для того, чтобы в тишине моего дома звучала музыка. Ты не знаешь, это пошло еще с детства, моя матушка часто по вечерам заводила одну шкатулку с балериной, а та кружилась и играла простую, но бесконечно добрую мелодию. С тех пор я верил, что в механизме этих резных коробочек прячется душа.

— Возьми, — сказал Церий, протягивая мне тогда конверт, стукнув по столу уже в третий раз. — Это не взятка. Это… скажем так… премия за усердие.

И я взял…

Не потому что, во мне вдруг зародилась жажда богатства и славы. А потому что я понял, что устал. Не физически, я устал быть тем, кто как Дон Кихот борется с ветряными мельницами. Тем, кто всегда плывет против течения. Устал быть правильным. А в том конверте были не деньги, пустое бессильное оправдание, там была возможность. Сумма, от которой темнело в глазах. Мечта, которую я без этого никогда бы не смог осуществить.

Уже на следующий день я потратил все до последнего таллина, купив в антикварной лавке сломанную, но очень редкую шкатулку, привезенную с восточного эльфийского рынка, скрывающегося за миражами по ту сторону безликой пустыни. Обычному человеку как я туда никогда не попасть. Так откуда же мне было знать, что торговец лавки говорит правду? Потому что я давно ее искал и знал даже самые мелкие детали ее облика еще ни разу ее не держав. Все дело было в свитке, что подарил мне отец на мое совершеннолетие. Он всегда ценил и поддерживал мои увлечения. Как и я всегда старался поддерживать тебя мой Радий. Не получилось… Увы, к тому моменту, когда я стал тем человеком, который мог бы тебе понравится, ты уже покинул наш дом и вестей от тебя не было.

Но теперь у меня была она. Красивая, тяжелая коробочка, возможно хранящая в себе не просто мелодию, а чью-то долгую историю. Ее корпус был украшен тонкой резьбой: золотые витиеватые рога с прожилками, оплетенные ветками с листвой, звезды и другие непонятные мне символы. А внутри, целая вселенная, состоящая из шестеренок, пружин и длинных резных язычков, которые при вращении задевали маленькие молоточки и издавали, пока еще разрозненные, звуки.

Каждый день, в течение последующего года, я стремился домой так как никогда ранее. Поверь мой Радий, именно об этом сейчас я сожалею больше всего. Возможно, если бы я спешил к тебе также как к ней тогда, то ты бы не оставил меня. Но судьба учит мудрости суровыми уроками. Надеюсь на твоем жизненном пути они не будут не были такими жестокими как мои…

В общем прошел год, и мои старания, наконец-то увенчались успехом. Шкатулка вновь заиграла свою дивную мелодию. Такую легкую, плавную, но отчего-то очень знакомую. Лишь спустя время я понял, что она напоминает мне песню, которую пел мой отец, когда был очень увлечен резьбой по дереву.

Под небом голубым есть город золотой С прозрачными воротами и яркою звездой А в городе том сад, всё травы да цветы Гуляют там животные невиданной красы.

Откуда он ее знал я никогда не интересовался, в детстве для меня это не имело значения, а теперь и спросить уж некого. Да и если честно на тот момент меня больше заботило другое. Я думаю ты не поверишь, я и сам тогда не верил, но стоило только этой музыке политься из шкатулки, как воздух вокруг становился ощутимо чище, черные пыльные тени немного мягче, а на душе делалось до мурашек спокойнее и светлее. Словно эта мелодия может коснуться даже самых трепетных забытых желаний, осветить отложенные мечты, покрыть туманом прощения прошлые обиды. Она цепляла настолько, что мне казалось, что она написана специально для меня. И я захотел поделиться этим чувством, особенно с тобой Радий. Но тебя рядом не было.

Самое странное началось позже. Как-то раз, когда период бумажной рутины уже сменил фазу «аврала» на «бумажный полушепот» я принес шкатулку на работу. И неожиданно, люди, услышавшие ее мелодию, вдруг начинали улыбаться, а те, кто давно не мог уснуть, неожиданно спокойно засыпали прямо на рабочем месте. Это было чудо, тихое и незаметное, как рассвет. Даже сам Церий стоял в дверях и с улыбкой смотрел то на меня, то на шкатулку, так и забыв зачем вообще пришел к моему кабинету.

Слух о моей шкатулке разлетелся по Парвию быстрее, чем лесной пожар распространяется по верхушкам деревьев. И уже на следующий день к нашему дому стали приходить люди. Они шли не только послушать чудесную мелодию, о которой шумит город, некоторые из них приносили свои сломанные вещи, просили «починить и это». Не знаю помнишь ли ты старушку что столько лет жила у нас за углом, она еще часто угощала нас сочными персиками. Как только она их выращивала в такой пыли ума не приложу. Так вот. Она тоже пришла. Под самый вечер, когда солнце скатилось за горизонт, и улочки, освещенные газовыми фонарями, давно опустели. Она пришла как всегда шурша подолом множества юбок, словно ветер гоняющий пожухлую листву, и протянув мне зеркало в старой, сломанной в нескольких местах, раме сказала:

— В этом зеркале живет мое прошлое. Его мне мой покойный муж подарил когда сватал меня у родителей. Сегодня, когда я слушала мелодию из твоей шкатулке мне показалось что я вновь слышу его смех. А когда вернулась домой, его образ на мгновение мелькнул в зеркале. Я бы вновь хотела повесить это зеркало у себя в спальне, но оно сломано. Ты можешь его починить?

И я не смог ей отказать.

Потом как-то приходил мальчик, раньше я видел его только на площади, в праздники играющим с другими детьми. А в тот момент, на пороге нашего дома, как же он напоминал мне тебя Радий. Может поэтому ему я тоже не смог отказать. Кадмий, так звали того мальчишку, принес старую, местами поржавевшую, сломанную механическую птицу — последний подарок отца ушедшего на войну с темными троллями. Представляешь, он верил, что если она снова будет махать крыльями, отец вернется живым и здоровым.

А однажды, у проходных ворот в Ратушу меня остановила очень красивая молодая вдова. Покрытая в белый траур она держала в руках часы мужа, которые остановились в день его смерти. Очередная трагедия трудяги горнодобытчика, коих в наших землях всегда было не мало. Не могу вспомнить, с возрастом память стала подводить все чаще, поэтому и задумал написать эти строки, храня надежду, что хоть так ты узнаешь историю моей жизни без тебя. Повторюсь, точно уже не помню, но по моему она тогда посчитала, что если снова услышит как время в его часах пойдет, то сможет наконец-то отпустить дух мужа, не цепляя дальше свою жизнь за него.

Как раз в тот день я и вспомнил, что именно, мне напоминает мелодия из шкатулки. И когда я слушал ее в следующий раз, мне показалось, что тот город из песни отца вовсе не выдумка, а место, которое можно найти, если постараться. И возможно, будь у меня столько же смелости сколько у тебя, я его обязательно бы нашел. Но… Ты был прав — я трус и слаб. Я настолько держался за крепкое известное порочное завтра, что призрачная мечта о красивом городе из песни, не смогла заставить меня покинуть наш дом и город. Но иногда, слушая мелодию, я все же закрывал глаза и представлял его. Эти улицы залитые солнечным светом. Хрустальные, бликующие солнечными зайчиками, ворота, сквозь которые проходят счастливые люди. И сад полный множества ярких цветов и удивительных животных.

Со временем, ту комнату с единственным круглым окном, что мы использовали с тобой под склад, я переделал в небольшую мастерскую. Установил верстак, расположил старые инструменты так, чтобы до всего было удобно дотянуться. Даже прикупил новое оборудование. Ведь желающих «что-то починить», в нашем доме становилось все больше. Нет платы я по-прежнему не брал. Но некоторые все же умудрялись оставить несколько таллинов, бросив их то в ключницу в коридоре, то в вазу с фруктами на обеденном столе.

Новое русло жизни текло своим чередом.

Как-то, я даже починил постоянно западающий механизм печатной машинки. И ее владелец в порыве счастья назвал меня «волшебником». Ведь до этого, кто бы не пробовал ее исправить, ничего не выходило. Машинка работала, но через пару дней механизм снова западал. А я не считал, да и не считаю себя волшебником. Я просто человек с отверткой и терпением. Но в этот момент, когда вещь починена, сломанный механизм щелкает и вновь начинает работать, я видел и вижу свет в глазах ожидающих чуда людей. И этот свет стал для меня ценнее денег, даже ценнее так нравившихся мне когда-то цифр и отчетов.

От переполняющих меня чувств, у меня росли крылья за спиной. Нет, не в прямом смысле, хотя думаю это тоже было бы интересно. Но ощущение действительно было такое, что я вот-вот полечу.

Только ведь не зря говорят «Чем выше ты поднимаешься, тем больнее будет падать». Я не упал, но рядом были те, кто этого желал всем сердцем…

Однажды вечером, когда я уже собирался закрыть мастерскую, к нам в дом пришел сам Церий. Его лицо было еще бледнее чем обычно, а в глазах читался страх — редкий гость в его взгляде. Он сел на табурет, посмотрел на верстак, на инструменты, на шкатулку, тихо игравшую свою мелодию, и с каким-то наставническим раздражение спросил:

— Ты знаешь, что ты делаешь?

Я молчал. Не потому что у меня не было что сказать, а потому что действительно не понимал что я снова делаю не так.

— Ты играешь с огнем. Эта мелодия… она не просто музыка. Она и твои починенные безделушки меняют людей. А власть не любит, когда люди меняются.

А потом протянул мне сверток, который до этого крепко держал в руках.

— Поверь, — проговорил он почти шепотом, — я старался тебя защитить и это все, что я смог для тебя сделать.

Я смотрел на него с недоумением, попутно разворачивая сверток. Внутри оказались рога. Не обычные, а витиеватые, золотые с прожилками, точно такие же что были изображены на моей шкатулке. Я коснулся их своими пальцами и на одном из отростков проступила надпись на непонятном мне языке.

— Это твой последний шанс все исправить, — сказал Церий. — Такова воля Конклава и Верховного Магистра. Но решать тебе. Эти рога, — добавил он после небольшой паузы, — древний символ покаяния. Сожги их в камине если принимаешь волю Конклава. Только так ты сможешь спасти себя. На решение у тебя есть две ночи, до полнолуния.

И не дожидаясь моего ответа Церий покинул наш дом, так ни разу не ударив своим перстнем по столу, так же неожиданно как и появился на его пороге. А я сидел за верстаком и крутил в руках, бликующие от света газовой лампы, рога. Я думал о том, как странно устроена жизнь. Я служил народу верой и правдой, но это не принесло ни каких результатов. А потом я совершил проступок, но именно он изменил меня и город. И чем дольше я смотрел на рога, тем тяжелее они мне тогда казались. Словно в этих символах на неизвестном мне языке скрывалась великая история, а, возможно, и проклятие.

В ту ночь мне приснился странный сон. Будто я стою у прозрачных ворот, а передо мной те самые животные из песни отца. Огнегривый лев стоял слева и смотрел на меня удивительно спокойно, без угрозы, будто оценивая, достоин ли я пройти. Справа неподвижно стоял синий вол, словно олицетворял собой терпение и труд, который не виден, но держит на себе все. А золотой орел парил над ними, указывая путь вдаль, туда, где голубое небо обнимает верхушки золотого города. И нежный женский голос, так похожий на голос моей матушки и в тоже время звучащий словно мелодия шкатулки. Он мне шептал:

— Надень их… Золотой город ждет лишь тех, кто не боится взять на себя тяжесть ответственности.

На утро, когда я проснулся, я понял, что сжечь рога означает отказаться от всего чего я за этот год достиг. Обнулить все то, что я починил. Вернуть город в атмосферу безнадежного принятия и подчинения. И когда я это осознал, во мне что-то заклокотало, бурля словно наваристый суп в котелке. Я не мог, да и не хотел от этого отказываться. Но что я мог сделать? Весь день я был сам не свой. Перекладывал рога со стола на подоконник, с подоконника на верстак. И даже ни разу не открыл шкатулку. Дома было непривычно тихо. Все это время я думал над своим сном, над теми словами что сказал Церий, и в конце концов пришел к единственному заключению…

Рога это не проклятие или наказание. Они тяжесть ответственности, которую мы выбираем и несем, чтобы другие могли дышать свободно. Или которую мы сжигаем в пламени вседозволенности, посыпая пеплом сгоревшей вместе ней совести, тем самым спасая себя.

И после этого у меня осталось только одно решение!

На следующий день, прихватив с собой рога, предварительно завернув их в ткань, я направился прямиком к Верховному Магистру. Я не собирался просто так сдаться и подчиниться воли Конклава. Я хотел предложить им сделку. Столько лет усердной работы в застенках Магистрата не прошли даром. У меня было что им предъявить. Но я сказал что готов молчать о всех совершенных чиновниками махинациях, о всех задокументированных мной эпизодах откровенного воровства из казны, и всех других недостойных манипуляциях творящихся в Магистрате. Сказал что готов молчать если они позволят мне и дальше чинить, не только шкатулки, но все что когда-либо сломалось или сломается в городе. Будь то башенные часы на площади или людские сердца, утратившие надежду.

Они смеялись.

Тогда я развернул ткань в своих руках и предъявил им рога. На мгновение в зале повисла тишина. Но потом…

— И что? — спросил подавшийся вперед Верховный Магистр, восседающий в своем кресле словно на троне. — Рога символ нашей власти над городом. Если сегодня до полуночи ты их не сожжешь, тебя казнят как еретика.

Я не мог с этим смериться, внутри все клокотало, и тогда, сам не ведая кем ведомый, я поднял рога прямо над собой. Теперь они казались еще тяжелее чем в тот вечер когда их принес Церий. В зале повис тяжел вздох на множество голосов. И я надел рога на свою гордо вздернутую голову, будто теперь несу не тяжесть ответственности, совести и чувства вины, а королевскую корону. И стоило только мне их надеть, в зале зазвучала мелодия из моей шкатулки, хотя самой ее рядом и не было. Музыка лилась одновременно отовсюду и ниоткуда конкретно. Словно звуковые вибрации, растворяясь в пространстве распространяли рога, заставляя звучать сам воздух.

Смех стих… они сдались.

Месяц спустя моя мастерская открылась официально. На стене рядом со входом даже появилась, ну как появилась, повесилась, мной же вырезанная, табличка — «Здесь чинят не только вещи». И люди стали приходить в наш дом не столько за починкой каких-то важных для них мелочей, сколько за надеждой. А я и моя музыкальная шкатулка старались напомнить им о том, что даже в самом темном углу можно найти свет.

Ну и конечно же слухи. Они потекли средь пыли города, словно река по жадно впитывающей влагу земле. Даже рога, которые видели в моих руках и на моей голове лишь в магистрате, стали неотъемлемой частью городской легенды. Про меня говорили: «Он тот, кто носит рога. Тот, кто не боится правды». Но я боюсь. Боялся тогда, да и сейчас по-прежнему боюсь. Особенно боюсь узнать что ты, мой Радий, никогда не прочтешь эти строки и не узнаешь как же сильно я тебя люблю сын мой, мечтая все исправить в наших с тобой отношениях. И с каждым годом страх этот становится лишь сильнее. Но я все еще верю, надеюсь и жду.

С того самого дня, когда я в последний раз был в магистрате, вместе с разрешением на мою мастерскую пришло и мое официальное тихое увольнение, прошло уж много лет. Со временем комната с верстаком превратилось в настоящее отдельно стоящее помещение, в котором работал и чинил вещи не только я. Да и атмосфера здесь стала больше напоминать не мастерскую, а что-то вроде маленького храма надежды. Люди приносили сюда не только сломанные вещи, но и свои страхи, сомнения, горе. А я, слушая их, чинил не только механизмы, но и возвращал им веру в то, что все наладится.

Трудности по-прежнему были. Магистрат так просто не прощает, и уж тем более не забывает. Тем более если народ все так же тянется ко мне, а не к ним. За эти года они не единожды пытались найти способ закрыть мои двери. Даже обвиняли меня в темном запретном колдовстве и в подрыве авторитета власти. Но каждый раз когда они оказывались в шаге от задуманного, в зале магистрата появлялся мерцающий образ рогов и повсюду звучала музыка. Они отступали. И со временем таких попыток становилось все меньше.

Несколько лет назад ко мне снова пришел Церий. Нет, на этот раз он не приказывал, не угрожал, даже выглядел как-то иначе, немного уставшим и печальным. Тогда он молча сел на тот же табурет, что и в ночь когда вручил мне рога, и долго наблюдал, как я чиню старые настенные часы с кукушкой. А потом тихо сказал:

— Знаешь, я всегда думал, что власть — это когда ты можешь заставить других делать то, что хочешь. А теперь вижу, что настоящая власть — это когда люди сами хотят идти за тобой, потому что верят: ты не сломаешь то, что им дорого.

Я ничего не ответил, но в тот момент понял, что даже он понемногу меняется под влиянием той самой тихой магии, которую не видно, но можно почувствовать в окружающей нас мелодии.

Изменился и город. Сейчас ты его совсем не узнаешь. На улицах стало тише, не от страха, а от спокойствия. Дети перестали прятаться и играть в подворотнях, чаще показываясь на площади. Старушки снова садятся у открытых окон и вяжут под напевы старинных песен. Даже ремесленники стали смелее выставляют свои товары. Кажется, Парвий наконец-то выдохнул.

Город развивается, а я старею.

Поверь, мои старческие руки уже не те. Они все еще помнят как работать инструментами, но в пальцах нет уже той силы и цепкости. Пришлось даже брать учеников в подмастерья. Оказалось, что они весьма толковые мальчишки. И мне нравится, иногда сесть в мастерской и притворяясь спящим наблюдать за их работой. А еще иногда я представляю в мастерской тебя и твоих детей. Вы вместе что-то чините и смеетесь. Разве не это счастье?

Даже отцовская песня, по прошествии стольких лет, звучит для меня теперь совершенно иначе. «Под небом голубым…» Сейчас мне кажется, что этот золотой город вовсе не место, этот город состояние души. Может, он появляется там, где кто-то решается сделать доброе дело, даже если оно свиду кажется очень маленьким?

И теперь, когда я пишу эти строки, я наконец-то всецело понимаю весь пройденный путь. Я никогда не был героем. Я был просто человеком, который однажды взял чужую монету и потратил ее на свое хобби, на свою мечту. А эта мечта неожиданно спасла город.

Радий, сын мой, если ты читаешь это, знай: Я никогда не был против тебя, Я Любил, Люблю, и Всегда буду Любить тебя где бы ты не был. Никогда не бойся брать на себя ответственность. Ни за свои слова, ни за свои поступки. Даже если кажется, что ты делаешь что-то неправильное, если в этом есть искра добра — она разгорится.

Под небом голубым золотой город ждет тех, кто не боится мечтать.

Пусть лев будет твоей храбростью, вол — твоим терпением, а орел — твоей мечтой. Неси свою тяжесть достойно, как я нес рога не из стыда, а из гордости за то, что не побоялись помочь.

Любящий тебя отец Бром Калий Терций. 3475 год со дня рождения второго солнца. 320 год от рождения второй луны.