Исписанные дали

Эпиграф

Пока я участвовал в конкурсе, который призван помочь писателям стать таковыми, осознал одну простую истину – нет инструкции об этом. У каждого свой путь, свои лишения, невзгоды, жанры и стили. Значит, нет смысла соответствовать. Есть смысл быть собой.

Рука автора I

Я начал писать, постоянно тренировался и наткнулся на один конкурс. Предполагалось, что каждый день мне нужно будет придумывать всё новые тексты. Это правило я соблюдал, однако, многое меня не устраивало. Решил относиться как к тренировке, заодно и несколько проб пера сразу.

Первое задание называлось «Нарния». Нужно было рассказать о занятиях, что позволяют спрятаться от окружающего мира. К каждому заданию я решил придумывать рассказ, меняя жанры, сеттинги и персонажей. Было местами нелегко. Подумал, что первое задание надо раскрыть персонажем, у которого случайно окажутся те же интересы и масса времени подумать о них.

Мысли у парома

«Отправляемся!» - под крики гнилозубого паромщика плот, целиком состоящий из бревен сосны, оттолкнулся от причала и начал свой неспешный путь. «Проклятье» - буркнул под нос Валькс. Он всегда не успевал на этот паром, что, пожалуй, давало ему значимое количество времени на подумать о жизни, может даже завести новых знакомых среди таких же ожидающих. Он поправил меч за спиной – привычку цирковых артистов носить его именно так. Кожаный ремень, пересекающий грудь, быстро намокал от первых капель начинающегося дождя. Паскудно становилось на душе от перспектив промокнуть в ожидании переправы через Атанис – большую и бурную реку, что знала лишь два брода, оба в паре десятков дней пути. Поэтому, паромщики вцепились в этот водоем своими жадными когтями.

Валькс облокотился локтями и спиной на деревянные перила причала, оглядел округу. Рядом стояла пара десятков человек. Одни решили скрасить ожидание самодельным можжевеловым элем, другие достали лютни да дудки, и пару неизвестных Вальксу инструментов, начали свои веселые трели. Музыка приятно наполняла душу артиста, пуская ее в пляс. Она как будто приоткрывала дверцу в новый неизведанный мир. В целом, обстановка была забавной, если не сказать задорной. Навевало воспоминания о цирке – любимой работе Валькса. Он обожал выполнять акробатические пируэты, начиная с чего-то простого и известного каждому обывателю, заканчивая такими элементами, что и не снились большинству. В этих всех вращениях, сальто и трюках Валькс чувствовал себя живым, они проверяли его на прочность, бросали вызов духу, но и платили искренним ощущением собственной исключительности. Они захватывали дыхание своей опасной, но чертовски влекущей красотой. Жизнь в акробатике давала тебе массу прекрасных знакомых и эмоций. Также она позволяла в любой момент пойти «остыть», успокоить нервы. «Ты не можешь подходить к таким опасностям не с холодной головой» - так часто поучал маэстро Валькса. Но он мог. И часто его трюки были воплощением его ярости, становясь еще более загадочными и красивыми. К сожалению, судьба брала свою плату за эту игру с жизнью. Так Валькс потерял какую-либо страсть и интерес, став заложником собственного выбора. Поэтому, он возвращается не в отпуск. Он больше не вернется в цирк, ибо нашел призвание в другом. Ударил гром, прерывая мечтательные образы и сложные мысли артиста. Дождь, что недавно едва моросил, стал усиливаться.

«В покер играешь?» - с загадочной улыбкой рыбак приглашал Валькса присесть на тюки с сетями к их компании. «Играю» - спокойно и твердо ответил артист. Он присел к рыбакам, ставок решили не делать, играть на интерес. Игра от этого точно не стала хуже, зато вместо недовольных рож, что проиграли свой месячный заработок, дружеские беседы и забавные подшучивания. Эта партия в покер не была какой-то из ряда вон захватывающей, просто одно из увлечений – настольные игры, что всегда позволяло успокоиться, найти компанию и пережить другую жизнь в том небольшом моменте. Пока шла новая раздача, Валькс припомнил забавные ситуации, когда играл с друзьями в огромную библиотеку настолок, хранящуюся дома. Они часто играли, взяв по паре литров эля, что никогда не скатывало такие вечеринки в канаву сброда, а, наоборот, магически позволяло находить те самые, откровенные и скрытые выходы из сложных игровых ситуаций.

В любом случае, пойти сейчас в таверну было бы кстати. Можно было бы и расположиться более удобно, и хлебнуть пару кружек крепкого ржаного эля за знакомство, да и какое-никакое укрытие от дождя. Но ближайшая таверна была в нескольких часах ходьбы, а значит, снова опоздание на паром.

Каждую раздачу, Вальксу в голову приходили рифмы и стихи. Он ненавидел стихи, но был поэтом, выходит, не всегда призвание и судьба могут друг с другом договориться. Вообще Валькс часто насмехался над поэтами, особенно не любил низкосортную, по его мнению, поэзию о любви, о страсти и только о ней. Такие поэты писали только копирки о своих якобы самых сокровенных и глубинных чувствах. По факту же, это было очередное десятитысячное произведение о все той же самой любви, это не нравилось артисту. Тогда он и обрел свой жанр, начав писать о тьме, разложении социума, став указателем пороков человеческих. Это не позволяло влюбиться в поэзию, но так он ощущал себя исключительным в том, что не было его страстью, став отдушиной.

В отличие от поэзии, Валькс обожал прозу. Его резко захватили воспоминания о том, как с 4 лет он начал выдумывать сказки и рассказывать их перед сном маме и бабушке. Его всегда удивляло, что это не было легкой редактурой сюжета уже существующего. Это всегда был новый рассказ, который на ходу лепился и оживал каждую ночь. В 6 он впервые сел писать роман, вышло скверно, поэтому идея была отложена и снова захватила его в 16, тут уже серьезные бреши отношений с матерью отбросили его романы в бездну. Тогда ему сказали «чтобы писать прозу, нужно иметь опыт жизненный, тебе всего 16, ничего не выйдет», и пусть тот рассказ получился жалким, пусть все вокруг говорили о причинах невозможности, Валькс знал, он будет писать. Рано, или поздно, он вновь возьмется за перо, представляя дальние миры, и тогда никто и ничто не сможет остановить огня, терзающего душу мольбой об освобождении. Конечно, чтобы писать нужно было полюбить слова, текст, речь и прочее. Поэтому, каждый видел Валькса занятого книгой, причем всегда было невозможно угадать что это. То трактат какого-то азиатского военачальника, то кодекс заморских меченосцев «Бусидо», то странные книженции о гадах морских, Ктулхами именуемых, то дневник какого-то охотника на монстров Герванта из Рыбии, в общем, он всегда читал. Всегда терялся в новом произведении, представляя вокруг себя живые картины, что только и ждали, что воплотиться в жизнь внутри его головы.

И тут ударила молния, ливень хлынул на головы всех ожидающих, началась настоящая какофония ужаса и небесной ярости, или горя. Все разбежались в попытке сыскать какое-никакое укрытие от бури, но не Валькс. Он обожал грозу, бури и дожди, поэтому лишь с загадочной улыбкой смотрел в небо. Его восторгало в дожде свежесть и некая печаль, которая пронизывала естество, заставляя чувствовать... Нет, БЫТЬ живым. Гроза отдавалась в душе чем-то родным, как будто именно его она сейчас кличет в поддержке с его жизнью и путем.

Наконец, он перенесся к еще одной страсти – горам. Больше всего на свете он любил лазить по горам со своей женой – молодой и милой красавицей, что всегда поддерживала и была рядом. Они обычно долго собирались в такие походы, чтобы потом весело за ручку шутить и смеяться, пока не окажутся на вершине, это точно было одним из проявлений настоящей любви. Вспомнил он и о венке из бессмертника, что дарила ему любимая, и о том, как ласково звал ее Кувшинкой. Вспомнил каждый поцелуй и мгновение разлуки. Тогда-то жизнь Валькса и задышала полной грудью, отдаваясь смелым шагам к приближающемуся парому. Молния ударила снова, вторя звонкому и искреннему смеху артиста.

Рука автора II

Да, я сильно усложнил себе жизнь, решив постоянно придумывать что-то новое. Каждое утро – новый мир, персонаж, новая боль и смысл жизни, новая цель и новое наполнение. «Первый блин комом» - так я думал о первом рассказе, который хоть и не получился однозначно плохим, просто был не особо богат на динамику, которую я так люблю.

Второе задание «Взлёт». Нужно было ввести персонажа в максимальный эмоциональный подъем и уверенность в успехе любого начинания. Тут, наверное, и начались расхождения меня с общепринятым мнением. Многие описывали свои «взлеты на эмоциональных качелях», я же чувствую ярость, когда стремлюсь к цели и начинает казаться, что все возможно именно сегодня. Это не какое-то желание физической расправы. Просто мне редко кажется всё возможным, поэтому, я хватаюсь остервенело за каждое такое ощущение и уверенно ступаю вперед словно викинг сквозь полчища врагов.

Возвышение Скьяля

Он проснулся от крупных капель дождя, бьющих по лицу. От свиста стрел и болтов, что врезались в драккар, либо падали в водную бездну. От криков вокруг, ударов по щиту топорами и мечами, от грома и молний. Причин было много, но самое важное, что проснулся он с точным осознанием ужаса и смерти своих врагов, сегодня Скьяль возвысится в песнях бардов и сказаниях скальдов. Не было ни тени сомнений в том, что жалкий замок эльфов сегодня, наконец, поделиться своими сокровищами.

Начинался шторм, соленая вода брызгалась, прыгая с гребней волн прямо в глаза и рот. Волны хлестали в борт, пытаясь перепрыгнуть его и утопить судно. Гром трезвонил, словно колокол, что предвещал смерть и бойню. Молния нарезала небеса на лоскуты, подтверждая, что они пришли. Викинги здесь.

«Убрать паруса! Выстроиться в линию! Стена щитов!» ­­— раздались приказы Скьяля. Факельщик быстрыми жестами показывал другим кораблям, что нужно выстроиться в линию, воины подняли щиты, чтобы никого не задело залпом стрел и болтов. Хьялви убирал паруса, спешно отвязывая канаты, сворачивал полотно. Все знали, что приказы Скьяля не обсуждаются. Он жестко правит походами, еще жестче наказывает за неповиновение, и что еще важнее, он чертовски зол прошлому поражению у стен эльфийского дворца. Сегодня он не проиграет, какой бы тактикой ни воспользовался.

Скьяль стоял прикрытый щитами товарищей, до берега оставалось совсем немного. Нужно было высадиться очень быстро, чтобы успеть построить какой-никакой осадный лагерь. Но сегодня у него был точный план и достаточно ярости, чтобы пролить всю кровь, что только есть. Он был готов отправиться в Валгаллу под тот огненный гнет его уверенного гнева. И все оказалось возможным.

Драккары врезались в прибрежные камни, издавая стонущие с треском звуки древесины. Воины спрыгивали со своих верных кораблей, прикрываясь щитом. Лучники изредка умудрялись зацепить кого-нибудь на стене. Громогласно звучали команды вождей. Все шли за Скьялем.

Первый шатер поставили быстро, это было место, где командование могло обсудить планы. Он был высоким из плотного полотна, отливал бордовым оттенком и стоял на расстоянии, где болты и стрелы не могли до него достать. Скьяль ходил из стороны в сторону в нетерпении и ждал, когда соберутся все вожди. В такие моменты слепой уверенности, закаленной гневом и яростью огня, он всегда был слишком возбужден и неосторожен. Вождь елозил ногтями по своей бороде, как будто пытаясь не то выдрать ее, не то расчесать подбородок в кровь. Его рыжие волосы, ниспадавшие до плеч, беспокойно подпрыгивали на каждый разворот. Он знал, что сегодня их ждет успех, но нужно было убедить людей. Разведка докладывала, что основной эльфийский гарнизон прибудет через день – нужно было успеть, ни к чему бессмысленные жертвы.

В шатер вошли трое: престарелый, но мудрый и жесткий Хьялмар, чудаковатый, чопорный и немного неловкий – Гимли и, наконец, уверенный, сильный и непобежденный Бьорн.

- Мы возьмем штурмом эту халупу сегодня – твердо обозначил Скьяль, все еще возбужденно теребя свою бороду. Ему показалось, что прямо сейчас гром ударил с подтверждением его правоты, как бы соглашаясь с его планом.

- Слишком рискованно, люди вымотались, сраный шторм перевернул два драккара, нужно заморить их голодом, истязать отравленной водой – ответил Гимли, кажется, он вообще не понимал, что командует армией. Бродил из угла в угол, будто на показе мод, или светской вечеринке уважаемых господ.

- Разведка доложила, Гимли, что эльфский гарнизон шлепает сюда со всех ног, чтобы защитить эту халупу, мы должны успеть до их прихода – Хьялмар недовольно теребил свой амулет в виде руны, похожей на куриную лапу. Он всегда делал так, прежде чем нырнуть с головой в опасность.

- Мы атакуем немедля, так приказывает Один – объявил Бьорн, загадочно смотря на вход в шатер. Он будто видел там кого-то, общался с ним. Никто не придавал значения странностям Бьорна.

Таран соорудили к вечеру, хотя, возможно, могли обойтись и без него, учитывая не особо высокие стены эльфийского замка. Лестницы же у викингов всегда были наготове. Скьяль решил принести жертву Богам во имя победы, хотя и так знал – она точно за ними. Просто не мог второй раз проиграть в этих стенах, нужно было смыть этот позор. В жертву он принес кролика, что выловили неподалеку воины. Солнце уже касалось своим кончиком горизонта. Вот-вот нужно атаковать, ночью будет слишком тяжело. Скьяль приказал готовиться к атаке, остальные командующие решили прислушаться к этой готовности.

Викинги бежали, держа пред собой щиты, они провозглашали своими боевыми кличами право на доминацию, право неоспоримое. Эльфы яростно отстреливались со стен, в ход шли и бомбы, и камни, и даже проклятия. И пусть отливающие златом составные латы эльфов и были прочнее, чем шкуры да кожаные нагрудники викингов. Знали остроухие, что сегодня не их день. Первые лестницы уже коснулись стен, первые эльфы сошлись в битве с людьми. Таран уже приближался к воротам угрожающе тяжелыми звуками деревянных колес. И снова ударила молния, ей вторил гром. «Так бьет Тор в свою наковальню!» — прокричал кто-то из воинов, бросаясь в атаку.

Безнадежное положение эльфов быстро переставало быть таковым, пока стрелы разили тех, кто карабкался по высоким лестницам. Таран хоть почти и разбил ворота, все же не вселял животного страха. Остроухие знали, они могут выцарапать победу, если отбросят свою честь, мудрость и жертвенность во имя резни. Наверное, в вопросах выживания в таких ситуациях торга нет. Но философия эльфийского народа была куда сложнее, считая каждое живое существо прежде всего живым, они убивали нехотя, хоть и мастерски. Сама природа запрещала им уничтожать, поэтому, каждая стрела была их диссонансом. Однако Лагир, эльфский властитель замка Кордвейн, приказал изничтожить род людской под их стенами. Каждый остроухий взвыл, готовясь навсегда стать кровавым чудовищем, отнимающим жизни.

Когда все поняли, что замок не взять с напрыгу, было уже поздно, наступила темнота, а стены все еще были вражескими. Ворота хоть и лежали в земле, но оборону с той стороны не вышло пробить, людские войска вязли в стене эльфийского авангарда, быстро становясь добычей лучников и копейщиков. Тогда-то Скьяль и рванул по лестнице так, будто обязан оказаться на стене первым. Первым ударом он снес голову молодой эльфийке, сразу залив кровью свое лицо. Скьяль закружился в обороте, чтобы в конце сделать выпад с финтом – рискованный трюк, разгонявший толпу. Финт угодил прямо в колено молодого лучника, он вскрикнул, бросая оружие и моля о пощаде. Викинг слов не слышал, в победной ярости он рубанул, добивая бедолагу. Следующим полуоборотом Скьяль рубанул живот копейщика, что вот только-только победил в дуэли с другим викингом. В этот момент Один явился на стену. Скьяль отчетливо видел Бога, зная, что он ждет его и предрекает победу.

Бьорн проглотил горькое месиво из трав и грибов, когда бросался в атаку на авангард ворот. В бешенстве он выхлестывал топором косыми вертикальными оборотами. Щиты эльфов не выдерживали такой уверенности и отваги. Ударила молния, зацепив правый фланг викингов – значит, все-таки остроухие договорились с друидами. В следующие часы природа выбрала сторону. Она нещадно убивала людей молниями, падающими деревьями, обвивала ноги корнями, подставляя под обстрел лучников. Стрела поразила Бьорна в правый бок чуть ниже легкого, но он не знал боли и пощады. Разрубив очередной щит, он рубанул наотмашь, пробив чью-то голову. Тогда-то и увидел он Одина, понимая, что его заждались в Вальхалле. Бьорн вытолкал авангард вперед, становясь добычей, но давая своим людям возможность взять войско врага в клещи. Удары топора били и настигали эльфов, проливая все больше крови. Лидроваэль хоть и не верил в победу, он вообще ни во что не верил, достал меч и сделал укол, попав огромному викингу в висок. Тот упал побежденный, заходясь не то в смехе, не то в пене у рта. Так погиб в ту ночь Бьорн Непобежденный.

Левая стена замка была захвачена и вытесняла остатки эльфийского гарнизона во двор и внутренние помещения. Скьяль был изранен, но ничего серьезного, пара стрел и несколько царапин. Он устал, сильно устал. Резня, что он устроил, будет вдохновением для скальдов еще многие века. Но нельзя было останавливаться, сегодня они победят, он знал это, нужно позволить ярости, распирающей грудь в благоговейном огне взять верх.

Правая стена долго билась, чтобы достичь результатов, когда одинокая, как будто случайно пущенная стрела, вонзилась в глаз Гимли, что так пассивно вел атаку в своем направлении. Хьялмар видел это, понимая, что как бы ни была эта смерть милосердной, она не достойна вождя. Тогда и повел он за собой всех оставшихся викингов. Они хлынули словно лавина, как слезы матери над могилой сына, они сносили все на своем пути в отместку за павших, в знамение будущего. Хьялмар знал, что Один стоит и смотрит на него, возможно, с восхищением, возможно, с ожиданием. Именно Хьялмар снес голову наглого мага, что бросал валуны со стен крепости, именно он снес голову Лагиру – предводителю остроухой дряни и именно он погиб от ножа в спину. Гивандэль видел, как викинг бежит к папе с топором на изготовку, он должен был что-то сделать. Молниеносно, но по-детски неуверенно он схватил лежавший рядом мясницкий нож и побежал за человеком. Голова отца не успела еще упасть на мраморный пол входного коридора в замок, когда нож с треском и всхлипом вошел в спину викинга. И пусть Гивандэлю не выжить в такой буче людей, пусть его жизнь оборвется, не начавшись, он отомстил. Хьялмар повернулся, захлебываясь кровью, он увидел ребенка, который сразил его. Викинг улыбнулся широкой улыбкой, мол «а ты хорош!» И пал на пол безжизненным телом.

Замок был захвачен, остатки эльфов связаны. Лишь небольшая горстка не давала людям войти в сокровищницу. Скьяль сплюнул кровью, глаз заплывал, кровь сочилась из правого плеча. Мед уже не смог бы с ним посостязаться в большей липкости. Они победили, замок взят, сокровища теперь их. К утру они могут уйти. Но горячая ярость уверенности в собственной победе и неуязвимости как будто взывала на еще одну бойню. Так и решил Скьяль сделать этот замок опорным пунктом, первой страницей людской экспансии и началом Великой вековой борьбы двух народов. Слепая гордыня с уверенностью шепнули ему, что точно получится. А чего еще нужно викингу? Лишь ярость.

Рука автора III

Знаю, я достаточно неоднозначно воспринял задание. Наверное, не каждый при фразе «эмоциональный взлет» представляет рубилово. Но творчество на то и творчество, чтобы мыслить и чувствовать разными призмами. История Скьяля – это преодоление, уверенность и борьба. Так выглядит мой эмоциональный подъем, который и хотелось передать максимально точно и красочно. В любом случае, второй рассказ был лучше первого в моих глазах.

Третье задание «Аварийный выход». Нужно было написать инструкцию для себя. Порядок действий для вывода из критически грустного и подавленного состояния. Вы не представляете сколько начинающих авторов после слова инструкция написала реальный порядок действий. Я же хотел все видеть иными образами. Поэтому, понял, что мне нужен персонаж, который будет говорить то, что я правда слышу в подавленном состоянии от своей жены. Не долго думая, я переименовал нас с ней, немного подкорректировал диалоги и детали и написал свою инструкцию.

Я попробую

Дым сигарет окутывал в свою призрачную крепость. Она была порой прочнее стали, и защищала, согревала и любила сильнее, чем что-либо на свете. Хотелось пропасть в этом, стать частью этого флёра, что растворялся в темноте ночи. Вдали плясали огоньки: вывески, окна квартир, фонари и фары машин. Гера всегда находил магию в этой красоте, такую бездушную, отталкивающую и холодную, но такую обыденную и бытовую.

Сигарета подходила к концу, такие моменты всегда вызывали разочарование у курильщика, мол сломался мой сказочный замок. Но Гера не был заядлым, даже не курил в обычные дни, просто иногда уровень стресса и усталости доходил до запредельных значений, а уровень сил падал так низко, что мысли занимали лишь позицию окончания этой бренной жизни. Это был такой день. Он выкинул фильтр, потушив его. Не мог Гера выкинуть сигарету не в мусорку, или непотушенной, даже если она уже тлела. Сразу всплывали в голове слова матери о важности мусора в мусорках, об экологии и многолетней проблеме увядания людских неорганических отходов.

Он жил на пятом этаже пятиэтажки. Дом странный тем, что имел несколько входов в один подъезд, соединено это все было длинными коридорами с рядами квартир по бокам. Обычно Гера всегда напряжен и осторожен, тревожники они такие, ожидают засаду за каждым углом. В такие дни все усиливалось, казалось, что за углом не просто засада, а чудовища, которых рисует простуженное сознание. Длинные обшарпанные коридоры подъезда нагоняли антураж и, казалось, что все это сон, не реальность. Он, как всегда, шагал твердо, уверенно и с мыслью, что даже если что-то кинется из-за угла, оно сильно пожалеет.

Но, как обычно, не кинулось. Не напало лихо, не выползла тварь, что жрет его во снах, не схватило невидимое щупальце, утаскивающее в стену тех, кто о нем знает. Ключи в кулаке сжимались сильнее – даже если Ника дома, ключи все равно всегда были наготове. Тревожка, она такая, всегда заранее продумываешь шаги, готовишься ко всем исходам. Да и ключи неплохое оружие, если сжать в кулаке, вдруг сегодня твари выйдут за ним.

Жена отворила дверь квартиры. Внутри у них всегда царил приятный гостеприимный запах, почему-то Гера считал это запахом семьи. Ника, как всегда, обняла его, поцеловала и, улыбаясь, спрашивала, как прошел день. Но быстро поняла, что сейчас муж не здесь. Он далеко внутри себя, падает в глубокую бездну ужасов собственного внутреннего мира. Он снова общается с демонами в попытке решать проблемы и дилеммы любой ценой, главное, справиться. Таким он был нередко, но и не часто. Ника знала его тьму, пусть и не как свои пять пальцев, но не боялась ее, хотя, возможно, стоило.

«Снова всё плохо, да?» - она спрашивала без наездов, обвинений, или негатива. Просто хотела помочь и быть рядом, зная, что никто не сможет помочь Гере, пожалуй, кроме него самого.

- Просто устал. Наверное, тяжелый день, дети на работе немного достали. Собрание еще было не очень удачным. Поцапались с парнем одним по пустякам. Ничего, завтра отдохну – Гера снимал олимпийку, которая досталась ему от дедушки, верил, когда внук в этой олимпийке, дед всегда рядом с ним и на его стороне.

- Всегда ты «просто устал», расскажи подробнее что случилось, я же вижу. Вижу каждый раз, что это не усталость – она снова настаивала на этом разговоре. Хоть Гера и не был против, но знал, что это ни к чему, его не поймут. Не потому, что не хотят понять, а потому что нет слов и чувств, способных передать все в полной мере.

- Родная, ты же уже все знаешь. Мне всегда всего мало, я лечу на топливе из чистой ненависти к себе и ярости. Лечу к звездам, наверное, а такой путь всегда требует жертв. Я отдал всё ради того, кем стал, и чтобы двигаться дальше и расти, мне придется отдавать всё дальше. Я устал, дорогая, устал от бесконечного самокопания, от которого не могу избавиться и остановиться. Устал от тревоги, что возвращает меня даже с остановки к квартире, чтобы проверить закрыл ли я дверь. Устал от того, что вынужден в угоду своим целям зарабатывать меньше остальных, но зато с ярлычком, что я такой крутой, что я исключительный, и работаю не только за бумажки, но и за великую цель. Я всю жизнь считаю, что живу не в том теле, не в смысле, что я девочкой должен был стать, или типа того. А в смысле, что я не в своей шкуре, времени, реальности и вообще должен ли быть какой-то я. Так казалось и мыслилось всегда. Я везде белая ворона, родная, чужой среди своих, свой среди чужих и в этом вечном хороводе перестановки двух слов. У меня есть два друга, которых я безмерно ценю и люблю. Но даже они иногда кажутся мне случайностью, мол они полюбили меня потому, что схватились за какую-то часть, а не за цельную картину, понимаешь? Никто никогда не видел меня цельным, даже я сам. И это пугает – Гера прошел через кухню, наливая чай, занося флёр табачного дыма домой. Он снял с себя уличную одежду и присел на кровать, продолжая свой тысячный монолог.

Она всегда слушала его, хоть и не могла помочь, как ей казалось. Ника была светом во тьме, самым настоящим священным огнем Геры, он жил ради нее и готов был пойти на все, чтобы она была счастлива. Дослушав весь монолог, она, как всегда, постаралась помочь:

- Завтра выходной, хочешь сходить куда-нибудь? – с этого всегда начиналась терапия Ники.

- Гм… Не знаю, может быть, а может к черту все и дома лучше посижу – «Не знаю» было самым частым ответом Геры, что очень бесило Нику.

- Если это поможет тебе, то можешь остаться дома и весь день играть в компик. Если хочешь можем выпить вина, или пива. Может хочешь собраться с друзьями на покер и настолки? Я знаю, что это помогает тебе. Или может мне завтра оставить тебя одного? Дать подумать, размыслить. Может запишем тебя к психологу, если созрел дать еще шанс этой науке? Или может весь день будем смотреть фильмы с сериалами, закутавшись в плед, как выдры, накупим вкусняшек с какао… Ты подумай, родной, я поддержу любой твой выбор – и правда, она всегда поддерживала любой выбор Геры. Наверное, это одна из причин почему именно ей он сделал предложение, выбрав спутника по жизни.

- Не знаю, ничего не хочется, только плакать в подушку и выйти прогуляться в окно… Плакать я не могу уже много лет, даже если очень хочется, а план с окном отпадает, потому что меня скорее прибьешь ты за такие идеи… - Гера задумчиво смотрел в потолок, как будто пытаясь найти ответы, или смыслы в нем.

- Верно, прибью, хочешь скажу тебе что делать чтобы точно помогло? – Ника смотрела в стену, как будто в поисках поддержки своим словам.

- Давай, но сильно не надейся – холодно и безучастно шепнул Гера.

- Твоя главная проблема тут – Ника тыкнула в висок Геры – выключи её. Я знаю, что ты не можешь ни секунды посидеть в тишине с головой, что вы вечно воюете друг с другом. Знаю, что почти невозможно заткнуть ту бездну, что поглощает тебя. Но постарайся, Гер, выключи голову, прошу. Она главная причина всех твоих бед и главная твоя сила. Да, ты умнее и сильнее большинства людей, но она сожрет тебя. Выключи, хотя бы сейчас. Затем пойди покури, выпей бутылку пива, дай расслабиться телу, что ты вечно эксплуатируешь, словно осла. Да, ты сильнее их всех, да лучше, но ты все-таки не вечен и не Бог. Остановись, прекрати думать и бежать спасать мир. Он проживет без тебя мгновение, он выстоит завтра. А потом беги, спасай как умеешь и можешь, беги меняй его. Но сначала остановись и вдохни, всего один день. Сегодня спи, прошу тебя, я знаю, как тяжело тебе спать и засыпать, знаю как кошмары терзают тебя. Но спи, а с утра сделай что угодно, но не позволяй твоей голове думать, телу бежать, а нервам напрягаться. Убери рабочий телефон, не принимай звонков, сообщений. Будь собой один день, даже если не знаешь кто ты такой. Ради меня, потому что тебе нужно – Ника обнимала Геру, гладила его плечо и почти шептала. Она знала, он не сможет сделать это все, но надеялась.

- Родная, я не могу так, я должен быть ответственнее, должен быть лучше всех. Я должен…

- Должен, должен, сейчас ты должен себе возместить все, что делаешь не ради себя. Ты должен дать себе шанс жить сейчас, а не впадать в очередное выживание. Снова хочешь присесть на транквилизаторы, когда твоя тревожка снова выйдет из берегов? Тогда будь добр, выключи голову на завтра, остановись телом, дыши и поверь, что мир выстоит день без тебя. Дай себе тот самый день, в котором ты сможешь растворить свою тьму. Дай себе выдохнуть, хочешь пей, или кури целый день, хочешь пропади в компике, хочешь тусани с друзьями, хочешь почитай, хочешь пиши стихи и рассказы. Ты знаешь, что ты что-то большее, чем профессия, что ты больше, чем твой спорт и то место. Так будь в выходной кем-то еще, кроме спасателя всего на свете. А я буду рядом – ее шепот пленил его, вызывал ощущение, что ей грозит опасность, что Гера должен защитить свою любовь. И пусть он не был способен сделать все, что она говорит, попытаться можно.

- Не знаю, дорогая… Но попробую, обязательно попробую.

Рука автора IV

Это был очень откровенный рассказ, сильно говорящий о моей личности. Понравилось мне то, что вышло всё очень живо, чувственно и честно. Я не любитель чтива, где всё меланхолично-трагически, где слёзы ради слёз. Мне просто всегда нужны смыслы, действия, борьба и реальность героя. Тут же, по моему мнению, нет трагедии ради слёз и соплей. Здесь инструкция в виде нужных слов, отношений и людей.

Четвёртое задание «Стрелка». Описать мир и героев без великого конфликта, главных боссов и целей. Честно говоря, самое сложное задание для меня. Потому что я привык в своей жизни к бесконечным стремлениям, поражениям и победам. Я бы сказал, что нет момента без боссов, целей и конфликтов для меня. Но я знал, что могу играть не парой струн, а зажать баррэ, показав полноту мнений. В то утро, кстати, я ввёл в рассказ пуксей, которых придумал пару недель назад и всё не мог решить куда деть. Тут был их дебют. Так что, как всегда, утром я взял кофе и сел придумывать новый мир, персонажей и интеграцию пуксей.

Претит мне сладость пирогов

«Если у человека нет цели, то жизнь его есть не что иное, как продолжительная смерть» - Пьер Буаст

Сегодня Светлолесье пировало. Приветствовало героя, что вернулся домой спустя годы тяжелейшего похода. Из своих забавных и красивых землянок выбегали маленькие человечки в смешных шляпах. Все одеты в одежды цвета своей гильдии – кузнецы в красном, торговцы в золотом, ремесленники – в коричневом, а страже и воинам отвели стальной – цвет лат и мечей. Кликси жили чаще всего у лесов, холмов и гор, любили строить округлые землянки среди травы. Любимым увлечением кликсей была спокойная и размеренная жизнь, чтение газет с утра, игры в гольф, шахматы и крикет, да распитие чаёв весь день. Да, иногда среди спокойного народа рождались смутьяны, которых хлебом не корми, дай пойти мир спасать, да лезть в передряги всякие, но не в почете были такие граждане. «Совсем-присовсем смом… сомнительным прец…прецендентом» - так называл их вожатый-горожатый. Глава города, тот самый горожатый, выбирался презабавным образом. Собирались претенденты, как правило, горожан двадцать, разрешено было всем, кто старше двух зим. И начинали соревноваться в том, кто более серьезно сможет выставить сравнение. Тот, кто был грамотнее, или хитрее в придумывании слов побеждал. В тот год и победил Дрыгинс, что назвал приключенцев и других отважных сорвиголов «совсем-присовсем сомнительным прецендентом». В тот год и грянула весть о том, что Мор саранчи грядет и пожрет все земли.

Вайлен был обычным кликси, любил и газеты, и чаи, и игры. Но дернул его черт не вовремя поднять руку на собрании. Признаться, он прослушал повод сборища, прослушал и вопрос о том, мол кто пойдет защищать нас от Мора. А у Вайлена возьми да начни чесаться голова, вот и получилось, мол поднял руку, значит герой найден. Не видели его три зимы да три весны, на третье лето возвратиться, как говорилось в письме. Истреблен, стало быть, Мор, саранчи свет больше не увидит. Значит, пора было воздать почести, отпраздновать возвращение да памятник установить герою.

Как только не украшали огромные цветочные арки, в которые помещали столы, соединяя их в одну большую сеть. Тут тебе и лепестки роз, что нужно было тащить втроем, потому что кликси размером с ноготок человека. И травушка, что завернута в спирали, веточки, обломанные так, чтобы каркас конструкции держался. Ну не иначе, каждый ждал своего спасителя домой. Столы ломились яствами, даже столь редкое и желанное детьми угощение из сока муравьиного гузна ярко блестело при свете солнца. Всюду шныряли те самые детишки, что старательно таскали вкусности, приготовленные сотнями мамочек. Город жил, звенел посудой, кричал песнями, ругался криками. Из труб домов вихрился белый дым печек, что допекали последние травяные пироги. И пахло вкусно, и звучало громко, и хотелось быть там каждому.

«Да что б тебя, собака плешивая!» - Молодой рыцарь споткнулся об пуксю, что ползла мимо и никого не трогала. Вайлен упал миловидной, но матерой мордашкой в грязь, снова выругался, привстал, сплюнул, отряхнулся. Латы порядком надоели своим давлением, поэтому он спешил домой, чтобы скорее поставить их в угол и забыть свое приключение, как страшный сон. «Хм, а это идея!» - воскликнул рыцарь, бросаясь в заросли травы

Пукси были очень похожи на гусениц, яркая раскраска в разных цветах, гладкая мягкая кожа. Они передвигались словно черви, с одним лишь значимым отличием. В момент, когда пукся складывалась пополам, они иногда высвобождали весь скопившийся воздух, чтобы разложиться и преодолеть быстрее большее расстояние. Звук был высоким и характерным, отсюда и название – пукся. Они бывали большими и маленькими, и если маленькие ни на что особо годными не были, больших иногда использовали для перевозки грузов. Не особо это было благодарное дело, потому как пукси не были разумными, пугливыми, да вообще никакими были. Свое отверстие они могли передвигать как вперед, так и назад. Оно было и сборщиком воздуха, и ртом, и…ускорением. Все пукси были спокойными и милыми, просто глупыми, поэтому часто с грузом пытались смыться куда подальше.

Пукся, которую оседлал Вайлен, была ярко оранжевого цвета. Она не годилась для перевозки грузов, но вполне могла помочь кликсе быстрее добраться до дома. Рыцарь вцепился изо всех сил в гладкую кожицу, что блестела в солнечном свете. В этот момент пукся сложилась и надулась – сейчас будет сложно удержаться на ней. Одним резким потоком воздуха они практически взлетели, преодолев никак не меньше метра. «Гениально!» - самопровозгласил свою затею Вайлен.

К вечеру было видно забавные холмики, что украсились огнями в ожидании героя. Оставалось чуть-чуть до дома. В это самое чуть-чуть Вайлена и одолели воспоминания. О том, как бились они у Одинокой скалы, как разбили их отряд у Пади Лешего, как саранча разносила в щепки их орудия. Он вспоминал павших товарищей, что теперь откликались беззвучным криком в душе. Помнил, как стоял в саранчовских ошметках, когда его чуть не окружили. Он боялся. Боялся, что теперь жизнь в этом смертельном походе навсегда станет его частью, что не будет покоя обычного обывателя рядом. И да, по легендам, Мор никогда не вернется больше, но тогда с чем теперь бороться рыцарю?

Город приветствовал его тысячами голосов, поздравлений и песен о его героизме и храбрости. Его несли на руках к столу, снимая латы, ибо невежливо сидеть в броне за столом, да и неудобно. Послышались громкие хлопки – то кузнецы запускают фейерверк, такой долгий, красивый и богатый красками. Часы пробили двенадцать, когда Вайлен оказался за столом в его самой важной части – ведь сегодня он герой, он главный повод. Он поднял кубок, чтобы все притихли, услышали первые слова своего спасителя. «За падших товарищей» - громко и с грустью сказал Вайлен и осушил кубок вина до дна. В толпе начались возмущения – нельзя так у кликсей, говорить тост о плохом, когда это первый кубок – беду накличешь. Практически никто не отпил вина от первого тоста в знак неправильности и неудачного слова. Дальше пошло легче, ведь тост произносили горожане, селяне, да и кто угодно в целом. У Вайлена не было родни здесь больше, за прошедшие почти три года все оставшиеся умерли, поэтому некому было плакать о его судьбе нелегкой.

Домой вернулся рыцарь под утро изрядно пьян, зол и раздосадован тем, что ему пришлось отдать себя и товарищей на растерзание саранче, чтобы потом народ не захотел почествовать его собратьев по несчастью. Он лег спать угрюмый, в досаде, окутанный мыслями и страхами «Что я буду делать?»

Уже пошла вторая неделя после возвращения домой, день был солнечный. Вайлен крепко держал клюшку, прицелился, напрягся и ударил. Мяч не попал в лунку, улетев в ближайшие кусты «вот же задница!» - воскликнул рыцарь. «Да ладно, еще повезет!» - Свэн ударил резко, четко и без замаха, это было уже тринадцатое попадание за сегодня. И пусть Вайлен сильно отставал по очкам, все же встреча со старым другом шла на пользу.

Они решили передохнуть в тенечке, попить холодный сок брусники да поболтать о делах насущных:

- Чем заняться вздумал в обычной жизни? – спрашивал без явного интереса Свэн.

- Понятия не имею, уже и к ремесленникам ходил, и к кузнецам, даже к страже – нигде не берут, говорят, живи спокойно, пенсии на всю жизнь теперь хватит – отвечал с ноткой злобы Вайлен.

- И в чем они не правы? Живи и не отказывай себе в удовольствии ничего не делать. Заведи жену, вырасти ребенка, посади цветочный сад, если работать не надо, то мужиковские цели звучат так легко. Расслабься, все будет – не слишком хотел слезно поддерживать друга пузатый кликси.

- Не хочу, не мое это. Там я видел смерть, летел в первых рядах, чтобы спасти хоть кого-то, там я знал зачем я нужен, что я должен спасать и защищать, а тут… тут я никто, нет цели, нет стремления. Я хочу вернуться на поле боя, чтобы снова чувствовать себя живым – Рыцарь, допив свой стакан сока, с досадой теребил трубочку

- С ума сошел? Зачем это сумасбродство, если есть нормальная жизнь? – Свэну этот вопрос казался риторическим.

- Это нормальная жизнь? Сидеть набивать пузо, бесцельно каждый день слоняясь то тут, то там? Нет уж, без цели, без достижений, без чувства того, что ты важен и нужен, мне жить не хочется – Вайлен с досадой отбросил стакан в сторону

- Дурной ты. Смысл каждого — это жизнь ради процесса, потока и удовольствия. Зачем стремиться быть везде лучшим, первым, оставь достигательство болванам, что верят в свою исключительность, хотя этим и напоминают однородную массу - Свэн продолжал любоваться солнцем из прохладного тенька, получая изысканный прохладный вкус брусники через трубочку.

- Претит мне сладость пирогов, в которых не вложена душа. Претит мне жизнь без цели. Претит, потому что не важна – вздохнул Вайлен.

- Знал, что вспомнишь этот дурацкий стишок, что читают детям, которые якобы не такие, как все – Свэн ехидно елозил по траве, пытаясь присесть удобнее.

- Меня мучают мысли, сны, бесконечные картины трупов товарищей. Я знаю, что я больше, чем просто кликси. Я должен быть в первых рядах, у меня есть предназначение и судьба. Я знаю, что мои страдания, мой поход и все это пришло свыше. Я должен вернутся на свой путь, даже если сейчас угрозы нет – Вайлен встал, собираясь уходить.

- Дурак ты, не хочешь слушать умных, вали искать свою цель и предназначение, раз так надо. Но не будет тебе ни покоя, ни счастья тогда – Свэн прилег на траву, смотря на солнце.

- Зато не придется всю жизнь быть бесполезным, зато будет путь и цель, зато я чего-то стою – Вайлен ушел.

- Да, ты многого стоишь… Даже жаль, что никогда нам не понять друг друга…

Рыцарь покинул город этим же вечером, отправившись на запад. Никогда больше не вернуться ему домой, никто не узнает, где закончился путь. Но прожил он ее с целью, стремлением и честью перед собой и другими.

У каждого должна быть цель, иначе ты не лучше пукси.

Рука автора V

И снова некоторые люди скажут мне, что я пошёл не по чёткой цели задания, а использовал её, чтобы раскрыть иначе. Я убежден, что каждый живет свою жизнь, где жизнь без борьбы, глобальной цели и конфликтов – пустота. Я не хочу осудить людей, я выражаю мнение. Ведь даже стремление к комфорту – цель, и у нее могут быть конфликты. Это задание мне очень не нравилось, поэтому, таким текстом я хотел переиграть его.

Задание пять «Важный день». Нужно было описать лучший день в своей жизни. Не знаю как тебе, читатель, мне невозможно вообразить такой день. И нет, не потому что не было таких дней. А потому что каждый день уникален по-своему, счастлив по-своему и трагичен по-своему. Я долго сидел и думал какие именно дни выбрать. Но как будто внутренний автор уже знал, что я выберу. Оставалось подумать, как ввести персонажа в такие воспоминания. Когда мы вспоминаем всё лучшее, что с нами было? Когда умираем.

Там, где будет тепло

Больно. Кровь течет ручьем. Всё вокруг в месиве и кровавых ошметках. Пахнет порохом, смертью и яростью. Парни из русской мафии всегда начинали стрелять, если цель под ликвидацию, и всегда возвращались с выполненным кровавым контрактом. Но не сегодня. Сегодня никто не вернется домой.

Кажется, Саша был ранен трижды. Точно в правое бедро, навылет, вроде задеты только мягкие ткани. Правый бок, навылет, но задеты органы. Слева сломаны ребра, кажется, пуля застряла в костях и сейчас там все может превратиться в смузи от одного неловкого движения. Ах, да, долбаный самурай со своей финкой, который все-таки порезал икроножную мышцу левой ноги, точно. А ещё тот неудачный перекат, кажется, сломана пара пальцев. Ну и то, что точно бросалось в… оставшийся левый глаз. Кажется, правый потерялся в рукопашном бою. Что ж, было ясно, что Саня тоже не жилец.

«Только перед лицом смерти человек становится тем, кто он есть на самом деле» - Витя, друг детства, часто говорил эту фразу. Но даже перед лицом смерти Саня все еще не стал «тем, кто он есть на самом деле». Скоро начнет лихорадить и морозить от недостатка крови. Шевелиться смысла нет, ползти к свету тоже. Значит остается пережить агонию гибнущего сознания, что будет рисовать картинки о прошедшей жизни. «Ну нет. Уж лучше погибать в мыслях хороших, чем пересматривать всю паршивую жизнь.» - Саша так размышлял, когда погрузился в воспоминания, то и дело закашливаясь, улыбаясь и хихикая, хоть это и было больно.

«Помню, как постоянно гонял в детстве с пацанами на великах. Мы выходили из дома после полудня, когда уже помогли нашим бабушкам, дедушкам и мамам в огороде и по дому. Выходишь из дома, едешь до первого друга, второго, и других. И вот вы вдесятером ищете чем бы заняться в очередной жаркий летний день. По правде, искать долго никогда не приходилось. Могли взять удочки и пойти порыбачить, могли устроить огромные гонки на великах через все места, куда нам было можно, а можно было очень много куда. Или поехать к ближайшей школе, там площадку детскую недавно открыли. В тот день мы настойчиво решили сделать тарзанку. Я залез на дерево, перевязал канат, много узлов, крепко, хорошо. Пашка нашел палку, завязал ее тоже намертво. Целый день мы тогда летали с этим аттракционом. Даже сальто пробовали… Смешно.»

Вспышка боли пронзила сознание, отбирая образы друзей и летних приключений в деревне. «Не выйдет, дорогая, я вспомню всё» - прошептал своей агонии Саша. Новая волна воспоминаний уже окутывала тёплым одеялом. Акварель неизвестного художника рисовала солнечный южный город. Соревнования. Было жарко, очень жарко. Сашка всё время ловил солнечные удары, спал в лихорадочной тряске. Но он здесь, чтобы попытаться победить. А рядом один из лучших друзей Андрюха. «Он разбудил меня в пять утра по-местному времени. Сегодня день отборов, мы прилетели вчера вечером и ещё даже не видели площадку, где будем выступать. Помню, как наехал на него тогда, мол ты из ума выжил? Какие пять утра? Знаете, что он сказал? Для нас-то уже девять. Спорить было сложно, потому что наш часовой пояс — это плюс четыре часа к местному. Помню, как ворчал, собираясь, ну не могу я рано вставать и жить адекватную жизнь. Еще и без кофе.

Кофейни еще не открылись, когда я все еще шел и бурчал на Андрея. Мы были первыми на площадке, еще бы, пять утра. Помню, как вообще не клеилось, ни у меня, ни у него. Думаю, мы закончили придумывать связки трюков и щупать площадку ближе к восьми утра. Зато хоть немного готовы к отбору. Мы отправились завтракать и спать.

В двенадцать, примерно, стартовали отборочные соревнования. Для нас стало шоком, что площадка поменялась. Хоть я и фристайлер, это все равно выбивает и вынуждает прямо сейчас искать выход. Кажется, Андрюха выступал первым из нас двоих. Помню, как он немного косячил, но в итоге под бурные аплодисменты прошел в финал. А потом была моя очередь, и знаете, я сделал это стильно. Я тоже прошел в финал, самым красивым и плавным передвижением. Помню, как ревели зрители, как аплодисменты толкали вперед. И пусть мы оба не выиграем в финале, Андрей переволнуется, а я в полуобмороке от очередного удара буду пробовать сделать хоть что-то. Но эти пять утра, которые кому-то девять, я не смогу забыть.»

Сашу накрыло тоскливое чувство того, что так больше никогда не будет, что так было только в тот самый день, а потом все становилось все хуже и хуже. Было холодно. До трясучки холодно.

В сознании снова всплыло лето. «Видимо, все мои лучшие дни были летом. В тот день я впервые увидел маму. Причем я до сих пор не уверен, что именно тогда это было впервые. Просто это первое воспоминание о ней, до этого, возможно, детский мозг их выкидывал. Либо, возможно, ее правда не было, может редко появлялась, не знаю. Но оно было первым о ней и самым ранним. Мне тогда было, наверное, года три. В тот день мы с ней поехали в парк аттракционов. Помню, что складывалась какая-то идиллия в отношениях. Я не плакал и не орал на весь парк, как многие другие дети. А она была такой теплой и улыбчивой. Постоянно смеялась самым звонким смехом, шутила. Каталась со мной на всех-всех каруселях. И помню, как было тепло, не от солнца, а от того, что она рядом. Купила мне молочный коктейль. Знаете, именно молочный коктейль показывал упадок наших отношений. В тот день я влюбился в молочные коктейли, хотелось пить их всегда. Даже нелюбовь к наступающей осени перекрывалась этим напитком. Я часто стал их пить. Но чем взрослее мы становимся, тем сложнее становится все вокруг, а коктейли начинают терять вкус, подобно краскам того самого дня. Потому что так тепло больше никогда не было и не будет. А молочные коктейли постепенно вступят в статус того напитка, что я куплю в лучшем случае раз в полгода, и то он будет уже не тем.»

Саша закашлялся кровью, пусть воспоминания о маме, какими бы теплыми, или, наоборот, тяжелыми они не были, навсегда останутся с ним. Ему всегда хотелось плакать, но он так сильно запретил себе это когда-то, что слезы больше даже не пытались подступить. Холодно, очень холодно. Начало трясти, дрожь вызывала боль. Тело кололо иголками мороза.

«В этот день я женился. Помню, как видел в ее таинственно-игривых глазах смысл жить. Помню, как она стала для меня всем. Ее улыбка завораживает и не отпускает. Достаточно улыбнуться и я готов идти хоть на край света, продираясь сквозь чащи и полчища. Ненавижу деловые костюмы, просто неудобно, так и стал не любить. Но свадебный должен быть, важный день в жизни каждого человека. Я приехал в студию, где нас фотографировал ее друг, она любила и процесс всего связанного с фотографией, и результат. Мне в целом было важно лишь ее счастье. Так что просто позировал с ней, чтобы моя невеста была довольна. Но я наслаждался ее красотой, ее теплом и доверием. Она была прекрасна. Потом зал, где дают клятвы. Помню, что она плакала, а я ее гладил и успокаивал, обнимал. Сам я не плачу, никогда. А даже если и буду, никто никогда не узнает. Я глупо улыбался в тот день. Просто, наверное, такой вид шока. Когда выдали документ о том, что мы теперь в браке, я крикнул «Грамота!» и сложил его вчетверо, это никому не понравилось. Был декабрь, холодно, после заключения брака нас, по старым русским традициям, закидали всем на свете от монет до лепестков. И мы отправились на еще одну фотосессию в мраморных залах театра. Она была чувственной, красивой и тем самым моментом, что закрепляется в душе навсегда. Кажется, часть меня все еще позирует в тех залах с невестой, кружа ее, целуя и смеясь, смеясь, смеясь.

Было жаль лишь одно, на свадьбе не было моей мамы. И да, она в другом городе, очень далеко отсюда. И да, мы не планировали сильно отмечать. И да, я сам сказал ей, что нет особого смысла ехать. Но это вызывало тоску. А теперь я истекаю кровью, умираю и уже не смогу никому ничего даже сказать. Наверное, я вспомнил далеко не все свои самые счастливые дни и моменты. Но время пришло, я уже чувствую объятья черной вуали той самой старухи. Чувствую, как свет покидает меня, я засыпаю… Холодно, очень холодно. Последняя искра, растворяясь во тьме шепнула мне «не бывает лучшего момента. Бывает лучшая жизнь. А теперь спи. Ты проснешься там, где будет тепло.»

Рука автора VI

Этот текст я никогда не забуду. Если история Геры и Ники была личной. Этот рассказ стал зеркалом души. Каждое воспоминание – моё личное, практически даже необработанное и не переработанное. И нет, я не пытался показать бедного несчастного, не пытался показать плохие отношения с мамой. Я хотел сказать всеми этими словами о том, что каким бы ни был тот самый прекрасный день, он всегда будет иметь и темную сторону. И это не плохо. Просто факт. Я очень люблю свою маму, пусть наши пути всё время пребывают в абсолютно разных агрегатных состояниях. Просто в тот момент это воспоминание схватило меня стальными когтями и заставило глаза намокнуть. А в лучший день в жизни я не верю. Я верю в лучшую жизнь.

Предпоследнее задание «Кузинатра». Кто-то помнит эту серию Смешариков кто-то нет. Нужно было написать сказку о том, как герой идёт по какому-то пути к какой-то цели. Чтобы потом выяснилось, что путь и был целью. До этого я ни слова не писал о том, что на каждое задание накладывалось усложнение, которое выбиралось случайным образом. Они назывались модификаторами. Мод к этому задания я ненавидел, презирал и считал вершиной безграмотности. Предложения не должны быть короче четырёх слов и длиннее семи. Возможно, очень полезное задание ребенку. Но я умею писать кратко. Умею и очень длинно. Плюсом наложилось то, что в составе команды конкурса было очень много нытиков, гордецов и мастеров, что учат, но сами не пишут. Так что я сделал метаиронию. Я решил специально поддаться правилам мода, чтобы намеренно их нарушить. Выбрал образы и историю так, чтобы каждый нытик, гордец и псевдоучитель узнали себя.

Как не стать писателем

Два дня и две ночи страдал Иван. Книга не писалась, идеи отсутствовали. А грёзы об авторстве письмён великих крепчали. И как бы не старался. Как бы не молил судьбу. Всё было тщетно, писалось плохо. И не было покоя юноше. Грезил властелином мнений стать, да владельцем смыслов. Так, чтоб слова лились водопадами да реками.

«Чего ж ты, дурной, горюешь? Ай да за мной. К реке, что всех писаками изящными делает.» - то ветер воем разговаривал. Пошел Ваня искать себя за свистом ветра. Шли три дня и три ночи. Глядь, болото, да не простое, а многолюдное. Подошли к трясине бордовой.

Плаксы да нытики сидели на камнях. За головы держась, всхлипывали, да ревели. «Отчего плачут эти несчастные?» - Спросил у ветра Иван. «Покуда не прекратят мыслить о чем-то горестном. Каждый из них в исключительность верует. Не каждый дальше своего слезливого носа видит. Так и сидят тут. Ревут оттого как тяжела у них судьба. Ноют как исключительны они. И плачут, потому что не поняты. Болото Хлюзд и Нытиков, одним словом. Бойся, ибо тоже можешь здесь оказаться. Затянет тебя трясина коли будешь кричать – верещать. О тяжести судьбинушки, о грусти вечной. О себе любимом бедном - пребедном. Пройди болото да останься человеком.» - ответил ветер и улетел. Пошел Иван, отбиваясь от лоз слезливых. Затыкал уши, чтоб не слышать рева позорного. Да нытью бесполезному не поддаваться. «В моей жизни ничего хорошего нет!» - Кричал один, доказывая яро, как несчастен. «Ну лень мне, не получается художка!» - Кричала другая, вытирая слезы.

Прошел Иван болото, встряхнулся без жалости плачущим. Да отправился путь - дорогой за ветром дальше. Шли они три дня и три ночи. Писал Иван каждый день, тренировался. Ветер помогал Ивану, подгоняя мысли в голову. Плохие выгонял, как и должен ветер делать.

Глядь, стоит изба на лапах златых. Такая резная да красивая, резьбой украшенная. «Вот тут осторожным будь, Ваня!» - Забеспокоился ветер о спутнике. «Изба та гордливыми полна да пустозвонами полнится. Пройти ее надо будет тебе. Внутрь войди, да не спорь. Пирога невкусного да пустого отведай. Да не кричи, что твой лучше. Испей воды, но не начинай плеваться.» - улетел снова ветер, оставив Ивана. Ну, что поделать, пошел молодец. Вошел в избу окаянную. Глядь, а спорят все в своем величии. Одна кричит, что все ее читают. Другой, что его талант не понят кметами. Третий, что никто не пишет подобно ему. Не спорил Ваня, знал, что бесполезно. Не переубедить душ, что критике противятся. Не помочь тому, кто возвышает себя бесполезно. Пирога откусил Иван солидный кусок. Пуст был, тесто одно. Да не возвопил Ваня мол плох пирог. Может и по нраву кому пришелся бы. Воды отпил, вокруг плевались ею все. Плевались, а потом причмокивали. Мол бред читали друг у друга. Мол все вокруг чернь, а они бояре. Не стал Иван полемикой страдать. Воду проглотил, да отправился дальше. Даже про вкус водицы не думал.

И жалости к гордецам не испытывал он. Встретился с ветром да пошел к горизонту. Три дня и три ночи путь держали. Глядь, стоит гора вдали. «За горой этой река. К ней с тобою путь держим. На горе живет старец. Любит он обучать всех подряд. Поучает юных писателей, да сам не является. Осторожен будь, Иван, покуда нельзя верить ему. Писателем станет тот, кто пишет, да читает. Тот, кто к критике расположен. Кто не модой путь выстилает, а идеями. Труд и мысли делают писателя творцом. А не мода окаянная да старцы лживые. Я буду ждать тебя за горой.» - снова улетел ветер, оставив Ивана.

Взобрался Ваня на гору, увидел старца. Тот его к себе зовет да манит. Мол послушай, деточка, урок, да писателем обернешься. А рядом козлята бегают да блеют одинаково. Присел Иван, выслушал старца. Да не понял, как тот учит. Сам-то не писал, научить не может. Смекнул Иван, что козлята — это ученики бывшие. Нужно победить старца, что поучать вздумал. «Абзац не ставим вовсе, или редко крайне. В предложениях не менее четырех слов. Но и не более семи. Проставьте пустую строку, когда задумаете абзац. Так удобнее читать, а правила для дураков. Пишем только по заданной теме. А еще давайте будем писать одинаковые тексты. Ну, гений я, не иначе. Везде нойте как тяжела жизнь, просите жалости. Обязательно гордитесь каждой строкой. Считайте себя великими, даже без величия. Главное, что вы уверены в своем гении. Просто верьте, кто-то поймет, а остальные чернь.» Тут-то и смекнул Иван как победить. Проставил грамотно абзацы, смысл подтянул. Тему поднял с другого ракурса. Пустые строки убрал совсем. И написал столько слов в предложении, сколько посчитал нужным, наплевав на дурацкий совет. Разъярился тогда старец, кричал, бросался письменами. Да сбежал уж Иван, лишь пятки сверкали.

Встретились они с ветром у реки. Буйный нрав водной глади был так свеж. «Понял ли ты Ваня что-нибудь?» - вопрошал ветер с иронией. «Да, ветер, не сделает меня река писателем. Как не поможет нытье, гордыня и "‎учителя"‎. Лишь собственной светлой головой и работой смогу достичь я цели. Наплевав на количество слов в предложениях, глупые советы и бесконечный поток авторов, что даже не пытались осознать и поработать, отдавшись искушению в простоте, гордыне, нытье и их собственной исключительности. Я благодарен тебе, ветер, за урок. За то, что показал, как стать писателем.»

Рука автора VII

Сегодня конкурс завершается. Знаете, что я понял? Что не нужны никакие мастера, инструкции и обращение внимания каждого к себе. Не нужны, если ты хочешь стать писателем, которого читают. Всё, что тебе нужно – писать, тренироваться. Читать, чтобы черпать приёмы, обороты, знания и различные структуры с формами. Текст – набор ингредиентов и инструментов, а какое блюдо ты приготовишь, зависит от тебя. Но когда тебе дают готовый рецепт яблочного пирога, а ты слепо идешь по нему. Теряется обучение, теряешься «ты» за этим самым рецептом. Твои герои перестают быть живыми, чувствовать и мыслить. Я убежден, что герой должен жить отдельно от меня. Сашка умрет и без моих слов. Иван станет писателем без моего описания. Всё потому, что я взял рецепт, прогнал через себя и сделал свой яблочный пирог. Я не писал, что просят, я писал, как мыслю и чувствую.

Хорошая выдалась тренировочка. Познакомился с противоречивым сообществом начинающих авторов, которых отразил в сказке об Иване. Старался, чтобы модификаторы не замыливали Вам глаза, чтобы они вообще не сильно сказывались на тексте. Прокачал навыки, как будто я персонаж игры. Увидел свой путь в писательстве. На этом и стоит прощаться, дорогой читатель. Успехов тебе, счастья и здоровья!

Конец

Истинным концом чего бы то ни было в человеческой жизни можно считать только смерть. Так я подумал закончить свои истории, связанные с конкурсом, но не связанные между собой. Никита допечатал, закончил, завершил и ушел.

Самое важное, что стоит сказать об этом – как бы сильно каждый из нас не хотел, или, наоборот, избегал того, чтобы закончить хоть что-нибудь, это практически невозможно. Настоящим концом может быть лишь старуха с косой, пришла ли она за Вами, или другим в этом контексте не так важно. Она закончила какие-то истории и пути, забрав героя, злодея, или рассказчика.

Я бы мог рассказать историю как в конце пути обрел себя, или стал писателем, или стал счастливее. Частично всё из этого всегда с нами и правда работает. Но я не верю в конец пути. «У самурая нет цели, есть только путь» - любимая цитата многих. Со мной она работала, работает и будет работать. Я ее сам выбрал как философию, как смысл и наполнил ею каждый миг.