Иной мир

Глава 1

ИСТОРИЯ ПРО ДЕВОЧКУ ПОПАВШУЮ В “Иной мир”

Кустов Егор Александрович

В этом мире не было ничего, кроме тишины.

Она жила в старом деревянном доме из потемневших от времени досок. Единственным звуком здесь был скрип половиц под ее босыми ногами да гул ветра, беспрепятственно гуляющего по бескрайнему пшеничному полю за окном. Днем это поле казалось золотым океаном, волнующимся до самого горизонта, где небо сливалось с землей в размытой акварельной линии. Но настоящая магия начиналась ночью. Когда солнце падало за край мира, на бархатный небосвод высыпали звезды, а над колосьями зажигались тысячи крошечных живых фонариков — светлячков. Их бледно-зеленый, пульсирующий свет танцевал во тьме, и девушке казалось, что это чьи-то потерянные души пытаются найти дорогу домой.

Но у нее не было дома, куда можно было бы вернуться. Она была абсолютно одна.

Ей отчаянно хотелось лишь двух вещей: друга. И того, другого мира, о котором она смутно догадывалась, но никогда не видела — места, где есть ей подобные, где звучит смех и пахнет чем-то горячим и живым. Чтобы хоть как-то заполнить звенящую пустоту своего одиночества, она каждый день уходила гулять в пшеницу. Там, среди тяжелых золотых стеблей, девушка плела венки из сухого сена, украшая свои темные волосы хрупкими коронами королевы без королевства.

А еще там, скрытое временем и травами, покоилось прошлое этого мертвого мира. Разный металлический хлам, который ветер выталкивал на поверхность: ржавые шестеренки со стертыми зубцами, медные гайки, похожие на древние монеты, маленькие серые точилки для карандашей, сами графитовые палочки, погнутые металлические пластины и спутанные мотки тонкой проволоки. Никто не знал, откуда взялся этот мусор, но для девушки он стал единственным напоминанием о том, что когда-то здесь могло существовать что-то помимо дерева и пшеницы.

И однажды вечером, сидя на крыльце и глядя, как первые робкие искорки света поднимаются над полем, в ее голове родилась мысль. Не просто мысль — ослепительная вспышка надежды. А что, если?.. Что, если собрать его из этих мертвых деталей? Собрать себе друга?

Той ночью сон так и не пришел к ней. При тусклом свете керосиновой лампы старый деревянный стол превратился в операционную. Перед ней росла гора сокровищ: горсть латунных винтиков, пружина от неизвестного механизма, круглая линза от разбитой лупы, птичья косточка идеальной формы для ребра, несколько почерневших шурупов и тонкая стальная нить.

Она приступила к сборке. Ее хрупкие, почти детские пальчики, привыкшие лишь гладить теплые доски дома и мягкие колосья, теперь совершали ювелирную работу. Металл холодил кожу до мурашек. Она закручивала тугие шурупчики, соединяя тазобедренный сустав из старой шестерни с берцовой костью из полированной трубки. Тонкая проволока впивалась в подушечки пальцев, оставляя алые полукруги, но она лишь прикусывала губу и продолжала работать. Каждый щелчок металла отдавался в пустой комнате оглушительным эхом.

Во время сборки девушку била мелкая дрожь волнения. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, а ладони стали влажными и липкими. В такт движениям ее рук в голове лихорадочно метались мысли, острые и болезненные, как осколки стекла:

«А вдруг не выйдет? Если пропорции нарушены, он просто развалится, снова станет грудой бесполезного мусора. Я потрачу столько часов, соберу все свои лучшие детали в эту кучу железа, и всё будет напрасно».

«Вдруг… он не оживет? Это ведь всего лишь гайки, пружины и дерево. Глупая детская сказка. Он останется лежать на столе холодной, неодушевленной куклой. Памятником моей безумной тоске. И мне придется смотреть на него каждое утро, зная, что я сотворила лишь красивую могилу для своей надежды».

Самый страшный вопрос ледяной иглой входил прямо в грудь:

«А если... если я останусь тут навсегда? Совсем одна. Если эта попытка — мой последний шанс дотянуться до кого-то живого, и он провалится? Тогда эта пшеница прорастет сквозь крышу моего дома, светлячки будут вечно кружить над моим остовом, и никто во всей вселенной даже не узнает, что я существовала».

Слезы отчаяния и напряжения застилали глаза, капая прямо на холодный металл, но пальцы продолжали свое дело. Они сплетали провода, вставляли стеклянный глаз-линзу в пустую глазницу черепа, вылепленного из глины и скрепленного пластинами. Она вкладывала в каждую деталь частичку себя: в сгиб локтя — свою нежность, в позвоночный столб из стальной нити — свой страх, в механизм грудной клетки — свое одинокое, рвущееся наружу сердце.

Наконец, глубокой ночью, работа была закончена. На столе перед ней лежало нечто угловатое, собранное из чужих жизней и забытых механизмов. Искусственное существо ростом чуть больше кошки, нелепое и прекрасное в своей асимметрии. Оно смотрело на нее темным провалом единственного стеклянного глаза, поблескивающего в пламени свечи.

Девушка тяжело выдохнула, чувствуя, как дрожат колени от многочасового сидения в одной позе. Воздух в комнате загустел, став плотным и тяжелым. Время остановилось. Весь мир сузился до размеров старого деревянного стола. Она медленно протянула руку, борясь с желанием отдернуть ее, и коснулась холодного плеча своего творения. Всего одно касание. Просто чтобы почувствовать фактуру металла.

— Ну же, — прошептала она пересохшими губами в абсолютной, звенящей тишине. — Дыши. Пожалуйста, только дыши. Мне больше некого ждать. Больше некому подарить эти венки. Только тебе. Но маленькое существо из потускневшего металла просто лежало, безжизненное и холодное. В нем не было ни искры, ни тепла — лишь мертвая геометрия гаек и шестеренок.

Тишина сомкнулась над девочкой тяжелым саваном. Сначала из ее груди вырвался сдавленный всхлип, а затем она громко, отчаянно зарыдала, сотрясаясь всем телом. Она упала на колени перед столом и обняла эту холодную груду хлама, прижимая его к себе так сильно, словно пыталась передать ему собственное биение сердца сквозь жесткую сталь.

— Прошу, очнись! Очнись, пожалуйста! — кричала она срывающимся голосом, и слезы ручьями текли по ее щекам, падая на ржавый корпус. — Я больше не могу! Я не хочу быть одна! Слышишь? Мне страшно в этой тишине!

Она кричала что есть мочи, вкладывая в этот крик всю боль своего бесконечного одиночества, пока голос окончательно не сорвался. Когда силы иссякли, девочка медленно сползла на пол. Она еще крепче зажмурилась, пряча лицо в складках платья, и едва слышно прошептала в пустоту, признавая свое поражение: — Все было напрасно… Ты всего лишь старый мусор.

И вдруг маленькая рука робота дернулась. Раздался тихий, сухой щелчок сгибающегося пальца.

Девочка замерла. Она перестала дышать, боясь спугнуть наваждение. Ей показалось, что это кровь стучит у нее в ушах. Но нет — железные фаланги снова дрогнули, царапнув столешницу острыми краями заклепок.

Она отшатнулась от стола, как будто ошпарилась о раскаленную печь, больно ударившись поясницей о край старой деревянной кровати. Глаза расширились до такой степени, что казалось, они сейчас выпадут из орбит. Девочка наблюдала за ним, бессознательно прижав ладони ко рту, и губы сами собой зашептали одно-единственное слово: — Неужели…

Вслед за рукой пришли в движение ножки, скрежетнув старыми подшипниками о дерево. Затем приподнялась вторая конечность. Маленький робот проснулся. Его голова, держащаяся на простом шарнире, скрепленном с туловищем старым болтом, со скрипом повернулась. Механизм был несовершенен: чтобы посмотреть на девочку, он неловко уперся в стол произвольным ухом, сделанным из старого разводного гаечного ключа, балансируя на шатких опорах.

В глазах девочки вспыхнул огонек безумной, животной надежды. Она сорвалась с места, подбежала к столу и рухнула прямо на холодный пол, заключив дрожащее металлическое тельце в объятия. Она прижалась щекой к его шершавому, пахнущему пылью и машинным маслом боку и прошептала, давясь счастливыми слезами: — Я знала… Знала, что ты проснешься… Д-друг…

Последние соленые капли сорвались с ее ресниц и звонко упали на его нагрудную пластину. В ответ маленький робот с видимым трудом, преодолевая сопротивление заржавевших суставов, поднял свою тяжелую руку. Пальцы-клещи неуверенно раскрылись и осторожно, почти невесомо опустились на плечо девочке. Это прикосновение было лишено человеческого тепла, но оно было настоящим. Оно имело вес.

Впервые за долгие, нескончаемые месяцы она улыбнулась. Эта улыбка была робкой, кривой от непривычки, но она озарила ее бледное лицо ярче тысячи светлячков за окном.

Дни сменяли друг друга, окрашивая пшеницу золотом, а ночи приносили зеленый танец живых фонариков. Теперь их стало двое.

Девочка учила ходить свое создание. Это напоминало первые шаги неуклюжего жеребенка. Она встала в одном конце тесной комнаты, утопая босыми ногами в старом ковре, а в другом, пошатываясь, стоял робот. Каждое его движение требовало колоссальных усилий механизмов.

Чтобы придать ему смелости, девочка присела на корточки посреди комнаты, сложила ладони вместе и начала медленно хлопать в ладоши. Ее лицо сияло самой теплой, самой искренней улыбкой, на какую только способно человеческое сердце. — Давай же… Иди сюда. У тебя получится.

Робот издал низкий механический гул сервоприводов, накренился вперед, взмахнул руками для равновесия и тяжело упал на колени. По комнате разнесся грохот металла. Он попытался встать сразу, но тонкие алюминиевые ноги подкосились, и он завалился набок во второй раз.

Но на третий раз произошло чудо. Он нашел центр тяжести. Скрипнув суставами, робот перенес вес, сделал один неуверенный шаг, затем второй. Его движения были рваными, угловатыми, походка напоминала метроном, сбившийся с ритма, но он шел. Он пересек комнату под аккомпанемент собственного лязга и остановился прямо перед ней, слегка качнувшись вперед и едва не уткнувшись ей в колени своим плоским лицом с двумя точками из пуговиц на ржавой пластине.

Девочка тут же бросилась к нему, упала на колени и сгребла его в охапку, зарывшись лицом в сплетение проводов и медных трубок. — Молодец… — выдохнула она, и голос ее дрожал от гордости и нежности. — Ты смог… Мы смогли.

А высоко над их домом, в густой темноте летней ночи, продолжали свой вечный, беззвучный вальс мириады светлячков, освещая бескрайнее поле для двух друзей, которые наконец-то нашли друг друга.

Один из солнечных дней окутал бескрайнее поле густым, тягучим зноем. Воздух дрожал над колосьями, пахнущими сухой травой и медом. Девочка сидела в глубоком сене, скрестив ноги, а рядом неуклюже примостился ее металлический друг. Его шестеренки тихо жужжали от удовольствия, остывая на теплом ветру.

Внезапно робот замер, сфокусировав свой единственный стеклянный глаз на чем-то прямо перед собой. Вокруг них, словно крошечные пульсирующие звезды, лениво кружили светлячки.

— Что это за летающий маленький свет? — его голос прозвучал непривычно звонко, выдавая крайнюю степень изумления. Он попытался дотронуться до ближайшего огонька металлической лапкой, но пальцы прошли сквозь холодное зеленоватое свечение, не встретив никакого сопротивления. Свет просто просочился сквозь сталь, оставив на ней лишь теплый отблеск.

Девочка грустно улыбнулась, сорвав сухую былинку и покусывая ее стебелек. — Ты никогда их не видел? Они тут были всегда. С того самого момента, когда я тут появилась. Я считаю, что это души таких же потерянных существ, как я. — Она подняла взгляд к небу, где зеленый танец становился все быстрее. — Они освещают наше небо потому что… потому что сами не могут отсюда выбраться. Как и я. Их держит здесь тоска или незаконченные дела, запирая между землей и звездами навсегда.

Металлические плечи робота поникли. Он опустил руку обратно в сено, которое тихонько зашуршало под его весом. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь стрекотом полевых кузнечиков. Затем он повернул голову на скрипнувшем шарнире: — Я точно помню, что был когда-то в другом теле. Моя душа находилась в другой оболочке, но я не помню, что там было. Все, что сохранилось в моих платах — это то, что там было очень шумно и было много смеха. Громкого, раскатистого, сотрясающего воздух.

Они сидели неподвижно, глядя на маленькие огни, которые теперь летали прямо вокруг их лиц, осыпая пшеницу золотистой пыльцой своего света. Девочку до глубины души тронула эта простая история о призраках прошлой жизни робота. То, что у него тоже есть прошлое, делало его еще более живым, почти родным. Ей отчаянно захотелось прикоснуться к этому утраченному миру.

— А что еще было в том мире? — прошептала она, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность. Ее глаза потемнели от искреннего интереса. — Сможешь рассказать мне все, что помнишь? Я бы послушала. Пожалуйста.

Робот ничего не ответил словами. Он просто медленно кивнул тяжелой головой, издав тихий щелчок сервопривода, и протянул свою грубую железную ладонь. Девочка без колебаний вложила в нее свои тонкие, теплые пальцы. Металл холодил кожу, но хватка была удивительно бережной. Впервые за долгое время она почувствовала себя не одиноким стражником пустоты, а частью чего-то целого.

Она мягко высвободила руку, чтобы дотянуться до охапки сухого сена. Ловкими движениями пальцев девочка начала плести тугой венок, переплетая жесткие стебли. Закончив работу, она подошла к своему другу сзади. Робот сидел смирно, слегка наклонив голову, пока прохладное кольцо из травы опускалось ему на макушку. Венок сел криво, съехав набок из-за полушарообразной формы головы. Девочка слегка хихикнула, закрыв рот ладонью, но этот смех не был насмешливым — он звенел чистым счастьем.

— Тебе идет, — сказала она, поправляя сбившуюся соломинку. — Теперь ты похож на короля этого поля. Иди сюда.

Она снова села рядом, прижавшись плечом к его нагрудной пластине, и положила голову ему на плечо. Так они и остались сидеть посреди бескрайней золотой глади: королева одиночества и король ржавчины, сплетенные одной историей и укрытые мягким светом заблудившихся душ, пока солнце медленно таяло за горизонтом, уступая место бархатной ночи.

Но однажды наступил момент, который девочка никак не могла предвидеть. Они сидели на крыльце, наблюдая за тем, как первые светлячки поднимаются над остывающей пшеницей. Металлический друг вдруг повернул к ней свою квадратную голову. Его единственный стеклянный глаз тускло блеснул в сумерках.

— Мы могли бы создать еще одного, — проскрипел он. Голос его был ровным, но в нем слышалась непривычная дрожь надежды. — Похожего на меня. Из такого же мусора и разного металлолома. Ему тоже будет одиноко одному. А нас станет трое.

Сердце девочки болезненно сжалось. Она смотрела на свои ладони, покрытые мелкими шрамами от проволоки и старых шестеренок. — Друг… — тихо начала она, и голос ее дрогнул. — Я знаю, ты хочешь себе еще одного друга. Ты пытаешься заполнить ту пустоту, которую когда-то заполнила я. Но я не уверена… Мое сердце просто не выдержит, если вторая попытка разобьется так же громко. Если мы снова услышим лишь тишину вместо жизни…

Робот опустил свою тяжелую голову. Скрипнули заржавевшие шарниры шеи. Казалось, весь воздух вокруг потяжелел от этой невысказанной тоски. Девочка мягко улыбнулась — той самой усталой, всепрощающей улыбкой, которая дается слишком дорогой ценой. Она подошла ближе и осторожно коснулась холодного металла его плеча. — Но… думаю, попробовать можно. Вдруг в этот раз нам повезет больше? Пошли собирать материалы.

Они вышли из дома под палящее солнце. Дни сменяли ночи, сливаясь в единый поток времени: они прочесывали бескрайнее поле вдоль и поперек, собирая различный хлам и куски металла. Сутки проходили незаметно, стираясь в памяти ради одной великой цели. И вот настал тот самый день, когда все было готово. На столе лежало новое тело — более изящное, собранное из блестящих латунных пластин и тонких медных трубок.

Когда они закончили сборку, то посадили нового робота у дальней стены на дощатый пол и отошли назад, затаив дыхание. Пространство комнаты казалось огромным и пугающе пустым. Робот-друг вышел в центр, неуверенно переступая с ноги на ногу. Он замер, словно вспоминая что-то очень важное, а затем начал медленно хлопать в ладоши. Хлоп. Тяжелый удар металла о металл. Хлоп. Как в свои первые дни ему хлопала девочка, подбадривая, умоляя сделать первый шаг.

Но робот у стенки не двигался. Его оптические сенсоры оставались темными провалами. Грудная клетка не вздымалась, внутри не зажужжали пробужденные механизмы. Он просто лежал грудой мертвого железа.

Девочка стояла с опущенной головой. Ее волосы тяжелой черной завесой распались по лицу, скрывая выражение глаз. Она сжала руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови, а плечи начали мелко трястись. Она беззвучно плакала — это были те самые страшные слезы, которые душат изнутри, не находя выхода наружу. Вся горечь прошлых лет, вся вера в чудо рухнула в одно мгновение, погребенная под тяжестью этого неподвижного тела.

Затем она резко сорвалась с места. Подлетев к своему первому другу, она упала перед ним на колени и крепко обхватила его металлическую талию, пряча лицо в холодном корпусе. — Прости… прости, пожалуйста, что не вышло… — прорыдала она в вибрирующий металл. — Это я виновата! Мои руки оказались слишком слабыми для чуда!

Она продолжала содрогаться в рыданиях, цепляясь за него, пока силы окончательно не оставили ее. Время тянулось липко и мучительно. Постепенно истерика сошла на нет, оставив после себя звенящую пустоту и головную боль. Девочка успокоилась. Она поднялась, бережно взяла на руки холодное, безжизненное тело второго создания и направилась к выходу. За ней молча, понурив голову, побрел ее верный друг-робот.

На самом краю пшеничного поля, там, где земля была мягкой и черной, она остановилась. Опустившись на колени прямо в грязь, своими руками девочка вырыла небольшую ямку. Аккуратно уложив туда неудавшегося собрата, она проронила еще пару тяжелых, горьких слез на его неподвижную грудь.

Друг подошел к могиле. Он склонил голову, задумчиво глядя на покойника, затем поднял свои тонкие металлические пальцы к макушке. Он аккуратно снял свой венок из сухого, пожелтевшего сена — символ их общего лета и первой дружбы — и торжественно положил его прямо на тело безжизненного робота, укрывая его от солнца.

Он выпрямился, посмотрел на девочку своим ясным стеклянным глазом и произнес: — Главное, что мы вместе, девочка-друг.

И впервые за этот бесконечный, тяжелый день она почувствовала, как ледяной ком в горле тает, уступая место теплому, щемящему чувству благодарности. Ей не нужно было другое небо или другие миры, пока рядом стоял тот, кто готов был похоронить чужую мечту лишь ради того, чтобы ей не было больно.

Ровно двадцать один день минул с той поры, как попытка создания второго друга обернулась тихой могилой в пшенице. Девочка бродила по бескрайнему полю, машинально плетя венок из сухих стеблей и размышляя о том, чем занять себя и своего верного спутника сегодня. Солнце висело в зените, безжалостно выжигая золото колосьев, когда ее вдруг осенило резкой вспышкой мысли.

«А что если… — пронеслось у нее в голове, заставив замереть на полушаге. — Что если попробовать найти границу этого поля? Вдруг за стеной этих бесконечных колосьев скрывается совершенно иная жизнь?»

Развернувшись так резко, что сухие травинки брызнули в стороны, она побежала к своему дому. Там, внутри полуразвалившейся, сгнившей хижины, робот сосредоточенно пытался выстроить шаткую башенку из старых шестеренок. Детали постоянно разъезжались под собственным весом, издавая жалобный металлический звон.

Когда девочка вбежала внутрь, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, и увидела его тщетные попытки, уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Друг! — воскликнула она. — Давай попытаем удачу и попробуем найти конец этих колосьев? Вдруг там находится та самая иная жизнь. Та жизнь, которой ты жил ранее.

Робот медленно наклонил свою тяжелую голову. Скрипнул старый шарнир. Затем он поднял правую руку — движение было немного рваным, заржавевшим от долгого покоя — и показал тонкий металлический палец вверх.

Девочка радостно подпрыгнула на месте, едва не сбив недостроенную башню. Подбежав к роботу, она крепко обхватила его холодную металлическую талию и прошептала прямо в нагрудную пластину: — Спасибо за шанс.

И они вышли в путь…

Они шли день и ночь, разглядывая почти каждый колосок, словно ища тайные знаки на их полированных боках. Ночами они любовались тускловатым, ядовито-зеленым светом светлячков, которые теперь казались им предвестниками чуда. Они спали прямо здесь, утопая в жестких колосьях, собирая из россыпи звезд разные фигуры на черном бархате неба: медведей, ковши и странных ползучих зверей. Это был уже не просто поход с мольбой во взгляде. Они шли со стиснутыми зубами и сильным духом, зная, что их дорога рано или поздно приведет к цели. Они понимали: даже если впереди нет ничего, кроме пустоты, они не сломаются. Их несгибаемость не будет потрачена зря. Им нужны были ответы на вопросы, жгущие легкие кислотой. Девочка больше не витала в облаках; она добивалась своей цели, но уже не одна, а ведомая вперед своим верным товарищем.

Прошло около десяти-двенадцати дней с момента, как две одинокие фигуры выдвинулись на поиски мира иного. Земля стерла мягкие подушечки пальцев девочки до грубых мозолей, а суставы робота начали издавать неприятный скрежет при каждом шаге. И вдруг спутница резко остановилась. Проведя ладонью по мокрому от пота лбу и прищурившись от слепящего солнца, она уставилась вдаль. — Друг! Смотри! Там что-то виднеется!

Робот поднял голову, чтобы посмотреть на девочку, слегка кивнул ей в знак понимания, а затем перевел свой стеклянный взгляд туда, куда указывала ее дрожащая рука.

Когда они дошли до места, перед ними предстало одинокое дерево, стоящее посреди золотого моря пшеницы, словно часовой. Его кора была черной и узловатой. Но внимание девочки приковали красные плоды, густо усыпавшие ветви. Она никогда не видела ничего подобного. Сердце пропустило удар — она была уверена, что это первый признак того, что они наконец-то рядом с границей их тюрьмы.

Девочка еле смогла дотянуться до нижней ветки — рост не позволял взять выше. Сорвав небольшой красный шар, она показала его роботу: — Друг, смотри. Это красный шар. И он пахнет… Он пахнет очень вкусно! Скажи, красивый ведь, правда?

Робот поднял большой палец вверх и уверенно кивнул. Знак абсолютного согласия.

Девочка осторожно надкусила плод. Кожица лопнула с тихим треском, брызнув сладким соком на подбородок. Внутри оказалась сочная, желтоватая мягкая мякоть, тающая на языке. Стоя под деревом и наслаждаясь незнакомым вкусом, она пыталась подобрать название этому чуду. Спустя пару минут раздумий, слизывая липкий сок с пальцев, она сказала: — Это будет… давай назовем этот плод «Красная тропинка»! Да, Красная тропинка. Как тебе?

Робот издал звук, похожий на вздох облегчения. — Давай. Думаю, ему подходит.

Решено было устроить привал возле могучего древа. Идти дальше сейчас означало лишь одно: ноги сотрутся в кровь окончательно, и им будет худо продолжать свой путь.

Они провели под деревом не более двух дней. Девочка все это время плела из жесткой соломы небольшую корзинку для «красных тропинок». Когда работа была закончена, она ловко забралась на нижнюю ветку дерева и собрала ровно четыре плода — больше в ее маленькое лукошко просто не поместилось. Спустившись вниз и махнув роботу, чтобы тот следовал рядом, они отправились в дальнейший путь.

Шли дни и ночи. Но потом случилось то, чего разум отказывался принимать. Робот внезапно схватил девочку за ладошку своими железными пальцами, останавливая ее. — Там еще одно древо, друг, — проскрипел он, вытягивая свободную руку вперед.

Девочка посмотрела в указанном направлении. Ее сердце рухнуло куда-то в пятки. Среди золотых волн снова возвышалось то самое дерево с черной корой. Она слегка смутилась, но не придала значения совпадению, решив, что можно дойти и до него. Однако, подойдя вплотную, робот только удивленно покачал головой. На ветвях, в том самом месте, где пару дней назад девочка сорвала последние плоды, зияла пустота. Ветви были голы именно там, где ее руки касались их недавно.

Почему? Как? Может, они свернули не туда и сделали огромный круг, обманув сами себя? Думали они, глядя друг на друга расширенными от ужаса глазами.

Девочка просто не могла поверить своим глазам, но реальность была неумолима. Она выпустила воздух сквозь сжатые зубы, отпустила корзину и взяв холодную металлическую руку робота в свою горячую ладонь, твердо сказала: — Это не конец. Мы доберемся до сути.

И, крепко держась друг за друга, они двинулись дальше. Ну, точнее, они думали, что идут дальше…

Спустя два дня мучительного марша они снова столкнулись с тем же самым деревом. Черная кора, красные шары на ветках. А за ним… прошло еще два дня пути, стертые ступни, жажда, и вновь — оно. То же самое дерево. И затем еще, и еще, и еще.

Дерево было все то же. Словно мир замкнулся в тугую петлю, издеваясь над двумя путниками.

Девочка не обращала внимания на острую, пульсирующую боль в ногах. Она была не сломлена внешне. В ее глазах горел яркий огонек безумия, даже когда кожа на стопах стерлась в кровавые лохмотья, смешиваясь с дорожной пылью. Она знала, чувствовала всем нутром, что должна остановиться, признать поражение и повернуть назад. Но не могла. Ей казалось, что если она сдастся сейчас, маленький робот снова огорчится в ней. Разочаруется в своем единственном источнике света.

Робот смотрел в сгорбленную спину идущей впереди девочки и думал, что она знает, что делает. Что у нее есть план. Хотя сама девочка прекрасно осознавала горькую правду: она просто методично, день за днем, убивает себя ради красивой иллюзии.

Прошел двадцать первый день с того момента, как они покинули дом. Девочка уже еле переставляла ноги, опираясь на плечо робота. Когда они в очередной раз вышли к тому самому дереву, силы окончательно оставили ее. Она рухнула на сухую землю, выронив пустую корзинку. Из последних сил перевернувшись на спину, она смотрела на неподвижную листву, закрывающую небо, и прошептала сдавленным голосом, впервые за всю дорогу позволяя слезам прорвать плотину: — Прости, друг… Я снова оплошалась… Мы ходим вокруг да около уже несколько недель… Я думала, что знаю, что делаю. Что я сильная. Но оказалось, что это не так. Я сама… я абсолютно не знала, что делаю.

Робот долго молчал, переводя взгляд с исцарапанного лица девочки на черные ветви. Затем он опустился на колени. Его сочувственный оптический сенсор мигнул, и он положил свою тяжелую, прохладную руку ей на коленку. После этого он тяжело лег рядом, примяв жесткие стебли пшеницы своим весом, и сказал: — Зато мы попробовали. Мы действительно попытались это сделать. Теперь мы точно убедились, что прикованы сюда навеки. Но мы же вместе. Это главное.

Девочка посмотрела на свое создание. Металл его груди мерно гудел, излучая слабое тепло работающего механизма. Она положила свою голову на эту твердую поверхность, зажмурилась, сжала свободную руку в кулак и прикусила губу так сильно, что почувствовала во рту солоноватый медный привкус собственной крови.

Она знала, что робот тоже был глубоко огорчен этой пыткой пространством, но не сломлен. Он знал. Он понимал логику этой петли с самого начала, просчитав траекторию по звездам еще на третий день. Но он молчал. Молчал, чтобы не подавить в ней этот отчаянный огонек надежды. Чтобы она верила и не грустила хотя бы какое-то время.

Она мягко, криво улыбнулась, не поднимая головы с его холодного плеча: — Давай вернемся в наш дом… Там тихо и спокойно. Возьмем с собой несколько красных тропинок. Хоть поедим нормально.

Робот посмотрел на нее сверху вниз, и подняв большой палец вверх, утвердительно пискнул сервоприводом. Но девочка была слишком слаба, истощена обезвоживанием и болью, чтобы вернуться обратно в этот же день.

Они переночевали под проклятым деревом, которое стало их тюремщиком и утешителем одновременно. И лишь спустя пару пропущенных циклов дня и ночи, собрав остатки воли, они вернулись в родную полусгнившую хижину.

КОНЕЦ

Неважно, гниешь ли ты заживо в богом забытом чистилище или бежишь навстречу солнцу, глотая кровавую слюну. Главное — знать то, что рядом всегда найдется тот, кто поддержит тебя в трудную минуту. Даже если эта поддержка весит центнер холодной стали и скрипит ржавыми суставами.

Но вот настоящая, жестокая истина, которую вам никто не скажет: ваш поиск "иного мира" — это всего лишь красивая ложь для оправдания собственного страха жить. Вы идете тысячи верст не за спасением. Вы идете потому, что сидеть на месте и смотреть в стену собственного одиночества страшнее, чем умереть в дороге. Мир никогда не изменится. Границы вашего поля — это границы вашей черепной коробки. Никакое красное яблоко, никакая механическая дружба и никакие пройденные километры не вытащат вас из экзистенциальной ямы, если вы сами не готовы похоронить надежду на чудо снаружи и начать копать выход изнутри. Ваши идеальные друзья созданы вами лишь для того, чтобы было кому аплодировать вашему поражению.