Инквизиция на выезде

Глава 1

Юлий Тюльп дернул поводья — остановил лошадь и тяжко вздохнул, глядя на покосившиеся домишки и грязную, с глубокими колеями, дорогу. Эх, тяжела и неказиста участь выездного инквизитора! Нет бы, устроиться секретарем аутодафе. Важно скрести гусиным пером по гладкому пергаменту, внимая суровым речам проповедников и судей. И думать о горячем обеде, которые уже готовят повара на храмовой кухне. Ноги в тепле и сухости – камин в зале жарит вовсю. Дров храмовники, служители Русалки, не жалеют. Каждый день не меньше десяти людей и нелюдей осуждают за ересь, забирают имущество в пользу храма. И секретарям кое-чего перепадает. То новые башмаки, а то и пара серебрушек на вино. Благо до Русалочьего поста еще целых два месяца. А вино служителям пить никто не запрещал. Про вино в Главной Книге Русалки ни словечка не сказано.

Так нет же, когда отец Сульфий, главный храмовник, выбирал «посланников истинной веры», его перст сразу указал на брата Юлия. «Ты, мол, брат, верный приверженец Русалки, к тому же владеешь мечом. Сама Русалка велела тебе отправляться в путь, дабы обращать язычников Борелии в истинную веру». Как говорится, словом и пытками!

Снарядили его быстро. Сложили в телегу кое—какое пыточное добро, нужное для скорого обращения особо упорствующих неверных, запрягли Бурку и дружными песнопениями и напутствиями проводили за ворота Моренилля. Уж как он уговаривал отца Сульфия повременить с назначением! Просил отсрочки хотя-бы до весны, до теплых деньков. Но отец Сульфий недаром прослыл суровым и непреклонным служителем веры. Выслушал Юлия и лишь распорядился выдать ему худую овчинную телогрейку – надеть поверх мантии. Даже шапку не дали. Мол, у тебя, брат Юлий, волос на голове предостаточно, греть будут.

Два дня и две ночи несчастный Юлий Тюльп трясся в телеге, добираясь до села Непролазные Грязи, чуть колеса с телеги не потерял в этих самых Грязях. И вот добрался. И никто его не встречает. Дома все заперты – крыса не проскочит. Храма и вовсе нет. В донесении, зачитанном отцом Сульфием, говорилось, что строить храм Русалке аж пять раз начинали. Да каждый раз останавливались. То бревна растащат под ночным покровом, то зима наступит, то картошку пора выкапывать. Жили в Грязях бедно. С картошки на картошку перебивались. В удачный год ягод и грибов в лесу наберут, рыбы в речушке наловят – довольны и счастливы. А уж ересь в тех Грязях царила пуще некуда.

В деревне на сорок домишек смешались все известные разумные расы Борелии. Люди соседствовали с гномами, а те после доброй драки с извечными врагами троллями вместе распивали яблочную брагу. Веры не было никакой. К тому же, в село нет-нет да приезжали чародеи и своими колдовскими обрядами еще больше сбивали наивных сельчан с пути истинного. Те верили во что угодно, кроме Русалки.

Задачу отец Сульфий поставил серьезную. Ересь изгнать со всей строгостью, чтобы в головах сельчан все прояснилось и должным образом устаканилось. При необходимости использовать особые орудия – творения изощренных умов и рук мастеровитых храмовников. Те орудия сейчас громыхали в холщовых мешках позади брата Юлия, напоминая о клятве обращаться с ними бережно и вернуть в храм согласно описи в первозданном виде.

Брат Юлий остановил Бурку и слез с телеги у крайнего дома, на вид побогаче. Стараясь обходить особо грязные лужи, добрался до окошка и постучал в ставень. Поздней осенью темнеет рано. Красное солнце уже клонилось к закату, из ближайшего леса неуклонно тянуло сумраком и страхом. Холодный ветер пробирался в широкие рукава телогрейки, щекотал озябшее тело Юлия. Инквизитор от холода стучал зубами и вовсю молился Русалке о теплой печи и плошке горячего супа.

Стоять пришлось долго, и брат Юлий уже собрался двинуть к следующему дому, как вдруг сквозь щели в ставнях показался дрожащий огонек свечи. Сердце радостно забилось, а губы зашептали благодарную молитву. Скрипнула дверь, и брат Юлий увидел девушку. С распущенными по плечам темными волосами и колдовскими зелеными глазами. Одетую по-мужски в штаны и рубашку. С горящей свечой в руке. Девушка глядела на брата Юлия насмешливо, отчего его тут же охватил стыд за свое бедственное положение. Негоже брату – храмовнику нести веру в столь жалком виде!

— Чего надобно, почтенный брат? – в голосе девушки звенела крепкая гномья сталь.

— Да хранит тебя Русалка, сестрица! Не пустишь переночевать? Я могу и в сенях, дабы не смущать твой покой.

— Чтобы смутить мой покой, нужен мужичок покрепче тебя, — усмехнулась «сестрица». – И с мечом, а не ржавой палкой, которая у тебя в ножнах.

Брат Юлий в гневе полыхнул румянцем и сделал шаг назад. Девушка вновь улыбнулась, чуть теплее:

— В такой холод даже скотину на улице не оставишь. Лошадь распряги, привяжи на конюшне, только подальше от моей Луны — слишком уж она любит брыкаться. Телегу на улице оставь. Вряд ли у тебя там что—то ценное. Не иначе, храмовые книги так громыхают?

Девушка вытянула шею, глядя, как смущенный брат Юлий распрягает Бурку.

— Орудия пыток, — проворчал он и повел лошадь на конюшню.

— Это кого же ты надумал пытать, горе-храмовник? – хохотнула девушка. – Безобидных сельчан?

Брат Юлий устраивал Бурку в темном стойле, обтирал куском холстины, задавал овса, а в его ушах все звенел язвительный хохот красавицы. От стыда и гнева хотелось провалиться сквозь землю, к демонам в преисподнюю.

Но когда после вошел в дом, то мигом раздобрел и даже прослезился. В печи весело трещали дрова, в углу ярко горела лучина, а на простом дощатом столе уже красовался чугунок с ароматным варевом. Брат Юлий потянул носом, и его губы невольно растянулись в довольной улыбке. Куриный суп.

Ел он медленно, тщательно дул на деревянную ложку, остужая суп. Кроме мяса в супе плавал картофель, морковь и незнакомые Юлию травки, жуть какие пахучие.

— Не приворотный супец-то? – спросил он девушку, проглотив очередную ложку горячего варева.

— Кого привораживать? Тебя что ли? – девушка насмешливо изогнула красивую черную бровь. – Так в селе и краше тебя парни найдутся. Или ты решил, что храмовный сан добавляет тебе в глазах женщины особой притягательности?

— Тебе моя притягательность ни к чему. У меня обет – следующие десять лет я верой и правдой буду служить одной Русалке. За это она наградит меня домом и порядочной женой.

— Желаю, чтоб эти десять лет для тебя пролетели, как один день, и твоя порядочная дождалась тебя, уважаемый брат. Как тебя звать?

— Юлий! – буркнул он. – А ты, верно, колдунья?

— Меня Эрикой зовут. Дипломированная чародейка, выпускница Капитула магии Пончевилля.

Девушка не спеша ела суп и с улыбкой поглядывала на смущенного брата Юлия. Телогрейку он снял и бросил на печь – просушиться, и теперь сидел в длинной мантии, старательно пряча грязные и мокрые полы под столом. Юлий невольно глянул на девушку в удобных штанах и тяжко вздохнул. И чего это Русалке в священную голову взбрело наряжать храмовников в мантии? Ладно бы городских — ходи себе по каменным мостовым. А на тракте в грязь и слякоть такая мантия мигом превращается в мокрую тряпку. А где прикажете ее стирать и сушить?

Разгневанный на обычаи храмовников, Юлий не сразу заметил, что девушка уже доела суп, убрала в печь котелок с остатками – на завтра, и теперь стелила ему тюфяк возле двери.

— Спать будешь здесь, — она бросила на тюфяк шерстяное одеяло. – Дверь за мной запри и до рассвета никого не впускай.

Эрика уже надела поверх рубашки куртку на меху, а на пояс прикрепила ножны с торчащей рукоятью меча.

— Лучину потуши, когда спать соберешься, — наказала она и открыла дверь. Из сеней сразу потянуло холодом.

— А ты куда? – удивился брат Юлий.

— На работу.

— Так ночь на дворе.

— У нас, чародеек, по ночам больше всего работы.

Эрика вышла и захлопнула за собой дверь. Брат Юлий услышал, как скрипнула щеколда конюшни, послышалось тихое ржание, чавканье копыт по грязи. Он бросился к окошку, пытаясь сквозь щель в ставнях разглядеть, куда поехала чародейка, но за окном уже стояла непроглядная тьма. Брат Юлий помолился Русалке, затушил лучину и улегся на соломенный тюфяк. В печи догорали дрова, было тепло и уютно. Тюльп не заметил, как его веки сомкнулись, и он погрузился в глубокий сон.

И приснилось Юлию, что он в ночном лесу, пробирается сквозь чащу сам не зная куда. Темные деревья окружают, запутывают его, ноги тонут в снегу, да еще мантия эта мешается, чтоб ей! Он продрог до костей, рук—ног не чувствует и жаждет лишь одного – согреться. Ночную темноту пронзает желтый свет луны, и в этом лунном свете Юлий видит, что меж деревьев повсюду, куда ни глянь, могильные памятники стоят. Простые столбики, выструганные то ли из сосны, то ли из ели. И много их тут, в лесу, будто весь лес усеян могилами. «Странно как, – думает Юлий, – не было ли здесь какого сражения? Откуда столько могил?»

Он забывает про холод, про сырую мантию и бредет меж памятников, осматриваясь. Здесь людские, там гномьи, а чуть поодаль тролльи камни. Кто же их всех до смерти довел? Вдруг впереди, среди деревьев Юлий видит свет. Он забывает про могилы и спешит к этому свету.

И с каждым шагом свет за деревьями становится все ярче и смотреть туда уже нет сил. Юлий прикрывает глаза рукой, но, словно завороженный, идет вперед, на свет. Будто тот притягивает его неведомой силой. Вот уже деревья расступились, и перед Юлием открывается заснеженное поле, а посреди того поля золотится пентаграмма. Внутри пентаграммы стоит демон. Не настоящий, а будто сотканный из воздуха. Черные, как угли, глаза, влекут, околдовывают. Смуглое, словно опаленное жаром преисподней, лицо пугает. Образ демона страшен, но притягателен.

Юлий быстро провел рукой возле глаз и скороговоркой прочитал молитву Русалке – заступнице. В ответ демон язвительно расхохотался:

— Неужели ты думаешь, что я испугаюсь глупой и никчемной молитвы? Только дураки могут поклоняться Русалке, надеясь на жизнь вечную. Она знает, как привлечь, заманить и пленить ваши души. И вы, словно овцы, идете за ней без оглядки.

— Чего тебе, демонское отродье? – хрипло крикнул Тюльп. – Надеешься сбить меня с пути истинного? Не желаешь, чтобы я души грешные обратил к вере праведной?

— Тебе не надоело выражаться столь высокопарно? – демон смеялся над ним, чтоб ему пусто было.

Тюльп ощутил, как в груди поднимается огненный жар негодования и злости:

— Ты вместе с приспешниками соблазняешь и отвлекаешь темный народ от веры истинной. Вынуждаешь грешить, предаваться колдовству и другим непотребствам.

— Когда ты вожделеешь прекрасную чародейку, это моя вина, брат Тюльп? А когда почтенный Сульфий украшает свои покои дорогими гобеленами, посудой золотой и серебряной, это я его вынуждаю? Открой глаза и осмотрись, где ты живешь. Вы грешите по своей природе. И каждый из вас, смертных, грешен, ибо такова ваша суть. И не перекладывай на меня вину за свои грехи. Лучше послушай, зачем я тебя призвал сюда.

Тюльп недоверчво глянул на демона. Как бы не ляпнуть чего неподходящего. Не осрамить истинную веру перед этим средоточием всех грехов.

— Моя врагиня Русалка задумала извести дочь мою и отправила за ней грозных умертвий. Помоги моей дочери разделаться с ними, и я не останусь в долгу. Исполню одно твое желание.

— Снова ложь, — выкрикнул Тюльп. Огонь в его груди полыхал сильнее прежнего. – Русалка – божественная сущность. Царица небесного свода. Все грешное и мерзкое далеко от нее, как луна и звезды от нас. Не могла она призвать умертвий. Это твои отродья. Тебе и отзывать их.

— Я не могу проникнуть в мир живых. И не в моих силах защитить дочь от умертвий. Потому и обращаюсь к тебе, брат Тюльп. Помоги моей дочери. Спаси ее, и тебе воздастся по заслугам.

— Русалка обещала мне достойную жену и сытую жизнь, если я десять лет буду верой и правдой служить ей.

— В этом все коварство этой злобной твари! – рыкнул демон. Угли – глаза полыхнули огнем. – Нет, чтоб сразу одарить, ничего не прося взамен. Десять лет службы – немалый срок.

— А чем ты лучше? Требуешь от меня сражаться с умертвиями, чтобы защитить дочь. Да я знать не знаю, кто она такая и как я могу спасти ее.

— Эрика Миллер, чародейка – моя дочь, — крикнул демон. – Девушка, которая приютила тебя. Спасла от холода и голода. Ты ей поможешь?

Тюльп недоверчиво уставился на демона. Врет он. Красавица Эрика не может быть дочерью столь мерзкой сущности. Демон будто услышал мысли брата Юлия и заговорил вкрадчиво, но твердо:

— Я не всегда был демоном. Когда-то моя жизнь проходила на земле, где я познал любовь, и печаль, и потерю. Эрика – все, что осталось в память о той моей жизни. И я не отдам ее в хищные руки коварной Русалки. Ты спасешь мою дочь? Клянись!

Тюльп вздрогнул и быстро кивнул, словно боялся – откажется, и демон тут же утащит его в преисподнюю, где будет жарить на огне до скончания времен. Юлий было открыл рот, чтобы поклясться, но тут его неудержимо потянуло назад, в темноту леса. Будто невидимая рука тащила его меж деревьев, подальше от золотого света и черноглазого демона. Тюльп в страхе зажмурился и решил, что за него взялись те самые умертвия, насланные божественной Русалкой. Как бы не оказаться меж двух огней! Пусть Небесная и демон сами разбираются…

А потом он открыл глаза и вновь зажмурился от яркого дневного света, сочившегося сквозь мутные окна. И вздохнул с облегчением. То был лишь сон. Видать, он слишком много вчера съел куриного супа. Или чародейка туда подсыпала колдовской травы?

Юлий лежал на том же соломенном тюфяке, одеяло сползло на пол. А перед ним за столом сидела Эрика и смачно обгладывала куриную ножку из супа. Зеленые глаза, усталые, слегка потухшие, насмешливо глядели на него. Коса девушки растрепалась, босые ноги зябко ежились на голом полу. Грязные сапоги девушка сбросила у порога, чтобы не испачкать пол.

— Горазд же ты спать, брат Юлий, — упрекнула она. – Скоро полдень. Возле твоей телеги уже народ собрался. Всем нужна помощь храмовника. Ты ведь не откажешь своей будущей пастве? Заодно и попытаешься обратить их в свою веру.

Спросонья голова Тюльпа соображала туго, но иронию в голосе девушки он все же уловил. Смущенный и сердитый, он поднялся, схватил телогрейку и скользнул в сени. За спиной ему послышался едкий смешок.

Глава 2

Возле телеги с орудиями пыток толпился народ. С утра грязь малость подмерзла и Юлий чуть не поскользнулся, ступив на застывшую лужу. Раскинул руки и проехался на одной ноге до самой телеги. Все дружно заржали, включая лошадей в конюшне. Щеки и уши предательски покраснели, и Юлий не сдержался:

— Чего уставились? Брата—храмовника ни разу не видали?

Он схватился за телегу, обрел равновесие и обвел сельчан гневным взором. Ближе всех стояла токая, как осиновый прутик, девушка с русой косой, перекинутой через плечо. Ее глаза – голубые, с хитринкой — пристально глядели на Юлия:

— Отчего же не видать? Не далее, как в сенокос приезжал храмовник. Толстый, как бочка с квасом. У Велинки останавливался. Еле прокормили его всем селом.

— Пить был горазд. И в карты играть, — буркнул пожилой гном с длинной, до пояса, бородой. – Когда деньги закончились, орудия свои мне продал. Задешево. Я взял – добрая сталь в хозяйстве всегда пригодится.

— Ты посмел использовать священные орудия пыток для низменных целей? – возмутился Юлий.

В толпе послышались едкие смешки. Девушка с косой не выдержала и рассмеялась – звонко, словно колокольчик. Юлий припомнил, как в детстве мать привязывала колокольчик на шею корове, чтобы та не потерялась в лесу. Тот колокольчик звенел нежно и тонко. Сердце пронзила тоска по давно умершей матери. Он вздохнул и вдруг почувствовал, как холодные пальцы девушки коснулись его руки.

— Не серчай на нас, брат—храмовник. Мы – люди простые. Живем небогато, — тихо сказала она, и Юлий вновь покраснел от неведанного ранее чувства.

Он быстро глянул на девушку – ее глаза смотрели участливо, даже ласково. Смущенный Юлий моргнул и вдруг прикрикнул на крупного тролля, который уже вытряхнул содержимое его мешка и теперь с любопытством его рассматривал:

— Положи на место! Как смеешь касаться неверующими руками священных орудий?

— Дык это же простые железки, — пробурчал тролль. То был молодой парень. С низким лбом, густыми бровями и упрямым взглядом. Приземистый, широкоплечий, в чересчур тесном тулупе, явно с чужого плеча. В руках тролль держал кусачки для вырывания зубов. Юлий глянул на орудие и невольно вздрогнул. Это был его первый выезд к неверным. С орудиями пыток он был знаком по книгам, сам еще не применял. И теперь, глядя, как мозолистые пальцы тролля сжимают стальные кусачки, ощутил неуверенность и страх. Что, если он не справится? Не сумеет обратить этих погрязших в неверии сельчан на путь истинный? Тогда прощай его мечты о Русалкиной награде. Не видать ему преданной жены и своего домика на тихой улочке.

— Любезный брат. Твои орудия нам как нельзя кстати, — Юлий глянул на тощего человека с красным то ли от холода, то ли от браги лицом и страдальческим взглядом. – Зуб у меня ноет, сил нет. Ты бы подсобил вырвать?

Юлий вытаращил глаза. Посмотрел на страдальца, потом на кусачки в руках тролля, шумно сглотнул. В воздухе повисла вязкая тишина. Сельчане выжидающе глядели на брата—храмовника. Юлий задумался. Что он теряет? Выдернет зуб, заодно опробует свое орудие. Вдруг, кто из неверующих заупрямится и придется вести его к истинной вере священной пыткой?

— Вырву твой зуб, если пообещаешь выучить благодарственную молитву Русалке, — строго заявил Юлий. Страдалец согласно закивал. Юлий оглядел свою будущую паству и приказал:

— Несите орудия в дом. И воды колодезной два ведра. Негоже рвать зубы грязными руками.

Помогать вызвались трое. Человек с зубом – Мошка, тролль Саня и девушка Иванка. Остальные тоже было ринулись к дому, но Иванка прикрикнула на них, мол, нечего мешаться и пол в доме пачкать. И любопытствующие тут же облепили окна, дабы ничего не пропустить из увлекательного зрелища выдергивания зуба.

Эрике подобное самоуправство квартиранта Юлия совсем не понравилось:

— Нет у вас, храмовников, ни стыда, ни совести. Приютила тебя, брат Юлий, из жалости, а ты гостей теперь будешь водить?

— Эрика, мы только один зуб вырвем и тут же уйдем, — Иванка умоляюще посмотрела на подругу. – На улице жуть как холодно. Брат Юлий с непривычки замерзнет, и придется нам перед храмовниками отвечать, что не уберегли.

— Какая ты, Иванка, бессердечная, — пискнул страдалец Мошка. Юлий усадил его на скамью, кусачки сполоснул в принесенной Саней воде и теперь насухо вытирал вышитым полотенцем. – Храмовника пожалела, а меня тебе совсем не жаль. Как на холоде без зуба остаться?

— Да у тебя этих зубов, как травы в поле, — отмахнулась Иванка. — Сколько ни выдирай, новые вырастут.

— Правда? – Юлий с интересом глянул на разинутый рот Мошки.

— Оборотень он, — вздохнула Иванка. – Когда полная луна, сил нет от его воя. Спать невозможно, хоть уши затыкай.

— Я же не просто так вою, а чтоб унять злостную и нестерпимую тоску, — начал Мошка и вздрогнул – Юлий подцепил шатающийся зуб кусачками и резко дернул. Мошка вытаращил глаза. Посмотрел на зуб, зажатый кусачками, и широко улыбнулся. Посреди рта зияла дырка от вырванного зуба.

— Ты настоящий лекарь, — с уважением кивнул тролль Санька, который все еще держал в руках второе ведро с колодезной водой. – Нам в Грязях такие, ох, как нужны. В самый раз пригодишься.

Юлий и сам удивился, как ловко у него получилось вырвать зуб. Словно всю жизнь только это и делал. С печи раздался звонкий смех – Эрика не в силах сдержаться хихикала в кулак.

— Хорошее у тебя орудие, храмовник, — прошамкал Мошка. – Я к тебе соседа Ельку отправлю. Он который день зубами мается.

Юлий вытащил из кусачек зуб, сунул в руку Мошке и сердито проворчал:

— Я сюда не зубы дергать приехал, а в истинную веру обращать. Чтоб к вечеру всем селом благодарственную молитву выучили. Иначе ни к одному рту больше не притронусь.

— Не боись, выучим, — кивнул Санька и бухнул, наконец, ведро на дощатый пол. Немного воды расплескалось. Иванка метнулась за тряпкой и быстро затерла лужу.

— Наследили мы у тебя, Эрика, — девушка виновато глянула на хозяйку. Та сидела на печи, свесив босые ноги и ухмылялась.

Когда «гости» с благодарностями и поклонами вышли из дома, Эрика спрыгнула на пол и, прищурившись, сказала:

— Не успел явиться – народ к тебе потянулся. Видать, ты и правда неплохой храмовник, брат Юлий.

Эрика подошла к сваленным в углу орудиям, потянула на себя два кольца, соединенных толстой цепью, глянула на Юлия. Храмовник тяжко вздохнул:

— Это чтоб позвоночник вытягивать. В особо тяжких случаях неверия.

— Железки свои на улице держи, — глаза Эрики полыхнули гневом. – Ненавижу пытки. Каждый рожден свободным. Сам решает: верить ему в Русалку или в демона из преисподней. Узнаю, что ты сельчан своими орудиями пытал – в жабу превращу.

Эрика натянула сапоги, куртку и вышла, хлопнув дверью. Юлий глянул на пол в грязных следах, взял тряпку и приступил к уборке.

Жить в Непролазных Грязях оказалось не так уж и плохо. Вечерами Юлий ходил по домам – зубы уже не дергал, но помогал, чем мог. Брат Тюльп оказался рукастым, к любому делу пригодным. Здесь забор поправит, там дров наколет. Старикам воды из колодца натаскать или двор вымести. Даже коров доить научился. Коров в Грязях было две. Одна на подворье у Саньки. Другая у старой Луизы, соседки Эрики. Санька жил с матерью, суровой троллихой Жибой и найденной сестрой Иванкой. Юлий сперва удивился – какая же она ему сестра? Человеческая девушка и тролль. Но Иванка сиротой оказалась, Санькины родители ее в лесу нашли и вырастили. А теперь вот мать Санькина состарилась, к Иванке все хозяйство перешло. Санька же с утра до ночи в лесу на охоте пропадал.

Брат Тюльп любил навещать троллий дом. Добротный, бревенчатый, с покатой крышей, вымазанной глиной. Едва войдя, с порога, окунался в сладкий запах Иванкиных пирогов. А потом смотрел на румяное лицо и сияющие глаза этой девушки и больше всего на свете хотел остаться здесь, рядом с ней. Видеть, как сноровисто и ловко она суетится по хозяйству, ловить ее нежную улыбку и радоваться, что она, красивая и звонкая, рядом с ним. Как—то незаметно Тюльп стал приходить в троллий дом с утра пораньше и уходить уже в сумерках, когда возвращался с охоты молчаливый Санька. Когда с зайцем или косулей, а когда с пустыми руками. Иванка тут же начинала хлопотать возле брата, и Тюльп уходил. Жил он до сих пор у чародейки.

Старая Луиза не раз просила храмовника поселиться у нее, дабы помогать по хозяйству. Но Юлий отчего—то медлил. Вспоминал сон и клятву, данную демону. Юлий не сказал про сон Эрике. Она бы его на смех подняла. Брат—храмовник – и вдруг слушает демона! А как же вера в Русалку Небесную? Но все же сон тот беспокоил храмовника, а в особенности ночная «работа» Эрики. Юлий спать не мог, ворочался на своем тюфяке и едва зубами от страха не клацал, пока ждал ее. А потом притворялся, что крепко спит, чтоб ни в коем разе Эрика не узнала о его страхах.

Проследить бы за ней по-тихому, чтобы не узнала. Не со злым умыслом, а для собственного успокоения. Да как это сделать? Эрика пешком не ходит, все на Луне верхом. А Бурка храмовника отродясь седока не видывал, его всегда в телегу запрягали. Юлий представил, как стегает Бурку, чтоб тот догнал быстроногую Луну, и фыркнул с досады. Если крамольные слова демона о золоте и серебре в покоях отца Сульфия правда, почему в храме вечно не хватает денег на сбор выездных инквизиторов? Даже тулуп поновее не могли выдать, не говоря уж о коне.

Все же худой конь лучше, чем без коня. И однажды ночью, когда Эрика вышла из дома, Юлий быстро погасил лучину и скользнул за порог. В конюшне достал загодя припрятанные седло и уздечку, снарядил Бурку и вывел за ворота. С вечера выпал снег, закрыл грязь белым покрывалом, высветлил небо. Юлий глянул в сторону леса – Эрика верхом на Луне легкой рысцой скакала в сторону леса. Храмовник вздохнул, подогнул мантию и кое-как взобрался в седло. Бурка нервно взбрыкнул, пытаясь сбросить неугодного седока.

— Тише, тише, Бурка, — приговаривал Юлий, пытаясь удержаться в седле. – Я все же полегче телеги буду. Давай-ка смири свой нрав и скачи к лесу, за той серой лошадью.

Юлий сжал лошадиные бока сапогами и направил коня в поле. Бурка нехотя перешел на тяжелую рысь. Лошадиные копыта рыхлили снег, холодный ветер пробирался за ворот тулупа. Руки, держащие уздечку, закоченели. Юлий вглядывался в мелькающую впереди Луну: только бы не потерять из виду! Иначе в лесу потом ни в жизнь не найдет. В Непролазных Грязях и лес был под стать – непроходимый. Полный валежника, с оврагами, поваленными деревьями. В таком ноги переломать – раз чихнуть. Когда Юлий добрался до леса, Эрики уже и след простыл. На опушке одиноко паслась Луна, трясла серебристой гривой и насмешливо, как ее хозяйка, смотрела на Юлия. Храмовник слез с Бурки и привязал недовольного коня к ближайшей сосне. Оставлять без привязи не решился – кто знает, что упрямой животине взбредет на ум?

Юлий оглянулся на чернеющие за полем домишки, тяжко вздохнул, и направился в лес. Теперь бы Эрику отыскать в темной чаще. Брел по лесу и беспрестанно оглядывался. Сквозь верхушки сосен проглядывало молочно-серое небо. Было тихо и жутко. Юлий вздрагивал от каждого шороха. Ступит на трескучую ветку, крикнет где-то сова, послышится издали волчий вой – сердце ухает в пятки. Пробовал читать молитву – не помогло. То ли Русалке не было дела до выездного инквизитора, то ли колдовской лес преграждал путь чистой вере, сбивал с пути. Неспроста демон в этом лесу ему приснился!

Глава 3

Юлий не помнил, сколько блуждал по лесу. Поначалу наблюдать и запоминать пытался, чтоб не заблудиться. Но чем глубже уходил в чащу, тем сильнее запутывался. Как будет выбираться – одной Русалке ведомо. Храмовник лес никогда не любил. То ли дело в городе – все улицы знакомы, народу тьма. Ни в жизнь не заблудишься. А здесь, в чаще, все пугающе и непредсказуемо. Самое место для неверия и колдовства.

Странно, но в лесу было теплее. Ветер стих, будто обрубленный плотным строем деревьев. Сапоги мягко проваливались в рыхлый снег, пахло хвоей и свежестью. Вот уж месяц, как храмовник приехал в Грязи. То, что поначалу казалось ссылкой, на деле вышло не так худо. Народ в Грязях в основном добрый, хоть и упрямый. К вере истинной приобщаются с трудом, но, подвернись какая работенка – всегда подсобят. Юлий уже со всеми перезнакомился, поладил. Даже орудия пыточные не понадобились. Вернее, понадобились для другого, не для пыток. Гном Юрчик быстро нашел им применение в своей кузнице. Правда, обещал вернуть, когда настанет время Юлию в Моренилль возвращаться. Но главное – в Грязях жила Иванка. При мысли о ее красоте сердце Юлия билось часто-часто, а душа воспаряла в небо. Юлий, сам того не желая, всем сердцем полюбил девушку, и теперь в его душе любовь боролась с верой и долгом. И борьба эта была нелегкой.

Когда небо прояснилось, и меж деревьев блеснул желтый месяц, Юлий услышал вой. Не волчий и не собачий, а будто человеческий. Сердце храмовника екнуло, он схватился за ближайшую сосну и решил, если что, бежать со всех ног. Вглядывался в темноту и дрожал от страха. А там, в темноте, меж деревьев, мелькал знакомый силуэт. Эрика!

Слова демона про умертвий, жаждущих убить Эрику, молнией вспыхнули в голове Юлия. Он, забыв про страх, отважно бросился вперед. Продирался сквозь бурелом, съезжал в овраг, лез вверх, цепляясь за голые ветки. Лишь бы успеть! Мантия взмокла от горячего пота, телогрейка жарила, словно печь, Юлий тяжело дышал. Вой становился все страшнее и ближе. За деревьями вспыхнули один за другим огненные шары. Эрика колдовала. Юлий бежал из последних сил. Осталось немного. Вот уже спина Эрики мелькает среди деревьев. Шары погасли, остался лишь свет луны. И в этом свете Юлий увидел, как Эрика выхватила из ножен меч, сделала выпад и с силой вонзила лезвие в черную тушу неизвестной твари. Тварь пронзительно взвыла и рухнула на землю. Юлий бросился вперед, споткнулся о пень, едва не свалился на мертвую тварь. Обернулся и уперся взглядом в насмешливые зеленые глаза Эрики.

— Тебя здесь только не хватало, любезный брат! – Эрика тяжело дышала, будто сама только что пробежала добрую пару верст по лесу.

— Я спешил, думал, что не успею, — голос Юлия срывался от волнения. – Услышал вой и решил, что он убьет тебя.

— Упыри трусливы и по одиночке не так страшны. Но сегодня их было пятеро. И мне пришлось тяжко.

Эрика щелкнула пальцами – огненный шар взметнулся в воздух и осветил лежащие неподалеку черные туши. Твари походили на троллей, которые умерли, потом несколько месяцев пролежали в земле и слегка протухли. И воняло от них гнилью и мертвечиной.

— Откуда их столько? – прошептал Юлий, хотя уже знал ответ. Выходит, сон и слова демона были правдой.

— Здесь в древности произошло сражение между троллями и гномами. Павших в битве тут и похоронили. Чуть дальше до сих пор торчат тролльи могилы. Кто—то могущественный открыл эти могилы и поднял умертвий. И делает это снова и снова. Я каждую ночь убиваю восставших из мертвых. А следующей ночью они вновь оживают. Уже все заклинания перепробовала. Ничего не помогает.

— Хм! – Юлий слегка замялся и почувствовал, что краснеет. – Ты не пробовала прибегнуть к молитве? Искренняя вера в Русалку Небесную, молитва и покаяние могут спасти от нечисти.

— Молитва? – хмыкнула Эрика. Она выдернула меч из брюха твари и теперь чистила лезвие о снег. – Ты хочешь, чтобы я бросалась на упырей, вооруженная молитвой? Сколько мгновений продлится моя жизнь?

— Не только молитвой. Нужно верить, — тихо сказал Юлий. – Вы, чародеи, потеряли веру, от того все у вас наперекосяк, и жизнь не ладится, и мотаетесь по трактам, одинокие и неприкаянные.

Звонкий смех пронзил ночную тишину. Эрика запрокинула голову и хохотала вовсю. Ее волосы растрепались, глаза сверкали. Юлий взглянул на чародейку и невольно провел рукой перед глазами – для защиты от колдовства.

— Брат Юлий, ты разве не понял, что мы оба одинокие и неприкаянные? От того и живем вместе. Никому не нужные. Сколько продлится твой обет Русалке? Десять лет? А я буду одинокой всю жизнь. Любимый предал меня, а больше я никого и никогда не полюблю.

— Ты можешь отдать свою любовь Русалке, — робко заявил выездной инквизитор. – Небесная с радостью примет тебя и успокоит твою душу.

— От любовных ран нет лекарства. Когда—нибудь ты это поймешь.

Эрика вставила меч в ножны и посмотрела на храмовника:

— Дорогу назад знаешь? – спросила она. Юлий помотал головой.

Эрика усмехнулась, сунула руку в карман и достала черный камушек.

— Это поисковый амулет. С ним ты никогда не заблудишься. Всегда найдешь дорогу назад.

Она протянула камушек Юлию. Он взял и бережно опустил в карман мантии.

Обратно шли быстро и молча. Луна скрылась за облаками, стало темно. Эрика подбросила в воздух огненный пульсар – яркий свет разогнал черноту ночи. Идти стало легче. Когда вышли из леса, Юлий вдруг сказал:

— Завтра ночью поеду с тобой.

— Куда тебе? У тебя ведь даже меча нет, — усмехнулась Эрика.

— Попрошу Юрчика выковать меч из пыточных орудий. Таким мечом самое дело разить умертвий.

Эрика промолчала, лишь посмотрела на него долгим, пытливым взглядом.

Когда рассвело, Юлий уже стоял у ворот кузницы гнома Юрчика и нетерпеливо ждал, пока старый гном откроет калитку и поворчит на ранних гостей, на выпавший снег и морозец. А потом и на Юлия, когда тот объяснил, чего хочет от кузнеца:

— Меч из пыточных орудий? Да там же сталь людская, некрепкая. Грош цена такому мечу.

— Орудия освящены молитвами братьев. Меч выйдет – крепче некуда. В самый раз для нежити.

— Чародейка с осени воюет с той нежитью. И никакого толку. Думаешь, мечом ты быстрее их одолеешь? Санька из арбалета их расстреливал. Стрелами с серебряными наконечниками. Со всего села собрали серебра, кто сколько дал, я отлил наконечники. Да все без толку. Ничто эту нежить не берет. Заговоренная она.

— Все потому, что народ у вас здесь – темный и неверующий, — рассердился Юлий. Не выспавшийся, с красными глазами, продрогший в лесу, он сердился на несговорчивого Юрчика и на Грязи эти Непролазные, чтоб им пусто было, на зиму, на мороз, и на Эрику, которая бросается в лес, не ведая, что ее ожидает. И против кого она осмелилась бороться.

— Вот ежели бы вы обратились к истинной вере в Русалку Небесную, глядишь, и справились бы с этой нежитью, — вздохнул Юлий.

Гном смотрел недоверчиво, хмурил кустистые брови.

— В Непролазных Грязях испокон веку три народа живет. Люди, гномы и тролли. Живем мирно, никому не мешаем. Бывают ссоры – как без них. Вот на той неделе Ванька Пустохвост повздорил с Эганом Каменным за границы участков. Ни один уступать не желал. Чуть до драки не дошло. Иванка с братом разнимали их, уговаривали. А к вечеру уже ссоры ни в одном глазу. Вместе браги напились и до утра горланили похабные тролльи песни.

— Я к чему: вера нам твоя, брат Юлий, здесь лишняя. Мы верим в старые приметы. Ласточки низко летают – быть дождю. Подушки на стол класть – к покойнику. В зеркало при свече не смотрись – демона узришь. С приметами нам как-то ближе, роднее. Нежели с далекой Русалкой. Чем она Грязям нашим помогла? Тем летом деньги на храм собирали – другой брат приезжал. С каждого дома по десять золотых. Дороговастенько. И храм не построили, и деньги не вернули.

— Так вы же сами и разграбили ту стройку, — возмутился брат Юлий. — С храмовников какой спрос?

— Да я и не спорю, что мы виновны. Но денег на храм больше не дам.

— Так хотя-бы молитвы разучи. Они денег не требуют. И в грехах покайся.

— У меня грехов нет, — проворчал гном. – Кузнец я. Живу честным трудом. Чего и тебе, брат Юлий, желаю. Вместо того, чтобы лясы точить, подсоби--ка мне лучше в кузне.

До самого обеда брат Юлий работал помощником кузнеца. Умаялся, как вол на пахоте. Зато согрелся от жара кузнечного горна – лучше некуда. И мантия высохла. К обеду меч был готов. Сталь от «дыбы» оказалась прочной и крепкой. Юлий вытянул руку – проверил баланс и с улыбкой поглядел на изящные гномьи руны, высеченные на рукояти.

— «Верой и правдой» — красивый девиз.

— Этот девиз был на знамени нашего войска во время Великой Битвы Народов двести лет назад. Битвы, в которой полегло много храбрых гномов. Их тела сейчас покоятся на сельском кладбище.

—Так это ваши могилы торчат посреди леса? – Юлий невольно повысил голос, вспомнив, что за твари поднялись ночью из тех могил.

— И наши, и врагов наших извечных – троллей, — буркнул гном. – Негоже покойникам из могил вставать. Если чародейка их не успокоит, тяжко нам придется. Стрелы серебряные их не берут. Мечи тоже.

— Этот меч возьмет, — уверенно заявил Юлий, любуясь мечом. – Сталь орудий заговорена против неверующих. Сегодня же ночью пойду с Эрикой в лес и опробую меч на умертвиях. И тогда берегись! Всех отправлю обратно в могилы.

— Твои бы речи да умертвиям в уши! – проворчал гном и направился в дом — обедать. Работа работой, но обед для гнома важнее всего.

Едва Юлий вышел за околицу гномьего дома, как чуть не налетел на Иванку. Солнечным зимним днем девушка была диво как хороша. В лисьей шапке, румяная, свежая, с озорными глазами, Иванка казалась такой красивой, что у Юлия перехватило дыхание и радостно забилось сердце. Усталость будто демоны утащили, захотелось петь, громко и счастливо. Чтобы сама Русалка в небе услышала.

—Что же ты, брат Юлий, на войну собрался? – Иванка кивнула на меч, сверкающий ярче снега под солнцем.

— Хочу этот меч на умертвиях с вашего кладбища опробовать. Меч из освященной стали.

— Санька уже пытался их убить. Ничего не вышло, — Иванка тяжко вздохнула. – Каждый раз, как в лес уходит, я боюсь, что не вернется. А ну как там эти умертвия с ним расправятся.

— Когда боишься, нужно молитву прочитать. Давай я тебя научу.

Глаза Иванки сверкнули, как звезды в небе.

— А ей ты тоже молитвы читаешь, брат Юлий? Чародейке своей.

Юлий нахмурился, заморгал, желая понять, что же так рассердило красавицу. Да, видно, голова после бессонной ночи соображала неважно. Не понял он.

Они с Иванкой молча пошли вдоль улицы. Навстречу попадались сельчане, люди снимали шапки, здороваясь, гномы холодно кивали, тролли бросались жать руку. Иванка отвечала каждому искренне, сердечно. Юлий все не мог привыкнуть к теплоте и близости сельчан. В Моренилле народу тьма, никто не здоровается. Бежишь по улице, на других не смотришь. Будто их нет вовсе. В Грязях все по-другому. Кого увидишь, непременно остановиться нужно. Спросить про здоровье, про семью, доброго пожелать. Другие они здесь, в Грязях. Хоть и неверующие, погрязшие во грехе. И в то же время искренние, с душами бесхитростными и простыми. Обратить бы их в веру истинную — цены им не будет.

Возле дома чародейки повстречали Саньку и Эрику. Они стояли рядом и о чем—то серьезно разговаривали. Юлий ощутил странный холодок, дурное предчувствие. Иванка подбежала к брату и с тревогой спросила:

— Может, сегодня не пойдешь в лес? Матушка вся извелась, тебя ожидая. И я тоже.

— Надо идти, сестрица. Умертвий в лесу все больше. А ну как охотников наших убьют? Вот как стемнеет, мы с Эрикой и пойдем. Ее чары и мой арбалет – глядишь, и расправимся с мерзкими тварями.

— Я с вами, — шагнул вперед Юлий и выставил руку с мечом. – Освященная сталь, гномья закалка. В самый раз против нежити.

— Ты, брат Юлий, сражаться-то умеешь? Меч раньше держал в руках или все больше молитвами?

Санька широко улыбнулся, обнажив крепкие зубы. Юлий насупился, глянул на Иванку – та не смогла сдержать усмешку.

— Братья—храмовники регулярно упражняются на мечах. Я вместе с тобой буду разить нежить, пока смогу держать меч.

Глаза Юлия полыхнули гневом. Эрика рассмеялась:

— Чародейка, тролль и храмовник. Никакое умертвие не устоит.

Иванка сердито глянула на Эрику и повернулась к Юлию:

— Научи меня своей молитве. Буду читать, пока вы там.

Перед тем, как идти в лес, Эрика сказала, что всем нужно выспаться. Мол, от сонных воинов толку не будет. Чародейка забралась на печь и быстро уснула, а Юлий долго ворочался на своем тюфяке у двери. Тревожные мысли бороздили ум, не давали покоя. Закрывал глаза и видел лицо Иванки в солнечном луче. Слышал ее серебристый смех. И понимал, что быть вместе им не суждено. Ему десять лет – срок службы. Разве девушка согласиться ждать столь долго? Тем более такая красивая. Он вернется в Моренилль. Иванка останется в селе. Кавалеров здесь, как умертвий на кладбище. Все так и зыркают на красавицу. Да и нравится ли он ей? Юлий пытался вспомнить, как смотрела на него девушка, что говорила. Казалось, Иванка не отличает его от других, видит в нем лишь брата—храмовника, назойливого и неуклюжего.

Как покорить сердце девушки Юлий не знал. Не учили этому отцы—храмовники. Не писали в храмовых книгах. Любовь и служение Русалке были по разные стороны жизни. Не терпела Небесная соперничества. Сердца храмовников принадлежали лишь ей одной. Юлий и не собирался влюбляться. Пока не встретил Иванку. Не было девушки прекрасней ее. И предстоящая разлука с любимой тревожила и печалила храмовника. И мысль о том, что долгие годы ему придется жить без ее улыбки, света ее прекрасных глаз, тепла нежной руки была невыносима. Юлий почувствовал, как его охватывает гнев на Русалку, на храм, на инквизицию и на судьбу свою, одинокую и горестную.