Империя расколотых кругов. История Илзе.

Глава 1

Илзе. Та, что носит боль.

Умбра, пятнадцать лет назад

Она не помнила, как выбралась из подземелий.

Только бесконечный бег сквозь тьму.

Холодные камни, впивающиеся в босые ступни.

И крик. Чужой, пронзительный крик, который ворвался в неё и не желал стихать.

Она бежала, спотыкаясь о корни и билась плечами о стены, а внутри кричала женщина — так громко, словно её всё ещё пытали. Словно иглы менталистов всё ещё вонзались под ногти, а чужая воля выламывала сознание на части.

Илзе не знала, сколько длился этот бег. Может, час. Может, день. Может, она всё ещё там, внизу, а этот тоннель — просто очередной круг ада.

Но тьма вдруг расступилась.

Холодный, колючий ветер ударил в лицо. Серое, низкое небо нависало над головой. Илзе сделала ещё несколько шагов и рухнула на колени в грязь.

Она очнулась в подворотне.

Её выворачивало наизнанку. Тело ломило так, будто по костям прошлись железными прутьями, а в груди пульсировало что-то тяжёлое, горячее, совершенно чужое. Она свернулась в комок на мокрых камнях, прижимая ладони к рёбрам, и чувствовала, как боль женщины волнами разливается по её телу, не давая вздохнуть.

— Жива, — раздался сверху низкий женский голос.

Илзе с трудом подняла голову. Над ней стояла женщина с коротко стриженными седыми волосами и чёрной повязкой на левом глазу. Тёмная дорожная одежда, нож на поясе, несколько потёртых мешочков.

— Кто… ты? — прохрипела Илзе.

— Элира. А ты — та девчонка, что сумела выбраться из-под Сильверхейма живой. Обычно оттуда не возвращаются. А ты ещё и принесла с собой… — Элира чуть склонила голову, будто прислушиваясь к невидимому, — чужую боль.

Илзе попыталась встать. Ноги предательски подкосились. Элира не протянула руку. Просто стояла и смотрела — спокойно, оценивающе, без жалости.

— Пойдёшь со мной, — сказала она наконец. — Или останешься здесь. Здесь ты не протянешь и ночи.

Илзе выбрала идти.

Она не помнила дороги. Только как переставляла ноги, цепляясь за стены, когда мир начинал плыть. Как каждый вдох отдавался болью в груди, словно там поселилось живое, раненое существо, которое никак не хотело умирать.

Элира шла впереди, не оглядываясь. Илзе шла за ней — потому что другого пути не было.

В сыром подвале под старой лавкой пахло сушёными травами, плесенью и горьким отваром. Элира кивнула на табурет:

— Садись.

Илзе села, обхватив себя руками. Внутри всё ещё кричала женщина. Громко. Отчаянно. Илзе чувствовала каждую её боль, каждый удар чужого сердца.

— Ты её слышишь? — спросила Элира.

— Да… — голос дрожал. — Она кричит. Ей страшно. Больно.

— Её звали Мира. Учительница. Менталисты выжимали из неё всё, что она знала… и чего не знала. Она умерла там, внизу. А часть её осталась в тебе.

Илзе сжалась сильнее. Горячий ком в груди пульсировал в такт её собственному сердцу.

— Я не хочу её носить… — прошептала она. — Вытащи её из меня. Пожалуйста.

Элира покачала головой.

— Никто не хочет. Но это теперь часть тебя. Ты не сможешь её вырвать. Но можешь научиться с ней жить.

Первые недели стали настоящим адом.

Илзе почти не спала. Каждую ночь её вырывало из забытья собственный крик — чужой крик, раздирающий горло. Тело покрывалось холодным потом, руки тряслись так сильно, что она не могла удержать кружку. Иногда она часами сидела в углу, прижимаясь лбом к коленям, и шептала сквозь зубы:

— Замолчи… пожалуйста… замолчи…

Элира не утешала. Не обнимала. Не говорила, что всё будет хорошо. Она просто ставила рядом кружку с отваром и уходила, оставляя Илзе наедине с собой и с той, кто поселился у неё в груди.

Однажды Илзе осмелилась спросить:

— У тебя… тоже есть кто-то внутри?

Элира замерла на мгновение. Её единственный глаз потемнел.

— Был. Давно. Я научилась его не слышать.

— Как?

— Сломала себя. Вытравила всё, что могло чувствовать. — Элира говорила спокойно, будто о чужом. — Это работает. Но я не советую. Ломать себя — слишком высокая плата за тишину.

Илзе не поняла тогда. Но запомнила.

Однажды ночью Илзе проснулась от тишины.

Мира внутри затихла. Впервые за долгие недели. В груди стало пусто — холодно, страшно, невыносимо. Илзе вскочила, хватая ртом воздух. Тишина оглушала. Она шарила руками по груди, словно надеялась нащупать ту тяжесть, что мучила её всё это время, но внутри было совершенно пусто. И эта пустота оказалась страшнее любого крика.

— Не бойся тишины, — раздался из темноты голос Элиры.

Илзе вздрогнула.

— Она не ушла, — продолжила Элира. — Просто устала. Как и ты. Отдыхай, пока есть время. Завтра она закричит снова.

Илзе запомнила эти слова.

Она начала учиться строить стену.

— Дыши, — повторяла Элира, кладя тёплую ладонь ей на солнечное сплетение. — Не борись. Отдели. Это не твоя боль. Твоя — здесь. А эта — снаружи. Пусть остаётся снаружи.

Иногда получалось. Иногда нет. Были дни, когда Илзе казалось, что она никогда не научится. Что Мира будет кричать в ней вечно, а она так и останется пустым сосудом для чужой боли.

Но однажды, сидя на крыше и глядя в серое небо Умбры, Илзе вдруг почувствовала, как может дышать полной грудью. Без усилий. Без желания свернуться в комок и выть.

Мира внутри не замолчала. Но её крик перестал быть криком. Стал тихим, непрерывным гулом. Как дальний прибой. Как ветер в трубах.

— Получается? — спросила Элира, появившись за спиной.

— Почти, — ответила Илзе.

Наставница усмехнулась — впервые за всё время.

— Почти — это уже начало.

Через полгода Элира впервые взяла её в Нижнюю Умбру.

Таверна тонула в шуме, дыме и кислом запахе дешёвого вина. Элира села в тёмном углу.

— Смотри. Не закрывайся.

Боль ударила со всех сторон. Илзе почувствовала липкий ужас толстого мужчины под громким смехом, голод и унижение девушки с подносом, тупую тоску старика в дальнем углу.

А у женщины в тёмном платке внутри была страшная пустота.

— Она… словно уже мертва, — тихо сказала Илзе.

— Три дня назад её мужа продали в Пайкстоун, — ответила Элира. — А ребёнка — следом. Теперь она ходит по тавернам и ищет того, кто вернёт их. Хотя уже поздно.

Элира подошла к женщине. Та внезапно схватила её за руку — пальцы были ледяными, дрожащими.

— Помогите… я отдам всё…

Илзе почувствовала, как чужая боль женщины остро отозвалась у неё в груди — тяжёлая, безнадёжная, но всё ещё цепляющаяся за искру надежды.

Элира наклонилась и что-то тихо сказала. Женщина не заплакала. Она просто закрыла глаза, и дрожь в пальцах на несколько секунд утихла.

Когда Элира вернулась, Илзе спросила:

— Ты ей помогла?

— Нет. Но дала почувствовать, что её услышали. Иногда людям нужно не решение. Иногда — просто присутствие.

Прошло ещё несколько месяцев. Элира брала Илзе всё чаще.

Однажды, возвращаясь домой, они попали под ливень. Элира свернула в полуразрушенную сторожку у старого моста. Внутри было темно, пахло сыростью и гнилым деревом. Илзе сидела на корточках, прижимаясь к стене, и смотрела, как вода стекает по лицу наставницы.

— Ты никогда не рассказывала, как потеряла глаз, — сказала она.

Элира не ответила. Сняла повязку. Под ней оказалась пустая глазница с тонкими, похожими на корни шрамами, уходящими в висок.

— Это было наказание, — сказала она наконец. — Я привела не тех людей. Или не туда. Уже не помню. Но те, кому я служила, решили, что одного глаза мне достаточно, чтобы видеть дорогу. А второй — чтобы помнить цену ошибки.

— Тебе было больно?

Элира усмехнулась.

— Сначала — да. Потом я научилась не чувствовать. Как и многому другому.

Она надела повязку обратно и посмотрела на Илзе.

— Поэтому я и говорю: не ломай себя. Ты ещё можешь чувствовать. И свою боль, и чужую. Это дорогого стоит. Даже если сейчас кажется, что дешевле было бы вырвать всё с корнем.

Илзе молчала, обдумывая её слова.

— Ты жалеешь? — спросила она. — Что сломала себя?

Элира долго не отвечала.

— Иногда, — сказала она наконец. — Когда вижу, как ты учишься дышать, несмотря на Миру. Тогда жалею.

Следующий их выход случился через несколько дней.

Элира привела Илзе в лачугу на окраине — там жила молодая женщина, которая неделю назад потеряла мужа. Он сорвался со скалы в Серых землях, и тело так и не нашли. Женщина сидела на полу, обхватив колени, и не двигалась. Внутри неё была не пустота — в ней жила острая, режущая боль, которая не давала дышать.

— Останься с ней, — сказала Элира. — Я скоро вернусь.

И ушла.

Илзе осталась одна. Она чувствовала, как боль женщины отзывается в её собственной груди, как Мира внутри тревожно шевелится, словно узнавая что-то знакомое. Илзе села рядом — не слишком близко, не слишком далеко. Просто рядом.

Они молчали долго. Может, час. Может, два.

— Он обещал вернуться, — вдруг сказала женщина.

Илзе не знала, что ответить. Внутри неё Мира тихо, ровно гудела, и вдруг Илзе поняла — не нужно придумывать правильных слов. Нужно просто быть.

— Он не вернулся, — сказала она.

Женщина повернула голову. Глаза у неё были красные, опухшие.

— А ты… ты тоже кого-то потеряла?

Илзе хотела сказать «нет». Но внутри Мира вдруг стала теплее.

— Да, — сказала она. — Давно. Она умерла там, где я не смогла ей помочь. И теперь часть её живёт во мне. Иногда мне кажется, что я ношу её вместо того, чтобы жить своей жизнью.

Женщина молчала, глядя на неё.

— Мне никто не говорил таких слов, — сказала она наконец. — Все говорят: «Время лечит». «Ты справишься». «Он бы не хотел, чтобы ты плакала». А ты просто сказала, что носишь.

Она помолчала.

— Может, и я буду носить. Не забывать. Просто… носить.

Когда Элира вернулась, женщина спала, свернувшись калачиком на полу. Илзе сидела рядом, прислонившись спиной к стене.

— Ты говорила с ней? — спросила Элира.

— Я просто была рядом, — ответила Илзе. — И сказала правду.

Элира посмотрела на неё долгим взглядом.

— Это и есть твой дар, — сказала она. — Не лечить. Не спасать. Быть рядом. И не бояться своей правды.

Однажды их позвали к старику. Он лежал на узкой койке, глядя в потолок пустыми глазами. Внутри него пульсировало что-то чёрное, тяжёлое, невыносимое — сорок лет вины за преданного друга.

Илзе села рядом. Чужая боль ударила с такой силой, что перехватило дыхание. Она чувствовала каждую минуту этих сорока лет. Каждую бессонную ночь. Каждое воспоминание, которое он переживал снова и снова.

— Ты не виноват, — сказала она тихо. — Он знал. Он простил тебя ещё тогда. Ты просто не позволил себе это услышать.

Старик повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то живое. Потом он заплакал — тихо, беззвучно, впервые за сорок лет.

Когда они вышли, Элира долго молчала.

— Ты почувствовала? — спросила она наконец. — Не только боль. Но и то, как она уходит. Как облегчение приходит на её место.

Илзе кивнула. Она действительно почувствовала это лёгкое, почти незаметное облегчение в груди старика.

— Ты сможешь это делать, — сказала Элира. — Не для всех. Не всегда. Но сможешь. Это твой дар.

Годы шли.

Илзе выросла. Стала выше, тоньше, острее. Рыжие волосы красила хной, чтобы не привлекать лишних взглядов. Научилась двигаться бесшумно, исчезать в тенях и читать людей по тому, как у них сбивается дыхание или дрожат пальцы.

Мира внутри осталась — тихая, грустная, но уже не разрывающая грудь. Иногда, стоя на крыше и глядя в сторону далёких башен Сильверхейма, Илзе шептала ей:

— Я выжила. А ты нет. Но я помню тебя. Всегда помню.

Иногда ей казалось, что Мира отвечает — тёплой волной в груди, лёгким облегчением. Тем, что боль становится чуть тише.

Илзе больше не хотела избавиться от неё.

Она научилась не просто носить чужую боль — она научилась понимать её. Принимать. И иногда, очень редко, помогать ей уйти.

Элира смотрела на неё и молчала. Но в её единственном глазу иногда мелькало что-то тёплое. Что-то, похожее на гордость.

Однажды вечером Элира позвала её в кабинет.

— Придут гости. Сын Вайлента, беглый солдат, мальчик, который слышит мёртвых. Ты отведёшь их через Серые земли в Сильверхейм.

Илзе усмехнулась уголком губ.

— В Сильверхейм? Ты серьёзно?

— Ты лучшая. И ты уже достаточно сильная, чтобы вернуться туда… хотя бы краем.

Илзе промолчала. В груди, в знакомом месте, где уже пятнадцать лет жила чужая боль, что-то тихо шевельнулось. Не страх. Не боль. Что-то другое.

— Ты боишься за меня? — спросила она.

Элира помолчала.

— Я боюсь не за тебя. Я боюсь, что ты снова перестанешь чувствовать себя живой. Ты научилась носить чужую боль. Но иногда, Илзе, ты забываешь, что у тебя есть своя.

Она подошла ближе и коснулась плеча Илзе.

— Твоя боль — не только Мира. Твоя боль — это то, что ты была ребёнком. Что тебя бросили. Что ты прошла через то, через что не должен проходить никто. И ты имеешь право чувствовать это. Не только её. Себя.

Элира протянула ей гладкий серый камень с выцарапанной руной.

— Чтобы помнила, кто ты есть. И чья боль тебе на самом деле принадлежит.

Илзе сжала камень в кулаке. Он был тёплым — теплее, чем следовало.

Они встретились у старого колодца на окраине Умбры.

Сын Вайлента — высокий, напряжённый. Беглый солдат — молчаливый, с тяжёлым взглядом человека, который видел слишком много. И мальчик.

Тощий, бледный, с огромными серыми глазами, в которых отражалось что-то нечеловеческое.

Илзе смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то дрожит. Не Мира. Она сама.

— Илзе, — представилась она.

— Лиан, — тихо ответил мальчик.

Он посмотрел на неё так, будто видел насквозь.

Илзе отвела взгляд.

— Идём. Нужно успеть до темноты.

Серые земли встретили их ветром и холодом.

Илзе шла впереди, выбирая дорогу между болотными огнями и провалами, которые тянулись к путникам липкими, голодными пальцами. Мира внутри неё гудела тревожно, предупреждая.

Ночью они развели костёр.

Лиан смотрел на огонь.

— Ты не такая, как кажешься, — сказал он вдруг.

Илзе подняла голову.

— В тебе много боли… но она не твоя.

Она замерла.

— Женщина. Она кричит. Ей страшно. Она смотрит на тебя… с жалостью.

Внутри всё оборвалось. Стена дрогнула.

— Откуда ты… — начала она.

— Я слышу их, — тихо сказал Лиан. — Всех, кто не ушёл. Она… Мира. Она хочет, чтобы ты знала. Она благодарна тебе. За то, что ты не забыла. Но она просит… чтобы ты тоже помнила о своей.

Илзе смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Она говорит, что ты заслуживаешь жить, — закончил Лиан. — Не только носить. Жить.

Поздно вечером, когда остальные уже спали, Илзе сидела у костра.

Она чувствовала, как внутри Мира затихла. Не замолчала — просто ждала. Слушала.

— Мне было восемь… — сказала Илзе, не оборачиваясь. — Я пряталась от дождя в старых подземельях под Сильверхеймом. Там была женщина. Седая, с добрыми глазами. Её звали Мира. Менталисты вошли к ней. Она закричала. А потом её боль… она просто перепрыгнула в меня. Как будто я стала её продолжением.

Она замолчала, глядя на угли.

— Иногда мне кажется, что я не Илзе. Что я — это она. Та, что умерла. А я просто ношу её память. Её боль. Её жизнь.

Лиан сел рядом. Его глаза в темноте светились тем же серым светом.

— Мою мать тоже звали Мира, — сказал он.

Илзе усмехнулась — горько, безрадостно.

— Значит, мы теперь родственники по боли.

— Это плохо? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Иногда мне кажется, что носить чужую боль — это проклятие. Что я никогда не смогу быть просто собой.

Она помолчала.

— А иногда… я думаю, что это единственное, что делает меня живой. Что если бы не Мира, я была бы пустой. Как та женщина в таверне, у которой забрали ребёнка.

Лиан коснулся её пальцев. Ладонь была холодной, но живой.

— Ты заслуживаешь жить, — сказал он. — Не только носить. Жить.

Илзе сжала его пальцы в ответ.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже помню, — ответил он.

Она отвернулась к темноте, но впервые за долгие годы в груди стало чуть теплее.

Не потому, что боль ушла.

А потому, что её наконец-то кто-то по-настоящему увидел.

Конец.