Илиата. Повесть вторая

Янтарник

За первый рассвет, на мощи тенявой, далеко-то умчалась повозка по дороге холмовой. Илиата вперëд-то за шторку поглядывала, дивясь, как складно пáрой Висмут с Оле одной упряжью движут. Улыбнулась женщина сама себе, обернулась, на брата глянула: он весь в себя погрузился, жизнь да с памятью, держащих хватко его, за спиной оставляя. Знала она о тяготах Алита, одиннадцать с лишним зим замкнувших его на себе, да из радости жизненной только еë заботой ему оставляя.

Не стала брата тревожить, сама раздумьем зашлась: жизнь-то старая в Улуре осталась, так там ей и быть. И ни сомненья, ни запиночки она на пути этом новом не чуяла. Как ночью от тенявых знак получили, вместе с гостем вышли-то за порог. А оттуда уж чернявые, как Ларея в птичьем виде спровадили, так их тенями да как подхватили и помчали к конюшенным, мимоходкой стражу городскую попугивая. И не было ни одного отголоска печали иль сожаления в сердце пекарушки, только задиристый дух им в опоследку смеялся.

Меж тем, слетели с очередного холма вороные, да притормаживать начали, вскоре совсем останавливаясь.

Выглянула Илиата наружу, ойкнула - пуста упряжь. Осмотрелась, да улыбнулась: две тенявы как были конинами, так в том виде к речушке-то и прилипли - отпаиваются.

Вышла она из телеги, осматривается: чу́жда ей сторонка-то эта, они ж с братом с севера в город пришли. А после ток по окружным фермам да садам временами-делами погуливали.

А тут вокруг всë в холмах зеленющих, где повыше, а где поширше, цветами полянки желтят-розовеют, вокруг разрозненных деревьев гибких раскинутые, будто лужицы краской разлитые.

Следом к ней Алит подошëл, тож встал осматриваться, опосля своим глазом мастерским повозку-то изучив. Взялся с одной из сторон крышу перетягивать, головой покачивая - слабоваты оказались узлы.

Меж тем к ним тенявы вернулись, уже в своëм, человеческом облике. Утираются, довольные, вдоволь воды нахлебавшись и мальчишка задористо словеса заводя:

- Ух, хорошо получилось. Все при месте, да на местах. Сча на двоих-то своих походим немного и дальше рванëм.

- Куда хоть спешим-то? А то за вашим хохотом полуночным не слышно то было, - тем же тоном улыбнулась ему Илиата. Висмут глаза удивлëнные сделал и давай еë спрашивать, как она, крепко спящая, их сговор подслышала.

А она, корзинку запасов съестных вынимая, ему говорит:

- Дак вы ж молодцы, ни один дымоход печной не закрыли, пока беседы вели.

- И ты всë-всë слышала? - ахнула Оле, смущеньем краснея. Подбодрила еë пекарушка, скрыв малую капельку:

- Не всë. Первым хохотом вы с меня сонку-то скинули, - она сама себе головой покачала и, словно себе же, продолжила, - я и до вас-то знала, что звук по камням хорошо ходит, а с вашими звонкими - так то ещë лучше. Лежала да думала, что самое нужно с собою-то взять.

- Ты уж тогда и решила, что с места уйдëшь? - присоединился к беседе суровый Алит, с повозкой покончив. Илиата ему, как в прошлый, хитрó улыбнулась и, словно бы ни к кому, лëгким словом добавила:

- Хватит с нас того места, потерьного. Дальше пойдëм, хоть с ними, хоть сами. В новом месте, да новой жизнью осядем.

Кузнец хмуро покивал на еë-то слова, в глубинке сердца потухшего теплом радуясь ей в благодарность. Повернулся он к запруге пустующий, опосля на двух вечных приглянул и спросил:

- Вы и дальше на себе нас потянете? Иль согласны в ближний город за парой конной зайти?

Оле плечиком только в ответ повела, губки поджала и на чернявого взгляды подбрасывает - он за собой потянул, ему и ответ давать. Даже, хотя бы, по праву старшего.

Висмут девчачьи метанья заметил, по-своему их расценил. Поскрëб затылок, раздумывая: ему-то не трудно, по-лëгкой дорога даëтся. Но то ему, а кучерявой-то как? Поди с тенями своими так вообще по земле ни разу сама ногами не топала. Тяжела ей будет прогулка, с его темпом да стойкостью. Потому порешил, что лучше в местечке ближнем пáрных взять. Тем и ответил, на бородатого глядя. А он взгляду горячий весь, жжëтся, как уголь. Но видно, что не по жизни такой, а в последствии. С таким, думал Висмут, не захочешь, а считаться придëтся - он это, вдобавок, прошлым днëм подтвердил.

Илиата, меж тем, их всех на перекус утренний созвала. Расселись вчетвером в телеге и остатки хлебов жуëт, водицей прихлëбывая.

- Мы если день ещë в упряжи сдюжим, - говорил мальчишка теняве, - то к вечеру на постой трактовый попадëм. Там пару конную и поставим, да сами насладиться дорогой сможем.

- Мне и так нравится, - ответила Оле, поразмыслив чуток, да к чувствам своим прислушиваясь, - я таким ходом впервые в пути. Прежде только тенями ходила, - подтвердила она догадки мальчишечьи.

Тот ей в ответ ухмыльнулся кривенько, поддевая беззлобно:

- Посмотрю я к вечеру на твой настрой.

Опосля взгляд к пекарушке обратил, на первый вопрос отвечая:

- Мы спешили ток Улур покинуть, пока толпа на тебя в оконцове не взъелась. А дальше спокойней пойдëм, к морю на западе. За камнем янтарным.

И стал он ей рассказывать, что за камень такой и где водится. Сам говорит, но загривком-то чует, что брату еë это тож интересно. Да девчона, словно с ними сговорная, вдобавок уши развесила. И каждое слово его-то сидят да и ловят.

Сдержал вниманю такую старшая тень и в красках-подробностях, самознающих, им про Янтарник всë разложил.

Камень такой только в море сподручно найти. Но перед тем, нужо с Хранителем на уговор обменный пойти. После которого, если две стороны свои части исполнят, будет со дна им поднят чистый янтарный кусок. А они из него уж каждому по камешку личному сделают.

Потому как не может Янтарник ни продажным, ни обменным-то быть - он у каждого свой, разве что по наследию в иные руки перейти может. Но такого ещë за двадцать три года не бывало - нет у вечных наследников.

Слушали его рассказы до второго рассвета, удивленьем своим то там то тут углубляя. Так, слово за словом, узнали они, что путешествие с камнем по-свойски опасно - бросить он может в место любое.

Помрачнел мальчишка, пример приводя: рассказал как девица одна без ноги так осталась - в лаву подземную ей угодив. Так и ходит теперь в высокой сапожке, соратниками по-своему сделанной, будто нога всë ещë настоящая.

Брат с сестрой головами качали о таком чу́дном камне узнав. Им двоим, жизнь потоптавшим, было лишь любопытно - не бóязно. А Оле от слов мальчишечьих порядком взгрустнула - встречала она девицу ту, белоснежную. И всë ей непонятно ставало, как с еë-то силой немыслимой, она почти целу нога стеряла. А с таким-то знаний прибавилось, прояснилось.

За беседой да за рассказами запасы подъели, водичку пополнили и, двумя возничье место занявшими, да другими двумя вороными к повозке приставшими, с места дальше сорвались, опережая солнца неспешные.

Рыжий

Меж тем как повозка от города далече умчалась, на улке улуровской да пустынной, внутри лавки торговой, одна теня со стены шевельнулась, из себя хозяина выпуская. Видком на пяток лет постарше Висмута, а рыжий весь, будто костëр из волос на макушке каждодневно разводит.

Осмотрел он место побойное с удивленьем таким, что челюсть свою едва на полу искать не пришлось, вопросом задумался: что за напасть на его дельца-скупку свалилась. Походил, посмотрел, с окон разбитых на улицу глянул, отступив на полшага, встревожившись, эхо силы признав: вся та булочная, что против окон стояла - вся в чëрных следах. Будто тени по ней целу вечность топтались. Похмурел парнишка, вглубь соседова дома пройдя - такие следы только от старшего остаются, по его же указке - чтоб другой теневой их видел и знал, кто в этом месте хозяйничал.

Смутило рыжего присутствье такое, он решил средь городских понаслушать, что случилось-то и жив ли торгаш. А то, он ж расстарался, ему с Такота обмену обещанную на целый день раньше принëс. А тут вопросы одни: где искать, да кому теперь отдавать и с кого за выкуп-то спрашивать.

Ток собрался он тенюхой своей наружу-то выйти как слышит: шаги строевые. Он, в осторожности, в тень шагнул, да к стенке прилип, замираючи: их старший крепко учил, чтоб без потребности никому в глаза не бросались.

Стоит, наблюдает, как четверо стражей градских в его сторону топчут. Сначала вспугнулся, но скоренько успокоился - с чего бы на него, только пришлого, уже с оружкой идут. Не по его душу, значится, а к месту побойному.

Рыжий совсем в темени растворился и незаметным ручьëм к главному да прилип.

Ходит след в след, как тени положено, да всë слушает о чëм люди бормочут.

Узнал он немного: говорили про двух караульных с перепугу сбежавших; телегу тенями угнаную; да о том, как сильно вещи побили-помяли, опосля того, как их в кучи сгребли. Насторожило рыжего крайнее - сетовали люди-то на ворожбу усыпную, а это ему важно сталось - тенями владеет, да поусыпной такой, только одна. Та, которой он след ложный выдал, чтоб от еë внимания злобного подъизбавится. Смекнул рыжий, что нужно теперь под воду лечь, затаиться до времени. Иначе она, если его вживую-то сыщет, так же вживую с него шкуру сдерëт.

Ходит он дальше за стражей, прислушивается, в дело пословно вникая: в булочную зашли, подивились порядку вокруг, приговаривая:

- Видать пекарушку тож теня заграбастала. Да ток посмотри как спокойно.

- Дак мож она сама с тенëй напросилась-то? После того, что случилось, я бы тож ушëл.

- Всë ж зря люд на неë-то накинулся.

- Придëтся самим теперь булки-то печь. Я кислиной чаваркиной детей кормить в жись не стану.

Каждый слово сказал, рыжего на след напуская. Хотя бы о том, что у женки этой он про скупца, может, узнает. Они соседями всë ж тут были.

Ходит дальше за главным, слушает-смотрит, а про себя картинки-то складывает, размышляя: самим по себе теням телега без надобности. Даж когда скарба много берут: тень-то бездонная, много вмещает. Правда, чем больше берëт, тем сама тяжелее становится, неподъëмнее. Но суть-то в том, что даж живого можно тенью-то вывести. Не сходилось у рыжего в этом месте. Разве что если кто-то из людей угнал. Да хотя бы те два караульных. Но тогда почему все кони на месте?

Додумал рыжий аж до того, что самому жарко стало, да в голове иголки засели. Махнул он на это дело рукой, слыша о том, как стража в погромленой лавке торговой средь вещичек, несколько кражи местной нашла. Подумал рыжий, что дурак всë же скупка: он говорил же ему, что нельзя вещи с места в том же месте толкать. Даж старые и одиночные - всë равно кто-то признает, да с разборками явится.

Что важнее-то стало, пока в лавке шуршали, вспомнила стража, как торговца теня увела, да сильно так - они ж всем скопом мужичка держали-тянули, ан-нет, всë равно силе колдунской проспорили.

Схватился рыжий за это, снова думает: уж не старший ли скупку увëл? Ток зачем?

Вздрогнула тень под ногами у главного, благо хоть незаметно для всех. Догадался он, вокруг чего шевеленье случилось.

Значит, подводил он черту, Висмут как и Мора чëрную книгу ищет. Только если она без стесненья целы дома разом обносит, вещьки без потребности бьëт, Висмут действует точечно, аккуратно, привлекая внимание для отвода глаз. Но странно рыжему было, потому как он ей-то солгал о месте, где книга. Сам-то он знать не знает, просто к слову пришлось. А старший? Тож по следу ложному ходит? Иль так сошлось, что был тут с другими делами, да где-то всë меж собой съехалось-пересеклось?

Заболела голова рыжая от слишком многого, непонятного, безответного. Решил бросить дело, но вспомнил, что торгаш-скупка нужен - у них сделка открытая. Вздохнул шибко нехотя и выскользнул в теню на полу из тени-то главного, когда они друг с дружкой слились. Не хочешь быть пойман - будь незаметен - так их всегда старший учил.

Посидел, посмотрел как стража до погреба торговой лавки добралась, да и выскользнул прочь по подстенным рекам-теням.

Перетëк он так до конюшенных, по пути в уши ловя пересуды о ночке прошлой, о плясках буйных, о пакостях, тенями устроенных, да о зловещей телеге, что на запад предрассветный город чëрной дымкой покинула.

Знач, порешил он, всë ж за телегой идти. Может там-то хоть что-то ответное встретит. А если и нет, то просто скроется, как и не было никого-ничего.

Выскользнул он за ворота, по развильной дороге, на запад-то в следах устремляясь, да не успел шибко далеко-то уйти. Его всего в миг скрутило, словно ленту стальную, да так же в тени и сжало-прижало.

Поймали рыжего тени другие, вместо пути намеченного в друго место-то потащили. Он внутри тени даж брыкаться не стал, лишь ухмыляется кривенько: дура Мора-то, если думает, что вор теневой по одной дорожке протоленой ходит. Еë ловушка окружная сработала, видно, поставленная уже после того, как телега с тенями ушла. Хороша, конечно, но слишком раскидиста. Не нужно тень так сильно растягивать, а то ведь в тонких местах она и прилопнуть же может. Особенно если в этом ей подсобить - размышлял рыжий, из своей тени, внутри ловушечной, призваной иголочку доставая, да в нужное место на полотне темнющем еë втыкая. Вздрогнуло марево, стальной хваткой послабнув. Улучил момент рыжий камень янтарный в руку из той же тени своей вложил, да сжал кулак покрепче, к душе привязанной уносясь.

Он этот тайный ходок меж собой и скупкой-дельцом ещë давно проложил. Как раз вот на случай, чтоб тени другие от себя отвлекать, да сбивать их со следа. Да вот в этот раз опять удивляться пришлось.

Он ж с одной западни выскочил, но на выходе в другую попал - провалился в чужую тень, будто в мешок. А там уже есть кто-то. Соеденив части событий, да картинку поскладывав, понял рыжий, что скупку своего он-то нашëл, но вместе с ним в плену оказался.

Поддержка

Шла повозка лихо да бодренько, пыльным дорожным облаком себя прикрывая. Холмистая даль на подъëм потянулась, да и сравнялась долиной цветущей, по дальним сторонам лесами пушистыми ограждëнная.

Домчали до кромки лесной, притормаживая. А как под сень-то зашли, один вороной их с дороги в сторонку повëл, ровным шагом меж деревьев виляя. Добрели до лужайки, с озерцом, будто лужею, да и встали совсем у воды. Распряглись, поразмялись, да видно уж, что девчине непросто. На дрожащих ногах походила вокруг, да присела на краю телеги-то. Илиата за ней наблюдав, к чернявому обратилась, с озера умывающемуся:

- Тяжко ей, хоть и молчит. Далеко до постоя?

- Часа четыре бодрого ходу, - отвечал он ей, хмурясь задумчиво, - но я думаю, что до ночи мы здесь лагерем встанем. Я ж не мучитель какой, чтоб еë до последнего вздоха гонять.

Согласилась с ним женщина, к брату, округу оглядывающему, подойдя. Он Висмута слышал и решал теперь где да какое костровище сложить. Пока головой-то крутил, шевеленье приметил: зайца бродящего, шкурой белою.

- Вона ужин наш ходит. Было б ток чем подбить.

- Чу подбивать-то? Смотри сколь поросли всюду, силок поставим, так сам и поймается. Верëвка-то с нами есть.

- И как ты тропу заячью искать собралась? Поди ж в следопыты успела заделаться?

Рассмеялась женщина, негромко, чтоб зверьë не вспугнуть. Да и ответила кузнецу:

- Ты поди уж забыл, как мы в детстве-то жили? Сколь дичи разной с отцом ловили в предгорных лесах. Чу не помнишь, чоль?

Алит вздохнул тяжело да сурово, руки потëр:

- Много забылось, затерялось-то, не суди.

- Я знаю, - шепнула женщина брату, на спину его ладонь приложив, - но голодными не с руки нам быть, да и на шеях у вечных не годно сидеть. Так что, пока они отдыхают, будем мы с тобой вспоминать, как силками охотиться.

Согласился хмурый кузнец, без слов сестрицу благодаря за пособу, да за поддержку. Думал он, кабы не забота еë, он бы в тот свой год самый тëмный так и сломался б, да сгинул.

И взялись они из верëвки петельки накручивать, оба поглядывая, где тропка заячья вьëтся.

Меж тем Висмут к теняве подошëл, осмотрел: шибко она истощилась-то в такой сильной тенеформе-то быть. Осмотрел ещë раз и, догадками маясь, начал подспрашивать:

- У тебя все-то тени на месте, при себе?

Она на него посмотрела, промолчав, и головой качнула: в разных местах у неë они пораскиданы, на случай, если в место какое одним шагом попасть. Вздохнул чернявый, наставничая:

- Созывай, собирай. Иначе сил с тебя вытянут столько, что если после через двадцатку дней на ноги встанешь - уже хорошо.

Она хотела ответить сопротивненько, но сама же чуяла, что шибко тяжко дорога даëтся, хоть и нравится путешествьем таким. Кивнула, с телеги на землю соскользнула и, тенëй обратившись, стала своих собирать.

Висмут за ней наблюдал, подсчитывая, да головою качал неодобрительно, приговаривая:

- Молодая, да глупая. Самау́чилась, да не выучилась. Это ж наша основа - силу свою при себе всегда-то держать. Если случится что, как наскоро-резво от врага отобьëшься и преследников скинешь? Не распыляй себя попусту, - такими словами он еë вид человеческий, приободрëный, встретил.

- Семнадцать луж насчитал. И то, полагаю, это не все, - строгими нотами вновь завëл, - ток все они одинаковы. Где твоя главная?

Смутилась девчина, потупилась. Чернявый сразу всë понял - встречался с таким: теми, кто собственных Сущностей стеснялся и никому не показывал, втайне при себе лишь держа. Знал он к чему такое приводит, потому как можно мягче словами повëл:

- Не держи еë взаперти, даже если стесняет тебя еë же присутствие. Твой Сиитал - ровно половина тебя. Заглушишь, задавишь совсем без силы останешься. А если она ещë и обидится, да обозлится, то сама тебя и сожрëт. Они тоже живые, волю любят, да приключения.

Расфырчался мальчишка, в сторонку-то отступив, руки скрещивая:

- Зови давай. Полюбоваться хочу, - и расплылся ухмылкой задиристой, - по праву самой старшей тени из вас.

Насупилась Оле в стеснении-робости, да ток ладони вместе сложила, свою тень призывая. Из лужицы чëрной, на руки еë, зверëныш меленький выявился с длиннющим хвостом, на кончике кисточкой. Сидит, не шелохнется, только ушами огромными по сторонам водит. Присмотрелся Висмут, руку раскрытой к зверьку протянув. Тот, почти чуть живой, будто сонный весь, голову повернул, к ладони принюхиваясь.

- Совсем ты заездила тушкана своего, - упрекнул девчину чернявый, - и чего ты стесняешься? Зверь хоть и малый, но шибко хорош, проворством да скоростью. Чуткий и зоркий. Так что с ним не так?

И смотрит пристально, что ей совсем не по себе делается. Но собралась она с духом, зверька в ладонях к сердцу прижав, ответила:

- Смеялись над нами, за размеры да форму. У всех Сииталы статные, почтенные, сильные. А мы так, мышата пустынные, - дрогнул еë голос от обидок томящихся. Понурила голову, вот-вот слезами собравшись поляну топить. Дрогнул зверëк в еë руках, да словно в ещë глубжий сон стал проваливаться.

Схватил еë Висмут за плечи, да встряхнул хорошенько, на себя вниманье-то обратив и говорит твëрдым голосом:

- Не смей никого, кроме сердца своего, о Сииталах слушать. Каждому дана Сущность по внутренней схожести. Забыла уже? Иль сначала не знала?

- Тебе-то легко говорить, - скривила губы кучерявая, - твоя Ллой изыскана, тень-убийца, да грациозна.

Хмыкнул чернявый, ухмылкой искрясь и чуточку суть вещей искажая:

- Это сейчас она такая, у многих в зависти. А ко мне в первый раз угрëм толстым прилипла.

И рассмеялся, на изумленье девичье глядя. Отпустил еë плечи, словцом подтолкнув:

- Пробуждай тушкана своего, да откармливай. Как сил соберëте, мы с Ллой вас научим, как тене в постоянку обличье менять. И не слушай больше никого. Твой Сиитал, только твоë сокровище. А его ценность у всех повкусово разная.

Видит он, что девчине попроще стало, да вдобавок рассказывает, что знает друида одного, у кого Сущность как веток пучок, беспорядочно скомканный. И, говорит, друид тот эти ветки так любит, что каждый раз, в дорогу собираясь, в капюшоне походном гнездо ему вьëт из листвы да цветочков.

Приободрили слова старшего, хихикнула Оле, сомненья-стесненье своë поборов. Отпустила с рук зверька на пенëк, да напротив присела. Сидят, друг на друга поглядывают, внутри сердец своих да общаются.

Отошëл Висмут в сторону, на брата с сестрой, ловлей зайцев подзанятых, глянул, да почуял, как подтележная тень потяжелела.

Распëрло его от хохота внутреннего, что ажно закашлялся, порыв в себе удержав: таки кто-то шальной на живца-то поймался, вот и пусть пока в одном мешке посидят.

Оле

Словили к закату первому трëх беляков. Да рослых, мясистых, шкурой матëрых. Одну, правда, обратно спустили: то зайцева мать на сносях оказалась. Остальных, верëвкой собранных, Алит за уши взял, да инструменты свои прихватив, в сторонку ушëл на забой да раздел. За ним, след в след, чернявый-то увязался, подсобляя, да уши с лапами и хвостами клянча, ссылаясь на то, что знакомый его может амулеты добротные с них понаделать. Кузнецу причины были без надобности, хотя интерес где-то в сердце-то пробуждали: такой их нынче-то путь, непонятный сперва, да необычный. Начинал он им проникаться, да вместе с этим к вечным прислушиваться.

Илиата, меж тем, с телеги котелок со столовой утварью утянула: хороши ж тени в подмоге, без сундуков да мешков необъятных с собой вещей нужных всяк разных-то насобрать могут.

Стала костерок собирать из хворостины на проплешине поляночной, как к ней Оле приблизилась. Руки замочком за спиной держит, а на макушке, в лохматине еë кучеряшечной зверëк тëмной кочкой сидит. Чëрными глазками вокруг-то сверкает, мир красочный да разглядывая, и ушами всë водит безостановочно.

Улыбнулась им женщина, полюбопытствов:

- Этот, чоль, Сущность твоя?

Девчона-то только рот раскрыла, ей о тени сказать, да как вздрогнет, стрелой обернувшись: то взвизгнули зайцы забитые в предсмертье своëм.

Успокоила еë Илиата, к делу с собой приставляя. Развели костëр густой да хороший, водицу озëрную в котелке вскипятили, в глубоку чашку еë перелили, листьев травных туда накидав для настоя-заварочки.

Меж собой тихонько общаются, узнавая друг дружку поглубже-то. Оле пекарушке рассказала, что как одна среди горных такотских хребтов пробудилась, шибко тоскливо ей по-первости было. А потом с Мелем, тенью своей, беседовать начала, родниться, учиться, да и стало ей спокойней и любопытней до того, что они в мир ушли, даже город столичный, дом всех зáмерших, не посетив.

На этих словах Висмут с Алитом к ним подошли и чернявый в искреннем изумленье у неë и спросил:

- Так ты ещë не пробужена?! Вот шальная твоя голова! - восклицал он, руками то всплëскивая, то ладонями лицо закрывая, - теперь мне понятно почему ты ночью на кухне о граде помалкивала. И сколько так уже ходишь?!

- Ты почëм на неë снова ки́даешься? - перебил его хмуро кузнец, зайцев свежëванных да потрошëнных сестрице передавая.

- Да потому что непробудная Сущность как бомба бродячая, - шикнул Висмут, пониманье с удивлением в людских взглядах ловя. Подышал, успокоился и ровным тоном продолжил, - в любой момент она разорваться вся может. И не только саму себя сгубит, но и всë что вокруг, тем размером, насколько силëнок внутренних хватит.

Похмурел, помрачнел, тон ещë пуще понизил, видать, неприятно ему вспоминать было то, что после сказал:

- Леток десять назад уже ходила одна такая, тенявая. Разорвалась на месте, трëх других с собой унесла, да только там, где тени еë были разбросаны, там же сила из них полилась, живое сгубила, чëрными пятнами на земле оставаясь.

Ахнула Оле, испугалась, что такое случается: они ж просто по миру гуляли, да красивые вещи себе таскать в карманы учились. А об опасности такой, за ними всегда хвостом идущей, они и не знали. Но, думала она, может привирает старшая тень? Нагнетает страстей, чтоб еë, глупую, от похода спровадить, да дорогу им всем облегчить. Стала расстраиваться от мыслей таких, как чернявый, к ней лицом повернувшись, строго сказал:

- Мы как все у Столицы окажемся ты, первым делом, под приглядой моей, пойдëшь Сущность будить. А пока держи тени как можно все при себе.

Помолчал и сказал низким голосом, свою судьбу принимая:

- Диву даюсь, как ты ещë в сапожках бродила. Ох, удачлива...

Вздохнул, помолчал, и глядя ей сквозь глаза да в самую душу, тепло улыбнулся:

- Вот тебе и пример пользы Сущности малой. Хотя бы такой.

И отошëл, от всех отвернувшись, да трофеи заячьи в мешочек, из тени выуженный, укладывая. На свои руки смотрит - дрожат. По такому тонкому краю он давно не ходил. Чует как дробно сердце заколотилось, осознанкой ставая, что продержись они в битве той пáрной ещë с часик-другой - унесли бы с собой часть от города и часть мира от своих теней-то разбросанных.

Напугался сегодня старшая тень, да так сильно, как когда-то впервые свою Ллой увидал. Не забыть ему ввек тех глаз алой смертью горящих, да зубов, что как бритвы в оскале над ним, на землю поверженным, склонялись. Да и он сам хорош, нечего было свою Сущность пустым-то дразнить.

Пока чернявый в себе весь витал, Оле с Сииталом своим вновь на пенëчке устроились: обсуждают тихонько с тревогой-волнением о чëм поузнали-то. Мель ей в ответ тихонько нашëптывает, что правда есть в словах мальчишечьих.

- А как ту теницу хоть звали? - полюбопытствовала Илиата, зайцев на костре запекая, да с боку на бок их поворачивая.

Отлип чернявый от собственных мыслей, к костру подошëл, рядом присел. Помолчал, да без охотки ответил:

- Морой звали, - ухмыльнулся невесело, - она на год младше меня была, но шибко настырно на моë место метила.

- Это какое? - подал голос Алит, свежего хворосту в костëр добавляя, рядом с сестрицей сидя.

- Место старшей тени. Зачем-то ей нужно было, - мальчишка плечами пожал, продолжая, - мы из-за этого с ней сильно сцепились. Но сама себя она и не сдюжила, трëх моих спутников с собой забрала.

Помолчал, за огнëм наблюдая, и добавил негромко:

- Считала она, что законы, для нас Богами созданные, обойти сможет. Постоянно тропами чудными ходила, при том как-то силу в себя вбирая. Так и не успел я до истоков еë добраться, чтобы понять всë, что с ней делалось.

- Я слышала как-то про Мору, - девчина, спокойстве своë подналадив, к остальным рядом присела, - говорили, что злая она была пуще хорхоя голодного.

Усмехнулся чернявый, покивал на еë словеса:

- Еë тень и была хорхоем. Смертоносная, скрытная,

"Как и моя"

да шибко жестокая. Нельзя было еë ни под каким предлогом на место старшего ставить. Она б весь мир под себя промяла.

И замолчал, как всем показалось, на целую вечность. Брат с сестрой их больше трогать не стали, как и вопросами донимать.

Каждый у костра о своëм ныне думал, корнями гибкими да глубокими по прошлому собственному проходя.

Лишь Илиата, от оков свободившись, решала о том, как им дальше идти. С тем, что узнали, она размышляла, как так пойти, чтобы Оле впредь без острой нужды не бросалась тенëй. Не за себя и Алита тревожилась женщина, а за девчину, что ток недавно-то жить начала. У неë впереди целы годы длиннющие, не годно, чтоб по глупости, да по слабости она себя вконец извела.

У костра

Меж тем, как у молодого костра беседы велись, рыжий в мешке теневом вконец заскучал. Да ток так не решил, чего он больше-то хочет: на волю, где на него моровы тени охотятся; иль тут посидеть, в тишине да спокойствии.

Попробовал выбраться - а никак. Теня вся жидкая, гибкая, словно патокой тянется. И плотная, цельная, как шкура звериная. Попыхтел рыжий, еë своими тенями растягивая, попробовал кинжалом с иголкой потыкать да взрезать - опять всë никак. Не поддаëтся ловушка - шибко уж грамотно она соткана.

От результатов таких он в оконец убедился, что пленный у старшего. Подумал ещë, сам себе плечами пожал, да и спокоился: мож пока в мешке-то тут поживëт-посидит, так хоть от Моры на след его вставшую да избавится. И связался ж он с ней на свою рыжую голову, всю бедовую, любопытство своë потешить решив.

А вокруге костра тишина, толь хворостина потрескивает да от соков мясно-заячьих пошикивает. Илиата смотрит на всех да на каждого и думает, как их к свету вести. Оставишь так - каждый в болоте своëм и потопнет памятью-знаниями, будто камнями, по шею гружëные.

Нарешала она игришки свои словесные, лю́бые подзавести и говорит, к мальчишке-то обращаясь:

- Ты вот о пробудке сказал. Да ток, пока вы оба-то спали, твой друг-птица рассказывал, что вы сами и впрямь просыпаетесь. А о том, чтоб Сущность будить, он ни словом-то не обмолвился.

Висмут взгляд тяжëлый от костра поувëл, на неë посмотрел, улыбнулся слабенько:

- Ларей как крылья свои получил, в мир без оглядки умчался. Далось ему помнить о такой мелочи.

- Но ты ж сказал, что важнó, - тянула чернявого Илиата. Тот насупился, понахмурился, да и выдохнул, будто с дыханьем своим всю тяжесть и скидывая. Полегче взгляд да улыбка его сделались, голосом мягче, а всë одно - фырчит и поддразнивается:

- Так то птица, что ему: не пробуженным ток по земле бы ходил, да перья разбрасывал. Всë у него, как с гуся вода.

- Дык он же не гусь.

- Да и пробудка-то не вода.

Побросались словцами, да расхихикались, каждый по-своему всë понимая. К ним вниманием Оле прилипла, начиная старшего спрашивать где-кто-как пробуждается. Отвечал он уклончиво, ссылаясь к тому, что даже у схожих пути все разнятся. От того, чëтко да точно ей никто не ответит, только сама всë поймëт, когда в Столице окпжется да свою загадку получит.

Пока тенявы меж собой рассуждали, Илиата к брату взгляд обратила и тихонько свои надумки давай излагать:

Вот явятся они на постой-то за конными, а в обмен кого отдадут? Тенявых, что повозку-то тащат? Не годно, им эти двое с собою-то надобны. Кивает словам еë суровый кузнец, схоже думая, и говорит:

- Надо перед стоянкой той нам самим с тобой в запругу вставать. Эти пущ в лужах своих да попрячутся, посидят. Мы скажем, что пешими прëм с рукава северного, чтоб к Улуру взгляд не приветить.

Покачала женщина головой, пораздумала:

- Тогда не перед, а раньше надо. А тож чу мы с тобой таки чистые пыльны дороги топчем? Любому, даж не зоркому, странно-то будет.

Согласился Алит с еë размышленьями, обоих зайцев с костра вынимая. Хорошо сестрица раскладывает, по-умному - так, чтоб вопросов много встречных поизбежать.

Разделил добычу готовую, жаром горячую одну на четыре, а следом по две на тарелочки разложив и каждому в руки сунув, а сам думает:

Дождина вчера была крепкая, в аккурат с севера-то натянутая. Здесь в округе хоть и сухо-то всë, но с тем откуда они фальшиво идут, разойтись может. Обратился к сестре:

- Илом ноги по коленку измажем, да в аккурат по дороге пыли натопчем.

- И одëжу сменную под крышей растянем, якобы сохнуть, - подхватила Илиата, заметив четыре глаза раскрытых в изумлении. Обратилась к тенявым:

- Жуй-жуй горяченькое. Мы дальше хитростью сходим. Инач придëтся вас двоих на постое оставить, на обмену-то конную.

И вкратце им свои надумки, да с братовым согласьем-решением, изложила.

Оле словно лицом посветлела, чашу с наваркой из трав к костру поднеся:

- Можно я в телеге останусь? Так интересней получится, чем тенëй томиться да ждать. Буду вам...- и осеклась, словцом подавившись, да едва не расплакалась от сути-породы своей.

Каждый то слово замолченное сам в себе да услышал, в каждом сердцем израненом оно звоном осколочным отозвалось.

Пока совсем не усугубила всë тишина навалившая, Висмут, через сердце своë переступив, задорно-задиристый голос подал:

- И я с вами. Сыграем в игру, как в прятки, чтобы чужую вниманю от нас всех отводить. Вижу, что всем от этого больно, - взглядом цепким по лицам скользнул, - но если такое в самих себе одолеем, наши сердца уж боле ничто не пробьëт.

От такой речи пылкой да искренней Илиата собственных слëз не сдержала, в ответку кивая. Оле тарелки отставила, да на шею ей кинулась, обнимая будто матерь родную, породой нерожденных-то еë по жизни лишëнная.

Алит недобро взглядом сверкнул, припечатав чернявого. Мальчишка шумно вдохнул по-волчьи голову опустив, но напор кузнечный весь выдержал.

- Шибко сладко поëшь, чернява скелетина, - осадил его голос суровый, за сестрино сердце на себя взяв ответ, - для тебя эт всë игры да шуточки? Понапел, наигрался, забыл. А что до сердец людских: тебе всë равно? Мы не вы, нам с этим жить. Нам помнить про это.

Ужалили старшую тень кузнечьи слова, потому как в корне неверно звучали. Оскалился Висмут, взглядом, кровь леденящим, мужичка-то хлеща:

- Ты, Алит, очень верно подметил, как после игр таких нам всем с памятью жить, - голос его сам просел да занизился, но крепил себя Висмут, всем собою словестны удары держа:

- Да вот не только вам это больно. А нам, если помнишь, больше вашего по миру бродить. Иль предложишь с вами в время одно погибать? Так вот тебе мой отказ: я сам своë время выберу. И сам порешу, где иль с кем уходить. А если тебе так противится задумочка-то, то хотя б сестре не мешай добрым временем насладиться, - почти что вшипел это тенью в уши алитовы. Отпрянул, зверем смотрев.

Вздохнул глубоко бородатый, за чернявым-то глядя. Видно ему. Теперь видно, что нет ни в прежних словах ни в нынешних издëвки и наглости. Уровнены они все своими же сердцами болезными.

Отвëл взгляд кузнец, этот бой проиграв - прав скелетина, в каждом слове же прав.

- Я поучусь у тебя так словцами наигрывать, - прогудел тëплым басом в ответ, - шибко сладко поëшь.

Висмут словно весь обомлел, на мужчину хмурого глядя: увидал он едва живу искру, на дне, в его застывших глазах. Принял он еë за сокровище, зарекаясь самому же себе, что этих двоих ни за что не оставит.

В путь

Поуспокоились да поокрепли сердца всех четверых, связью тонкой да нерушимой меж другом цепляясь. Делят ужин у одного же костра, а Висмут знай себе им всë байки рассказывает, на улыбки да подбивает.

Вот уж Светоч-солнце за гранью неба скрывается, второе, поменьше, за собой-то потягивая, а чернявый всë говорит, без хрипки, без умолку:

Нарассказывал им о том, как сам свой путь начинал: как на мысе такотском стихийных духов меж собой разнимал, да учился у них собственной ровности; как в самом начале он глупым был, даж следы воровские за собой сметать не умел. Говорил, что за то, по тем временам, остались средь старших те, кто зубы всë ещë точит, за грабежи, насмешки, обиды. Но беззлобно уже, всë играючи, словно по-братски да сестрински. И всë хохочет, остальных к себе направляя, да глубоко внутри думает о благодарности женщине, что вниманей своей их сперва потянула.

Да вот не ток цель их всех веселить то была. Он, за нитями слов своих, плавно подвëл к дороге нынешней и событиям, мимо Улура годами ходящие.

- Тот постой лесной, куда ночью придëм - пограничный. В нëм два невидимых края клановых сходятся. Один северный, тот что там и заканчивается. Другой - центральный, с места того своë начало берëт.

- Не про те ли ты кланы, что век назад друг дружу поперебили? - прогудел Алит, кости заячьи в пламя кидая, - слыхали о них, тех, что северные. Суровы они в порядках своих были, да к земле окружной шибко жадные.

Илиата словам брата кивнула, удивленье мальчишеское сглаживая:

- Мы в Улуре-то пришлые. Долго там жили, то да. Но сами с северных горинок пришли. Не тех, что в небо белыми пиками втыкаются, чуть поближе.

Оле всë молча их слушала, у себя в голове карту рисуя и словами их еë размечая. Висмут в ответ смехом добрым зашëлся:

- Так вы, поди, сами клановые? Поди окромя имëн в наследку досталось что?

Брат с сестрой плечами пожали, пекарушкой отвечая:

- Трудно сказать. Родичи наши скромненько жили, в деревенском отшибе. Кроме матери с отцом, лесниками охотничьими, у нас и не было никого.

Кивнул следом Алит, добавляя:

- А клановы на родню шибко жирные да многородные. Даж не глядя на то, что сами собою побитые.

- С таким мне вас проще будет в дело ввести, - кивнул чернявый, навару хлебнул, утëрся, и вновь давай говорить:

Вокруг моря того, куда их путь-то лежит, два клана живут-расселяются: Реймари, торговцы все прирождëнные и Мьëрка - вояки, их защищающие. Говорит, что связь их меж собою крепка пока выгодна. И по природе своей, в той стороне монеты звонкие любят и силу праведну ценят. Но, говорит, оступиться там в лëгкую можно, если кто из местных в связях с другими их заподозрит.

- Мы-то с ней, - на Оле кивнул, - тенями вмиг скрыться сможем, если случится чего. Вам двоим труднее-то будет.

Брат с сестрой переглянулись, Илиатой ему отвечая:

- Чу стращаешь-то, будто мы жизни не видели, - улыбнулась она за двоих, с хитрецой взглядом сверкающая, - как на место придëм, так и скумекаем, как в место-то вшиваться. Мы ж ремесленные, а хорошие руки шибко много где ну́жны.

Согласился с ней Висмут, но с каждого слово-то взял, что ежли случится чего, они без супротивы с обидами в их тенях убегут, иль спрячутся-отсидятся. Подпалял словечи свои тем, что нельзя клановым верить. Они все поголовно будто жабки болотные: хладнокровны и склизкие.

На том и порешили, начиная с местечек насиженных повставать да в дорогу дальшую собираться.

Алит сходил к месту забойному, шкуры заячьи ветерком обдутые да солнцами подсушенные, с собой забирая. Растянул их по борту телеги, верëвкой крепя, с чернявым в подмоге и взялся упряжь под человечью тягу-то подбивать.

Илиата посудку в озëрце помыла почистила и взялась из кулей сменны вещи выуживать. Ей Оле в пособу прибилась, ни на шаг не отходит, к боку женскому жмëтся. А сама спрашивает, робко тихонько, отчего кузнец такой хмурый всегда да суровый, что не улыбнулся ни разу. Илиата вздохнула с тяжестью поглубинной, и негромко ответила:

- Шибко страшну смерть он в руках подержал. Она-то с него всю радость и выпила. Не спрашивай о том боле, то память ужасно болезная.

С пониманьем согласилась кучерявая, да взялись они в четыре руки вещички в повозке развешивать.

Так, дело за делом, снарядились да подготовились. Брат с сестрой ноги илом измазали, обувку с подолами почти всю измарав, тенявых в вещички посветлей да попроще снарядили: на одни плечи алитовы, на други илиатовы сменки подшили, да рукава со штанинами закрутили. Осмотрели друг друга, с трепыханьем сердечным - на бродяче семейство все вместе похожи.

Кострище илом прикрыли, да за упряжь взялись: потянули - лëгко пошла, сподручно. Всë ещë на раз да проверили и, по второму закату сумеречному, с места снялись, к дороге вертаясь.

Оле в телеге устроилась, в дрëму томлëная подпроваливаясь. А Висмут, меж тем, так же под крышей устроившись, поотвлëкся чуточу, в свою тень проскользнув. Метнулся тропкой старо проложенной к схрону, в пустынной огромной пещере, запрятанному, да минералами свойскими освещëнному.

Взялся вещьками-то шуршать, две походные лампы выискивая, как в момент замер, все мышцы напряг. Почуял, как сила тенявая в нëм вся всколыхнулась - к себе зазывает. Похмурел мальчишка-то с пониманием, что просто так в своëм задании Ллой его с места не сдëрнет. Знать нашла всë ж зацепу какую.

Он зов принял, ответочку ей отослав. Да с двумя лампами в компанию пешую воротился. Запалил внутри них свечи добротные, одну впереди повозки, у места возничего, прикрепил: так, чтобы света идущим хватало. Вторую Оле отдал, разбудив еë тихим голосом. Ей же сказал, что отлучиться ему срочно надобно, наказал кучерявой за людьми присмотреть.

Она спросоня глаза протирала и хмурилась, слова старшего принимая. Кивала в ответ, сказав, что ежли в дороге случится чего, она их всех спрячет, ежли своими силами защититься не смогут.

Илиата шепотки их подслышала и к чернявому обратилась:

- Ты за нас-то сам не дрожи. Сдюжим всякое, мы ж покрепче, чем некоторые. Сам воротайся, а то пропустишь прогулку такую хорошую, бодрую.

Растеплело сердце вечного от слов таких, заботой-добром наполненных. Улыбнулся из тени, на зов уж самим целиком откликаясь.

Оле, чтоб одной не скучать да голову разной тревогой не греть, на место возничье-то пробралась, опосля на землю соскальзывая. Вместо того, чтоб поклажей-то быть, она с людьми рядом пошла, темноту коридора древесного ламповым светом разгоняя, да робче, чем старший, свои истории им нарасказывая.

Ир-Ур

Слился Висмут со своей главной тенью, еë глазами на брошено-старую, уже природой побитую, деревушку-то глядя. Предрассветный эмасский туман меж домов накреннëнных гуляет да густым полотном у ног стелится.

"Что нашла? - задал он безмолвный вопрос.

"Вот он - Ир-Ур", - отвечала подруга его, удивленьем мальчишеским напитываясь, - "О том что он городом был, то лишь сплетни, намеренно пущенные. Чтобы всяким негодным глаза отводить".

Сошли они с места, шагом бесшумным да теневым, осторожностью ноги по земле расставляя. А Ллой так и рассказывает, что место это с трудом, но нашла. Да ток не простое-то оно оказалось.

"Тëмное", - понял чернявый уклон, подхватил, силу в себе поднакапливая, - "Гиблое место. Чую много смертей и болезней здесь побывало".

Ллой незримо кивнула, взгляд человека за собой уводя, к зданию, почти ровному, в условном центре деревенском стоящему.

"Как зайдëм, сам всë поймëшь", - шелестела она, тропу к тому дому прокладывая. Он, тенëй, след по следу за ней, тонкой силой своей, будто нитями, всë прощупывая. По земле, да в тумане сокрытые, ловушки щедро разбросаны. Но не тенные, а будто рунные - каким-то сноходцем давно понаставленные. Не по нраву чернявому это пришлось: если здесь кто из зáмерших обосновался, с такой-то округой, то беду это всем за собой приведëт.

Меж тем, пока он над этим раздумывал и о том, как незаметно сноходцу старшему весть донести, они к дому - ратуше - да приблизились, заколочены с внешне окна-двери разглядывая.

Тяжëлый, губительный дух собой вокруг воздух весь напитал. Дурно-муторно тене с него делалось: ощущеньем таким, словно разделиться с Ллой ему срочно надобно, да и избавиться от неë насовсем.

Злили чувства такие вечного, он внутри с ними зверем боролся - никто и ничто не встанет меж ними. Никем и ничем связь их не тронется.

Побеждала вера его в Сущность, долговременьем сшита, опорная. Ещë крепче да стойче от нападки такой связь меж ними окрепла.

Скользнули они в щель поддверную, к самой тëмной стене, самом чистом углу, прилипая.

Мальчишка мгновением страху поддался, ощущая, как волосы дыбом становятся: много он за два с лишним десятка своих повидал, но с такой жутью прежде не сталкивался.

Ллой смертоносная с пониманьем к тому отнеслась да собственной строгостью: молча терпеливо ждала, пока еë человек картину примет.

В доме том, центральном в деревне, посреди главного зала кругом руны начертаны, цепочками связанные. А в кругу - облезший плотью скелет человеческий, временем выеден, да вещами обтрëпан. Ток взгляд привлекает опояска нетленная, вся чешуйчата, с цепочками посеребрëными и камнями снежными, под одёжей трухлявой, ближе к телу плотно лежа.

"Пояс Белого Бога на блудном остался", - шепнула тень Висмуту в самое сердце, - "Самая сильная печать, от которой он так и не смог избавиться".

"Руны тоже его", - ответил старший, знаки разглядывая. И впрямь заметно-то было, как ледяной сине-белой голубизной те посверкивали. Для поверки решил он тенью-ниточкой к кругу приблизиться, да тут же отпрянул: вмиг воздух вокруг похолодел, льдом потрескивая, не оставя сомнений - здесь печать Бога Зимы, словно сетью раскинута.

Но от движа такого другая движа пошла. Слабо дрогнул скелет, пытаясь ворочаться, да завыл по утробному:

- Сними-и-ы, - пальцы корëжные к поясу тянет, но не может коснуться, вокруг него по себе же скребëт. Чëрная жижа из-под костных пальцев вниз срывается, да как только белого-то коснулась - разлетелся треск оглущающий, будто льдины снялись, и окутало скелетену изморозью, в бесчëтный раз его застужая. Полыхнули бело-синие грани окружные, тишиной всë вокруг замораживая.

Почуял мальчишка как и к нему холод лезет, вот-вот само сердце скуëт; слился с Ллой и вытек тенью по-быстрому, ловушки обтëк и к озерцу окраинному с нею выбрался.

Вышел из тени да пополам и сложился, от смрада и вида ужин сытный недавний срыгнув. Отплевался, обтëрся, не рискнув к озëрной воде притрагиваться. Ллой с ним рядом стояла, тихо в сердце шепча:

"Белый Бог его в заточении держит за то, что проповедовал он о Тëмных Богах..."

И рассказала ему, что узнать удалось:

Книга та чëрная, по следу которой они и пошли, есть гримуар знаний, Тëмными Богами в отместку Цветным составленный. Скрыли в ней тайны о Сииталах, историю своего пантеона и, вдобавок, искусство власти над разумом. Чтобы книгу держащий мог сердца прошивать, набирая последователей, этих Богов вознесущих.

А этот блудный, своей фанатической глупостью, внимание Цвéтных сильно привлëк, когда начал искусство то на сельчанах в недалёком Маккарде испытывать.

Запечатали его все впятером, каждый сильным даром его заковав. Годами он не мог с себя вещи те сдëрнуть и от них же избавиться. Пока не додумался, иль нашептал ему кто, что дар передать лишь можно в руки подхожие.

"Илиата сказала, что ожерелье купила", - тяжелой мыслью ей Висмут ответил, рассказ пекарушки припоминая. Неужель солгала?

Ллой его в плечо легонько толкнула с обидкой, что он еë перебил.

"Я ещë не закончила", - прошипела она, принимая повину мальчишечью. И продолжила:

Как блудный от первой вещи избавился, так стала целостность Цвéтных порушена, стали бреши в печатях проявляться. А ожерелка та была предпоследняя, потому как сапоги он с ног ещë до встречи с женщиной снял и сдарил двум братьям близнявым. Потому дар Всематери лëгкой монетой обменный сердцу израненому и ушëл. Будь та хлебница как и все, не случилось бы так, не отозвались бы ей камни зелëные и в руки бы не легли.

"Так она же...!", - и замолчал.

Сам всë понял чернявый, вспомнив, что дар-то был передан другой на рождение. Кивнула тень ему, вновь к истории возвращаясь.

"Он с Улура ещë долго по Глифу ходил, пока не вернулся сюда, на Эмасс, опосля прямым ходом к деревьне двигаясь. Ждал его тут кто-то, иль он сам напридумывал, то не узнала. Возможно, он б и дальше пошëл, но оконечкой пути стало именно это место"

И замолчала, на думы-метанья мальчишечьи глядя. Обернулась из облика в тень, к его сердцу духовно вертаясь да по посиле своей его смуту приглаживая.

"И как ты только об этом узнала?! Ты, конечно, очень способная, но столько и за такое малое время собрать...", - Висмут качнул головой, восхищаясь подругой. Почуял сердцем еë улыбку лукавую, по приказке еë руку вытянул и на ладони потëртую книжицу увидел.

"Это дневник блудного. Он, хоть и безумен-то был, всë о пути своëм да записывал. Внутри ещë письма есть, толь от времени, толь от воды неразборные. В ней же рассказано, какой силой, нами неведомой, он меж континентами туда и обратно сходил".

Улыбнулся чернявый ей своим сердцем, теплом одаряя. А сам раздумывает, как дальше быть. Но прервала Ллой потуги его, добавляя:

"А теперь плохая весть", - вшептала она, невесёлые посмешки в ответ уловив.

"А эта, по-твоему, была хорошая?", - вопросил он, интуитивно сжимаясь, напрягшись: она пустого слова не бросит.

"Мора жива"

Развилка

Висмут от слов таких где стоял там на корта и присел, мучительным вздохом, ладонями лицо закрывая. Да замкнулся настолько, что Ллой свою с сердца потяжелевшего вытеснил. Но не в обиде осталась она: понимала чувства своего человека.

Лишь рядом присела, поверх озера-леса в небо рассветное глядя. За годы совместные знала тень смертоносная, что ему порой нужно целиком в себе закрываться да наедине с самим собою побыть.

Ждала терпеливо, меж тенями играясь, узнавая, что за своими раздельными поисками она пропустила. Рассказали ей подопечные о драке смагниченной да о пляске ночной и о том, что идут они к морю Сердра на западе глифовом за камнем янтарным, чтоб людей в свой столичный дом привести. Понравился ей этот задел, сама себе похихикала, к женской хитрости проникаясь. Заинтересовала еë Илиата, от многих людей похожих, нравом отличная.

Стала она эти мысли да чувства свои в лазейки чернявому к сердцу подталкивать, разгоня его хмурость с отчаяньем.

Пусть-то Мора жива, вряд ли взглядом своим поменяна, зато в этот раз, коль придëтся, будут они готовы к бою и столкновению.

"Не бери на себя всë за ту битву. Она сама кривыми тропами вся ходила. Других провоцировала. И получила сполна, нашими руками ответными", - шептала тень в сердце мальчишечье.

Он ладони с лица отнял, на озëрную гладь за дымкой туманной взглянул, не видя ряби поверхностной.

"В тот раз она сама со своей силой не справилась", - строго шепнул ей в ответ, словно напомнить хотел: все они, без исключения, опасными гранями хожи.

"Потому что нас не могла одолеть. Вот и взялась раньше нужного за резервы дикие", - вздëрнулась своей гордостью тень, направляя вниманье мальчишечье в иную-то сторону, опоследкой черту подводя:

"Если придëтся, я еë снова убью. И столько же после, сколько потребуется. Даже протива твоя на пути том не встанет. Вот моë тебе слово, за братьев-сестëр ею погубленых и приниженых", - от такого напора и строгости он весь поëжился - не только словом чеканила тень. Она внутри силу свою всколыхнула, ответкой ему всë припомнив. Вздохнул глубоко вечный, выдохнул: их путь, единый для двух, принимая. Посмотрел на тень-подругу свою, улыбнулся глазами и сердцем - она ему тем же ответила. Вместе им целую жизнь-то ходить да за остальными тенями подприглядывать.

Сошлись унисоном мыслями теми, с земли, будто сзеркаля, враз поднялись. Оглянулся Висмут на домишки покошеные, пораздумал над тем, что нельзя без оглядки-то такое место ставлять.

Взялся вместе с подругою сети теневые плести, да по незаметным, свободным пятачкам расставлять и раскидывать. Выставил он так своих часовых, подуспокоился, тревогу внутренню разгоняя: пусть хоть и в клетке божественной, но блудный в такой-то глуши шибко опасно сидит. А так, до нужного времени, хоть чуть, но под присмотром окажется.

Ллой его решению согласилась, опосля в тень мальчишечью собою втекла, внутрь сердца задавая вопросы:

О том, как ему с людьми-то ходить; и о том, какие возможности в тенях кучерявой, что с ними привилась. Он ей молча рассказывал, своим чувством делясь. А сам, между словом, к схрону сквозь тени шагнул. Там дневничок-то припрятал до того времени, как они в Столицу дойдут и устроятся. Но о рунных ловушках письмецо написал, с крепкой памяти тенной рисунками их выуживая и на бумагу внося. Приложил к бумаге той мешочек с заячьими трофеями и отправил тенюху одну с этим к сноходцу старшему, чтоб подарки взял и о рунах в ответ просвятил.

Сделав всë это, они вместе с Ллой к походу вернулись, аккуратно-легко на пол телеги сойдя.

Осмотрелся чернявый, заметив спящую Оле в обнимку с тушканом своим теневым. Улыбнулся наставничьи: зверëк-то побольше чуть стал, да духом ожившее. Видать послушалась кучерявая, стала в себе силу держать и подкармливать. Рядом с ней лампа стоит, от движи дорожной светом поплясывая. А вокруг тишина, ночью зверьë убаюкавшая. Тени, заране им же наставленые, хищникам след по пути-то и путают, чтоб не мешались опаской своей да стороной обходили.

Вылез за штору на место возничье, на крепкие спины брата с сестрой в восхищении глядя: прут-то шагом уверенным, бодрым, целу повозку, словно без устали, да меж собой словцами тихими перебрасываются. Прислушался:

А они друг с дружей подспаривают туда ли на развилке лесной повернули.

- А вот не нужно-то было сворачивать, - вставил негромко чернявый, на себя взгляды оборотные обратя. Алит в бороду хмыкнул и столбом встал, останавливаясь. Илиата лишь фыркнула, подбоченившись, и задиристым словом встретила:

- Ишь, самый вовремный объвился. Ни карты ни знака нам не оставил, так мы меж другом чуть в драку не кинулись. А теперь, вишь ли, "не нужно-то было", - ворчит, задирается, а глаза улыбкой сердечной ему-то сияют-светятся. Захихикал Висмут, тихонько пошикивая: стоило только голос этот тëплый услышать, как внутри будто посветлело всë, воконец успокоилось.

"Чудна эта женщина", - поддержала Ллой его настроение, - "Нам под стать".

Согласился с ней зáмерший, пекарушке в тон отвечая:

- Дак вы ж только хитрость продумали, а о самом пути и не спрашивали. Давай я поведу, тенеформами. Своë упущение сглажу.

- В сон себя поведи, видом-то моль голодная, - щипнула его словцом Илиата, с братом в ногу повозку разворачивая и обратным путëм топая, - ток перед тем скажи, куда поворачивать-то. И много ль развилок ещë до постоя-то будет.

Разложил им дорогу чернявый, сказал, что впереди ещë две. И на каждом перекрестье идти нужо прямо. Тогда к постою глубокой ночью придут. Алит молча запоминал, хмуро на сестрицу поглядывая: ей ж, занозе, приспичило влево уйти. Благом хоть недалече продвинулись, вертаться будет делом-то малым.

- Ты вот что скажи, - обратился он к мальчишке, на месте возничьем удобно устроеном, - откуда столь в тебе живости? Вы ж как схлестнулись с кучерявой, да после ночь буйну свою отвели, так то сил ни капли не должно-то было остаться. Девчина, как ты ушëл, очень скоро свалилась, усталая. А на тебя, как ни глянь, весь бодрячком.

- А я живчик, - сам собой гордый ответил он, - я путешествья шибко люблю, потому стоек в дороге.

- Так мы ж не ток о дороге-то, - поддержала брата Илиата, со своим любопытством желая узнать, как в этой скелетине столько сил помещается.

Смекнул Висмут куда они клонят, хохотнул негромко в ответ:

- Так это ж всë твои пироги волшебные, - и смеëтся в кулак, чтобы голосом громким девчину не разбудить.

- Тож мне, нашëл чем прикрыться, - фыркнула Илиата ни слову-то не поверив. Но в сердце сама себе радовалась за похвалу такую, пусть хоть и шуточную.

Алит молча слова те принял, ничего в ответ не сказал. Потому как не хотел сестру озадачивать да чудо случайно спортить: пироги-то еë и впрямь непросты. Не только вкусом же радуют, но и силы дают немеряны. Он скок лет об этом ни думал, приходил всë к тому, что от любви глубокой така вся печнина еë. Но ни разу не сказал ей об этом - оно, мож, не надобно.

Встречные

Шли вперëд они всë собою на пáру: Висмут, хоть и кичился живкой своей, а дорогой размеренной всë ж убаюкался, в повозке устроился, почти сразу за первым своротом да и уснул.

Топали, брат с сестрой, топали, как впереди, у третьей развилки огоньки углядели. Переглянулись понятливо да аккуратнее дальше двинулись.

А огонëчки те, как по линии - все шевелятся, и поди разбери: толь беда у кого на дороге, толь духи лесные балуются.

Ток чем ближе шли, тем голоса чëтче слышали. И все разные да взъерошены, друг с другой спорят и почëм зря в воздух орут.

Дошли они до дорожного перекрестья и, как в затычку бутылочну впëрлись: два встречных караванчика малых, по две повозки однозапряжных, с юга на север разойтись-то не могут. Обоим им шибко важно первым пройти. Запругами своими да людьми всю дорогу дальшую собой перекрыли.

Илиате то не понравилось да ещë подустала в дороге, возьми им и гаркни:

- Чу растрезвонились, петухи? Далеко ж до утра-то. А вы уж поллеса на уши да подняли, пустозвоном своим.

Кто-то с толпы смехом фыркнул, а двое главных, зубами меж другом скалящих, враз к их телеге да обернулись, гневом накопленным пытаясь пекарушку продавить.

Алит-то всë молча стоял, кулаки разминая: он-то знал, что с сестрицей усталой лучше не связываться, но как за кровинушку, сам уже был готов первым в драку полезть.

А она, взглядом искры ссекая, с запруги-то вышла, и твëрдым шагом прям к тем двоим двинулась, рукава подзакатывая да словами подбрасывая:

- Хороши ваши кони-то. Вам коль некогда, мы их с собой заберëм. Удобно четвëрка-то встанет, - осмотрела она лошадей ближних, прицениваясь. Один из спорщиков аж засветился в темени от ярости багровеющей: и давай еë поноси́ть на чëм свет стоит, поддевая тем, что, видать, от скудной жизни нищенской своими ногами телегу-то прут.

Рассмеялась ему в лицо Илиата, словно буря на него наступая, и как наподдаст словесом:

- Зато вишь, каки дюжие, вас шестерых, ежли надо, вдвоëм-то уложим.

Отступил от неë купчий на шаг и давай дале слюнями брызгать, мол, раз так ей хочется силой помериться, пусть на запад идëт, с Мьëрковским кланом кулаками чесать.

А она руки в боки упëрла, ногой притопнув и махнув головой на дорогу-то:

- Так, знач, пусти. Сам дорогу закрыл, пройти не даëшь, да жалушься. Не годно-то.

Набычился торговец, засопел недовольно. Да ток проиграл взгляду женскому, отвернулся, своим людям рукой махнув. Встрепенулись возницы, лошадей задним шагом осторожно ведя.

А второй купчий, меж тем, к Алиту подошëл с извинением, что путь им прекрыли.

- Мы ж незнаючи, что вы клановые. Ежли б знали, сразу с пути сошли.

Алит нахмурился, сурово встречно гудя:

- С чего ты решил, что мы клановые?

Торговец удивился, глаза с лицом округлил и говорит:

- Так а зачем не их человек в их сторону топчет? Иль вы сами не ведаете?

Кузнец мотнул головой, на что купчий строго ответил:

- Тогда воротайтесь, откуда пришли. Центральные с севером опять воевать хотят. Вишь ли, северяне на верхни части моря Сердра наметились. А центральны им их отдавать не хотят. Вот и готовятся, из селений народ к себе зазывая.

Почесал Алит бороду, покивал, сестрицу прикликнул, от чуть не драки еë оторвав. Да ток заметил, что второй караван отступать стался, да и не стал дожидаться вопросов-ответов. За упряжь крепенько взялся и вперëд решимо пошëл.

Проходя караваны к нему Илиата рядом пристала, да так и прошли дальше-то.

А те торгаши вновь уж словами сцепились: тот, что к Алиту подходил, опосля второму дорогу освободил. А тот, женскими словцами раззадореный, с буйности своей, первого стал подгонять на проходку, ночь вопрошая: за что ему таки встречные.

Уж далеко отошли брат с сестрой, как ей Алит слова купца передал. Покивала она, раззадумалась, да отвечает:

- А мож нам этим-то и попользовать? Пущай считают, что мы с ними, а мы как дело сделаем, так и дальше пойдëм?

Покачал головой кузнец:

- Нет, так криво сложится. Путь нам тяготный сделает. Иначе как-то надо придумать. А то, ровен час, ещë в межъусобе погрязнем.

Идут, оба думают да меж собой рассуждают: как использовать слова торгашечьи. С одной стороны, мож и впрямь к клану с подсобой примкнуть? А вот, ежли затянется, тогда как быть? А если и они камень долго искать будут?

И так думали и сяк смотрели, а к единой мысли да не пришли. Зато к постою обещанному, наконец, почти вышли: средь деревьев темнющих, полянка лампами-светляками помаргивает - по ветерочку качаясь.

Обрадовались ходуны, за этот поход оба себе всë стоптавшие. Прибавили шагу, да бодро-настырненько до постоя добрались.

А на поляне той, окромя трактира дорожного, ещë строений пятóк, где поменьше, какие побольше. Видать, хорошо тут хозяйничать - прибыльно, раз цело подворье вокруге ночлежки образовалось.

А сами здания чудно-то выглядят, почти что изыскано: крыши черепичные остренькие, стены древесные, да словно с целых брëвен тоненьких сложеные. Алит древесны рисунки на стенах да дверях-окнах рассмотрел, покивал: хорош мастер-столяр тут потрудился.

Поставили они повозку у края дороги. Илиата внутрь глянула - чернявые оба крепенько спят: видать крепко сморило, что даж перекрëстные голоса их не разбудили.

Ток тепери-ча чой с ними делать-то? Не оставлять же в телеге, - с таким обсужденьем она к брату обратилась, его взгляд от искусной отделки отвлекая.

Он-то с ней согласился, но, сказал, сперва нужо про коней узнать: есть ли продажные. Ежели есть, то запрягут и дальше двинутся, с ней по очерëдке ведя. А ежли нет: тогда о комнатах спросят да заночуют до утречка, а дальше снова вперëд со свежими силами.

На том и решили, делясь. Илиата у повозки осталась, а кузнец внутрь потопал. Диво-чудно ему изыском древесным любоваться. В Улуре такого почти-то и не было - там всë боле каменное, да простое.

А как дверь трактира толкнул, ещë пуще-то восхитился: здесь рисунки словно рельефные, картинами по стенам-то складываются, да в центр к стоечке сводятся. А за стойкой девица: не сказать молода, да вот красоту свою держит, волосом руса, длинна. Увидала Алита, улыбчиво поприветствовав.

Он к ней подошëл, сурово кивнул, обратившись негромко:

- Два коня иль кобылы нужны. Есть? И почëм?

Она сперва подрасстроилась, но скоренько вновь улыбкой потеплела:

- Лошадьми не торгую - нынче нельзя. Приютить могу, - осмотрела кузнеца словно пряничек, и мурлыкнула:

- Комнатка есть-то свободная. Должно быть шибко в дороге устал? Ужин не дам - спят поварята. А вот в чане отмыть с пути пыльного - это могу.

Кузнец смекнул куда она клонит, ток головой покачал: не нужо ему такое внимание. Он навсегда единственной верен. Посмотрел на хозяйку, брови нахмурил:

- Две комнатухи беру, раз лошадин-то нет.

Хохотнула русина, на стойку локтями опëршись:

- И всего-то по две. Хороший у тебя аппетит...

- Так есть или нет? - перебил еë чаянья, строго спросив да уж уходить собираясь, - Ответа семья дожидается. - и кивнул в сторону улицы.

Скривила губы девица-то, носик наморщила да тяжко вздохнула, два латунных ключа со стойки снимая:

- Есть свободные. Двадцатка золотом до утра.

Плата

Алит качнул головой, от сделки отказываясь:

- Шибко дороговато, обсудить нам то надо, - и к выходу двинулся. А сам думает, что за расценки таки в этом краю: за две трети ночи хочет с них содрать как за пятеро суток. Иль дела еë столь плохи, что наценку от недостатка так ломит?

Вернулся к сестре весь задумчивый, она молча брови-то вскинула, спокоствьем усталым спросив:

- Совсем пусто?

Алит вздохнул, затылок потëр да и выдал сестрице ценничек со своими додумками. Она, к удивленью, даж не взъелась на это, ток в телегу полезла за кулëм одним. Подумал кузнец - видать, шибко устала, хоть и виду не кажет. А он-то хорош: мог бы сразу понять, она ж всегда так велась, утомлëнку скрывая, пока в оконечке совсем с ног не падала. Так что хоть двадцать, хоть сотню, а с карманов но выложат, чтоб в пути отдохнуть.

Он шепотком попросил ему подтолкнуть его вещички снаряжены: чернявые ловкачи, когда их собирали, нашли ж тайничок заначеный под половицей, да с собой прихватили.

Подивился в новый раз кузнец их пронырливости, да мешок с сестринских рук принял. А она, вместе со своими запасами, на краю телеги присела и взялись монеты в общак подсчитывать.

Да ток за делом этим не заметили, что хозяйка постоя с хмурыми бровками за ними с окна наблюдает. Стало ей не по себе, как разглядела, что семейство-то небогато, а она с них таких денег потребовала. Но и ей самой не с руки задарма-то ютить: подворье держать надо, подсобу кормить да о будущем думать. А нынче-то, как во зло, из-за накала кланового, почти все мимо ходят, по перекрестьям этот западный путь объезжая.

Постояла, подумала да и пошла на порог, лампу с собой прихватив.

- Эй, здоровяк, пойдëм места покажу, - зовëт негромко, взгляды к себе обращая. Брат с сестрой от счëт отвлеклись, алитовым голосом отвечая:

- Обожди хозяйка пока плату всю соберëм.

Она к ним приблизилась, глаза отводя и вздыхая тихонько:

- Не надо всю. Давай третину..

- Так не пойдëт, - прогудел кузнец, распрямляясь, - ты цену сказала? Сказала. Мы меж собой, - головой кивнул на сестру, - перетëрли. Устроила нас цена твоя, хоть и шибко кусучая. Потому обожди чутка, пока золотых нагребëм.

Она на Илиату глянула, та ей спокойно кивнула, слова брата поддерживая.

- Хорошо, - выдавила из себя русая, - я вас внутри подожду.

И обратно пошла, сама с собою борясь: одна часть еë радовалась, что за долгое время золотых соберëт; а другой неприятно-то было, по сердцу скребуче. Да ещë и расстраивалась, что красавец такой ей в любви отказал. А у неë же всë чëтенько: ежли в два дня не словишь дитя, то ждать опосля до следующей жизни. А ей девочку нужо, чтоб перед сëстрами-то стыдно не было.

Она уж подумала - может, хитростью? Но передумала, нехорошо так получится, супротив воли лезть да клин в серëдку семьи-то вбивать. Она другого поймает, заманит и всë что нужно возьмëт.

Она ж дочь Ульсаари, гордого южного клана...Да уж, "гордого", - от думы такой горьким смехом внутри посмеялась, едва слезами в себе не зайдясь.

Встала обратно за стоечку, пальцами щëки с глазами помяла и как посвежей себя ощутила, с решимостью на мир этот глядя: справится она, как всегда и справлялась.

Меж тем, пока кровные монеты перебирали, Висмут проснулся, потянулся и к краю телеги подсел, сонным взглядом за людьми наблюдая да монетки под светом подсчитывая.

- Двадцатка золотом?! - он аж рот раскрыл в удивлении, моментально проснувшись, - вы здесь на сколько осесть-то решили?

Звенит он голосом негодующим, а сам всë вспомнить пытается, всегда ль тут так дорого было.

- До утра, - невозмутимо ответила Илиата, стойким хоть и усталым духом возмущенье вечного встречая о том, что их ж обдирают как липку!

- Всем кушать надобно. Чего жмëшься, как последнее отдаëшь? Мы на двоих больше скопили, как осядем - ещë больше накопим.

Припечатывала его Илиата, недовольно сопение по боку слыша:

- Давай тогда я заплачу.

- Давай ты молча уж посидишь, шибко звонко-то возмущаешься. А мы со сделкой закончим, да отдыхать все пойдëм, - подхлестнула его словесом строгим да так, что чернявый зашëлся весь в безмолвном-то изумлении: чтоб его, старшую тень, как несмышлëныша, да так осаживали!

А Ллой внутри смехом заходится, ещë шибче почву с-под ног вышибая, озадачивая. Он от эмоций их общих, захлëстывающих, сам заулыбался в глубинке повозки-то прячась: впервые к нему тако отношение. Сидит, колени руками обняв и сам в себе весь раздумывается: брат с сестрой лучше него в игру предложену заиграли. Словно и впрямь они с Оле их кровные дети.

От мыслей таких глубоких ажно ком в горле встал, дыханья лишая да сердце сжимающий. Стал себя из пучины такой выгребать, размышляя какую благодарность он им после предложить-то сам сможет. Такую, чтоб честную и достойную.

"Сердце наше им предложи, дубина ты стоеросовая", - поддела его его же тень, всë ещë внутри хохоча полюбовно: впервые чувства такие - смутные, хрупкие, перемешаные - она в нëм поймала. Понравилось ей, что человек новых граней коснулся: в предстоящей судьбе им это силу предложит. А она его подтолкнëт куда да когда нужно то станется.

Он еë слова в глубину себя принял, по долгой привычке, пряча счастье своë в своих же коленях - лицом в них уткнувшись.

- Чу сжался-то весь? - Илиата, как брата с оплатой отправила, в повозку-то заглянула, вещички сгребая, - Обиделся чоль?

Он в ответ всем собой покачал, с трудом разжимаясь. Посмотрел на женщину с улыбкой несъëмной да трепетной, отдышался, ком сглотнув, да взялся ей остальны мешки подавать.

Она дальше молчала: заметила в ламповом свете мокры следы на мальчишьих щеках, приняла то за своë сокровище, поглубже в сердце своëм да припрятала.

- Оле будем будить? - спросил хрипленько Висмут, за пекарушкой вслед вылезая и незаметно большим рукавом лицо утирая.

- А меня и не надо, - сонно ответила кучерявая, следом на землю стекая, кулаком глаза потирая, а во второй руке спящу свою зверушку держа. Оклемалась в пробуде, на чернявого глянула, весь вид его да приметила.

Расплылась улыбочкой хитренькой, но смолчала. А он-то всë понял, почти что с угрозой на неë нашипя:

- Скажешь кому, я жизни тебе не дам.

Хихикнула девчина в ответ, беззлобно дразнясь:

- Дурак ты, старший. О таком все молчат. И над таким никто не смеëтся, - и поплелась следом за пекарушкой, свободной рукой еë за рукав прихватив легонечко, чтоб не мешать.

Спохватился Висмут, ни то чихнул, ни то фыркнул и следом к ним кинулся, у своей матушки, для себя же им названной, поклажу с плечей забирая.

За плечами

Хозяйка, назвавшись Тэтой, встретила их улыбкой тëплой да настроженой: шибко разны на лица гости-то оказались. При свете их всех четверых рассмотрела, да смекнула, что двое взрослых-то родны скорее, нежли женаты. Да ток дети чернявые на обоих похожи.

Уж не по одному-то на каждого? Иль, неужто, те плод связи негодной? - раззадумывала она, ничего-то не зная. А впрямую спросить, так то язык к нëбу липнется, челюсть смыкая - никак. Но любопытно ей стало, ажно зазудело под кожей. Держала она любопытство своë, постояльцев по местам важным водя: помоечну комнату показала, прачечну - если надобно - да к двум жилым-то, среди прочих пустующих, подвела. Сказала, что поварята с рассветом проснутся - ток тогда за завтраком подходить.

Кивнул ей Алит, печаль еë примечая, взглядом сопроводив, да повернулся к пекарушке с чернявыми вокруг подола:

- Как разместимся, сестра?

Она на него внимательно глянула, догадки отметив, и улыбнулась слабенько: устала усталость свою в себе прятать:

- Мы с Оле отдельно устроимся. А Висмут пущай с тобой остаëтся. Иль сам по себе, сами решайте - порешила она, схитрив саму малость, да с кучерявой за дверью скрылась.

Кузнец постоял в сомнении, шею потëр да на примолкшего мальчугана глянул: чуждó ему-то с кем новым спальню делить. Да и словечки сестринские, напоследок подброшеные, к своим додумкам ведут.

А чернявый на него так внимательно посмотрел, что Алиту почудилось будто он сам весь из стекла и негромко сказал:

- Я-т уже выспался, пора и делами заняться, - кузнец на это ток хмыкнул, понятно-то было, что у ворья за дела, да ответил сурово:

- Ты ток шибко хозяйку в убыт не веди. Видно, что нынче ей тут непросто.

Висмут бровки-то вскинул в удивлении: он-то и мыслью не думал вещички здесь брать, ему б с пленными начать разбираться, да вновь о книге задумываться. Но, смекнул, Алит-то не знает об этом, как и никто с остальных, потому лишь кривенько усмехнулся, ответив:

- Шибко не уведу, но осмотреться всë ж хочу.

Пришагнул к стеночке и скрылся в тени. Подивился кузнец, начиная раздумывать, как то ловко у него получается тенями ходить, да и устроился в комнате сам по себе.

Умылся сходил, почистился, да и будто медведем до весны следующей, спать увалился.

Илиата с девчиной тож медлить не стали, как и кузнец, в порядки себя привели и на мягких постелях устроились.

Меж тем, Висмут неспешно подворье осматривал, с тенями шепчась:

Рассказали ему что хозяйствует здесь дочь Ульсаари с двумя своими детьми-поварятами. На подмогу да чистку иногда с города разные ходят, но шибко долго тут никто не держится. Гонит она людей от себя как прокажëнная, лишь на несколько дней в году мужчин привечая. Да ток судьба от неë уворачивается: ульсааровский клан жëнками горд, а эта дочь лишь мальчишек несëт, потому и живëт поодаль от всех, чтоб пристыдой родовой ей кости не мыли-глодали.

Мальчишка знания эти все принял, в свой журнал путевой записал, чтоб опосля другу отдать: есть у него такой, кто под кланы копает, историю каждого ищет да по-отдельности пишет. А тут прям кусочек лакомый. Но, у теней он спросил, куда прежний владелец-то делся? Тот, кто годами назад это место отстроил, обжил.

Ответили тени, что уж года три как Мергель ушëл. С кем да куда - то им неведомо. Просто собрался однажды, Тэте дела передал да и ступил за порог.

Скривился Висмут с досадою: тот человек очень уж необычен был - за ним по пятам тень белая бегала, почти что живая, да ток прилипчива. Думал чернявый, как сюда-то придут, он у неë мудрости спросится, чтоб своих же белеть поучить. Да вот припозднился. Порешил, что коль вдруг судьба их снова пересечëт, то сразу же спросит.

За беседами этими, чернявый весь постой осмотрел. И впрямь со всех зданий лишь трëх живых-то нашëл: двух детишек разновозрастных, спящих, да хозяйку саму, в главном зале бесцельно бродящу.

Присмотрелся к ней повнимательней, осторожно с тени по теням ступая, а она как вся не своя - ходит в угол с угла, рука об руку трëт, за плечи себя сжимает, ногтями кожу продавливая, да бормочет чего-то, сама с собой споря.

Подкрался Висмут поближе, прислушиваясь, да тень еë паутинкой своей Ллой изучая:

Ахнул безмолвно, от тени шарахаясь - проклята. Да сильно так, костенело, явно давно. Присмотрелся вновь с аккуратностью, похмурел - не на ней единичной проклятье-то, а на крови всей клановой. Ток сама-то знает об этом? Иль в поколеньях не ведает?

Потому, видать, на встречных мужчин и кидается, чтоб в лазейку судьбинки такой да пролезть.

Оставил чернявый еë там же где встретил, к телеге их проскользнул, журнала страницы буквами-то дополнив. Да ток опосля выдрал листочки, вместе скрутил и с тенью одной срочно другу отправил, добавив вопросы о найденном и есть ли возможность с этим что сделать.

Ток после дел этих всех, головой потреся, он с-под дна тень отлепил, уведя еë за собой в сторонку-то от поляны. Чтоб никто из пленных места не понял, да другим не раскрыл.

Устроился на пне перевëрнутом, труху осыпающем и первым дельца-скупку из своей ловушки на землю и выплюнул, мгновенно в него нашипя:

- Крикнешь - убью.

Раскивался толстяк, руками в траву упираясь, да ощущеньями упиваясь: за то время пока в тени просидел, уж забыть успел какой он - мир настоящий. Колкий да мягкий, ароматами всеми дурманящий, цветами насыщенный, сраз понятно - живой!

А в теньке-то всë гладко, как стëклышко, без единой шероховатости, без звуков, без запахов. Настолько тьма там внутри непроницаема, что звуки тела не слышишь, равно как и само его не ощущаешь.

Оклемался торгаш, как дышать даже вспомнил, от воздуха свежего, ночного, лесного отчихиваясь, руками прикрывшись. Висмут подождал ещë малость, понимая какого ему: на всю жизнь он запомнил эти все ощущения, когда впервые в теню провалился да когда обратно-то с неë выпал.

- Что с пекарушкой? Жива? - сдавленно торгаш подспросил.

- И жива и здравствует. Не о ней тебе сча волноваться-то нужно, - вкрадчивым тоном, чу камыш шелестящий, чернявый повëл, - у меня к тебе немало вопросов, скупка. Ответишь - свободен, а ежли нет, дальше в мешке за мною пойдëшь, пока не дозреешь. А ежли солжëшь, так тут и останешься, зверям на пирушку.

- А как ты проверишь-то, что я правду сказал? - голос негромкий, но уж порядком окрепший, подал сосед.

- А ты обернись, - предложил ему старший, криво хмылясь. Торговец, страхом напитанный, головой замотал, подрагивая. Почуял затылком он, что за плечами уж стоит оглодина яркоглазая, утробно на спину широкую-то рыча.

Торговец

Торговец неожиданный страх-то свой пережил, поборол - отдышался. Позади рычанье утихло, травой пошурша - видать, зверь тот за ним-то улëгся, чтоб послабы не дать. Обтëр платочком соседко лицо, в пальцах помял, да спрятал в кармашек. Будь что будет - он порешил, спину выпрямил, покорным голову подсклонил и негромко сказал:

- Хороши твои методы, убедительны. Терь ясно мне по что другие тебя боятся, да ток неясно за что уважают, - смекал скупка, что старшего к себе располагать надо, для своей же сохранности, но и словом-мыслью кривить не хотел.

- За дела, - плечом одним поведя Висмут ответил, ноги крéстом сложил да на мужичка пристальным взглядом упëрся, начиная расспрашивать кто к нему с кражей-то хож.

Вздохнул торговец с пониманьем, что придëтся своих доверенных сдать, чтоб свою же жизненку выкупить. Подумал-подумал да и ответил:

- Не могу я тебе о них рассказать. Хоть корми мной тварину свою, хоть кинжалами режь, - словеса хоть решительные звучали, но голос, страхом подбитый, подрагивал, - они мне втайную себя доверили, с лицами да именами, потому ничего я о них не скажу.

За такой ответ дерзкий, настойчивый, чернявый удивился сперва, опосля уваженкой-то проникаясь: хорош скупка, своих, хоть и вечных, при себе бережëт. Но знать ему всë же нужно, потому иначе спросил:

- Сколько-то ходит?

Посомневался торгаш, слова подбирая, да, губами жуя, на это ответил:

- Трое всегда вещи прут, постоянные. Да одна ещë, редкая, бывало ходила.

- Кучерявая?

- Она в троицу вхожа, - нехотя ответил он, догадываясь, что это они меж собой в его доме сцепились. Спросил уточняюще, Висмут хмыкнул, кивнул. Подобрался торгаш, раззадумался:

- Ежли я расскажу, ты их всех перебьëшь? За то что мало тебе пошлины носят? Так вот не тронь-то своих, они ж стараются.

Взялся он их защищать, пересуды да тяготы, временами показанные, припоминая.

- О чëм это ты? - насторожился вечный, брови нахмурив и ближе подавшись: впервые он о денежных сборах услышал. Да ещë тех, что ему в руки приходить-то должны. И Оле об этом ни слова не бросила: иль скрывается шибко, иль сама не в делах.

А торгаш-скупка воздуха грудь-то набрал и выпалил твëрдо, решительно:

- Я тебе всë что сам ведаю расскажу. Но ты слово дай, что не тронешь из них никого.

- А если они сами полезут? - насмехнулся над таким условием мальчишка, - всë равно за них ответ понесëшь? Не шибко ль цену ты своим сбытчикам повышаешь? Мож никто из них даж ногтя не стóит?

Захлестал его он вопросами колкими, едкими. На прочность да крепость его доверку проверить решил. Замялся торгаш, над словами размысля: мож и прав-то их старший? Мож зря он за ворьë заступается да жизнь свою на кон ставит.

Вспомнил толстяк как долго с вечными теми тенявыми-то дела-сделки водит. Они ж хоть и дерзкие, чуть что - словом кусаются, да ток сами по себе неплохие-то, бывало историй ему нараскажут, иль пошутят. Все те же люди, ток маленькие, молодые, по своему одинокие.

- Стóят они каждый своею ценой. А ежли ты их сам спровоцируешь, то сами же разбирайтесь. Но за это вся вина на твоих плечах лежать будет.

Понравился Висмуту такой ответ, расхохотался тихонько да подрасслабился. Чудны-то людки в Улуре водятся, иль такие судьбой, как магнитом к Илиате притянутые.

- Так и быть, вот тебе моë слово: на рожон не полезут - не трону.

Принял торгаш его слово, да взялся рассказывать:

Один из троицы той - рыжий да бойкий, язык у него чу помело заколдовано: трещать может без умолку, словно без словес пыльных житья ему нет. Кивнул чернявый, примерно догадываясь, что за языкастый: Макун, скорее всего - учился у него когда-то тенями ходить, осторожничать. Да вот ток язык у него и вправду бескостный - не раз он по этой причине битым оказывался.

Вторая - кучерявая Оле. О ней Висмут прервал скупца удивлëнного и сказал:

- С ней мы уж познакомились. Про остальных рассказывай.

Хмыкнул мужчина озадаченно, помялся малость, поëрзал - тем внимание зоркое привлекая. Насторожился чернявый, видать неспроста соседко волнуется.

Стал говорить он о третьем: молчун редкостный, с головою обритой, а лицо всегда маской плотной сокрыто. Говорит, общались с ним они мало, больше о ценниках договариваясь. Но, сказал, именно от этого бритого он и узнал про пошлину, для старшего собираемую.

Имя, сказал, не называл, звался Пятном - да и впрямь на кляксу чернильную всем видом был схож, разве что кожей серой на голове-то светился.

Все трое эти ходят с вещами всегда, на монеты обменивая да порой просьбы сполняя.

- Это какие-то? - сощурился Висмут да тут же припомнил, что на днях в булочной слышал, но смолчал, чтоб не давать скупцу и намëка о том, что у Илиаты под боком при их беседе-то был. К руке же сыграло-пристало, что и торгаш его голос всë ещë не признал, когда тем утром Висмут ему же ответил.

Занервничал скупка, порядком смущаясь, волоски жиденьки из остатков на голове-то пригладил и, тихонько в кулак кашлянув, робенько произнëс:

- На днях попросил у рыжего вещьку добротную, для подарка повинного. Он сказал, что знает, где таку взять. Обещал за два дня с Такота доставить. Но скок времени-то прошло? - сам у себя торговец спросил, подрастроившись, - ежли больше двух, то меня не простят.

Выслушал его старшая тень, про себя ухмыляясь, а вслух просто сказал:

- Почти сутки прошли. Есть у тебя ещë время с повиной явиться.

Торговец головой тяжело покачал, вздыхая:

- Даже если и есть - не смогу. Я зарок миру дал, что в Улур не вернусь. А она же там вся живëт... Видать, вновь услугу просить придëтся, чтобы ей эту вещь да доставили.

- Ты уж, часом, не о хлебнице говоришь, с которой скандал случился? - уточняюще вопросил с него Висмут, всë это зная. Соседко аж крякнул, в землю потупившись:

- И ты это слышал?

- Не сам. Тень моя то услышала. Уж больно бойкий характер у женщины той. Да ток шибко капризный, - поморщился чернявый, на чувствах мужчины играя. И не прогадал: попал в самую мякоть.

Вскинулся мужичок, аж прытко на ноги подскочил, кулаки зажимая:

- Не говори так о ней!.. - тихонько воскликнул, - Илиата всеми словами в тот вечер права была. Я еë же сам оскорбил, да ток на язык горячий сам ж и наступил, - с болью в голосе выдал он, обратно на землю опускаясь.

- К этому мы ещë подойдëм. Видела тень моя то ожерелье. И жутко как хочется мне о нëм у тебя разузнать, - вкрадчивым тоном повëл вечный, - но перед этим ты расскажешь мне о четвëртой, к тебе изредка хожей.

- Она уж года четыре не ходит. Да и то, когда ходила была вся из себя. Цену ломила чуть не божественну, ставя себя выше других. А в вещах-то выборочна была, ажно зубы сводило.

- Имя-то своë называла? - низким голосом спросил Висмут, всеми частями себя ответ-то угадывая. Кивнул ему скупка:

- Морой звалась. Чëрную книгу искала.

Вопросы

Подскочил Висмут с места, ужаленый - торговца вздрогой вспугнул, да обернулся резко - чу неладное учуял. Тень его тут же скупку обратно спрятала, сберегая, а на чернявого другая прям с ходу влетела. С пня сшибла и вокруг заметалась. Он на ноги вспрыгнул и, тенëй обернувшись, в ответку кинулся. Кружили они вокруг места этого: сойдутся, разделятся. Да тихо всë, ток трава шелестела.

Метались, друг в дружу кидались, да вскоре стихли, одной другую в землю втоптав.

"Успокоился?" - строго Ллой с него выспросила, недовольством из гневной вспышки его с подопечных выкидывая.

А он красный весь, в темноте яростью светится, в глазах - ураган, дыханье тяжëлое, сбитое. Взбесило зáмершего торговцем сказанное. Снова Мора!

Ещë и книгу ищет. Хотел б он подумать, что мало ли в мире чëрных? Но понимал, что за одной охота идëт. А теперь не просто охота, гонка меж ними за первенство во владении гримуаром-то тëмным. С таким заделом крепко думать надо, как всë успеть и злыдню ту обойти.

Упал мальчишка в траву на спину, руки-ноги раскинул в синюю ночь уставившись - успокоился.

Ллой над ним тенью склонилась, отчитывая за потерю контроля да одобряя сам ход:

"Ты торгаша вусмерть спугал. Он ж вот-вот лопнет в догадках: кто напал, почему и кто живым-то остался".

Помолчала, добавила с гордостью:

"Но как хорошо-то глаза от темы увëл".

Висмут только в бессильи рукой махнул: трудно ему принималось эхо давних времëн, нынче ожившее. Хотел бы он думать, что мож имена только схожи, но всë вело к одному - та зараза снова в мире, делах. На книгу со знаниями замахивается. Не бывать тому, сам себе Висмут зарëкся, только не еë уму потемнëнному эта книга достанется. Костьми ляжет, но первым еë сам найдëт, попутно выискивая да путая моровские пути со следами. Будет за нос еë водить, пока кто из них не издохнет.

От мыслей таких он весь духом боевым решительным напитался, ощутимый пинок от Ллой получив.

"За что?!" - возмутился чернявый, место ушиблено зажимая да, кряхтя, вставая с земли.

"Ты, верно, запамятовал, что не един в своëм теле? " - от такого рычания внутреннего, угрожающего, мальчишка сжался весь, натиск держа. Сплоховал в своих же раздумьях-решеньях, Ллой не спросив - с половиной себя не ссоветовавшись.

Стал прощенья просить, еë виденья спрашивая да советуясь. Сменила она свой гнев на сердечную милость, свой расклад выдавая:

Стóит им дальше идти как идут, каждым мгновением наслаждаясь, а эти два дела будут попутно решать.

"Иль ты собрался здесь их всех бросить? Ты захотел их в Шамбалу отвести. Тебе к сердцу Илиата пришлась. И ты их за собою повëл. А терь, в самом начале дороги, за другое дело схватиться решил? Ежли это - твой путь, то я ждать не буду - здесь же тебя изничтожу"

Пока она давила словами да яростью тенной, человечье обличье своë-то скинула, чëрным гибким тонконогим хорхоем опротив мальца становясь. От глаз еë, лавовой яростью слепящих, зашлось дробью сердце вечного. Пусть он и знал, что она - его половина, но ужас вселяла в само существо, пробирая дрожью до самых костей.

Задохся чернявый дыханием судорожным стоя напротив самой смертоносности. Да ток вместо отступа, к ней же приблизился, к острой морде руки тяня: ежли решит - пусть глодает, он в уваженье, молча всë примет и молча всë стерпит.

Вместо того, она вновь человеческой тенью стала, руки его в свои принимая. Сжали друг друга покрепче, словно с бездны друг дружу тащили, посмотрели глазами в глаза да захихикали: связь меж другом упрочняя.

Развеялась тягота, поддержкой креплëная, к свету внутреннему их повела. Смеялась Ллой над этим, говоря:

"Какие ж мы с тобой теневые, когда постоянно оба к свету ломимся, будто тонущие за воздухом?"

"Самые лучшие", - отвечал ей вечный, - "Потому что тени без света-то и не бывает"

"И без предметов"...

"И без зверей"...

И взялись они друг над другом паясничать игру таку зачиняя. И могли б так простоять до рассвета, но услышали оба как от дерева ближнего трава зашуршала. Кинулись двумя тенями туда, словно крабьей клешнëй подслуху загребая и возле пня перевëрнутого из её же собственной тени и выжимая.

Пикнул владелец, по траве прокатившись. Присмотрелись - это ж Оле!

Набычился Висмут: опять она по пятам, неотвязная. Ллой же ничего не сказала, прячась в сердце мальчишичьем.

- Что слышала, видела? - со вздохом спросил старшая тень, понимая, что ежли много иль всë, придëтся еë в свою бездну тащить: не убивать же? У неë сердце крепкое да хорошее - миру долго послужит.

Кучерявая вздохнула решительно да и выложила, что за ними шла-скрывалась с момента как они с постоя ушли.

Висмут брови в удивлении вскинул, возмущëнно с Ллой спрашивая: как они такой хвост упустили. Та лишь внутре плечами пожала, руками разведя. Заподозрил еë вечный в шутовской-то измене, а после смекнул, что неспроста девчину его тень к беседе пустила.

- И что ты думаешь? Что о пошлине скажешь? - после паузы продолжительной спросил у теницы, взглядом тяжëлым землю буравя.

- Про сборы не знаю, но слушок по Дэсату ходил, что старшая тень сокровища копит.

Висмут фыркнул: то и есть его правда. Ток этим он сам занимается, не требуя с остальных. Оле зачем-то кивнула и выдала:

- Про Пятно слыхала недавно. По пустыням шуршит, что-то ищет, - и спешно добавила, видя как чернявый весь темнотой вновь сгустился, - но не книгу, а камень вроде, какой-то особый.

- Такие "особые" много кто ищет, - кивнул ей мальчишка в ответ. Она пень обошла и с другой стороны на краюшку присела. Заметил чернявый, что аккуратно устроилась, чтоб одëжу доверенную не замарать.

Посидели в молчании, после Оле вновь голос свой подала, спрашивая:

- Что ты теперь делать будешь, если с Морой столкнëшься?

Висмут ей усмехнуться хотел да язык прикусил: в самую важную часть попала теница вопросом своим. Он, за гневом-то, и не заметил, как своим же словом в ловушку попал. Ллой за это над ним посмеялась, злобно так, непрощающи.

Понял вечный, где оступился: он торгашу слово ж дал, что к нему хожих не тронет. И Мора, треклятая, под то же слово попала.

Застенал обречëнно, схватился за голову: ну и дурак! Да не успел он в этом потопнуть, как чернявая новым голосом, решимостью и серьëзностью полненом к нему обратилась как к старшему:

- Когда время придëт и ежли сойдëтся, разреши мне еë в бою одолеть.

Слово

"Зачем тебе это? " - хотел он спросить, но подумал, что у каждого с них на то свои же причины. И некоторы лучше не знать. Хочет - пусть, ответил ей мальчишка видом задумчив, сердцем остыв.

Воконец успокоившись, безмолвну поддержу за спиной ощущая и, наученый Ллой советы просить, обратился к тенице:

- Как ты еë одолеть-то решаешь? Она старше, сильнее тебя. Да к тому ж с того света вернулась, а такого, на моей памяти, ещë никому не далось.

Помолчала чернявая, тихонько ответила:

- Как придëтся так и буду..

Понял Висмут, что это не нужо словами трогать, вздохнул, принимая как есть. Посмотрел в небо ночное, звëзды подсчитывая, опосля обратился к Оле:

- Я тебя обучу. Как с тенями справляться, да как развивать. Таки тренировки и тебе помогут и мне на пользу пойдут.

Да вот ток вместо радости бойкой он в ответ "угу"шку грустнинную получил. Отлип взглядом от неба, к кучерявой обернулся: она сидит нос повесила: подумал, иль в своих раздумьях иль в обиде какой. Да как думал, так и спросил.

Оле ток вздохнула тяжëленько, но ответила:

- Обманул ты меня. Тень твоя же, как и Моры, хорхоева...

Похолодел Висмут, мгновенно смекнув, куда чернявая повела. Да успел ток подумать, в каку беду он с еë речей попадëт: чувствовал же, что Ллой каждое слово ловит.

- ... А ты сказал... - не успела девчина закончить, как он подскочил, взволновано еë перебив:

- Я так сказал, чтоб тебя ободрить. Но ведь кроме того нигде не солгал. А тебе ж шибко поддержа нужна была. Скажи я иначе, ты б не прислушалась.

Ойкнула она от неожиданно бойких речей, да сама же смекнула, каку силу над старшим-то заимела. Хихикнула в сторону, ещë пуще мальчишку смущая да про себя отмечая, что он хоть и старше их всех, хоть и первопробудный, да ток поддатлив на чувства, эмоции, хоть и ловко скрывается. Порешила она те слова в тайне сберечь, да так ему и сказала.

Разворчался чернявый, что ночь не ночь - прям вот вся она против него, да ток пристальный взгляд в нутрянке почуял: Ллой взяла во вниманю-то недосказанность. Будет терь пытаться узнать, что ж такого он в неосторожности ляпнул, пока она его же заданием занималась.

А Висмут схитрил, порешил, чтоб вниманю отвлечь, у кучерявой за сапожки спросить. Она в ответ хмыкнула робостью:

- Они мне трофейные. С мертвеца заблудшего снятые.

И рассказала историю как этим годом в ветреный Дэзий по пустыням гуляла за ядом древесным, и там, среди Иса столкнулась с потеряным. Он вокруг деревьев бродил в беспокойном безумстве, ядовиты цветы с ветвей собирал. Да ток не прятал как полагается, а всю пыльцу лепестковую внюхивал. И в один такой вот момент еë приметил и кинулся, за жизнь своего брата с неë крича-спрашивая.

- Я сначала спугалась шибко, не встречала таких. Да вот со страху-то больше его и взрезала, - с сильным смущеньем сказала она, - а он как упал, так с-под балахона походного сапожки и выглянули. Я их сперва снять не решилась, но красота их сердце моë одолела.

Сняла, говорит, покрутила в руках: а они будто самой пустыней отделаны. Ну, она не сдержалась - примерила, а сапожки-то в самую пору.

- Это мне было странно немного - у меня ж нога маленька, а их со взрослого-то сняла. Продать думала, иль в схрон отнести, да ток как ноги в них всунула поняла, что ни за какие блага на свете я их с себя не сниму. Так и ходила.

Она замолчала дух переводя, а Висмут дивился лишь тому, как бодро артефакты по миру хожи. Из рук в руки да по рукам.

"Каждый из них своë место с хозяином ищут", - напомнила ему Ллой.

- Чуднáя история, - качнул он головой, разиышляя: был ли то кто из братьев улуровских, иль уж других близнявых божественный дар к коварным Иса привëл.

Пока над тем размышлял, услышал в себе вздох Ллой влюблëнный, да в ответ ухмыльнулся пониманием - обожала она те деревья дурманящи.

"Ах, Иса... Пустынные пограничники. Хочу на Дэсат!"

"Так иди", - лëгким словом ответил он ей ощущая, как она его сердце тенëй объяла в благодарности и сквозь якорëк подопечных в пустыню отправилась.

Обратил взор на Оле, а она за ним наблюдает внимательно. Подспросил у неë, что заметила.

- Ты словно светлее да легче стал. С Ллой разделился, - догадалась она, выспрашивая, как далеко да на сколько-то долго они могут друг с дружей порознь быть.

Он ей стал нарассказывать, что научились они весь мир на двое делить. По-первости трудно было, но силы собрав, стало проще справляться. А на скок долго?

- Мы подсчëты вели: по удобству дней на десять разойтись можем. Ежли прижмëт, то на больше. Но, - усмехнулся, - ещë так не жало, чтоб точно дни подсчитать.

Оле ахнула в восхищении:

- А меня так научишь?

- Научу. Но попозже, когда ваша обоюда окрепнет да как сил достаточно наберëте.

Вдохновилась теница, со старшего слово взяла. Он слово-то дал, но вновь забурчал, от пня отходя:

- Вы сегодня уж все слова мои расхватали. Этому слово, той слово. Мож ещë кому слово? Налетай-торопись, старшая тень словами разбрасывается, как пирогами горячими.

И в раздрознённых страстях второго пленного с тени вытолкнул аккурат перед собой. Руки крéстом на грудине сложил и рассматривает, кто ж из двух обозначеных на скупку клюнул.

Осмотрел он макушку рыжую со всем еë же владельцем и твëрдым голосом произнëс:

- Ну здравствуй, Макун. Давно не видались.

Парень в себя-то пришëл, настороженно округу своими тенями прощупывая да расслабляясь: нет поблизости хвоста от моровых. Зато старший стоит прям над ним, раздраженьем сверкает. А за ним, на пне перевëрнутом ещë кто-т сидит.

- Ты по что скупку похитил? Он не при чëм, дела добротно ведëт, без обманов-обидочек. Если он тебя чем-то зазлил иль монет не додал - я расплачусь. Ток не тронь торгаша, он мужик-то хороший, хоть и пугливый. У меня с ним дела, давно водимся. Я ему заказное принëс а как в лавку пришëл, так вообще не в понятках остался: что случилось-то, от чего всë погромлено. А потом на пекарне твои метки увидал, прыгнул по следу и к нему ж в мешок теневой да попал. Пощупал, потыкал - а то твоя западня. И всë думал, за что ты его? Он ж не при чëм.

- Да помолчи для начала! - зашипел на него старшая тень, не имея возможности в его словесну чечëтку и слова-то вставить.

- Дай слово, что скупку не тронешь. Тогда замолчу и всë расскажу.

- Я те в морду сча дам, - прорычал Висмут, эту ночь за слова проклиная.

Макун

Покидались словами юнцы-то тенявые, к единой мысли сошлись, что впредь без надобности Висмут скупку не тронет и с тени его выпустит на рассветах. Чернявый рыжему слово дал.

После уговора того к важным беседам вернулись:

- Что о пошлине знаешь? - сурово с него Висмут спрашивал, взглядом пиля. Оле всë время молча сидела, тенëю прикинувшись; а рыжий, свою малу победу улучив, духом ободрился да стал стараться язык свой в узде держать: чтоб не злить старшего.

- Не слыхал о ней. Наверн, соврал-то Пятно. Он сам шибко за монетой гоняется, мож для лучшей цены и сболтнул. А все знают, что молчуна слово - золото. Вот и поверил ему скупка.

- А ты что ж торгаша не наставил?

- Дак если б я знал! Я ж сам то от тебя первым услышал. Да и мы знакомы давно, думашь не доложил б? - Макун обидой насупился: чу он, чтоль вражина какая? Чтоб в таком деле самого себя ж подставлять. Да ток смекнул, что бритый тот что-т по свойски задумал, что ажно решился старшую тень надурить. Уши ведь с языками почти у всего имеются: узнали б да доложили сразу же. А этот хитрить надумал.

Юнец свои додумки голосом изложил, спрашивая, что с Пятном терь старший делать-то будет.

Висмут шею потëр, призадумался, внутрянке зубами скрипя: он ж торгашу слово (чтоб его! ) дал.

Знач придëтся словами-поимками Пятно находить и всë раззнавать.

Тем и ответил, распущности вечных тенявых за годы минувшие, поражаясь. Совсем с рук поотбились, побрели каждый своею дорогой, думал он, да мож оно так и надобно? Вот ток шибко разрознелись меж собой, вот что скверно. Стоит бы их под одно всех собрать: и пущай каждый делом да жизнью своей занимается, ток под общим присмотром.

Да вот в чëм вопрос делался: пойдут ли за ним, ежли собирать да уславливать теневых-то начнëт?

Порешил Висмут отложить тот вопрос: как в Столицу придут, он с другими перетрëт, посоветуется. О том, как они соратников под знамëна гильдейские собирали. А до той поры, решил он, пусть идëт как идëт.

Походил вокруг пня весь задумчивый да вновь к рыжему обратился:

- А тебе что за выгода мне Пятно заложить?

Набычился тот, нос воротя, недовольно да без охотцы, но всë ж ответил:

- Он у меня подругу увëл.

- Врëшь, - хмыкнул мальчишка и, прервав возмущенье, продолжил:

- Если б дело такого коснулось, ты б иль сам первый ко мне бы метнулся на Пятно все грехи наговаривая; иль сам бы пошëл его ловить-убивать. Потому не верю тебе. Давай правду наружку, иль я сам еë вытащу, - сверкнул взглядом холодным чернявый, поджал рыжего, вниманей своей на длинный язык наступив. Фыркнул Макун в ответ, уселся удобнее, голову свесил и разом посерьëзнел-то весь.

- Теня тоже подруга. Да и если б я мог...

Нахмурился Висмут, наротив присел. Оле тенью с пня стекла и рядом устроилась, мальчишьим хвостом по боку прикидываясь.

Помолчали так, сидя почти что в кругу да рыжий, вздохнув обречëнно, всю историю свою им и выложил:

Дело то было весной на Дэсате, пред самым праздником главным: рожденьем Всематери. Он обживался в Сармале, вкушая все его наслаждения, как заметил однажды по берегу тень бесхозную, одиноко бродящую. Стал к ней присматриваться да шаг за шагом всë ближе-то подступаться. И она, чувствовал он, к нему сама же присматривалась. Много дней там прошло, как сходились они, да ток в самый момент, как он даж свою теню убедил приютить а сеодце бесхозную, явился бритый на тот же берег. Побитый весь, кровищей заляпаный. Так та теня как его увидала, к рыжему враз стеряла весь интерес. И сама ж к Пятну да прилипла. А он даж думать не стал - сожрал еë своей главной и ушëл по своим.

- Я даж крикнуть ему не успел, - сокрушался он, землю разглядывая, - чувствовал я, как она хороша. Мы б сошлись, да вот влез этот бритый и увëл.

Навалилась тишина вокруг них, ветром листьями лишь шуршащая. Висмут лицо ладонью закрыл, держа себя от того, чтоб не увечить остолопа этого, неразумного.

- Это ж надо было догадаться - бесхозной тени чувства нести, - то Оле не выдержала, сама вышла, рыжего понукая:

- Ты ж старше меня, знать должен, что так не случается, что бесхозница к твоей главной прилипнет, - излагала она, взгляд удивлëнный на себе-то ловя. Кхекнул Макун, вопросом задавшись: всë то время эт она с ними посиживала?

Фыркнула кучерявая, головой дëрнула, отвечая:

- Всë я слышала и скажу напрямик: не по нраву твой рассказ, мног где не сходится.

Рыжий весь возмущеньем голос ответный подал, давя ей на то, что она молода да глупа как небо безбрежное. Она в долгу не осталась, словеса его понося́.

Кусались они словцами, кидались, разве чуть в драку не кидались. Висмут, меж тем, переносицу пальцами поразмял и шикнул сраз на обоих. Те с его голоса недоброго враз притихли.

- А теперь опиши мне в подробностях, как выглядела та тень. Как вела себя, что говорила. Всë что о ней ты запомнил - выкладывай. А ты помолчи, - в опоследку Оле он приструнил, наставничая:

- Бесхозную тень можно забрать. Да ток сперва найти еë надо. Иль ты думаешь, что они в каждом городе есть? Под камнем? Иль в укромном углу дожидаются? Иль сами собой по желанью в мир проявляются? Так вот нет. Бесхозные тени - остатки силы прошлой, пятнами по земле разбросаные.

Смекнула Оле о чëм он сказал, рот ладонью прикрыла, потупилась. Уколола сама же себя, желая умишком блеснуть. Да прогадала всë полностью, в неправе оказываясь. Поспешила, дурная - корила себя - вину неприятную, но справедливую, принимая.

Да перед тем, как рыжий рот свой раскрыл, она тихо ему извинилась. Он еë слово принял, словечами потеплел, говоря ей о том, что многое у неë впереди и стоит ей поболе слушать и замечать.

Помирившись с девчиной, Макун к старшему обратился всë, что зная, выкладывая:

Тень то была обособлена, малость странная (за что ему и понравилась). Видом женская, словно тонкая да изыскана. Нравом горячая, на не любо ей слово вспылить крепко могла. Да ток как пылила, так сама будто каплями по сторонам разлеталась, словно кострище искрами. А за этими вспылками он не раз примечал, что с тех мест, куда с неë капли падали, будто жизнь уходила.

- Сам видел, как краб молодой под ту каплю попал, сделал два шага, да мëртвым свалился. Я ж тогда восхитился, кака она смертоносная, да ещë больше ту теню себе захотел.

Кивал чернявый его словам, мрачно мимо смотря, и место побывки бесхозницы примерно признал: то было одно из восьми последов моровых, когда с десятку годков поназад она с собой не управилась.

А нынче ожили тени еë, проявились-то. Да ещë и к другому прилипли. Хотя б одна из восьми.

Думал Висмут безрадостно, что Пятно по Дэсату бродит не "особый" камень ища, а по старым следам - тени Моры силой вбирая.

Помолчали, каждый своëм раздумывая. Цокнул нехотя старшая тень, к двоим рядом тяжëлым словом да обращаясь:

- Нужно Пятно поймать. Чем раньше, тем лучше.

И, воздуха побольше набрав, стал им двоим о тенице опасной рассказывать.

Яд

Меж тем, пока вечные у пня общались: о будущем да о планах друг с дружей договариваясь, на постое пошло шевеление.

Илиата по своим часам внутренним проснулась, огляделась растеряно - с непривычки в месте незнакомом-то спать. Хоть умом новый путь жизненный понимала, а вот сердце слегонца опечалилось. Уж скок лет она в пекарне своей, одинаковых, провела - шибко к ней привязалась, привыкла; собой, как корнями в земле, увязла-вросла. И ведь жизнь така была сама собой двойственна: с одной стороны держала, мешая с месиа уйти; а с другой - давала защиту с уверой в каждый грядущий день. Трудов туда много ж она-то вложила, вспоминала пекарушка, да ни раз не вжалела - любила дело своë, точила да разивавала.

Но она ведь нынче не с ремеслом попрощалась, а с местом: раззадумав над этим, Илиата сама себе улыбнулась, с постели встава: стала собой утренней заниматься да в мыслях же рассуждать, что воришка не пироги еë крал, а в дверь-сердце незаметно стучался. Ставало ей от того хорошо, беззаботно - будто с вечными в ногу идя она сама их же ставала. И годы прожитые да накопленые будто отливом брежным от неë отступали.

Вышла она с комнаты, вопросом задавшись, не чудят ли чернявые на местечке проходном, да в помоечную и отправилась.

А вокруг - тишина, только свечи плавлëно-поникшие огнëм тихим в лампах вздыхают-танцуют. Шла коридором, как слышит за одной из дверей всхлипы негромкие. Уж не хозяюшка ли там подплакивает? Мож, пока мы тут с дороги-то спим, те два ловкача всяки ценности взяли? Спроситься бы надо, вдруг ей помощь нужна, - размышляла женщина, останавливаясь да в двери тихонько стуча.

Затихли всхлипы, шажочки тихие зашуршали, Тэта дверь приоткрыла красными глазами опухшими на постоялицу глядя:

- Что-то случилось? - через два вздоха ток смогла подспросить. Ежли гость в таку рань на ногах, знач нужно чего, - к этому заключению хозяйка постоя давно уж пришла.

Илиата головой качнула, негромко ответив:

- У меня-то всë хорошо. Я обратно узнать хотела. Иду на чистку утренню, слышу - всхлип. Подумала, мож мои чего учудили, извиниться зашла, - повела пекарушка игришку словесную, говоря всë от чистого сердца.

А Тэта шибко-то внимане такой удивилась, глаза шире раскрыла, дверь ещë чутка приоткрыв.

- Нет-нет, - собравшись с собой ответила русая, - это я так, временами сама от себя слезой захожусь.

Кивнула ей Илиата с глубинным пониманьем, тепло улыбнулась, произнеся:

- Будь сильной, хозяюшка. Рассвет непременно в твоë сердце заглянет, - и отправилась куда шла.

Со слов еë таких добрых, поддерживащих, Тэта губой затрясла, слëз не сдержав. Тронула еë в глубину така мимолëтна забота, незриму опору для сердца дала.

Закрыла дверь русая, мокрые щëки утëрла, в комнатушке своей с графина умылась: и впрямь, мож, хватит ей уже горевать о судьбе своей непростой? Силы да жизнь свою на пусты слëзы расходовать - они ей в иных делах пригодиться же могут.

Поразмыслив над этим, она порешила гостинушку скромную напитками угостить горячими. Да чтоб деток своих не будить, сама на кухню отправилась хлопотать. Попутно робея от мысли такой, как шибко хорош тот мужчина, что с такой жëнкой пришëл. Да и детки их хороши и красивы, особенно девчоночка та кучерявая. Да так увлеклась она своими мечтами и чувствами, как незаметно сжелала от них всех избавиться, а чернявую себе приютить.

И то ли от мыслей таких, завистливых да рассеяных, толь по собственной прихоти: всыпала в чашу женщины ерсаля жгучего, ядовитого. Да сама, как смекнула, что затеяла, едва хохотом зловещим не разошлась: не станет той жëнки - она мужчину красивого собой же утешит, а кучерявой так в сердце заботой и лаской проникнет, что она эту матушку родненьку и позабудет. Оставался вопрос, что с мальчишкой-то делать - не хотела Тэта его, боялась, как взглядами встретились. Холодный, кусучий, будто ветер пронизывающий и под кожу глядящий, аж до самых костей проглядывающий.

Поëжилась Тэта, глаза те припомнив, замешкалась, над двумя чашами напитком парящими замирая:

Тот чернявый больше на вечного схож, нежли чем на дитя-десятилеточку. Но откуда и, главно, зачем, такому как он в просто семейство вшиваться? Постояла, подумала, да от мыслей таких, несуразных, отмахнулась - не бывает такого, чтоб вечный семьëю ходил и с ними же радовался. Из того, что она же слыхала и с тех кого временами видела: они все одиночные, друг от друга подале держатся, а к людям, тем паче, никак не относятся.

Но взгляд... Не давали Тэте покоя мальчишьи глаза. Даж сейчас, когда вокруг его не было, чудилось ей, что будто он где-то рядом, чу как почти за спиной. Дрогнуло сердце еë, словно улучили в коварстве, обернулась она, осмотрелась - никого. Пуста кухня, лишь тени по стенам-уголкам от лампово света лежат, не шелохнутся.

Да ток как в сердце змейкой холодочек тëмный пролез, настырной мыслью шепча:

"А если яд этот кто из сынишек еë-то припьëт?"

Ужаснулась хозяйка, от стола аж отпрянула, обе чаши на себя опрокинув руками поддрогшими. Зашипела тихонько, мокру горячу одëжу на себе ощутив и, посудку с досадой в чан помывочный скинула да в спальню верталась - платье сменить. Да так в комнате и осталась, то наряд выбирая, то замирая - мечтая о будущем своей семьи, еë руками скоро пополненной.

Да ток лужу с-под напитка отравленого за собой не смакнула в спешке испуганой, раздосадованой.

Меж тем, над лесом забрезжил первый рассвет. Поварята хозяйкины стали вставать, умываться, о снах друг друже рассказывать да похихикивать, на кухню спускаясь.

К дверям подходить, а им навстречу женщина незнакомая, да высокая-крепкая: как башня, иль дуб, от матери их, тростины, отличная.

Смекнули детишки, что то гостья ночная, обрадовались меж собой: для них это значило, что монетки пришли и будут им сладости карамельные иль мучные - то они днём за делом меж собою решат.

А женщина та, хоть и огромная, улыбнулась им как родным да подспросила робенько, может ли она их кухней попользовать.

- Привыча у меня давняя, с самых рассветов пироги заводить, - говорила она, мальчуганами на кухню пускаема.

А те аж обрадовались. Младший из двух голосом звонким предвкушëнно спросил:

- А пироги твои сладкие?

Кивнула ему Илиата, постойную кухню довольно оглядывая: просторна да хороша. Почти вся чистотою сияет, да ток на столе и под ним лужа разлитая. Спросила у поварят к столу подходя. Старший за ухом почесал и, плечами пожав, ей ответил, тряпку в руки беря:

- Эт не мы. Матушка, может? Она иногда по ночам с гостями чаëвничает.

Подошëл к столу, где уже гостья стояла, макнул палец в лужу и ко рту понëс - пробовать.

Перехватила Илиата руку его осторожно, но твëрдо, да негромко на вопросительный взгляд его ответила:

- В напитке ерсаль, трава ядовитая. Лакнëшь - до смерти стравишься.

Рассвет

- А как вы траву распознали? - бровки хмуря, старший спросил, мокрой тряпкой лужи стирая.

Илиата вздохнула, с тяжестью старых ошибок, ему отвечая:

- Давно уж я с ерсалем знакома, - уклонилась от прямого ответа: не нужо чужим знать, как она едва с одной из обид мужичка не стравила в мести холодной, - я ж булки с пирогами пеку, так с того и могу травушки различать для начинки.

Глянула на мальчишек, те аж засветлели солнцами утренними, переглядываясь друг с дружей.

- А нас научишь? Мы смышлëные, быстро схватим, - запросил младший. И, мечтательным словом добавил:

- С хорошей печниной к нам люди пойдут, монет нанесут. А мы с них сладостей карамельных у матушки спросим, - и смотрит на женщину взглядом чистым сияющим, ответа дожидается.

Илиата ему улыбнулась, поддевая беззлобно, играючи:

- Тогда хватайте, пока мы дале-то не ушли, - и взялась их направлять, да всë показывать, ремесло своë в мальчишьи руки да головы вкладывая. А они, умельцы кухонные, и впрямь хватали всë налету, за ней повторяя и вопросы подкидывая.

Меж делом да наставленьями она всë с тревогой думала: с чего бы траве ядовитой на кухне взяться и все ль путевые в поряде? А то ж она, как проснулась, никого из троих ещë не свидала.

Заскребло коготочками сердце пекарушки волнением, да степенно-то успокоилось: с окна, средь построек постойных двоих чернявых увидала, о чëм-то меж собой оживлëнно беседующих. Улыбнулась внутре: видать, по лесу бродили, иль прост по округе - в дороге-то оба выспались.

Воконец тревога еë вся заглохла, когда Алит отдохнувший на кухню к ним заглянул. Посмотрел, чем сестрица-то занята, на поварят зорко глянул и, кивнув одобрительно, ей прогудел:

- Хорошо, что при деле. Я повозкой займусь, в дальший путь подготовлю. Как закончишь - отправимся.

Мальчишки кузнеца взглядами проводили, к пирогам да готовочке возвращаясь. Смотрит на них Илиата и видит, как младшенький погрустнел мимолëточкой, но братом оббодренный, вновь духом воспрял, за дела принимаясь.

Она их вниманю на себя отвлекла, нарассказывая, как начинки готовить и как тесто так складывать, чтоб она своей сочностю днишко пироговое не размяла.

А сама, меж тем, думает, что должно быть не просто так хозяйство вести.

- И вы цельными днями на кухне, чоль, топчитесь? - любопытничала она.

Старший головой покачал, отвечая:

- Не. Гостей когда мало, мы по округе гуляем да у матушки грамоте учимся. Она слова хорошо так складывать может, красиво.

Младший беседу-то подхватил, бодро-часто кивая:

- Она те слова "песнями" называет. А как слова на бумаге запишет, вечерами на лютне играет и потом нам их поëт, - и добавил, робеючи, - хорошо, когда таки вечера. Она тогда больше не плачет, а с нами радуется.

Старший младшего незаметно в бок подтолкнул, дескать: не нужо сторонним об этом-то знать. Илиата ответила с беспокойной задумчивостью:

- Я как на умывку пошла, услыхала. Думала, мож случилось чего, мож подмога нужна.

Старший ей улыбку вежливу засветил:

- Трудно ей в одинокую. С тех пор как Мергель ушëл так всë не оправится.

- Супружник еë?

- Не, - поморщился младший, - брат ей, нам дядька. Ток он смешной такой был, - хихикнул, - с тенью белой, к его пяткам прилипшей.

И давай хохотать, на всю кухню звеня. Старший его смех подхватил, поддакивая:

- Над ним за то все потешались, словцами кололись. Он, видно, уж совсем не стерпел взял да ушëл.

- Любил он теню свою защищать от всех и всего. Матушка втихую всегда говорила, что он этот... Как там было? - обратился он к брату.

- Ненормальный, - ответил старший.

- Эка невидаль, - поддержала их Илиата, головой покачав. А в сердце поколочку-то запомнила: вспоминая и слова гостя-птицы и Висмута о том, что те, кто хоть как-то от прочих отличные, с этими прочими и не сживаются. А этот вообще, по словам, с тенью белой самого детства идëт. Натерпелся, должно быть, на три жизни вперëд - размышляла она, всë больше смекая, что впредь не найдëтся ей места средь обычных людей. Инач она с просто склочницы и впрямь убивицей станет, ежли сердце воконечку продавится.

Да за всеми беседами-мыслями этими по кухне ароматы печные пошли, сладостью-свежестью к довольствам взывая. Младший, уж весь в нетерпении, у печи горячей вьëтся, ладонями трëт. Старший скромнее, но тож видать, как ему интересно, с места на место топчется - ждëт.

Илиата за ними смотрела и думала, что свезло же хозяйке таких помощничков заиметь: смышлëные, да о ней же заботные. На столешке почищенной завтрак на три разложили, корзинку еды гостям в путь снарядили.

Стали пироги с булками доставать, на чаши раскладывать, как на кухню Тэта зашла, озадаченно носом воздух тяня. Увидала своих малышей, улыбкой тëплой зашлась: как бы шибко ей дочь не хотелось, эти двое - кровь с плотью еë навсегда же любимые.

Младший к ней первый вскочил, с радости ей нарассказывая, чему гостья их обучила. Посмотрела хозяйка на пекарушку, виноватой благодарностью за бойкие хлопоты к ней обращаясь.

- С меня не убудет, - отвечала ей Илиата, с силой внутри вопросы о яде глуша, - глядишь, вам и впрямь печнина поможет.

- Ежли б всë стало так просто, - вздохнула в ответ, к столу подходя.

- А чего ж не просто-то? - удивилась Илиата, а после смекнула, со слов науслышанных картинки выкладывая.

- К вам ежли сами не ходят, маните. Вона мы пока шли, на развилке крайней ажно два каравана встретили, - рассуждала хлебница, - вы б туда знак-меточку примостили, на какой дороге постой, так то, думаю, и народец б двинулся.

Ахнула Тэта, ладонями щëки накрыв, а старший сын еë весь нахмурился. Илиата озадаченно на них посмотрела, тихий всхлип младшего услыхав - расплакался, к матушке в подола утыкаясь.

- Были знаки, - захмурел старший пуще тучи грозовой, - мы сами их понаделали, разрисовывали. Да видать посбивали их с дороги-то.

- Потому к нам не ходят... - младший от юбки отлип, на русую глянул. Та его по голове лаской погладила, тепло улыбнулась:

- Значит, новые сделаем. Да красивее, чем были. Ты ж теперь вона как вырос - ещë лучше дощечки-то разрисуешь.

Приободрились мальцы и давай в две головы рассуждать-размышлять, что и как им наделать, чтоб людок к постою привлечь.

Илиата, меж тем, корзинку съестную взяла, да к выходу понаправилась. Тэта за ней, провожаючи. Остановила женщину в коридоре, обняла. Пекарушка ойкнула в неожиданности: непривычна да непонятна движа такая. А хозяйка ей шепчет, внутренней силой держась:

- Спасибо. Спасибо вам за помощь-заботу. Я буду помнить об этом. И своих научу, - всхлипнула она, искренностью сердце своë, коварством темнеющим, подчищая. Запомнит на век она эту семью, себя уроком научит, чтоб зависть чëрную из себя убирать. А ведь сгубить могла, бед несметных привлечь-натворить.

Ей пекарушка в ответ тихонько шепнула:

- Не храни ерсальку на кухне. Иль деток своих научи опознанью. Старший твой лужу настольную едва не попробовал.

Оборвалось тэтино сердце, сжалась вся, свою вину понимая. Покивала женщине, опосля с ней рядом пошла. Вышли на улицу к дороге лесной, а все уж на месте: Висмут с Оле на сиденье возничьем, Алит у упряжи встал - еë ожидают, духом-силами бодрые.

Попрощалась Илиата с хозяйкой, чернявым корзинку в руки сдала да, рукава закатав, встала на место второе, с Алитом в шаг в дальший путь отправляясь.

Цвахта

Проводила хозяйка постоя взглядом повозку семейную, в себе замечая лëгкость нового дня. Подумала, что детишек сладостями побалует, ток для того нужо в северный город тележку снарядить, да мальчишек отправить - пусть сами что захотят то присмотрят да поразвеются. Веригий-то, старшенький, уж приноровился к недалëкой дороге: с обеда выедут, за пару часов до города доберутся, всë что нужно с собой наберут и домой в аккурат на закатах прибудут.

Мальчишки оба оказались согласны с таким предложеньем, начиная в путь собираться. Младший, словами гостьи проникшись, решил похитрить: булок свеженьких в корзинку набрал, в телеге под сиденьем пристроив. Думал он ими народец на постой понавлечь, вдруг получится?

Тэта им список с монетами выдала и проводила их на дороге. Сама отряхнулась, собираясь уж в трактир воротиться, порядки в комнатах навести, как приметила с леса грузное шевеление.

Присмотрелась: а то мужичок потерьный средь деревьев шарахается. Толстенький, словно боров, ободраный да помятый весь.

Он как на дорогу-то выкатился, шальным взглядом по подворью гуляя да на хозяйке русой его останавливая. Ойкнул торгашик, по условностям с тени выпущенный, поздоровался, грязну-порвану одëжу на себе поправляя да справляясь, есть ли местечко для отдыха. Женщина его осмотрела, улыбкой приветной светясь и сказала:

- Для путника заблудившего всегда найдëтся, - и позвала его за собой, над ухом воркуя, что приютит, отмоет, накормит. А соседко ток кряхтел в кивочках вежливых: ему ж старшая тень условья ответные слову своему ночью выставил.

Когда после нападки невнятной он вторым разом скупку из тени выпустил, стал ему свои порядки внедрать.

"Хошь, чтоб я слово своë держал? Мои условия принимай и делай, как велено", - говорил ему вечный, строго напутствуя: когда время придëт его, торгаша, теня с себя совсем выпустит. Но за свободу свою, ему нужно платить: прийти, заблудкой прикинувшись, на постой и, через дочь Ульсаари, пляски теневые улурские по миру слухом пустить. Пусть говорит, что тени меж собой за книгу схлестнулись, друг друга побили, людей потаскали, да в битве той неудачей книгу-то и сничтожили.

Сказал ему старшая тень, что если скупка отлично справится, что на слуху именно такая история будет, получит вдобавок награду от старшего и словцо средь других, для развития дела скупно-продажного.

Посчитал мужичок сделку выгодной: всего-то словеса по ветрам распустить и, без мыслишки тревожной, со всем согласился.

На что чернявый ему сказал на прощанье, что двое из трëх под его уж крылом: Оле с ним в путешествии, а с Макуном давно знакомы, сам же его наставничал. Порадовали слова те торговца, что без обидок всë обошлось, а так как положено - по ровному. На том они и разошлись, про Пятно умолчав.

А хозяйка, что втрое приятно, над ним как над супружкой любимым хлопочет. А скупка знай себе млеет, еë ласкам весь отдаваясь. А об остальном он завтра подумает.

Меж тем, довольно далече по дороге уйдя чернявые у брата с сестрой запросили привал. Сошли с дороги в место свободнее, да в повозке расселись, в три пары ушей Висмута слушая.

Он им начал с того, что в сами города клановые без нужды не пойдут: к утру ему двое на письма ответили, оба по-своему его упреждая.

- Я своим друзьям верю, - хмурился вечный, - ежли аж оба сказали в том краю быть осторожней, то я к ним прислушаюсь.

- Межъусоба растëт? - прогудел Алит, в ответ кивок получая. Похмурел кузнец понимая, что в том случае им свои руки при себе держать стоит. Покажут где да кому, что умельцы - их тогда вряд ли отпустят: оружка да хлеб на войне всегда первону́жны.

Глянул на сестрицу задумчиву да смекнул, что она тем же руслом мыслит. Не нужо им средь клановых дрязг застаиваться.

- А скок до моря-то? - спросила Илиата.

- Три дня с перерывами, - ответил Висмут, на теницу молчащую глянул: она в ответ кивнула решительно.

- Надо ж как близко, - удивилась пекарушка, но придержал еë старшая тень, ухмыляясь задиристо:

- Три - это нашими конными. Вашим шагом размеренным за дюжинку деньков ток придëм.

- Чу, по-твоему, медленно топчем? - вскинулась на него Илиата, задиристым словом искрясь.

Расхохотался чернявый с еë тона-вопроса, тем же словом ей отвечая:

- Топчете хорошо, бодренько. Да ток время не ждëт.

- Случилось чего? - смекнула пекарушка, посерьëзнев. Вечный кивнул:

- Случилось. Но не настоль, чтоб дорогу всем портить, - сгладил он напряженье. За то женщина ухватилась, своë поддавливая:

- Тогда будем меняться. Парой на пáру отдыхать от пути и в местах добротненьких лагерем отдыхать.

Висмут качнул головой, мрачно ответив:

- Лагерем на пути больше не встанем - места тут недружелюбные, ночами, бывает, шибко опасные.

- Бандиты? - подал голос суровый Алит, решая, чтобы впредь молот кузнечный всегда под рукою держать.

Висмут замолк, слова подбирая, да не успел - Оле ответила тихо нерадостно:

- Бандиты тож есть. Но не их бояться нам надо. Хранитель у мест этих - Цвахта.

Всей собой имя то выделив, она на людей посмотрела. Они под сомненье слова еë приняли, разве что не сказали, что горазды они шутки шутить, свою поспеху оправдывая.

- Цвахта - то страшилка детям непослушным, - осторожно начала Илиата. Прервал еë Висмут словом твëрдым да строгим:

- Цвахта - Случайная Смерть, страшилка для многих, не спорю. Для нас, зáмерших и для вас, с нами идущих - правда с опасностью. И уж не стоит этим знанием пренебрегать, - поддел он, - Хранители мест - те же дети Богов, ими же по своим владениям ставлены. У них на их вотчине и сила и власть над всем, что вокруг. Потому, ради общей сохранности, отнеситесь с почтением, - настойчиво подвëл он, ни словом не полегчав.

Смекнули брат с сестрой, что всë неспроста, согласились с чернявым. Он им двоим улыбнулся, облегчением выдохнув: опасался, что они их совсем засмеют с их надумками. Но они им ж всецело доверились. Ощутил на плечах Висмут тяжесть, признал - то ответа за жизни на него вся ложится, за собой поведëные.

- А обойти леса Цвахты нельзя? - задумчивым тоном спросил Алит, - Мож к морю други пути есть?

Висмут качнул головой:

- Обойти-то всë можно, но то времени нужо в разы-то поболе. А вам, наскок я-то понял, неплохо бы свои новые крыши заиметь. И, полагаю, скорей бы до осени.

Вскинул брови как бы в вопросе, но словами не спрашивал - и без то всë ясно им было.

- Да и меня уж дела под хвост поджимают, - вздохнул он, затылок скребя, словно бы виновато.

Согласились с его словами брат с сестрой, шутя над тем, как он по собственным хотеньям сладко да верно в сердца поëт, за собой убеждая.

На том и сошлись, поразмялись пред дорогой ускоренной да местечки позаняли: вечные вороной крепкой парой в упряжь тенными конями стали, а люди внутре повозки устроились, чтоб от их прыти шибкой за борта да с сиденья возничего не слететь.

Как все устроились, тенявы голос друг другу подали да как сорвались с места - ток повозка подпрыгнула и понеслась дорогой лесной, копытным топотом птиц с ветвей разгоняя.