Илиата. Повесть первая

Илиата

23 год Э. З (эры зáмерших), сезон Эрмар.

Она просыпалась всегда ровно за два часа до первого рассвета. Внутренние часы ещë с самого детства были точны и постоянны. Родители считали это недостатком и какой-то болезнью, но сама она относилась к этому, как своей особенности.

Жила Илиата одна — с мужчинами у неë не складывалось, детей по природе иметь не могла, хотя и хотела, и к Богам с мольбами обращалась, но всë впустую. По молодости принятие своего одиночества ей тяжело давалось, но с годами пообвыклась, да и смирилась. Отдала всю себя пекарскому ремеслу, заимев собственную булочную с большой кухней, крепкими печами и постоянными покупателями.

Так и жила, радуя утренних охотцев свежей выпечкой: хрустящим хлебом и нежными пирогами со сладкими булками. Справлялась, по привычке, сама, даже в подмастерья никого не привечала, пока однажды не столкнулась с пропажей.

Как-то заметила Илиата, что по утру, бывало, не досчитывалась она вечерних пирогов. И ведь ни крошки вокруг, ни следов. Сетовала на себя — вдруг уже старость приближается, память да внимательность путает? Вечерами проверяла на дважды всю булочную — замки на местах, ставни не тронуты. Куда ж тогда пироги пропадают?

Спустя несколько дней, решила она как-то подкараулить, сперва подготовившись — потому как она, будучи крепкой и весьма крупной женщиной, не смогла бы спрятаться ни в шкафу, ни в печи. Сшила мучной мешок из нескольких старых и, выбрав самое удачное место, где видно все ходы на кухне, на ночь в мешке том и спряталась, прихватив кочергу для расправы.

Сидела и слушала. Долго ждала Илиата, почти задремала, как вдруг слышит тихое: «шлëп». Словно на пол булка упала. Дрëма тут же исчезла, слух обострился и слышит — сопит. Жуëт и сопит кто-то! Да прямо тут же, на месте.

Илиата из мешка выскочила, да как гаркнет:

— Ах ты!

И кочергою замахивается. Воришка от неожиданности пирогом-то и давай давиться, на бок завалился, за горло себя хватает, по груди стучит, ужом на полу вьëтся. Женщина угадала момент и огрела его по спине, да так, что кусок из глотки и вылетел. Захрипел воришка, раскашлялся, она смотрит — это же дитë совсем! Зим десять от силы, не больше. Сжалось сердце у Илиаты, сменила она кочергу на кружку с вечерним молоком, да отпоила им мальчишку. Лампу запалила настенную, да на полу рядом присела, задумалась: за воровство проучить его надо бы, но не убивать же за это? Страже отдать? Так они его тогда совсем изведут. И что получится? Что она своими руками под гибель его и подведëт? Нет, так не пойдëт, — решила она, на полуночника глядя.

Тот всë молча сидел, рукавом лицо утирая. Весь словно чëрный, как сажа, темнотой будто бы окружëнный. Глаза чистые, ясные, только взгляд не детский совсем — мудрëный, жизнью ученый.

— Поймала всë-таки, — подал голос воришка, ухмыляясь задиристо.

— Чай не дура-то, пропажу заметила, — в тон ему отвечала Илиата, — днëм-то спроситься нельзя было? Иль язык у тебя только ночью ворочается?

Мальчишка рассмеялся, тихонечко так, пошикивая. С пола поднялся, кружку пустую на стол поставил и смотрит на булочницу, словно в душу заглядывает.

Илиата фыркнула — еë таким не проймëшь, многое за свою жизнь она пережила и попробовала. Встала следом, принимаясь мешок сворачивать.

— Так что с тобой делать-то? Пироги как выкупать будешь? Я в убыток с тобой не пойду. Или стражу кликнуть? — она сурово глянула на него. Тот ощетинился весь, а тени вокруг словно маревом растеклись. Поняла Илиата кого к ней подкинуло. Слыхала она об этих вечных детишках, безродных, Богами силами наделëнных. Вздохнула только — всякого была понаслышана и уже понимала, реши этот малый сейчас зверем кинуться, никак она не спасëтся. Да и будет, она уже хорошо пожила, хоть и кривенько.

— А давай я к тебе в подмастерья пойду? Шибко вкусные у тебя пироги.

Пока Илиата с жизнью прощалась, не сразу расслышала. Мальчишка повторил свой вопрос, добавляя:

— Или по хозяйству помогу. Тяжело, должно быть, на одной спине всë тащить. Да и на ногах целый день, ещë и печи горячие. А это и дрова и вода и мешки с мукой, — гнул он своë, да сладенько так, явно знаючи как в сердца добираться. Смекнула женщина, куда он клонит и поддела в ответ:

— Так ты себя видел-то? Тощий весь, как скелетина. Тебя первым мешком и придавит, а мне отмывай потом. Нет уж. Сама справлялась и дальше сдюжу. А ты, коль пирогами доволен, будь добр монету выкладывай. Я с мельником твоими речами не рассчитаюсь. Засмеëт.

Насупился воришка, бровями водит, то хмурится, то сопит. После по карманам полез. Выудил две серебреных, на пальцах звонко подкинул, да на стол приложил.

— Это всë, что есть при себе. За остальными идти надо. Но, — он спаясничал, — ты же решишь, что я сбежать удумал.

Полез себе за ворот, что-то с шеи снимая и на стол так же кладя. Смотрит сурово и говорит:

— Вот тебе мой задаток — моя личная вещь. За ней я вернусь, даже если помру по дороге. И украсть я еë не смогу, чтоб от долга сбежать. Сам себе не позволю, — и так твëрдо он об этом сказал, что Илиата поверила. На беду свою или счастье? Кто ж его знает, в будущее она не умела смотреть.

На том и порешили. Мальчишка в мгновение с тенями слился, да и исчез целиком. Подивилась женщина колдунству, заодно поняла, отчего всë бесследно; монетки в кармашек смахнула и пальцами вещи коснулась. Серебристо-серый кусочек металла, неровный весь, розоватыми бликами под светом лампы играет. Да только выглядит хрупким, хоть и красивый. Сама в металлах она не шибко смекала, вот и решила по утру у брата своего, кузнеца, поспрашивать.

Саму же вещь она осторожно вложила в ладонь, а потом и уложила в шкатулке своей, в шкафу у кровати. Там, где старый Эрмарский браслет много лет покоился, так и не побывав на еë руке.

Висмут

— Висмут это, — прогудел кузнец, утирая руки после сытных пирогов: Илиата знала, как к хмурному брату подходить, потому заранее его любимых и напекла, угощая, да вопросами донимая.

— Только металл этот хрупок, мало пригож для оружия, да и в бронь больше для красоты идëт, чем пользы, — Алит потëр шею, почесал лохматую бороду, да и пожал плечами, — тебе коль конкретнее надо, к ювелиру иди. Или алхиму. Кто-нибудь из них, я уверен, с такими работал и знает поболе. Если всë у тебя, иди. Мне пора меха раздувать, скоро сырец привезут.

Женщина попрощалась и, получив вслед благодарность за пироги, отправилась в путь. Ювелир с алхимиком пока ей мало пригодны, что хотела узнать она уже получила, потому поспешила сразу домой.

Сегодня булочную она не откроет, заготовками займëтся, да порядками. Те, кто еë выпечку любят, те знают — коль с утра ставни закрыты — только следующим днëм беги за горяченьким.

Идëт и всë думает о воришке своëм. Женское серце ей шепчет тихонько: да и нехай с ними, с монетами — она с других соберëт; а пироги пусть таскает, зато сытый будет. Следом голова, опыта-то собравшая, отвечает, что негоже воровство поощрять. Пусть знает цену, иль не попадается больше, или в место другое идëт.

Отвлеклась Илиата от раздумий своих, из квартала ремесленного к площади вышла, как слышит вой в стороне. Смотрит, а там соседушка дальняя слезами заходится. Рядом с ней стража, толпа пятëричная, вокруг стоят, головами качают — знать случилось чего.

Приблизилась булочница, да у дальнего зеваки тихонько спросила.

— Стащили пожитки еë. Говорит, всë вынесли, даже тряпками старыми не побрезговали. И ни следа, ни духа, как само сквозь землю ушло. И, считай, не впервой уже. Но до того что тащили — всë по мелочи. А тут? Целый дом обнесли.

Поморщился зевака, да дальше пошëл. И сама Илиата задерживаться не стала, но у стражи всë равно подспросила:

— Много ворья-то?

Усатый кольчугою звякнул, к ней повернувшись, и, признав пекарушку, хмуро ответил:

— Знали бы! То ли с десяток их, то ли один. Поди разбери, когда и разбираться-то не с чем… — вздохнул, шлем поправил, добавил, — проверяй все двери, окна и дымоходы, хлебница. И к тебе навалиться могут, за хорошеньким-то.

Женщина покивала смиренно и дальше пошла. Что за напасть-то? Уж не тот ли это воришка, что она нынче поймала? Доложить о нëм? А если сшибëтся? Только оглодыша подведëт. Да, к тому же, договор у них. Вот если нарушит, тогда она и расскажет. А пока… Пусть каждый сам за собой прибирает, хватило ей прежде в открытую доброту проявлять. Вся потоптаной оказалась.

Добралась до дому она раздосадованная — даром память далась, жизнь повспомнила. Заходит на кухню, а у стола, на стуле покачиваясь, гостëк-то еë и рассиживается, мешочек звенящий меж рук катает. Увидел еë, стул поставил и улыбается лисицей довольной.

— Вот смотри, всë принëс. За каждую крошку.

Фыркнула Илиата, зорко кухню осматривая, да шкафы проверяя:

— Тож ворованное? Не возьму.

Вся утварь, продукты — на прежних местах.

Мальчишка вскочил, ощетинившись, стул уронил, да и взъелся весь. Задела его Илиата, хоть и в правду попала.

— А мы не условились, чистые или краденые. Монеты? — он ловко выудил золотой из мешочка, им на пальцах поигрывая, — Монеты. Значит, возьмëшь. Или тебе история каждой нужна? Где взял, где добыл, отчеканил ли сам, или с торговца мëртвого снял? Хочешь? Давай расскажу. Мне ж делать-то больше нечего, кроме как тебя убеждать.

Пока мальчишка словами бросался, женщина в фартук обрядилась, колпачок удобный на голове пристроила, волосы пряча — готовка чистой всегда должна быть.

— Вот, смотри, — не унимался, ужаленый, — эту я из канавы сливной выудил. Сам помыл, прежде чем к тебе тащить. А вот эту, — он подкинул другую, — когда-то выиграл у карточника, который в трактире доходяг обувал. Картишки-то меченые, — насмехался он над Бронтом.

Илиата знала мужчинку того. И знала, что нечист тот был на руку, да не только в картишках. Девок любил, а те, опосля него, жить не хотели. А жил да гулял он, потому как на свежем не ловился ни разу. И не могла стража на слове пустом прицепиться, чтобы с ним управиться. Да только в прошлом сезоне не стало Бронта — с раскрытой шеей у водостока нашли, без штанов, да в маске от ужаса.

— Уж не ты ли с ним и расправился? — подбросила она, кадушку для квашенья на столе пристраивая. Глянула на мальца, аж поджалось всë — заклубилась маревом темнота в нëм да вокруг. Голос стих, угрожая:

— А если и я, то что? Сдашь меня?

Илиата подобралась, успокоилась:

— Дался ты мне. Сам с собой разбирайся.

Осмотрела воришку с выкупом, сказала:

— Оставляй свой мешок, сейчас задаток твой принесу и верну, — и отправилась за кусочком металла.

Мальчишка на кухне остался. Подивилась женщина, что в один миг и не стало угрозы. Исчезла, как и пришла.

Она всë раздумывала: если и впрямь он Бронта вспорол, то благодарность надо бы за девок несчастных, что тот погубил. Вздохнула, висмут из шкатулки выуживая — но и убийцу привечать никому не угодно. Как быть? На вид-то хороший, но путь его жизненный… Тëмный весь, как он сам, тяжëлый, да кривенький. Но им на себя взятый, добровольно ли, или по принуждению — только ему понятно. Вот и пущай сам по нему ходит, ей-то какое дело?

Вернулась на кухню, а чернявый у печи уже дрова с рук укладывает.

— Пирог, что ль, отработать решил?

— Пироги-то я выкупил, теперь булок хочу.

Мальчишка в улыбке рассыпался, над ведëрком с золой руки вытряхнул и к столу вновь присел. Протянула Илиата его вещь на ладони и ответила:

— Завтра хоти. Отдыхают печи сегодня. Вот, забирай и иди в свои тени, у меня ещë дел по горло.

— Так давай подсоблю?

— Чу прилип-то ко мне?! — не выдержала она, руками всплеснув. Вот прибился и всë тут, хоть ты тресни, а от стола не отодвигается. За шиворот отдирать теперь что ли?

— Хорошо у тебя тут. Спокойно, — примирительно завëл он, оглядываясь, — для двоих места точно хватит. Да и тебе повеселее, полегче будет, разве нет?

И опять поëт сладенько, к женскому сердцу тропку топча. Но держалось сердце еë, старой болью годами мучаное. Взялась Илиата капусту крошить для пирогов будущих и говорит:

— На нажитое не пущу. Коль оголодаешь опять, приходи — цену знаешь. Надумаешь подворовывать — страже отдам и слушать не буду.

Морщился воришка, фыркал, губами кривил, но согласился. Посидел, посмотрел, как булочница хозяйничает, да после с места поднялся, вещь свою на шею возвращая.

— Зовут-то тебя как? А то в соседство кляньчишься, а всë не представленый.

— Висмут зовут. В честь металла такого. Он мало где пригож, но мне нравится, — и скрылся в тенях, словно не было.

Улыбнулась Илиата кухне пустой, капусту в кадушку с доски смахивая. Всë же хороший мальчишка, думает она, — продолжит ходить, так точно проберëтся к сердцу еë, да под булочной крышей осядется.

Ожерелье

Два дня прошло как воришка имя сказал, да и не казался ей больше. Проверяла Илиата остатки вечерние — пропаж больше не было, и вся кухня не тронута. Подумала, что мальчишка чернявый по жизни своей дальше пошëл, да и будет. Ей, всë ж, привычней одной.

Взгрустнуть пекарушке хлопоты не давали, потому как на следующий день после ставен закрытых народу ломится… Ух, только лоточки успевай подавать.

А тут ещë и торговец-сосед караваном вернулся, всë утро вокруг околачивался, товары с телеги сгружал; толпу зазывал, да на помостки у дома свежачок свой выкладывал. От того разлеталось печëное ещë лучше обычного.

Только за вторым закатом толпы посбавились, единичными охотцами оставаясь и средь опустевших соседских помостков бродя.

Сам торговец, сюртюк на пузе бочоночном поправил, шляпу с потешным пером набок скренил и, сам себе кашлянув, к раскрытым окнам булочным-то и двинулся.

Илиата за ним наблюдала, да хмыкала только — каждый раз поправляется, когда в еë сторону улицу топчет. Вот и этим разом, подошëл, подбоченился и говорит:

— Здравствуй, соседушка! Осталось-то свеженького? — а сам вылитый боров, разве что нос не пятак, а так: весь розовый да лоснëный.

— Для тебя всегда останется, — улыбалась она ему, запасы к окну подставляя.

— Неужто, тот самый брусничный пирог?! Ох, и балуешь ты вкуснотинкой такой, — полез по карманам, довольный, да всë говорит: словно дня ему мало:

— Слыхал я, здесь ворья развелось. Драги берут, да дома все обносят. Тебя хоть не трогают? Я бы пришëл, уж как хороша твоя кухня! — и смеëтся довольно. Видать, думает, ловко он пошутил — заключила в себе Илиата и, в корзинку пирогов уложив, в тон ему отвечала:

— Да где ворьë-то? В монетах, да мелочи? Тю, смехота. О скольких домах-то ты слышал? Только Юшкин один обобрали. А ко мне коль придут, так сами не рады окажутся: у меня под рукой кочерга, протвени, лопаты хлебные, да и руки тяжëлые. Уж с незванцами я управлюсь.

Крякнул сосед, за печëное рассчитываясь и, опосля, в сюртук свой рукою полез. Женщина краем наблюдала за ним, убирая лоточки пустые, да крошки с подокон смахивая. Уже птицы на крыше сбиваются, громко чирикают — своë время ждут.

А торгаш достаëт из кармана ожерельеце: всë серебряное, с камнями зелëными и ей на ладони протягивает:

— Вот подарок тебе с дороги привëз. Нравится?

Узнала Илиата ожерелье, внутри всë как рухнуло, но наружу не пробралось — это ж подарок еë для Юшки на первенца!

— Не шибко ли хороша вещица для хлебницы?

— В самый раз, — прогудел сосед, настаивая.

Взяла она серебряночку, хоть и с внутренней силою. Не понравилось ей, заелозило всë внутри, но как сказать напрямую? Не смекнула она, потому порешила сыграть на словцах:

— Красива вещица. Где взял-то расскажешь? Иль, как обычно, тайной прикроешься?

Сосед аж хрюкнул — боров и есть — толстую шею потëр, да на грудках ладони пристроил.

— Смех да и только — из тени выудил. Собирали мы караван-то обратный, я замешкался чутку — спиной неразгибной стоял, на землю смотрел. И, вдруг, вижу, в тележной тени мерцает зелëненьким. Я туда бочком докряхтел, а из земли красота и торчит-то. Ну, я подцепил, потянул, да и выудил.

И давай гоготать, воробьëв с крыши спугивая. Илиата словами его мрачной заделалась, но про воришку — ни слова. Вместо него она на торговца накинулась, вся по-девичьи губы кривя:

— Так вот, что мне даришь? С земли подобраное, а не с ювелиром обменяное?! Вот какова моя цена для тебя? В иной раз дары из лужи помойной достанешь?! Забирай безделушу свою с пирогами и поди прочь!

Привлекла проходцев Илиата словцами крепкими-громкими. Сосед аж голову вжал и осел весь, даром, что на ногах устоял.

Начала толпа из зевак собираться и давай Илиата поддавливать, что обесценил еë подарком своим толстомордый. И кричит на него и стыдит прилюдно, а он знай себе задом пятиться, ответом ей вставить пытается, что без злого умысла он такое принëс. А чудом невиданным поделиться хотел. А она его словами взашей пригревает! Да вовек к этой бабе склочной не приблизится больше!

— Да пропадом жить тебе, ведьма мучная! Вот и няньчи печи свои, коль людское добро своей злобой всë топишь!

Расплевался сосед, да язык прикусил — перегнул, пережëг. Только вскричал он уже безворотное.

Илиата в мгновение всех слов и лишилась. Носом-судорогой воздух втянула и за ставни схватилась, захлапывая, боль свою встрëпанную от всех пряча.

Заперла она булочную, слыша как стража на шум прибежала и взялась выяснять, что за гомон предночный. Зеваки за склокой им всë рассказали, головами качая, да по домам разошлись. Стражи торговцу выговор сделали и пошли в караул.

Стихло на улице, приглушила женщина лампы на кухне — ни сна, ни бодрости в ней не осталось — всë жгло сердце болезное, слезами горькими, по времени редкими, полотенки с руками замачивая. Закровила рана старая от слов кинжальных и не деться от этого. Сама виновата, зря затеяла.

Дык разве сбежишь от себя? И бежать-то ведь некуда.

Треть ночи тонула она в горе своëм, как волна: то стихнет, то взбесится. За столом всë сидела, без капельки силы с места подняться, да так беспокойной дрëме и поддалась.

Снились ей горькие синие эрмарские ночи, когда перед свадьбой от неë жених отвернулся. Даже браслет венчальный оставил, чтобы не вспоминать о ней боле.

Но хороша старая боль тем, что недолга. Зарубцевалось вновь сердце, постихло. Сон хотел углубиться, но никак не мог — неудобно ей было, да плохенько. Понимала она и свою вину, этим вечером раззадоренную. Начала просыпаться и слышит тихое:

— Успокоилась? — знакомый мальчишечий голос, — хорошо начала, жаль не сдюжила. Чтобы так словами бороться, нужно ими защищаться уметь.

— Ещë ты меня вздумал жизни учить? Нет пирогов на сегодня, всë смели.

— Сытый сегодня, — ответил Висмут, — по другому пришëл.

Илиата открыла глаза, потëрла — опухшие. Точно девка разбитая, вся изревелась. Смотрит, напротив неë воришка сидит, а за ним словно ещë один кто-то, густой тенью по стене разливается. Чернявый заметил взгляд еë и улыбнулся спокойно:

— Не бойся. Это Ллой, тень моя. Она ваш скандал и подслушала, меня позвала.

— Что тебе нужно? — устало спросила Илиата, тяжело поднимаясь, да полотенки мокрые сворачивая. Не осталось в ней сил, чтоб и с ним ещë спорить.

— Узнать вот об этом, — он в карман рукой занырнул, да и выудил ожерелье серебряное, с камнями зелëными. То самое, Юшкино, по рассказу из тени торговцем выуженное.

Синие ночи

Посмотрела на ожерелку женщина, да только вздохнула:

— Юшке на первенца я его подарила. Годков шесть назад.

— А до того где взяла?

Она пожала плечами, принимаясь за порядок на кухне:

— Купила у блудного. Ходил тут один, как помню, странный такой. Не как ваша порода, иначе. Всë о Богах говорил, потому и запомнила, — рассказывала Илиата, понемногу в себя приходя, да хозяйничая. Нынче гость еë в подмогу не рвался, задумчивым сиднем сидел. Даже тень на стене не шелохалась — видать, о важном расспрашивали.

Илиата лоточки пекарные чистить взялась и вновь говорит:

— Шибко странный он был. Насмехался над Цвéтными, да твердил всë: «в книге иначе». Что за книга? Иначе о чëм? Спрашивали его — молчал. Но взглядом сверкал ужас как злобно. Его, безымянного, по тем временам и запомнили.

Висмут только головой кивал, мрачной тяжëлой тучей над столом склонясь. Не стала пекарушка о его интересе расспрашивать — хватило ей на сегодня как наслушаться, так и самой наговориться. От слов по сих пор вокруг всë звенит, даром что ночь тихая.

Прододжала она хлопотать, на день грядущий готовясь, как чернявый шумно вздохнул и спросил:

— А тот блудный не говорил откуда пришëл? Иль названий каких, иль имëн?

Замедлилась Илиата, задумалась, золу из печей выгребая.

— Из Ир-Ура. То ли сам он оттуда был, то ли от друга письма читал — не припомню. Но то имя точно его — наши-то знать не знали, что за «Ир-Ура».

— Ир-Ур. Это город был, на Эмассе, — ответил мальчишка да скоренько так, словно хотел поскорее от слов подъизбавиться. А следом позвал Ллой, тень свою, и наказал ей на северное крыло отправляться. Что за крылья? Не смекла Илиата, от того только слушала и диву давалась, когда мальчишечья тень в его рост-то уменьшилась и густеть перестала.

— Тебе отдохнуть бы чуток, — даже голос воришки словно смягчился, — сильно тебя сегодня задело.

Булочница плечом повела, на мгновенье осунулась, да и выпрямилась, со смешком отвечая:

— Уж не в первой. А всë равно болюче-то как… Да не убудет, иногда ночь мне силы даëт, колыбельничает. Как сейчас вот случается. Раны пошью, поплачу, да и проходит. Словно чисто всë.

— У нас это значит, что Актахи, Богиня звëздная, тебя привечает. В своë время ночное силу даëт и цветом своим отмечает. У тебя ведь есть что-то синее?

Илиата аж вздрогнула, едва кувшин подмолочный не выронив. Мальчишка заметил и добавил поспешно:

— Не говори ничего. Вижу, что есть.

И засмеялся тихонечко да с таким облегчением, словно горы несметные с плечей своих да поскидывал. Подивилась Илиата, ужин из оставшихся булок на стол составляя и улыбаясь в ответ. Хорошо ей с беседою стало-то. Лëгонько, живенько. А воришка знай всë посмеивается да пофыркивает.

— Знал бы, что ты Богиней моей отмечена — ещë б раньше пришëл.

Она в оконец растерялась, к столу же присаживаясь — чудные вещи гостëк еë сказывает, но с чем-то внутри, что сердце еë за мякушку трогает.

— Ты ведь знаешь о нас, о нерóжденных, — не спросил он, добавив, — мы ведь с тобою в обратку похожи.

И взялся за хлебушек, женской рукою протянутый. Илиата задумалась: и ведь вправду похожи. Она вся без деточек, как они без родителей. И каждый из них по жизни собственной в одинокого топчется. Без плеча и подмоги. Кто-то свыкается, а кто к другим прибивается. Должно быть каждый из них свет сокровенный для себя же и ищет. Да не все к нему добираются, — вспоминала, что слыхала она и что думала.

Встрепыхнулось-то сердце еë от догадки, куда беседа-та клонится. Приструнила она сердце своë — хватит ей. Сидят молча кушают, каждый в себе задуманный.

Только вот не давала покоя ей мысль о тени и краже. Еë-то хлебница и озвучила.

— Не мои это были, — Висмут вздохнул и, без охотцы, продолжил, — мои все приучены брать помалу, без злобы и зависти. Прорву вещей с одной крыши никто не возьмëт. Другой тут кто-то у нас под боком завëлся…

Засомневалась в его словах Илиата и подспросила, аккуратненько так, как играючи:

— Как это: вор без зависти? Зачем же берëт тогда, коль ему не нужнó?

— Для ровности, — мальчишка взглядом от стола отлип, повеселили его вопросы хозяюшки, — у одних что берëм, бывает, другим продаëм. По секрету скажу тебе: я сам лично рецепты ядов дэсатских на Такот переправил. А то, ни много, ни мало, а пол-мира меж ними.

— А взамен чем отдал? — любопытничала она, ни разу в жизни с обратной сторонки воровской мир не видя.

— Халифскими травами, на Дэсате диковинными. У меня ж весь мир на ладонях. Где тени есть, мне там тропы открыты. А тени везде и у всех, — и давай хохотать. Вновь дивилась Илиата, подумала и ещë подспросила:

— Жизнью тоже берëшь? — смотрит внимательно, по прошлому опыту угрозу ища.

— Беру, — ухмыльнулся ответом, да с вызовом. Но спокойней, чем прежде, видно шибко важнó ему стало, что еë Богиня Цветная приметила — заключала в себе Илиата.

— Как у Бронта бесчестного — безвозмездно беру, в одну сторону. Если иную, то с выкупом.

Женщина фыркнула, усмехаясь:

— Ты пироги выкупать не хотел, а за жизнь так сразу считаешься? Не годно, что-то не сходится.

Мальчишка растëкся в улыбке хитрой-широкой.

— Прямо уж не хотел? Ты припомни-ка что я тебе предлагал. Плата не только монетой весома.

Смекнула женщина о словах его и сама над собой рассмеялась: за годы текучие так в счëтных погрязла и позабыла совсем, что можно иначе. Хотя сама же намедни с братом своим за слова пирогами рассчитывалась. Стало весело ей от собственной глупости, так и сидит тихонько хохочет. А воришка всë ждëт терпеливо, пока она докумекает.

— Так, а как ты в подсобу собрался? Ты же занятый весь. Иль тени свои нарешал на хозяйство пристроить? — отсмеялась она.

— Можно и тени. Но я сам поучиться хочу. Жизнь-то длинная, временами голодная. А с твоим ремеслом всегда сытым будешь.

Помолчала Илиата, вновь подумала, и согласье дала, но с условием:

— Пусть токмо тени твои Юшкину кражу найдут. Хоть кусочками, но вертают обратно.

— Так уже.

Мальчишка с ухмылкой ожерельем качнул и в тень его скинул. Уползло оно в землю, исчезая куда-то. На том и сошлись, сговорились, до утра разошлись.

Спокойно и крепко спала Илиата. Исчезла горечь из синих эрмарских ночей, по-новой сердечным теплом наполняясь.

Тени

Поднялась Илиата в новый день свежими силами. Подсчитала выручку предыдущую, тихонечко радуясь: хватит ей и запасы пополнить и себе про запас отложить.

Нынче утро за окнами слякотное, небо тучами хмурится, дождëм обещается — значит и спросу сегодня поменьше пройдëт. Ну да пусть, так ей сподручнее станется, — размышляла булочница. Такой день подсобит ей и с духом собраться и посмекать хорошенько, как с соседом мириться.

Нехорошо ей всë было от ссоры той, муторно. Нарешала она сладких булок с травами понапечь и с подарком таким пойти слова вечерние сглаживать. Токмо за свежей зелëнушкой за город надо, к садовницам. Чтобы выпечка получилась насыщенней, ароматом пропитанная.

Собралась, заглянула на кухню — чисто всë, тихо. Чернявого нет нигде, только тени рассветные за печами, да в уголочках укромных густятся.

Женщина плащ капюшонный поверх платья накинула, корзинку на локте пристроила и пошла к конюшенным за телегой к садам. Пусть и рано совсем, но один часовой еë знает, туда и обратно за радость свезëт, а потом, как обычно на пирожочки напросится. А она, как и принято, согласится с душевной улыбкой.

По дороге, спозаранку такую, Илиата ни с кем не столкнулась. Только приметила ламповый свет в отдалении: то караульный по улице бродит, кольчужкой бренча.

Между тем, как хозяюшка место покинула, сдвинулись тени на кухне с местечек насиженных, расползлись кто куда и давай друг над другом паясничать, утварь готовочную сквозь себя пропускать. В одном месте тащат — в другое кладут. Играются тени вещами, по удобству раскладывая, да всë меж собой шелестят.

С одной из теней Висмут и вышел, холодную кухню озадаченным взглядом окинул, да игривых своих приструнил, распоряживаясь, чтоб по местам всë вернули — нечего первым же днëм ученическим хозяюшку путать-пугать.

Сам же им помогал: дров с водой наносили, столешки протëрли, а как утварь составлять заканчивали, слышат: кто-то шаркает под окнами, в щели ставен закрытых глазами заглядывает. В миг замерло всë на кухне, в утреней темени да попряталось. Скользнул шагом бесшумным мальчишка к оконцу — прислушивается.

Дышит кто-то тяжело, виновато, да только слишком напористо в ставенки любопытством своим ломится. Уж не тот ли торговец-сосед, с кем Илиата намедни словами сошлась?

Тут по дереву постучали тихонько, голосом робким сквозь щель доносясь:

— Хозяюшка? Здесь ли ты?

И ждëт стоит, ухом к окну прикладывается, хоть звучинку поймать пытается.

А Висмут возьми да ответь, хитро-играючи:

— Нет еë, по делам отлучилась. Я за неë, чего надобно?

Снаружи ойкнул сосед, от окна отступил, да словно забыв, что хотел — отбежал. Где это видано, чтоб за ставней закрытой окромя пекарушки ещë кто-то был? Домовой, не иначе — думал он, в свою лавку вертаясь, — позже к ней сходит, когда день в силу вступит, иль сама хлебница хоть лампу запалит.

Мальчишка хмыкнул довольно, от окна отойдя, одну тень подозвал. Наказал ей присмотреться к соседу и, что найдëт, что узнает ему доложить. Особо нужно ему, чтобы та подслушала, где он ожерелье-то подобрал. Утекла она ручейком через улицу, через соседских сестриц в дом проникая, да за задание своë принимаясь.

А Висмут знай себе на кухне топчется, пекарский колпак на себе примеряя вместе с фартуком — на четыре себя в него оборачиваясь. Хоть и огромны женские одëжи, но довольный весь — сердцу нравится.

А тут Ллой пришла, тень-подруга его. Застала в виде таком и как расхохочется, бесшумно-безмолвно, всей собой от смеха дрожа. А мальчишка поддакивает, еë раззадоривая и сам же посмеиваясь.

Он поправил колпак, руками держа — тот до подбородка его голову всю закрывал, и спрашивает тихо, да строго:

— Нашла?

Тень отвечала вкрадчивым голосом от камышового шелеста не отличимым:

— Про Ир-Ур не знает никто. Помнят блудного нищенки в двух окружных городах-побратимах. Да и то, между словом. Я спросила у нескольких, рассказали, что безумен он был. Куда шëл — сам не знал. Но было при нëм пять вещей дорогих, словно краденых. Потому как от нищенки он видом не отличался совсем.

Висмут слушал внимательно, ножи до блеска натирая. Рассказывала тень ему, что за вещи:

На шее висела ожерелка-та серебрëная с камнями зелëными, нынче Юшкина.

На плече брошь с того же металла, в виде розы ветров: искусная, редкая, с синим камнем в серëдке.

Подпоясанный белым был, из чешуи мелкой и гладкой, острым рисунком серебряных цепочек отделанный, с камнями такими же белыми. А на цепочках тех книга висела, вся сама чëрная, и снова камнями в свой цвет наукрашенная.

И два сапога дорогущих. С кожи мягкой, дэсатской, разноцветными нитями все стихийно обшитые и тоже с камнями, с внешних сторон по четыре расшитые.

— От таких богатых вещей этого блудного и запомнили.

Замолчала тень, отступая — шибко уж помрачнел человек еë, как это всë переслушал. Хмурится тучей, тяжëлым взглядом сверкает, вздыхает да хмыкает, раззадумывается:

— Пять Богов — пять вещей, всë на каждого. Книга шестая — вот она и нужна.

Сжал кулаки, колпак приминая, резко выдохнув. Взор ясный стал, он его к тени направил и просит негромко:

— Узнай куда шëл и откуда. В каждом ли месте эти вещи при нëм всегда были. Если что-то менялось, узнавай до хребетины. Эту книгу нам-то и нужно раньше прочих найти.

Кивнула Ллой и, закончив с делами, от потешного вида чернявого вновь расхихикалась, прилипла к стене и была такова.

Непростое им дело выпало, долговременное. Может и быть, что опасное. Но раз сама Богиня Синяя его понаправила, значит сдюжить должны. Иначе не станет покоя ему, ежели он еë подведëт и не справится. Но тревожно всë, аж сердце заходится.

Меж тем, пока он в раздумьях своих обитал, Илиата с садов возвратиться успела. В прихожке плащ мокрый свесила от дождя моросящего и с корзинкой душистой на кухню зашла. Запалила лампы настенные, ойкнула и давай хохотать.

Висмут из мыслей-то вынырнул, посвежевшую хозяюшку с улыбкой встречая:

— Хороша у тебя одëжа ремесленная. Смотри, мне как раз по размеру, — покрутился, красуясь, вместе с ней рассмеясь. Всë ж спокойно и радостно ему здесь становится, да сильно так, что ажно тени по стенам довольные пляшут.

Ученик

Отсмеялись они, Висмут собрался уже из пекарской одëжки выкручиваться, но остановила его Илиата, за сменной сходя. Да иголочку с ниткой с собой прихватила. Вернулась на кухню, на скорую руку ушила колпак по голове мальчишеской. Да призадумалась, что на днях лучше к портному наведаться — заказик оставить на вещи чернявому поразмерные.

Взялась она теста заготавливать, с непривычки всë молча, самознаючи. А Висмут рядом с ней вьëтся, но под руки не лезет, с интересом за подготовками наблюдая, утварь готовочную вовремя поднося, да отступая скоренько, чтобы пекарушка об него не споткнулась.

А она вся в думах о том, как же это — учить? Показать — то да, то она может. Рассказать? А начать с чего? Да и сам мальчишка молчит, только смотрит-рассматривает, да внимательно так, увлечëнно.

Пораздумала женщина и пришла к тому, что, может и не нужны словеса? Он ж глазами всë учится, в малых чашках за ней повторяет, ловко и скоренько. Дивится ему Илиата, да говорит задиристо:

— Чую я, обманул ты меня. Вона как ловко справляешься, как каждодневной печниной всегда занимался.

Разулыбался чернявый, за похвалу слова принял и отвечает:

— Я по жизни ловкач, быстро схватываю. А у тебя тут всë просто — в одну тарелку кидай, да отставляй, накрывая.

Щипнуло женщину поддëвка о простоте. Хохотнула она, тонкости знаючи:

— Послушаю я, когда опара твоя на дне вся останется.

— Как это? — насторожился мальчишка, за хлебницей поглядывая, — я всë за тобой повторил, почему не поднимется?

— А ты глянь-то куда чашки свои пристроил и накрыл ли? — улыбнулась она, головой указывая на край стола, ближе к окнам закрытым. Подошла, ученичек за ней, и стала ему рассказывать, что молодую опарушку в тепло всегда надобно. Там, где сквозняк ветряной и свет еë не достанут. Чтоб в покое она с неполный часик стояла-росла.

Висмут слушал и делал как велено: чашки свои тканью накрыл и к кадушкам с заведëнным сырьëм приставил, у стены, да на поддонах, внутри стенок древесных. Руки сунул туда — и точно, теплее! Кухня вся почти каменная, а это место деревом сделано, от него тепло идëт, сохраняется.

Распалила печь одну Илиата, да за травы взялась. Треск поленьев по кухне пошëл, да аромат от свежей зелëнушки. Принюхался Висмут, траву не признал, обрадовался, спрашивая.

— Нарлена это, нежная, сладкая. Ею булки приправишь, так вместе с пальцами съешь.

Обрывает листочки мягкие, от стеблей их разня и чернявого направляет: тот словами еë мешочек холщëвый с сушëными фруктами среди прочих нашëл, на столе пристроил и стал под острым, внимательным, женским взором их разбирать. Чтоб если какие попорченные, от здоровых убрать.

Стоят, делом занятые, тут Висмут спрашивает:

— А у блудного того, кроме ожерелки было ещë что-нибудь?

Илиата задумалась, к памяти обращаясь и отвечает, плечом поведя:

— Из продажного не было. Да и выглядел весь как оборванный. Разве что… Да! Сапоги на нëм были, — припомнила женщина, — Дорогущие. Сама их не видела, караульный рассказывал, пока хлеб набирал. Говорил, что как в воротах с блудным столкнулся, аж сам покой потерял — шибко полюбилась ему обувка пришлого. Помню, он тогда сетовал, что така вещь дорога не дóлжна на ногах бродяжничьих быть.

— А потом? — любопытствовал Висмут, нетерпенье своë от пекарушки пряча. Та, отставив чашу с травой, за другие взялась, между делом дровишки в печи вороша и мальчишке наказывая, как за огнëм да углями следить.

— А потом ушëл блудный. Но не знамо мне, в сапогах или без. Только после ухода его, караульный тот через двадцатку деньков взял и сгинул. Вдовка его всë ходила-искала вместе с братом и стражей, да ток не нашли нигде. А он жëнку свою шибко любил, за то над ним сослуживцы посмеивались, потому и было всем странно, что оставил еë без словечка-записочки.

— А как его звали? — Спросил в печу Висмут, дрова кочергой шерудя и на пламя всë хмурясь: неудобно да слишком разрозненно шесть вещей разбежались. Следов только больше становится, вот и думай теперь, за какие хвататься.

— Иларом все кликали. С Еларом, его близняшичьим братом-алхимиком частенько путали. Добрые братья были, отзывчивые. Только вот, через год после первого и второго не стало. Тот так же, бесследно же сгинул.

Чернявый встрепенулся, за тонкий хвост мысль поймав: братья-близнецы, оба пропавшие, словно пара сапог в связке идущая. Уцепился он за подсказку такую, втихую думу вынашивает, где и как о братьях узнать, да об оставшихся их вещичках. Порешив этим ночью заняться, он отошëл от печи, напротив пекарушки за столом устраиваясь.

Маслицем стол понатëрли и первую кадку с тестом пушистым туда опрокинули.

Наблюдает он, как хозяюшка тесто вымешивает, мукой щедро сдабривая, да и сам руки тянет попробовать. А оно-то нежнейшее! Словно облако с неба снятое. Мнëт кусок он и радуется. От ощущений, прежде неведомых, наслаждается.

Приметила Илиата настрой ученический, с улыбкой словами его руки поправила, показала как надо кистью вести и сколько силы в прожимы вкладывать, чтобы тесто форму свою пушистую держало, попутно мукою напитываясь.

Намесили, да накрутили они булочек первых, тех сладеньких, с травами — в горячую печь и отправили. Взялись дале в четыре руки, да скоро так, лëгонько, хлеб на расстой заготовили. Остальные печи холодные дровами заправили. Словцами друг другу кидаются, между собой притираются.

А за окнами слышно небо урчащее, оно порешило сегодня дохмуриться, грозой поворчать. Дождик усилился, по крышам поскакивает, да слышно за ним постук тихий в ставенку.

Удивилась Илиата, руки обтëрла — пошла привечать. Открыла полставенки и вздохнула тихонько: торговец-сосед нм пороге стесняется. А вот только глаз любопытный его норовит за хозяйку на кухню пролезть, словно ищет кого.

— Здрав будь, сосед, — встретила его женщина ровным голосом, — коль за печëным пожаловал, то рановато ещë.

Торговец распрямился как мог, туфлей шаркнул, поправился и говорит покорненько:

— Я к тебе, хозяюшка. Извиняться пришëл за язык свой бескостный.

— И с пустыми руками-то? Хороша же повина твоя, — задразнила его она, руками бока подпирая. И угадала, поддела. Он поспешно ответил:

— Что ты, не так! Подарок нынче достойный я тебе принесу. Через два дня, с самого Такота морозного мне в руки доставят.

— Вот тогда и помиримся, — фыркнула хлебница, ставенкой от соседа скрываясь, лицом на кухню ворачиваясь и в чернявого попадая. Да сама аж вся вздрогнула — не слыхала его и не чуяла. Словно призраком-тенью он за спиной еë встал, да весь суровый и мрачненький.

— Врëт он что-то. Или скрывается, — очень тихо произнëс Висмут, чтобы только наставница его услышала. Она удивилась, молча брови подняв — сосед-ка-то не спешил уходить, — С Такота за два никто не сможет что-то доставить. Кроме теней, как мои, или при помощи камня янтарного с душою приаязанной.

Они отошли к столу, в дела возвращаясь.

— О чëм ты? — шепнула пекарушка, пироги начиняя и на них косы тоненькие закручивая.

— О том, что непрост твой сосед. С такими как я он сам водится. И с их помощью диковинки по миру себе собирает.

Секреты

Подивилась словам его хлебница, прислушалась, да к сердцу приняла. Обернулась к оконцам проверить, ушли ли уши оттуда, чтобы дать им беседу продолжить. Ан-нет, всë там же торговец топчется, даже хмурой погодой не вспугнутый. Вздохнула Илиата, мальчишку косы на пирогах плести подставляя, и к ставням воротилась.

Приоткрыла одну, строго спрашивая. Мужчина опять всë стесняется, уже порядком намокший, но словцами робкими всë же начал:

— Я по утру к тебе заходил. Токмо вместо тебя чужой голос ответил, — и всë носом водит, аромат свежих булок с печи-то улавливает.

Женщина подбоченилась с неверой глядя на него, надоедного:

— А тепери-ча решил любопытство потешить? Иль за выпечкой, хитрый, первым встаться надумал?

Заметался сосед, отнекиваясь, да шумно носом дыша:

— За печëными, как положено, после приду, как ты оконца откроешь. Затревожился я за тебя. Сама же сколько слыхала, что ворья завелось. Не пропало чего?

«Пропадает время моë, на тебя окаянного», хотела ответить ему Илиата, но язык прикусила — негоже свежую склоку дуть, ей вдруг не то стало надобно. Словно звëзды в ней внутри посходились, предсловьем мальчишечьим-то вместе сшиваясь.

Женщина сделала вид, что задумалась, повздыхала, да и говорит с неохоткой:

— Глаза мои видят, что всë как и прежде, на местечках своих. Да только вот…

Помрачнела она, брови нахмурила, рукой соседа поближе к окну подзывая и шëпотом тихим продолжила:

— Чудится мне, будто теня ночами шаволится. Словно живëт в нутре еë кто-то. Как замечу, так то сразу не по себе мне делается. А потом ещë ты являешься и сам нарассказываешь, как вещьку из тени-то выудил. Уж чуднó всë, как сказочно. Токмо шибко тревожно, — нагнетала она, за торговцем поглядывая. А он, слова еë слушая, за платочком в кармашек полез и стоит им лицо утирает: от дождя ли, от пота ли — непонятно было. Но то сам жест Илиата подметила, по памяти, да соседушку долго знаючи, всë сама поняла. Он так делал всегда, когда правду прятал, иль когда товар необычный в чужие руки толкал.

Разволновался сосед, беспокойством своим о пекарушке еë словам да поддакивая. Но смекнула она, что в серëдку попала, видать с тенями и вправду он сам водится, да токмо иначе, по-своему как-то.

Собралась она уж соседа спровадить, да к печам воротиться, как он тем же шëпотом с нею делится:

— Я прилюдно-то не скажу, засмеют. Но живые тени бывают, то верно. Ток безвредны они, пока сытые. А коль голодные делаются, так то хоть в иной мир беги, но найди им безделушки по вкусу. Чтоб играли они меж собой, да к живым не лазали.

— Эка невидаль!..

Илиата глаза округлила, ладонями рот прикрывая и охая. Вдохновился сосед еë-то вниманием и давай дале словами потаптывать. Всë клонит туда, чтоб она не боялась. И ежели к месту придëтся, ежли почует опасность, пусть в тени голодные безделушки блескучие берëт и кидает. Тогда, говорит, успокоятся тени, да живущие в них уйдут восвояси.

Постояли, помалкивая, секреты друг дружьи впитывая. Стал сосед отходить, говоря, опосля поздним днëм за вкуснятиной воротается. Женщина покивала вслед ему и ставенку снова прикрыла, к делам возвращаясь.

А ученичек еë стëк с подокна бесшумненько и следом за ней, да показывает, какие косы на пирогах-то наплëл, приговаривая:

— Ах, хороша, — чуть не кошачьим мурлыканьем похвалил пекарницу и улыбкой расплылся, — ловко ты из него о тенях-то выудила. Теперь я уверен, что здесь кто-то не из моих орудует. Вот он-то дом и обнëс. Смогу к нему на след встать, так и вещи Юшки твоей, по уговору нашему, возвратить все смогу.

Удивилась женщина, недоверчиво. Из печи протвень горячий лопатой выуживает с булками разрумяными, да такими душистыми — аж голова кругом пляшется.

— Как же прям все? Да еë? , — посмеивалась она, пироги с хлебами в печи нагружая, — Чоль на вещичках-то подписи есть? Что крадено, что не крадено.

Рассмеялся Висмут, ученичечьи чашки опарные на стол составляя:

— У меня свои способы есть, для распознания. Тени зоркие, с памятью крепкой. Так что сами они и расскажут, откуда и чьи их вещи-хозяева.

Смекнула Илиата о чëм он толкует. Да тихонько порадовалась, что чернявый к уговору с серьëзом отнëсся.

— Смотри, — с радостью ей свои чашки показывая, — поднялось.

Принялись они с опары той тесто месить, как вдруг дрогнули тени, по стенам-да запрыгали. Илиата даже спугаться не успела, как Висмут встрепенулся весь, зашипел себе что-то, побросал всë, что делал и с тенью ближайшею слился — исчез.

Растерялась пекарушка, озадачилась. А внутри любопытно всë, аж зудит. Посчитала она, что случилось чего, коль так скоро мальчишка с места сорвался. И взялась потихонечку, по привычке, сама расстои доделывать, да свежанинку из печей вынимать.

Не успела она по-новой свои печи заправить-то, как слышит с улицы, да за ставнями, из дома соседского звон да ор как взлетел, да как расподнялся!

Побросала всë Илиата, кочергу прихватила, к двери спешно бросилась, слышит:

— Караул! — то уж сосед закричал, перепуганый с дому сбежавший, — Убивают! , — следом звук такой, как вода разлилась.

Выскочила она на порог, озирается. А торговец-соседушко в луже почти что лежит, на всю улицу петухом заливается. Из ближних домов, кто на месте-то был — все повыскочили, к ним бегут, лужами хлюпают. С далека огонëчки ламповые показались, спешно близятся, да покачиваются — караульные.

А чу в доме соседском творится-то! Весь тенями обляпанный, где гуще, где жиже. Они меж собою то сходятся, то вразброс разлетаются. Ахнула женщина, соседу из лужи вынырнуть подмогая. А он белый весь, как мука, с губами дрожащими, да в глазах столько ужаса — хоть ведром да зачëрпывай.

— Что стряслось?! — караульный, что первый подбëг, головой закрутил и как лавку торговую увидал, ажно фонарь уронил и попятился.

Илиата смотрит вокруг, все от страха-незнаночки да по замерли. Как с тенями бороться, да как усмирять? Не ведают, токмо ахают.

Из-за окон соседовых новый звон и рычания. Отпрянули уличные, а мужик всë кряхтит, чуть не плача о пожитках попорченных. Наругала его Илиата, не в то время за хламьë своë он трагедничает. А сама же и думает, как и где подсобить. На голодных тени не схожие, знать не поможут им тут побрякушки сверкучие.

А тут окна стекольцами битыми жалобно звякнули, да из них две густые тенюшки-то выскочили. По дороге распластались, да друг на дружку кидаются яростно, только и слышно, как со звоном стальным в битве сходятся.

Брат

А за шумом и гомоном, гроза вся под стать ещë пуще ругается. Молодявы соседки, кто с детями, кто без — раскричались, взволнованные, побежали по улице к площади, да подальше от буйного места-то. Им навстречу да мимо них мужички суровые, все ремесленные, уже в саму свару спешат. У кого что в руках: и топоры и пилы и молоты; с фонарями кто, а кто с вëдрами. Прибежали, стражу встряхнули и давай кто чем в тени тыкать. А тем словно всë равно, из-под ударов и ног расплываются, по стенам окружным разбегаются, но меж собой прямо звери так все и сходятся.

Смотрит Илиата за ними, головою качает: как же так получилось, что к такому пришло. Тут сосед оклемавшийся снова заныл, руками голову свою ухватив:

— Вот связался ж, дурной, на беду свою, — женщина тут же слова его за хвост прихватила, да как налетит, негодующе:

— Так тебе, значит, ведомо?! Как к такому пришло? А ну признавайся! — она его за плечо подтряхивает, да рукой с кочергою замахивается; а глаза у самой чуть не искрами сыпятся.

Забрыкался сосед, от неë отбиваясь и давай на попятную: мол, не знамо ему, отчего так сложилось. Говорит, запыхавшийся, от склочной бабы назад отступая, что он лишь тень подкормил, с ней вещами обмениваясь. Да как вдруг! В дом другая влетела и сцепились они, закрутились. Шкафы посносили, посуду побили, да только слышно из них звон да звон, будто внутри кто клинками стальными сходится.

Подскользнулся сосед, снова в лужу присаживаясь и словцами креплëными на весь мир понося. Дал зарок, что как кончится — он прочь из города. И сюда — ни ногой.

Расхохоталась над ним Илиата, да недобро так, зло-задиристо:

— Вот и беги! Токмо с того, что ты сам же рассказывал, эти тени тебя в любом месте достанут. Вот и корми их всю жизнь безделушками! — разошлась она, пряча душу свою раздосадованную. Уж сколько лет они друг с другом по боку трутся, пусть и с руганью, но опосля всë же мирятся. И дальше жизненку коротают.

Не успела она вспылить хорошенько, как под торговцем тень расплылась. Да огромная! Как две лошади вместе слипнутые, и давай мужика целиком в себя втаскивать. Ахнула женщина кочергу наземь роняя, в сюртук его, вусмерть напуганного, руками вцепилась, на себя силой тянет, да в сторону мужичков глотку дерëт:

— Подсобляй! Стащат же!

Подскочила подмога, о тенях позабыв да оружку побросив, ухватились за руки мясистые, дождëм все промоченные, ускользающие. Кто за тряпки хватал, кто за волосы. Кряхтели, пыхтели, тянули торговца. Да токмо вещки его оборвались все, волоса клоками повыдрались и в миг канул соседушко в тень, да сквозь землю, без писка последнего.

Обомлели все, столбами в землю врастая. Как дальше быть? Где искать? Да и жив ли торговец теперь, иль уже насмерть съеденный?

Сами сердца их поддрогнули, ужасом тихим в нутрянку полезшего. Заотступали ремесленники от места проклятого с тенью сгутившейся, разжиревшейся. А она сжалась вся, да стрелой меж дождливых ручьëв к своим родичам и умчалася, из одной да в другую втекая, взоры людские, ошалелые путая.

Один мужичок, сердцем-то самый хиленький, не сдюжил, крики с шумом поднял, да сиганул прочь отседова. За ним-то другие как с места снялись, да слышно только как лужами хлюпают — в разные стороны поразбежались. Только пекарушкин брат, крепкий Алит, на месте остался, молот кузнечный свой с земли поднимая, да сестрицу потерянную под руку придерживая.

А она, как не здесь, вся снегом белая, рваные лацканы сюртука соседского мнëт, да по сторонам озирается. И видит как тени взъярëные по лавчонке торговца так и скачут, всë схлëстываются, да битвой своей расползаются. Вот-вот и до других домов и до булочной еë доберутся, всë перебьют, погромят. Словно с ума посходили от ярости обоюдной, сцепились и кружатся. Да ровненько так из одной стороны в другую-то сторону, да обратно. Будто силы равны-одинаковы. Словно пара сапог танцующих, — раздумала Илиата и ажно сама вся вздрогнула, громко ахнув. Уж не те ли сапожки, что были у блудного и братьев бесследно со свету свели?

Схватилась женщина за братскую руку, и спешно ему говорит:

— Нужно придумать как тени унять. Чует сердце моë, что не просто дерутся. Словно бы вынуждено, словно связало их что-то меж другом. Видишь? Одна другую гонит и хлещатся, разойдутся и снова, токмо в обратную сторону. А далече-то не разлетелись ни разу!

Алит грозно хмурился, готовый сестру защищать. Но шибко странно ему было-то, что ток торговца не стало. А до них, двух живых тут оставшихся, теням-то и дела нет. Была правда какая-то в словах сестринских, словно смагниченные друг с дружкой они-то, тени, сливаются.

— Вижу, — кивнул кузнец, — толь не вижу что делать-то. Ни цепями, ни веревками их не увяжешь, — поскрëб он затылок, да плечами пожал, — мож совсем их с собою поклеить? Но то смолу густу надобно, или воск, или мëд — всë, что липнется.

— Воск да мëд в закромах моих есть, — подобралась Илиата, оправилась. Побежала обратно в пекаренку, брат за ней. Она на кухню влетела, мокрой обувкой на полу каменном-то поскальзывая. Скинула туфли свои и в кладовые застеночки бросилась, Алиту командуя, чтоб повсюду он свечи собрал. А сама сильно думает: дождь же льëт, воск он быстро застудит, а вот медок-то разжижит. Под крышку склочников надобно, да под сквозняк холоднючий.

Схватила она горшочки медовые, свежий нынешний урожай, да воротилась на кухню. Оглядела еë как последний раз, с сердцем сжимающимся, вздохнула решительно.

Стала печь одну она из углей раскалять, как брат к ней с корзинкой свечей восковых приблизился. Кинули их в горшочке медовые, он стоит плавит, она к окнам бежит. Пораспахивала все ставенки и давай теней зазывать. У самой сердце плачет, как видит, что одна из двоих к булочной двинулась. Вторая нагнала и пошли вновь плясать. Станцевали, разбегнулись и вновь сошлись, почти под самыми окнами.

В третий заход уж на кухню влетели: грохот с шумом поднялся до самой крыши. Печëное да сырое всë покрошено, помято, потоптано. А тени всë бьются, ярятся, звон стальной ещë пуще стоит.

Сняли брат с сестрой горшочки с тëпленьким, стоят-глядят, момент нужный ловят.

Вдруг с одной из теней голос знакомый да как гаркнет:

— Бросай!

Упало сердце у женщины, но послушалась. Свой горшок вместе с алитовым на голос и кинула. Разбились об пол они, мëдом восковым потекли. Тут же тень одна другую вскрутила и прямо с ней в лужу-ту бросилась. Да чем больше они друг с другом сходились, тем сильнее всë вязли, слипаясь, замедливаясь.

Сапожки

Разъярëнная тень одна да как зивизжит бешено, криком девичьим заходясь. Не понравилось ей, что в битву вмешались-то. Взбеленила еë липка повсюду. А вторая тень, висмутова, берëт еë натиском, держит в луже, закручивает. Вместе с нею слипается.

Поддрогнули брат с сестрой, к печам отступая. Даром, что взрослые — взгляд отвести не могут, да как дети боятся, онемевшие. Где это слыхано, где это видано, чтобы тени голосами живыми кричали. Что сами шевелятся, так то стерпеть ещë можно было. Но такое, звучащее, до самых костей их двоих пробрало.

Алит первый взял себя в руки, нахмурился, ближнюю лопату хлебную в ладони вложил, к теням примериваясь. Илиата остановить его думала, но не поспела — быстрее мыслей еë оказался кузнец. За два шага тяжëлых к медовой луже приблизился, углядел, где тени чернее прочего и с размаху как дал-то лопатою. Она вся в дребезги, деревянная, а с теней в два голоса вой болючий. Тут уж женщина встрепенулась, к брату подскакивая, смотрит, а в тенях тех два силуэта человечьих проглядывают. Она на колени припала и возьми да к ним сунь руки, хватаюче. Охнула, поняла, что зацепила-то и с силой пекаровской на себя обе дëрнула. Завалились втроëм они: она на пол на спину, а вояки сверху на ней. Одна, с левой руки, верещит да брыкается. Еë Илиата покрепче схватила, девчачьи удары, скрепя зубы, терпя. А второй, что по правой руке, извернулся в обратную, дëрнулся и, потянув за собой с вражинки сапожки, с пекарушки на пол скатился. Алит девчонку за бока подхватил, с сестрицы снимая. А та, без обувки оставшись, затихать начала, воздух глотая, да всхлипывая.

Так и смогли, разняли склочников и тут же вокруг как поутихло всë, только гроза сама собою урчит-заливается. Кто лежит, кто сидит, да от битвы тяжëлой отдышаться пытаются.

— Спасители, — с сердечной благодарностью прохрипел Висмут, по полу ворочась, с большим трудом поднимаясь-усаживаясь, — догадались.

Алит сурово на него посмотрел, девчину на пол поставя. А она вся дрожит, на обмякших ногах кулëм на месте так и присела. Кузнец мимо прошëл да пару сапог с пола поднял, рассмотрел.

Чудо как хороши! Первым взглядом видна работа мастера, да такая тонкая, да какая изящная! Цветными нитями стихийные узоры на мягкой коже нашиты, словно сами Боги Оранжевые над ними трудились, ещë и камни их цветом с нитями складываются, словно всполохи пламенные на свету играются, взгляд очаровывают. Будто бы в тëплый дар они своей сестрице-Всематери их мастерили, — размышлял Алит, всë эти сапожки в руках вертя и рассматривая. Толь стало ему вдруг яростно, словно пламя с камней в сердце полезло. Да вот не пролезло-то: кузнец с огнëм всю жизнь дружбу водит, с калëным до бела металлом своим молотом спорит. Не пронять его такими капризами, он похлеще видал. Потому прижал одной рукой обе сапожки и в уцелевшей полубочке с водой их притопил, остужая.

Погасла ярость, сменили цвет камни, да сами собой в водице любимой и булькают, успокоенные. Там и оставил их кузнец, к молчаливой троице воротясь.

Меж тем поднялась Илиата, да поудобней уселась, помарщиваясь: хорошо же девчина ей бок наприкладывала. Да и мальчишка, под стать, своими костями вторую бочину как насквозь промял.

— Чудны твои сапоги, — говорит Алит девчине. Та в ответ лишь головой черно-кучерявой мотает. Вместо неë ему Висмут ответил:

— Прокляты они. Тебя не проняли, потому как своею стихией не могут кусаться. А нас, теневых, чуть с ума не свели. И было б за что! — хрипло воскликнул он, рассмеяться пытаясь.

Илиата спросила, он и ответил:

— Я утром соседу твоему тень приставил, чтоб присмотрелась. А эта, — мальчишка на лохмачину махнул головой, — с другой тени примчалась и не глядя в мою наступила. А сама в сапогах. Вот их сила да и сработала, нас ка-ак подвязала. Ох…

Схватился он за грудину, сжимаясь. Отдышался, разогнулся и дальше рассказывает.

— Думал, убьëмся мы друг об друга. Ух и вовремя я Ллой по делу отправил, иначе разнесли бы тут всë вокруг. Они ж, сапожки, в обоюдную силу тащили, как положено паре, поделили всë поровну.

От имени прозвучавшего, девчона аж вздрогнула, встрепенулась, голову вскидывая и загнанным зверем на чернявого глядя, отползти попыталась, но сил в ней ни капельки не осталось. Он заметил потуги еë, кривой ухмылкой оскалился:

— Хватит зубы точить, — устало шепнула ему Илиата. А тот вопреки ещë пуще щетинится:

— Пусть знает, кому поперëк дороги-то встала. Да под ноги глядит, когда с тени выпрыгивает. Я таких молодявых уж лет пятнадцать учу как скрываться, да как осторожничать. А эта, ишь, самоучкою выскочила.

— Что вы зáмершие, то мы уже поняли, — прогудел Алит, хмурясь, — но не шибко ль ты себе цену-то ломишь? А, чернява скелетина?

Женщина смехом фыркнула, а Висмут аж взъелся, раскраснелся, едва на кузнеца не кидаясь. Да только не осталось сил у него: пляска уличная всë в нëм подъела-то.

— Ещë больше цена ему, — тихо произнесла кучерявая, взглядом свою судьбу принимая. Поняла она с кем схлестнулась-то. И что в будущем скором за это с ней расквитаются, — он — наша самая старшая тень. Только вот не за всеми следящая, — с обидой подбила она, напоследок словами кусая.

— А с чего мне за вами следить? Сами учитесь, как жить, да как за собой прибирать. Мы в своë время так и учились, — от буйной речи он вновь-да задохся, подышал и продолжил, — и не было никого, кто мог направить иль подсобить. Мы годами Богов слушать учились, а вы? Только проснулись и по тропам, нами проложенными, разбрелись кто куда. А чуть что, так с нас спрашиваете? Нет уж, теница, не тому ты обиды высказываешь. За себя вы сами в ответе. И нечего мне… — и упал, бессильным обмороком сломлëный.

Поднялась Илиата, поправилась. На девчину глядит, а та в том же бмороке. Шибко подъела их битва, задержись они ещë на пару часов так оба бы сгинули, иссушëнные. И что с ними делать-то? Даром, что вечные, а всë ж ведуться как дети малые.

Алит за спором этих двоих к раскрытым окнам ушëл, на улицу всë смотрел, да на домики. Не было там боле буйных теней, только лавка соседа-торговца потрëпанной выглядела. Вспомнил он о мужичке том, тенью похищенном и обратился к сестре с вопросами. Рассказала она ему, что соседка-то с тенями сдружился. Да токмо неясно за что забрали: спасали ли, иль должок платежом украсили.

Так, слово за слово, подрядила Илиата брата в подсобу, чтоб этих двоих наверх, в спальню, поднять. Пущай отсыпаются, подальше от глаз людских и расспросов.

А как вернулись на погромную кухню, кузнец взял с сестры слово, если что-то стрясëтся, чтоб сразу к нему. Она согласно в ответ улыбалась, из печëных остатков уцелевших ему корзинку домой нагружая и с благодарностью в путь отправляя. На том и простились.

Женщина встала средь кухни, руками в ноющие бока упираясь и, осмотревшись, настроив себя на решительность, за порядок да принялась.

Гость

Первым делом Илиата все ставенки подприкрыла, да за кочергой на улицу воротилась. Посмотрела на дом соседовый, вздохнула о неясной судьбе его и, заслышав в отдалении хлюпанья лужные, домой поспешила: чтоб не столкнуться ни с кем.

Хоть сама напиталась дождëм и событием, устала, но поблаги себе не дала. Поднялась наверх в комнату, на двух спящих взглянула, да одëжу сменно-сухую из шкафа-то и выудила, в прачной каморке переоделась, мокрухи развешала и за дело взялась. А сама всë думала о детишках-то вечных, о том как они меж собой сходятся, да совсем разбегаются. Висмут девчине-то вернó указал: что каждый сам по себе, за себя. Но толь правильно ли всë это? Вздохнула, решила, что для их породы, похоже, что правильно.

Потихоньку да помаленьку стала кухню прибирать, уцелевшую выпечку всë отдельно в корзинку откладывать. Мебель по месту расставила; сырец оставшийся, весь попорченый, она в одно тесто смяла, поправила и лепëшками большими-широкими в печь разогретую отправила — не пропадать же добру. А так, будет пир птицам щебечущим; крошки булок да дерева в кучу повымела, собралась уже за тряпку с лопатой взяться, чтоб лужу медовую вывести, как слышит: стучат. Да в дверь, а не ставенки. Вздохнула она, понахмурилась: кого ещë принесло?

Подумала, да смекнула она, что это стража с соседскими. Еë теперь донимать расспросами будут. Полубочку с сапожками льняниной прикрыла, в место растойное переставила, отряхнулась, ещë сухую тряпку за пояс пристроила и пошла открывать.

Но не угадала она. На пороге-то незнакомец стоит. Точно не местный, одëжи шибко иные. Да и веет от него духом грозовым, удивительным. Сам выглядит юношей, почти что мужчина, а взгляд столь же мудрëный, как у чернявого, токмо глубже, спокойней. По глазам-то, да по силе вокруг смекнула пекарушка, что новый вечный напротив стоит, не шелохнется.

— Чего тебе, мил человек? — спросила она, собой проход заграждая.

Он голову учтиво склонил, радуя жестом приветственным и негромко ответил:

— Мне Висмут нужен, по делу.

Насторожилась Илиата, волнение пряча, и в лицо ему говоря, ровненько да устало:

— Поди ж ты ошибся, милок. Не слыхала я о таком. Должно быть попутал чего? Я бы сказала тебе других поспрашать, да ток нет никого, разбежались все, — фыркнула она, внутри себя над людской трусостью потешаясь, да от чужого внимания ученичека пряча.

Юноша постоял, помолчал, сунул руку в карман помято-мокрое письмецо вынимая. Протянул его женщине, она с удивленьем бумагу взяла, развернула. А там буквами острыми дëргаными писано:

«Если понадоблюсь, ищи в Улуре, в самой лучшей пекарне. Висмут»

— Люди сказали, что твоя и есть лучшая, — подбавил он с непомерным спокойствием, улыбку тëплую хлебнице направляя.

Рассмеялась Илиата, письмо возвращая и с прохода сойдя, пропустила гостя в прихожку, от дождя бесконечного. Двери прикрыла и говорит:

— Токмо пришëл ты шибко не вовремя. Отдыхают они, измождëнные. Посиди, подожди, иль позже являйся. Раз уж с собой приглашение носишь, — усмехнулась она, на кухню вертаясь к делам остановленным. Гость лëгким шагом за ней:

— Я подожду. Он всегда быстро оклëмывается, скоро меня учует и явится, — голосом тëплым, как шаг его, лëгким, ей отвечает, у окошек на стуле устраиваясь. Уловила движу его Илиата, да головой помотала: почудилось ей, будто птица, а не человек на стул-то вспорхнула.

— Звать-то как тебя, гость неожиданный?

— Я Ларей, буревестник. Погодки с Висмутом, давно дружбу водим.

— Как-то погодки? — ахнула Илиата, про дела забывая. Они же нерóжденные, да и внешне не схожие: один другого зим на девять-то старше кажется. А сказал так, будто с утробы одной друг за дружкою вышли. Гость улыбнулся еë удивлению и словцами добавил, что они и вправду такие. Сами себя нарекают погодками, когда в один год просыпаются. А где объявляются, пробуждëнные — то все по-разному. Только лишь всегда на Такоте. А оттуда уже по прочему миру расходятся, кто с кем, да куда.

— Кто-то там же и остаëтся. Найдут себе место по нраву, да там и отсиживаются.

Дивилась Илиата рассказам его, головой покачивая. Собралась уж-то, вконец, с лужей медовой расправиться, как опять постучали. Заругалась она уже в этот раз, от дел по-новой отвлечëнная. Вышла, дëрнула дверь негодующе, да подостыла тут же — караульный стоял на пороге, тот, что первым на драку прибëг.

— Жива! — он, завидя пекарушку, аж лицом посветлел, — мы как беглых отсель пересчитали, тебя не нашли. Уж попрощаться успели, все подумали, что и тебя с собой теня утащила. А ты здесь вся, на месте. Фух, хорошо. Аж полегчало, — изложил ей мужичка на одном духу, усы расправляя. Да вот только не впечатлили женщину слова его. Похмурела она, взглядом стража пиля:

— А о брате моëм не спросишь даже?

— Дык его, говорят, возле дома видали.

— И у него обо мне не справились? Дюже защитнички, — наседала на него Илиата, подвох какой чуя, но бессильна его поймать. Выглянула она на улицу, а там как не было, так и нет никого. Засомневало это еë, шибко встревожило. Чу остальные-то в дождину такую по домам не вернулись? Этим вопросом она караульному прям под ребро попала. А он как зубы оскалит, беспокойство да вежливость с себя сбросил, да зарычал и давай ругаться-повизгивать, что все вертаться бояться. Никто к этому месту треклятому возвращаться не хочет.

— Ведьма! С одной тебя ток как с гуся вода! Уж не ты ли тенями теми управила? Все слыхали, как ты скандалом с торговцем сходилась! И считают, по праву, что из злобы-да мести это ты его извела!

— Ах ты, пиявка болотная! — вскричала она в ответочку. Да чтоб на неë с таким ки́дались?! Не простит, ох, чует, большая обида останется. Она к ним каждодневно с душою да вкусностями, а они, пересравшись, все в обвинения?! Вместо помощи и тревоги, сразу ведьмою нарекли?!

Сильно накололи еë слова караульного. Накричала она на него, в страстях распинаясь, как такого им в булок насыплет, что на нужниках им всем ноги сорвëт.

— Да никто к тебе больше и шагу не ступит! Пропади ты пропадом с пирогами своими, ядовитая. Ведьма мучная! — страж за склокой горячей от дверей отходил, гневом женским подпаливаясь.

— Иди вон, штаны постирай! Смердит от тебя на всю улицу. А мои пироги свежесть любят. И живенку! Ещë раз с таким ко мне явишься, я тебя вместе с хлебом спеку!

И всë никак не уняться им, никак не замолкнуть, словно что-то внутри калëной яростью вертится, словно угли собой раздувая. Караульный уж через дорогу орëт, да ток Илиата дверью входной как прихлопнула — булочная вся целиком да и вздрогнула.

А сама вся расстроилась. За что еë так? Почему, окромя брата, ей никто не подмог? А обвиняют еë, свои сердца заячьи прикрывая. Тошно ей стало от этого. Да сама она, ну вот что за склочница? Смолкнуть ни разу не может, ни сгладить никак.

Шумно вздохнула женщина, припомнив урочек чернявого, да захлопнула сердце своë от слов этих колких. Не придут к ней боле? И нехай с ним. Пусть в другой стороне каменным хлебом подавятся.

Подобралась она, обратно зайдя. А ей гость-то и молвит, спокойненько:

— Не печалься, хозяюшка. Кто Богами отмечены с округой всю жизнь не сходятся.

Меченые

Она слезу с глаз смахнула, за беседу, как за спасение от печали, цепляясь:

— Расскажи-ка подробнее. Чернявый-то тож про отметку обмолвился, да ещë и радый был, когда понял.

— Чернявый? — Ларей смехом фыркнул, шутя по-доброму, что новое имя для друга нашëл. Пекарушка за смехом его и сама улыбнулась: легко ей ставало от гостя такого.

Стал он рассказывать о Богах и людях, их взорами меченых. Говорил, что такие способны с вечными сжиться, подсобляя им на пути жизненном, долгом; сохраняя и грея собой их сердца. К тому он добавил, осторожно, почтительно:

— Мы хоть и сродны, хоть и полюблены с Сущностями, в нас живущих, но простого, человеческого тепла никому не хватает. Им, тем кто поменьше, особенно.

Помолчал, опосля продолжая:

— Обычные жители нашей силы боятся. Много где в открытую гонят. Но есть и те, кто к себе принимает, даже если не мечены: у таких, мы считаем, сердца сильные, открытые. А за это их в последствии Цвéтные примечают. И всë вот так, к одному, сводится.

Мëдом сладким звучали его словеса для пекарушки, заставляя еë шибко крепко задуматься, на жизненку свою оборачиваясь. Вот с таким ныне многое сходится, ответами на старо-тяжëлые вопросы становясь. Как смекнула она, вконец на кухне прибравшись, да как расхохочется, новыми слезами зайдясь: словно камни с цепями неясными с шеи еë, да ног, да плечей все попадали, пооборвались.

Словно птицей свободной она себя ощутила, хоть сейчас бери да взлетай в небо высокое, навстречу миру огромному — словно там еë место.

Это знание с освобождением столько сил придало — хоть пляши всеми годами длинными. Но вместо этого, она лепëшки румяные с печи вынула, отдельно отставив и взялась из запасов свежу опарушку ставить и начинку добротную к пирогам будущим собирать. Понимала она, как те двое проснуться, голодными зверями воротаются.

А она уж просмотрит, чтоб они силы с животами пополнили.

— А что за Сущности ваши? — любопытствовала хлебница, на гостя меж делом поглядывая: тот сидел как и прежде, спокойно, расслаблено, за еë хлопотами наблюдая.

— Сииталы, потомки Богов, бестелесные. Мы, пробуждаясь, с кем из них характером сходимся, с теми сцепляемся. Они нам свою силу дают, мы им — возможности. Чтоб и они могли по миру побродить и всë, как живые, попробовать.

Дивилась Илиата, с трепетом внутренним словам-то внимая. Ей-то целую жизнь и невдомëк было, что чудеса такие вокруг сами живут. Покачала она головой, улыбаясь мечтательно, да ещë подспросила:

— И много вас?

Ответил ей юноша, что немало. И все почти разные. Илиата с любопытством своим за водицей оставшейся в растойку полезла, сняла сверху льнянину и ахнула, полубочку на пол вытаскивая:

— Чу как впитали всë! Смотри-ка, эки голодные, — говорила она, на сапожки в пустой ëмкости глядя. А они, воду всю выпив синими сделались, блескучими. Так и стоят, по себе волны пуская.

Ларей стëк со стула, к хозяйке приблизившись и, осмотрев обувку, только кивнул спокойно:

— Стихийные сапоги себя тем и держат, всеми четырьмя подкармливая. Поставишь в огонь — съедят; в землю зароешь, так тоже попотчивают, равно как и ветер впитают.

— Откуда ж тебе столько знамо о них?

Он снова кивнул, на место насиженное возвротясь. Стал рассказывать ей, как в своëм путешествии столкнулся с бродягой, артефактами — дарами Богов — весь увешаный. Помнит Ларей, как с ним-то по крылу северному скрытно долго гулял. Не поверила Илиата, задиристо хмыкнув. Гость ей ответил легко и играючи:

— Я птицей обращаться умею, потому и не замечал он меня. Всë шëл, постоянно чесался, вещи те дëргал, словно хотел с себя их сорвать и бубнил то о них, то о книге, да о проклятиях. О том, что неправильно весь наш мир построен и о том, что Цветные Боги — лживые. От всех свою тайну прячут, да всех же обманывают. Иногда добавлял, что так в его книге написано.

— Когда это было?

— Ба! — Илиата подпрыгнула в неожиданности, обернулась, на пороге кухни чернявый стоит, одной рукой и плечом на стену опëршись, а другой грудину держа, словно выпасть с неë что-то может. Но взгляд его темнее тучи ночной на гостя направленный. Улыбнулся Ларей, голову вбок чуть склоня:

— Лет восемь назад.

Ответом ему стал вздох, разочарованием полненый. Висмут, пошатываясь, к столу подошëл, на стул вскарабкался, да растëкся без сил по столешенке. Гость добродушно за ним наблюдал, хриплые поколы ловя:

— Бессердечный ты. Даже отдохнуть мне не дал. Чего надо-то? Ты по мелочи на землю с неба не ходишь.

— А ты какой-то помятый. Сапожки примерил? — и смеëтся легко, мальчишку дразня. Тот весь собой скалится, да сам-то хихикает, о случившемся рассказав. Ларей головой покачал, ответив сурово:

— И правда, удача, что Ллой с тобой не было.

— А кто из вас двоих торгаша-то увëл? — вспомнила Илиата о соседушке тенью съеденном.

— Я это был, — выдохнул чернявый, — не грусти о нëм, живой. Пусть пока в тени посидит, о жизни подумает. Я с него позже спрошу.

— За что хоть? — робко, чу девка кака молодявая, подспросила она. Ученичек в стол хмыкнул, развернулся, сказал:

— Скупщик он. В его лавке, да в погребе тень моя много кражи нашла. Вот и хочу-то узнать, посмотреть, кто к нему ходит. Если та, — он рукой вверх махнул, где девчина, указывая, — то и пусть. Если кто-то ещë — нужно мне знать.

Замолчал, опосля вновь к пекарушке обратясь с тем, что если ей хочется, пусть торгаша городским сдаëт. Она в ответ только фыркнула: дались ей они, зайцы трусливые. Пусть сами ищут, да разгребаются. Порадовал еë ответ Висмута, он ажно приободрился весь. Гость-птица на них глядя да слушая лишь усмехнулся:

— И впрямь ты хозяюшка его человек. Как спелись-то, — смеëтся, остальных на улыбки подталкивая. Обратил взор свой на чернявого и выдал три слова:

— Звезду я ищу.

Мальчишка прям застонал, хрипло кряхтя:

— И всë?! Мне что, за два слова твою загадку разгадывать? Рассказывай, что за звезда и зачем тебе.

Меж тем, подошло тесто в растое. Илиата взялась разминать пироги, как приметила ещë одного, тëмной стеночкой на кухню скользнувшего. Встрепенулась по-первости, а после кучеряшки признала, улыбнулась: девчина-то пободрее Висмута выглядит. Уже в уголочке сидит, лепëшки жуëт. Спохватилась Илиата: они ж-то из теста порченого! Подбегла, теняву от еды отвлекая, убрала лепëшки, за стол еë усадила.

— Неужто Оле поймали? — удивился Ларей, кучерявую опознав.

— Ты всезнайство своë при себе-то держи. А то и про артефакты мы знаем и каждую тень признаëм. — разворчался на него Висмут, паяской покалывая. А гость примирительно ему отвечает, что с тем, сколько он по миру летает и видит, да слышит — то в порядке вещей о многом-то знать.

Звëзды

А девчина гостя-то рассмотрела и на стуле подальше от него передвинулась, ни словом причины не пояснив. Вместо неë Ларей голос подал, на кучерявую взглядом прохладненьким глядя:

— Про уговор наш, полагаю, ты помнишь? Что карты звëздные нужно на место вернуть.

Она сначало-то фыркнула, но скоро схватилась, что зря: ей бы себя потише вести, да повстречному. Присмирела, кивнула в ответ, про себя восхищаясь тревожненько, да волнение поглубже пряча: он такой же, как Висмут, в своëм направлении — самая старшая птица. А она? Годка четыре всего от пробудного. И случайно ж, сама, легкомыслием да расторопностью в обоих влетела. Дóлжно бы ей, вместо дерзости, им навстречу идти, свои промахи поправляя, иначе завернëтся путь еë скоренько от расправных, слухами-то натравленных.

— Что за карты? — чернявый, заинтригованный, голову от стола оторвал и на гостя взгляд кинул. Тот шумно вздохнул, рассказывая, как в путешествии повстречал звездочëта, равно как Илиата, меченого. Разве что, говорил, у того судьба покривее — его, обречëнного, в изгои заделали, из селения выгнав.

— Отчего ж обречëнный он? — встревожилась женщина, историю эту к сердцу пуская. А сама, за беседой, корзинку с выпечкой выжившей перед тенявыми поставила и взялась с другого края стола пироги начинять, на протвени складывая.

Ответил Ларей, с печалью в словах:

— Звездочëты, по неизвестным причинам, дольше двадцати зим не живут. Правда то или нет — сам не знаю. Но тот, с кем я встретился, обмолвился как-то, что если к сроку двадцатому свою звезду не найдëт, то сам сгинет, как прочие.

А пока он живëт, часа своего ожидает, еженощно на небо глядит, звëзды считая, да полюбовно их на бумагу врисовывая. То, добавил гость-птица, его единичная радость и страсть. Да настолько глубокая, что звездочëт мир вокруг себя весь теряет. И, слишком сильно от него отдалившись, способен раньше времени по рассеянности собственной сгинуть.

В тишину погрузилась вся кухня-то, лишь дождëм да поленным треском в печи рушимая. Тяжела история сказаная, печалью глубокой пропитана.

— А как же Богиня ночная? — подала голос дрогнувший кучерявая, с собою не справившись, в беседу внедряясь, — ей, по всему, таких холить-беречь надо же. Тех, кто с неба рисует.

Юноша с ней согласился, кивая:

— Актахи силой и опекой своей лишь смогла пяток зим им накинуть. Она без конца плачет о них, но бессильна помочь на пути коротком. Всë, что сверх-то смогла: внедрить им знания с детства, что как звезду свою каждый найдëт, так то от смерти скорой избавится.

Но, говорит, кто всю породу их так люто проклял — неведомо.

Замолчал Ларей, взгляд опечаленый к печи с тëплым пламенем направляя и добавил негромко:

— Я его жизнью сильно проникся, пока с крылом сломанным в его доме сидел. Как оправился, сам себе дал зарок, что звезду найду и до срока доставлю. В благодарность за приют и заботу.

Чернявый, булку жуя, кивал его словам медленно, вдумчиво. Понимал он, какую ношу его друг себе на плечи взвалил. Книга-та чëрная пусть подождëт, от неë вряд ли жизнь чья зависит. А здесь, коль время в рамки поставлено, нужно наскоро дело хватать.

— Сколько времени-то осталось? — спросил мальчишка в раздумьях весь.

— Четыре года, — ответил Ларей, к чернявому взгляд возвращая, — я уже год как по миру летаю, да всë узнаю́ о вещичках разных, необычайных; знания собираю, но так и не столкнулся ни разу с зацепкой: что за звезда? Та, что на небе? Или есть где-то тут, на земле.

Говорит, думал он, возможно, брошь серебряная сгодится, что он у бродяги блудного видал. Но еë найти сперва надо: сколько он летал-то после по миру, ни разу боле о той розе ветров не слыхал.

— А на небо летал? — спросила девчина, с сердечком в волнении замирающим.

— Туда я первой же ночью отправился, — добро-терпеливо ответил гость, — но небо… Оно высоко. И можно лишь в него окунуться, но никак не достать.

Словеса его подивили всех столь не смыслом глубоким, сколь нотами голоса прозвучавшими. Чернявый первый смекнул, улыбнулся по-дружески:

— Ты всë так же в своë небо влюблен. Помогу я тебе, чем смогу. Моя Ллой, в аккурат, о блудном справляется. Начнëм твои пробы да поиски с этой розы ветров. А там… Посмотрим, как сложится. Не будем загадывать. На себя беру право собирать подходящее.

Кучерявая Оле соскочила со стула, рукою в ближнюю тень по локоток, словно в масло ножом, пролезла и выудила оттуда пучок свитков бумажных, меж собой шнуром вязаных.

— Вот ваши карты. Мне они самой полюбились. Красивые.

Поклала их на стол, ближе к гостю и, босой ножкой по полу шаркнув, тихо спросила:

— Могу и я с вами в подмогу? Мои тени, как и его, много где хожи. И посвободней они, чем у некоторых, шибко занятых, — поддела она, не сдержавшись. Висмут, слыша да чуя, как его с места двигают, аж зубами клацнул, подскакивая.

Спор разразился нешуточный, каждый теневик свою линию гнëт, будто одно одеяло на пáру меж другом тягают. Ларей посмеялся над ними, да вместе, и помощь обоих принял. Взялись они дале в три голоса обсуждать, с какого конца за дело-то браться, где начинать, да где с находками собираться-делиться.

За их разговорами Илиата уж на дворик сходила, ведëрко с водицей принесла и в котелке на кипенье оставила. А как зашуршала вода, она туда фруктов с нарленой сушëных добавила. Наварила чаю душистого сладкого, да пироги с печи вынула, всë на стол составляя.

Прервала она вечных, на трапезу заманила, а те, втроëм радые, ей улыбками благодарными аж засветились все. Грели улыбки-те сердце еë, в раздумья крепкие отправляя. Может и ей с ними пойти? Токмо куда? Они ж все по миру-то, как молоко на огне недосмотренное, разбегаются. А она-то своими руками к месту привязана. Вздохнула тихонько, от всех незаметно, прибралась манëхонько, да рукой, пока по столу тряпкой водила, свëртка с картами коснулась. Стало ей любопытно до самой мякотки, что ж там внутри. Но, не спеша, она у птицы-гостя разрешенья спросила. Тот в ответ согласился с улыбкою тëплой и лëгкой как прежде, и они вместе в четыре головы над столом да склонились.

Развернул один свиток Ларей, они-то и ахнули, рисунком звëзд поражëнные. Да как много их было! Одни меньше, другие побольше. У каких-то рядом приписки мелкие, о цвете да яркости обозначающие. И, словно бы в шутку, среди этих точек чернильных, тоненькими линиями угольными, дорожки меж некоторых протянутые.

Илиатп спросила об этом с восторгом, юноша, хохотнув, ей ответил: что да, так шутили они со звездочëтом, из скоплений картинки выискивая, что получались из линий, сквозь звëзды, меж собою сведëных.

Сговор

Так они и сидят у стола, под тëплым светом ламп настенных, на звëзды рисованые да любуются, пироги покусывая, да хорошим чаем их внутрь подталкивая.

За ставенками булочными совсем уж стемнело, как гроза дневная только-только замолкать начала. Дождь сам собой тучу выжмавший, одинокими каплями в оконечке попадал, да и утих совсем.

Илиата вместе с вечными рядом была, беседы их, как могла, понимала: было в их словечках прыгающих много разного: то о других своих братьях-сестрах рассказывают, кто где, кто что смог; то о городе чу́дном обмолвятся, помолчат о нëм с тëплой памятью, да вновь беседы заводят и к оговóренным поискам сводятся.

Так и слушала голоса-то их женщина, хохоточками убаюкиваясь. Дотомил еë этот день тяжëлый, насыщенный, так она за столом сидя в сон и провалилась вся.

А самой хорошо-то ей, в гармонии внутри всë свелось и будто прежние угли горячие, колкие, стихомирились, успокоились.

Меж тем, как пекарушка во власть сновидений отправилась, чернявый, за ней незаметно поглядывая, поручил теням своим хозяюшку в спальню устроить. Чтобы отдыхала она хорошенько, окружными голосами не тронутая. А сам всë думает, как дальше быть.

Их, вместе с Оле, скандал с караульным ещë в серëдке своей разбудил. Много-то они науслышали, друг на друга, усталые, хмурясь. Видел чернявый, что девчине одиночной так же не к сердцу те нападки пришлись. А Ларей, вот же зоркая птица (!), с Висмута строго спросил:

— Вижу, вы слышали ругань вечернюю. Что делать-то будешь? Ей в городе теперь житья не дадут. Да и еë бы руки, — протянул он, восхитительный вкус пирогов запоминая, — в Столице б пристроить. Наши рады все будут.

Чернявый кивнул, ухмылкой зайдясь:

— О том же я думаю. Осталось задачки решить, хвостами прилипшими. Да и узнать, сама-то захочет в нашей каше вариться.

— Захочет, — вздерзнулась Оле, пирог доедая, — а ежели нет, то я еë силой возьму, — решительным словом сказала она. Висмут фыркнул:

— Молчи уж, бедовая. С тобой мы тож ещë разберëмся. Сейчас надо быстро решать, люди-то с трусости могут всякого выкинуть. А она, молодец, словцами креплëными им твëрдую почву под ноги дала.

— Неблагодарные, — насупилась тенява, на толпу обижаясь. Примирил их Ларей, внимание переведя:

— Думаю я, что хозяюшка согласится. Она не изгойная, да и видно, что вы ей по сердцу приходитесь.

Висмут с его слов припомнил события и давай хохотать, двоим рядом рассказывая, как его — Самую старшую тень! — Она едва не сгубила, сначала вспугнув, а после кочергою хребет чуть не выбила. Хохот их трëх до самой крыши поднялся, на улицу щелями стекая, да птиц, на крыше дремавших, спугивая. Разлетелись те с криками, по другим, так же пустым, домам разошлись, да расселись. Возмущеньем щебечут, в новый сон погружаясь.

Да только птицы эти, под звуки, стенами глушëные, припугнули двух караульных, на стыке улицы с площадью, не-пойми-что стерегущих.

Отсмеялись вечные и давай размышлять, как пекарушку лëгкой из города вывести. Чтоб не тянулись за ней людские злобы с обидами, могущие на пути в кочки-ямы ей встать.

И придумали, на силу двоих опираясь. Начал Висмут всë проговаривать, духом проказничьим вдохновлëнный:

— Устроим им представление. Чтоб впредь теней обходили десятой дорогой, да о лучшей пекаренке горевали. Ток для того, чтоб всë как надо срослось, подготовиться нужно. И всë-всех учесть. Потому как шороху начнëм наводить, обратно уж дороги не будет.

— Если все еë против, то это нам только на руку, — рассуждала тенява, — но что насчëт кузнеца? Он-то горой за неë. Как снова примчится? Лопатой огреет? У меня от него по сих пор руки ломит.

Покивал мальчишка, с ней соглашаясь — хорошо их бородатый-то приложил. Да ещë и сапожки догадался, как успокоить, пламенный дух их собой переборов.

— Я думаю, тоже он меченый. Близнецами стихийными. Если и этим разом за Илиату вступится — с нами пойдëт.

И дальше судачат, из посуды на столе городишку раскладывая. Друг другу показывают, да решают, откуда да где да куда кто пойдëт. Ларей их беседу поддерживал, поправляя по нужности и, в оконцовке, спросил:

— Вот уйдëте вы с города, а дальше-то? Как ты собрался их на Такот доставлять? Уж не вплавь по водам-то чëрным?

Призадумался Висмут, помрачнел:

— Вплавь даже с кораблëм и командой не сложится. Океан нас сожрëт — не подавится. Янтарником надо. С душою привязанной. С ним прямо к месту да прыгнем.

Осмотрел он двоих, молчаливо-задумчивых и вопрос главный задал:

— Камень-то есть у кого? Я ж тенями хожу, мне он без надобности.

Девчина с расстройством его слова повторила. Нет с нею камня. Гость-птица плечом только дëрнул: его самого крылья носят, потому и он сам без камня.

Замолчали-то вечные, на ровном месте споткнувшись. Задумались. Не видно им выхода, как Океан-то Забытый пройти.

— Может, тенью попробуем? — робко спросила тенява, не согласная так просто с задумкой расстаться. По сердцу ей пекарушка, тепло рядом с ней и спокойно.

Чернявый мрачно ответил, головою качнув:

— Не получится. Тень с живым к земле липнется, неподъëмная. Если б просто моря пересечь — так то мы бы запросто. Но с чëрными водами лучше не спорить. Мы как только из прибрежных к нему выйдем, так все там и останемся. Я так уже пробовал. Припугнуть мерзаву одну хотел, но, так случило — убил. Растворилась она в Океане вместе с тенью-то. Ему, первородному, наша сила вся побоку.

Подводил он черту, Оле поникшую приободрив:

— Мы чистый камень найдëм. И все вместе по миру попрыгаем. Если удача нам улыбнëтся, с первой же ходки на Такот попадëм.

И хихикнул задиристо, на гостя головой указав:

— А если и Янтарник не сыщем, вон-те крылья сидят. Верхом на нëм полетим, на спине-то тëплой, широкой. Ты ж у нас птица большая, могучая, хоть десятку живых на себе уместишь.

Оле смехом-то фыркнула, возмущением гостя подбадриваемым. Ларей, вопреки своему спокойствию безграничному, аж взъелся весь, с достоинством-то пониженным:

— Только попробуй меня оседлать, морда чернявая! Я тебя первым Океану скормлю.

И вновь звучит сердечный хохот на кухне, перемиреный, успокоенный. Сошлись каждый друг с другом, к общему сговору воротясь, разве что руки, чернявые, не потирали от предвкушения. Хороша-то ночь для них будет, задориста. Да ток остальным-то не по нраву придëтся.

Ночь пляшущих теней

Посидели они ещë где-то с полчасика, всë подъели, за пирог последний словами подрались, порешив его, в оконцовке, на пробуду Илиате оставить.

Ларея на страже булочной приставили и тенями своими по местам разошлись.

А те два караульных, кому нежеланный жребий-то выпал, с края улицы на два шага к площади переместились. Вспугнули их птицы, да непонятное эхо, по дорожным лужам остатками-то их уши доставшее. Стоят, с ноги на ногу переминаются, головами крутя. Оба при лампах, друг против друга смотрят, замирающим сердцем покорные, спящие тени ловя. Да меж собой тихонько общаются, судача о том, что, может, зря горожане на пекарушку кинулись? Мож, в самом-то деле, сам торговец во всëм виноват? Да к прочему ещë и вещь одна сходится: с того дня, как он вещички свежие распродал, к Юшкиной дочери ожерелье вернулось. Серебрëное, с камнями зелëными — дар на рождение. Да и чуть после, поговаривали, будто ещë часть пожитков еë воротилась. Но как? Непонятно то было, натыкались на них по углам, словно те тенями были подставлены.

А потом так вообще, нападка та, что тенями торговца-то из рук у всех увела. Слишком-то складно случилось. А они, сердцами-то слабыми, не разобравшись толком в чëм суть, поддались толпе, хлебницу в колдовстве обвиняя.

— Нехорошо получилось, — вздыхал тяжело один часовой. Второй в ответку кивал, приговаривая:

— По утру все вместе извиняться пойдëм.

Да как ток проговорил он последнее слово, как заметил с сердцем, в желудок сорвавшимся, что за спиной сослуживца его тень в полный рост поднимается, бесшумно от земли отлипая.

А второй-то словно закаменел весь, на выпученые от страха глаза сослуживца-то глядя.

Что ж он там увидал?! Ажно губы трясутся. А самому ему обернуться сил никаких, сковал его ужас, с вида второго прямо зеркаля.

Первый, за тенью смотревший, шаг назад сделал, да ещë полушаг. Поглядел как тень-то вширь раздувается, вот-вот второго же слопает, да как дал стрекоча, вереща не по мужицки совсем.

Второй же, от этой картины, с духом собравшись, возьми да голову поверни: а над ним тень склонилась с пастью черняво-раззинутой. Он как-то увидал — весь обмяк, да стëк бесхребетником на мокрую землю, лампу из рук выпуская.

А та в тень попала, дырку светом в ней сделала. Шелестнула теня недовольно, лужу частью себя захватила, да поверх лампы-то скинула, чтоб ярку свечу внутре затушить.

А на площади, куда первый убëг пошло шевеление. Видно огонëчки маячащие, да слышно кольчужкин-то звон. Всю поголовную стражу поднял перепуга, вдобавок криком своим разбудив и вспугав всех вокруг.

Прибежали стражи на место — вокруг ничего, никого. Только второй караульный средь дороги сидит, а рядом лампа потухшая.

Поднял его капитан словцами забористыми, послушал рапорт зубами от страха стучащими и отправил его компаньона ловить. И чтоб оба в конюшне на сутки ровные встали! Напугали спящих людей — вот и караульте там, где потише. Кони-то чуткие, к себе чужих не подпустят.

Выловил второй первого, в аккурат, у самых конюшенных, да передал новый приказ. Так и остались они, боком по боку, подальше от места бедового, в новый караул, дрожащий, становясь.

Но вот криком-то люд уже поднятый, трепещет, волнуется. Неужто дневной беды мало было? И много кто думает, что-то пекарушка от своей злобы одинокой колдует, шлëт тени своих деток нерожденных, да вымещает на них, непричастных, обиды свои.

Но не успела толпа на Илиату зубы всточить, как понеслись в тишине ночной то тут, то там, то ближе, то дальше вскрики да визги, топоты с хлюпаньем.

Рассыпались горожане по улицам, да по площади, бегают с места на место, кричат, что тени взбесились! Вещи трогают, меж собой перекидывают, по стенам, да полам-потолкам, перескакивают. То в зверей обратяться, порыкают; то деревьями жуткими, стенающими, ветви-лапы к дитяткам тянущим. Кричат матеря на отцов, чтоб инструменты с оружкой хватали и бегом защищать! А сами в стайки охающие да плачущие сбиваются.

Только дети хохочут, да от них разбегаются. Они ж мир иначе-то знают: видно им как тени меж собой пляшут-играются. И им с ними хочется. Взрослые чем-то странным напуганы, а детским чистым глазам — всë задор.

Вот они, хохоча, кучкой с тенявой в салки играют; а с другими зверям, по стенам гуляющим, голосами своими поддакивают. Из-за них, необузданных, там где люда поболе, лютый вой да ор поднялся со скандалами. Родичи деток усмирить-то пытаются, друг на друга крича, выясняя, кто из них первый начал. На кого из них всю вину-то складывать — не на себя же.

А тени знай себе пляшут, ребятню веселя-развлекая: то взрослым подногу поставят, то вещичкой пульнут. Одна, самая толстенькая, так цельный таз водяной на трëх бабëнок-то скинула. Визг поднялся до самого неба.

А как на них в отместку мужички-да замахиваются, то они стрелами разлетаются, в других местах появляясь и потешно дразнясь. Скрипят зубами стражники с городскою подмогою, а делать-то не могут ничто. Не достать им теней, даже на ламповый свет им будто бы всë равно — они толь жиже становятся, растворяются, стекут на новое место и опять дразнятся-паясничают.

И целому городу спать нынче некогда, от напасти, на головы рухнувшей, всë отбиться пытаются.

За всем этим движем да гомоном, вокруг площади нагнаном-собраном, сонный Алит с постели вскочил и, как был, в одëже ночной, бросился в булочную, сестрицу проведывать.

Лишь бы еë, его кровину младшую, да последнюю, тени не тронули. Бежал, босыми ногами лужами хлюпая, да всë думал, откуда в нëм чувство уверенное, что Илиата в порядке.

Уж не она ли тенявых тех двух на проказы подбила? С еë характером станется.

Но не угадал кузнец. Вся та улица, где тени схлестнулись, в них да погрязла. По домам покинутым ползают, окна да двери распахивают, ставнями хлопают, развлекаются. Откуда-то вещички прям на улицу волокут, меж собой ими кидаются, разгром-кавардак устраивая.

Добежал Алит до булочной, да и подкосились коленки-то: вся вотчина сестрова такой темнотищей пронизана да пропитана, хоть глаза протирай. Вокруг не увидел он пекарушки, да и внутрь ломанулся медведем. В крепкую дверь плечом с размаху как приложился, да в тенищи сначала увяз, опосля целиком сквозь неë провалился, в прихожку попав.

А внутри, диво-дивное, тишина да спокойствие. Настенные лампы на кухне запалены и только слышно, как там хохот женский витает. Да такой задорный, лëгкий, прозрачный, словно дождь саабесский. Так смеялась Илиата в детстве далëком, когда по лугам насалась, руками раскинутыми ветер ловя.

От смеха такого еë, забытого-удивительного, затеплело застывшее сердце кузнечное. Хмыкнул он сам себе в бороду и на всë ещë тëплую кухню спокойным, уверенным шагом зашëл.

Побег

— Видал, что те двое-то учинили? — смехом встретила его Илиата, в одëже дневной, от окон раскрытых к нему повернувшись. Алит хмуро кивнул, окруженье оглядывая, да к незнакомцу молодчавому присматриваясь. Ещë один вечный, что ль, расселся под окнами, да за сестрицей присматривает? Так и спросил, ответ с кивочком приветственным от него получая.

— Я здесь на случай, если кто из толпы сюда кинется. Чтобы совсем от хозяйки отвадить.

Удивился кузнец, озадачился. Сестра ему всë рассказала, начав с момента, когда он домой-то ушëл. Ещë пуще захмурел бородатый, затылок поскрëб, покивал сам себе. И, пораздумав, наказал ей идти и в сумы самы нужные вещи собрать.

— Уйдëм вместе отсюдова. Не будет боле им, злоязыким, подспорья от рук наших. Пусть чахнут на кисло-каменном хлебе Чаварки, да гвозди с вилами в соседском городе просят. Согласна, сестра?

Она ему хитрó улыбается, тихонечким голосом подсказав, что тенявы-то и пошли им путь расчищать. Ждали только его, решенья алитова, чтобы знать: с ним пойдут или без.

Он только хмыкнул: прозорлива сестра, знает его до самых глубинных-то косточек.

— Ты поди уж и мои вещи собрала тенями своими?

А она, чу девчонка, снова хитрит, говоря, что не она, а та кучерявая с этим управилась и рукой под стол указала. Посмотрел там кузнец на четыре мешка битком-да набитые, с инструментным чехлом его рядом стоящим. Он-то как выбежал, даж не глянул на собственный дом. А за чехлом-те корзинка с сапожками буйными, тканью обмотанными, ток в этот раз цветом синюшные, стоят парой ровненько, будто бы спят.

Распрямился кузнец, в раззадумьях макушку ладонью потер: раз уж всë решено, да тропкой жизненой вдаль уводится, то ей следовать надо бы, а не сомненьем пустым по месту топтать.

— Как пойдëм? Да когда? — эти вопросы он молчаливому вечному задал, где-то сердцем смекая, что он-то их и проведëт мимо глаз людских.

Ларей улыбнулся и спокойными словами всë рассказал:

В конюшенной будет телега крытая ждать, вся заштореная, но без лошадиной запруги. Как от чернявых они знаки получат, так должны выдвигаться, тенями прикрытые, мимо городских перепуг, да без заминок-то, остановочек. Потому как до лучей первого солнца им сбегнуть всем нужно, чтоб дорога-то рассветной лëгкостью полнилась, своим сумраком все следы путая-растворяя.

Покивал Алит их словам, за одëжу себе сменную спрашивая. Подняла Илиата один из кулей, ему в руки отдав, а сама взялась съестные запасы дополнять-пополнять. Да от счастья сердце своë успокаивать, шибко согрело еë, успокоило, что брат родной с ними пойдëт.

Меж тем, те два караульных, новым приказом у конюшенных ставленых — в то самое время, когда Алит в тенищи булочной сгинул — собрались внутрь к стойлам-телегам зайти. Жуть кака творится на улице, у них двоих сердца-то с коленями ходунами заходятся, вот и решили они подприпрятаться. Хоть с лошадями в обнимку, так-то всë ж спокойнее будет.

Сняли вдвоëм брусину запорную, отворив воротá, да рядом приставили, что ежли что, еë махом по месту приставить. Внутрь зашли, одной лампой на двоих осмотрелись: кони все спят, одиночно копытом притаптывая, да похрапывая. В стоге сена, у стеночки, часовой с ними в голос сопит, не шелохнется, будто мимо него смута ночная гуляет. Присмотрелся один и говорит-то второму: оно и понятно, этож Туг одноухий — он по жизни глухой.

Телеги у другой стены в ряд стоят, зловещей теменью прикрываемые. Не хватило духу им двум дальше вглубь-то пройти, устроились они на скамеечках у воротин и сидят.

Вдруг, слышат, из глубины постоя тележного, шорох донëсся. Да настырный такой, словно кто решил крышу парусиную на повозку надеть. Вздрогнули они поначалу, но смекнув, что звук — не теня, взялись за оружку покрепче и, лампой спасительной темноту разгоняя, друг за дружкой туда и пошли.

— Кто здесь?! — петухом сорвавшимся первый из них в темноту-то прикрикнул, лампу как можно выше держа. А в ответ тишина. Даж шуршать перестало. Обошли они телеги-то, да увидали, как самая крайняя парусиновой крышей, не закреплëнной ещë, на сквозняке болтается. А возле телеги мужи́чка толстый-ободраный за верëвки-то держится, на пришлых двоих глазами-блюдцами смотрит. Да сомнительно так, словно ни его, ни этих двоих тут быть не должно.

А караульный, признав, совсем по-утиному крякнул, взад отступив и налетел спиной на второго, отвëрнутого: ему померещилось, что возле стойла теня шевельнулась, к ним подползя.

Вздрогнули оба, едва лампу не выронив, да пока в себя воротались, соседко-торговец, из тени сделкой с чернявым выпущенный, возьми да хрипло им нашепчи:

— Блестяшей корми. Теня безделушечки любит. Инач тебя съест, пожуëт-пожуëт. А обратку-то не вернëт.

Шибко жутко-то всë зазвучало, будто чьим-то указом, эхом в стойле зайдясь. Да самим караульным не в понятку-то стало, толь то сам торгаш съеденный, толь это призрак его.

Труханули они окончательно. Оружку побросили, даж лошадей будить-то не стали-то, своими ногами прочь отседова унеслись. Така служба жуткая им-те даром не ну́жна, пусть других подбирают, с них хватило уже.

Порешили они, порядком уж убежав, к южным фьордам днëм двинуться. А перед тем у садовниц окраинных заночевать, успокоить сердечки свои, страхом подбитые, да в руках их понежиться перед походом долгим.

А торговец помятый, караульных спугнув, снаряжает телегу добротненько: нашептала тень ему в ухо-то, что ежли с ней по дороге случится чего, они так с него спросят, что сам себя позабудет. Верил соседко им, цельну вечность в чëрной глади пробыв. Старался-то, всего себя в важно дело вкладывая. А сам раззадумывал о том, как же пекарушка? Всë ль с нею в порядке-то? Он жеж как в теню канул, так ничего не видал, не слыхал. Да, между этим, ещë всë поддумывал, за что его утащили-то? Он ж дела чисто вëл, вещами по ровному с тенями менялся, не дурил, не обманывал. Уж успел подумать о том, последний закреп узлами затягивая, что мож-то меж собой у тенявых раздор. Как он с делом своим-то заканчивал, под ним та же теня незаметно уже растеклась и, нынче никем не удержанного, в одно мгновенье торговца обратно втянула и к днищу телеги прилипла.

Тут же влетели в распахнуто стойло две тени широкие, да к повозке метнулись. Внутри уж, за шторами и колпаком, ссадили по месту брата с сестрой, вещички их рядом приставили и, в два раззадоренных голоса хохотнув, в упряжь двумя вороными схватились-то и как снялись с места стрелой, только искры из-под колëс, металлом креплëных, на камнях высекая.

Путаница

Взбеленились кони в конюшенной, расшумелись голосами матëрыми, движей своей Туга подняли. Он, сном отряхнувшись, изумленьем своим всë осмотрел, да взялся зверей успокаивать, по-новой воротá закрывать: чуднó ему было-то, удивительно, что всë пораспахнуто, да повозки одной не хватило. Видать, кому срочно понадобилось. Ток во чу странно-то: все кони на месте. Будто телега-то своим ходом ушла. Иль сквозь землю пропала. Подумал он об этом манëхонько, плечами пожал, да и завалился обратно, сны подосматривать, а с остальным пусть главные разбираются. Его дело малое: по утру о пропаже лишь сообщить.

Меж тем, повозка, вся чëрная — тенями укрытая — с упряжью сильной да воронóй, проскочила ворота и, по развилке, со шлейфом черно-дымчатым, на запад пошла.

Часовой со стены как еë увидал, так то вниз по ступеням скатился, шлем потеряв, да гузно отшибив. Подскочил и метнулся до капитана, даж место ушибленное не потерев. Доложить срочно надо-то, что буйные тени город покинули, да по дороге восвояси ушли.

Да ток про это уж сами люди-то поняли. В какой-то момент суматохи окружной, утихать всë стало, да успокаиваться. Засветлело небо рассветом первым, нарезвившуюся ребятню убаюкивая, да сердца людские, разъерошенные, приглаживая. Закончилась ночь, теневые следы заметая. Остались по городу только пожитки разбросаны, перемешаны: поди разбери теперь где да чьë. Порешали по кучам всë насобрать, под присмотром самых бодрых оставить, а как отоспятся — брать-разбирать.

Только вот пока спали, умаенные, не заметили одного: как с неба пылишка голубенька на бодрых посыпалась, вместе с прочими и их усыпляли. А как подприсели-то все, захрапели, под кучами вещичек лужи тëмные расползлись и всю бесхозинку, бесприсмотрову в себя-то повтягивали, да от света рассветного кто куда разошлись.

Да вот ток не нашли в тех вещах тени, что искали они. Засвирепели, озлобились, всë в обратку посыпали, перебив, да поперемашав всë ещë пуще взятого. Лютовала хозяйка теней тех, что с пустым к ней возврощались-то. Стала местюшку раззадумывать на того, огне-рыжего, кто еë к следу этому да направил. Кто соловьëм разливался, дескать, там-то, в Улуре-то, книга чëрная в вещьках чьих-то живëт, первые руки к себе дожидается.

Так теперь, бесилась она, пусть за ложь свою он ей жизнью расплатится.