Илиата. Повесть четвёртая

На берегу

Собака встречная путников к костровищу чадящему вывела, носом к земле по пути припадая и вокруг обходя.

Алит конных остановил, вместе с сестрой с повозки сходя и осматриваясь:

Видно им было, что здесь недавно совсем лагерь стоял, следами земля в песок переходящая потоптана да с пятачками травяными примятыми.

– Видать, не тот лагерёк, что нам нужен, тут был, – обратился к Илиате задумчиво, за псом, будто потерянным, наблюдая. Тот всё нюхом обходит, озадаченный взгляд на путников поднимая, словно сказать им пытается: «Только что были на месте и шалаши и хозяева».

– Уж не бросили его часом? – спросила у брата пекарушка, опосля собаку к себе подозвав. Зверь на голос голову вскинул, тяфкнул звонко да к лесной кромке рысцой бодрой двинулся.

– Кто ж знает? Пойду гляну куда поведёт. – ответил Алит за ним к лесу двинувшись да оставляя сестру за вещами присматривать.

Она костровое место всё обошла, к следам в свете закатном присматриваясь: непохоже-то было, чтоб наспех снимались. Больше похоже будто попрятано всё. Ток как да куда?

Илиата сама себе улыбнулась: как с юнцами вечными мира волшебного коснулась, так теперь стала шире смотреть, за простыми мыслями и видами непростые ища. Сколько ж ещё чудес с тайнами могут вокруге скрываться? Да так ловко, что без знаний их не найти – размышляла она, взгляд к водной глади сверкающей обращая.

Очаровывало пекарушку море, своим шелестом-шепотком успокаивало. Да ток чем дольше она на волны смотрела, тем сильней ощущала мощь необъятную, глубинную, жуткую. И в один момент не по себе ей стало: испугалась до мурашей по хребетине непонятно чего, поёжилась, от воды отвернувшись. Да заметила меж деревьев шевеление.

Оттуда в обратку Алит с псом вышли, к повозке приблизились.

– Судь по следу, немалый тут лагерь стоял. – прогудел он, принимаясь лошадей распрягать, чтобы те отдыхали да пятаки травяные объедали. – Меж деревьев по кромке проплешины глубокие, видать долго тут были. Местами с чем-то тяжёлым. Ток, как я думаю, Лапа-то местный.

– Какая лапа? – опешила Илиата, брату с распругой подсобляя.

– Да вон же, – кузнец на собаку головой мотнул, – У него на бочинке пятно как след от лапы кошачьей, за то и прозвал. Вродь, откликается.

Пекарушка смехом фыркнула, сбрую запряжную в повозку сгружая. Хорошо брат решил, думала она да попутно припомнила, что лошадям-то прозвищ за дорогу так и не дали. Сказала о том Алиту, он в ответ ток плечом дёрнул:

– А нужно? Мы ж с собой их не попрём.

– А пса, знач, попрём? – задиристо поддела она.

– По душе он мне, беззаботный. Ежли прибьётся, я с собой его заберу. Хорошо станется с таким дружей по боку.

Илиата в ответ улыбнулась, пониманьем проникшись да свою радость в сердечной мякушке пряча: за перемену в жизненке их оживает братово сердце, миру открытей становится, принятием легче. Уж недалёк тот час – мечтала она, когда Алит от души рассмеётся, тягости прошлые в самом себе одолев.

– Пусть так, – мягко согласилась она, – Терь нам осталось лишь с малостью разобраться: как янтарный камень волшебный добыть. С чего начинать-то бум?

– С передыху, – строго да привычно-хмуро ответил кузнец, пегого коня самовольного отпуская. Тот, как волю почуял, ажно взъелся в своей нетерпёжке, копытами яму нарыв. А как освободили с запруги, так, взбрыкнувши, к лесу бросился. Подальше от прочих, туда, где казалось ему, трава сытней-зеленей.

Люди взглядами его проводили, мысленно-молча руками махнув: хочет врозь, вот и пусть. Не им его переделывать.

– Эту ночь мы прост отдохнём, – вернулся к начатой мысли кузнец, берег осматривая, – А утром уж станем решать с чего за дело, нам с тобой до конца-то неясное, браться.

Согласилась с ним пекарушка и, словно тяжесть со спины скинувши, прям на песочке, камнями мелкими цветными усыпанном, уселась по правую руку от костровища чадящего. Брат её рядом устроился, кули самоцветные да корзинку с сапожками подле себя поставил. И молот свой к ним прислонил – мало ль чего случится или понадобится.

Так и сидят в тишине да молчании, криками птиц далёких с шелестом пенным морским, всей красотой упиваются: шибко сказочен им обоим вид открывался на то, как солнца неспешные блинами, жёлто-красным горящими, в грань моря втекают и будто бы в нём же истаивают. Как масло горячее от того и текучее, своими красками по воде растекаются.

А над солнцами, ближе к северу, облака кучерявятся. Да таким цветом нежным и ласковым, что сами ж мысли светлее становятся.

– Смотри, то вон облако на мышь похоже, – обратился Алит, в сторону указав. Илиата присмотрелась да улыбнулась, радуясь чу дитя малое:

– И верно! А хвост-то длинный какой за ней тянется! Терь будем знать, что есть мышь небесная. Видать, та, что ночами звёзды как крупу рассыпает. – Захохотала она, озорным взглядом по небу гуляя да иные образы средь облаков всё выискивая.

И скок сидели, немало-то видели: то зверей, то растенья, то как башенки городские, где быстрее, где тише друг в дружу массивами небесными перетекающими.

А как первое солнце в оконечке зашло, горизонт младшим братцем розовым крася, Илиата от созерцанья облачного отвлеклась, к костровищу, всё так же чадящему, вниманье своё обращая:

– Вот что мне странно: скок мы тут с тобой просидели, а дымочек-то так и вьётся. Как заколдованный, – легко ей слова давались от отдыха да настроенья подъёмного. Алит ей кивнул, взглядом собаку ища. Увидал того, калачом под повозкой свернувшимся да мирно спящим, ажно в душе потеплело – с ними ж остался, никуда не ушёл.

– Мож и впрямь заколдованный. С намереньем кем-то из вечных оставленный, чтоб в обратку к этому месту вернуться. Во как думаю.

Пекарушка брата услышала, призадумалась, и с робким задором сказала:

– Смотрю я на все события и всё вопросами задаюсь: как ж мы сток пожили да пережили, а таким мир никогда прежде не видели? А он ведь, смотри ж, всегда вокруг был да есть. Волшебный, красочный, необычный.

Кузнец помолчал, крепко задумавшись: и вправду, как так? И не скажешь ведь, что вокруг не смотрели. Смотрели да наслажденьями полнились, особенно в детстве. А после, чем дальше росли, чем крепче в заботах вязли, тем прочнее самим себе взоры миру-то прикрывали. И к тому добавлялись как радости, так и печали с горестями, ещё шибче на плечи грузом наваливаясь да совсем уж глаза закрывая.

Вздохнул он, своими надумками ей отвечая. Илиата покивала молча и после паузы негромко добавила:

– Словно ослепшими делаемся. От печалей да горестей. Да чем дальше идём тем шибче обиды копятся, сковывают как в делах так в решеньях. – Вздохнула с досадой, опосля ухмыльнулась задиристо: – Мож то всё порода наша такая?

– Мож она, – ответил Алит. И замолчали оба, на гладь водную глядя да жизненку свою каждый в себе пересматривая.

Встреча

А как солнце второе за грань моря скатилось, нежно-синими сумерками мир украшая, так собака спящая голову подняла, сонно притяфкнула.

– Чего ты? – шепнул ей Алит, оборачиваясь. Сестрица его с пути утомлённая прям тут же, на песочке устроилась и в сон провалилась. Её он тревожить просто так ни за что бы не стал, ток – как в детстве – под голову один мешок мягкий с одёжей подсунул.

Собака, явно смышлёная, засеменила к волнам, хвостом яро крутя – будто чуяла, что кто-т родной скоро прибудет. Алит за ней наблюдая похмурился, с места тихонько поднявшись. Осмотрелся степенно, внимательно. Да приметил как по тёмным волнам лодчонка парусная к их берегу по ветру мчится.

Хотел сестрицу за плечо тронуть, но не решился. Посчитал, что лучше бы ей отдохнуть как положено. Всё ж чувствовал, что она устала с пути. А с лодчонкой да с теми кто в ней, он сам по силам своим разберётся.

Вот ежли окажется, что то – те двое за́мерших в письме указанных к ним приплывут, тогда и разбудит.

А пока он ток в одну кучу остальные вещички собрал: сапожки замотанные с самоцветами в центре, остальную обыденку – по краям. Чтоб, если любопытные взгляды полезут, не сразу-то распознали. Да молот свой под рукой всё держал – мало ль чего.

А собака молча ажно изводится в радости. По берегу насается, песком мокрым хлюпая, но, заметил Алит, шибко в воду не лезет.

Посмотрел на телегу да лошадей дремлющих подсчитал – все на месте, даж пегий с-под лесу вышел да со своими рядом пристал. И, вродь, всё спокойно, но отчего-то не на месте сердце кузнечье. Мечется по груди, словно с места на место, а успокоиться всё никак не может.

Думал он, что беда какая у них на хвосте иль за спиной притаилась – обошёл всё вокруг, молот наготове держа. Но пусто всё, тихо. Окромя них да костерочка чадящего так и нет никого-ничего.

Озадачило это Алита да сильно так. Своим непониманьем почву с-под ног вышибая, что не выдержал, разбудил Илиату.

Она села, глаза потирая, молча выслушала думы братские все на едином духу сказанные и улыбнулась, на его крепкую руку свою положив:

– То, видать, событья нагнали. Все, что случились. Мы ж с тобой так вот никогда жизнь свою не меняли. Да сток необычного не встречали ни раз. Слыхали, то да. Но сами-то не участвовали!

Рассмеялась негромко, с места поднявшись. Отряхнула одёжи от песка и помятости да зорким взором на кораблик, к ним мчащий, всмотрелась.

– Смотри, кто-т стоит на носу. И будто рукой нам же машет.

Она на то свою руку к небу воздела, широким жестом маша. А собака, Лапой названная, как увидала, что все пробуждены, звонким лаем зашлась, будто в приветствии. И скачет вокруг и подпрыгивает, вокруг брата с сестрой бегает.

Алит, словами сестринскими ушибленный, бороду почесал, хмурясь сурово. Права сестрица, в каждом слове права. А он, хоть и телом-то крепок, но на духу оказался мягок, чу железяка плавленная. Посмеялся в мыслях сам над собой и с Илиатой по боку сам же руку поднял, кораблику в привествии. Ток махнуть не получалось никак – держало что-то, стесняло. Чем-то чуждым вдруг внутри отзывалось.

Оно жеж как-то думал, когда Илиате с Улура уйти предложил: город на город-то сменят, да ток как всегда меж обычных людок осядутся. Потрудятся, рук не кладя, имя доброе себе нарабатывая, да и дале жить будут. Как прежде, ток на месте ином.

А с тем, как путь их вперёдочку вьётся да с тем, что узнали они, не выйдет как прежде.

– Ничего уж не бывает, как прежде… – пробубнил он задумчиво, так руку поднятой и держа. Илиата его слова все расслышала, кивнула бодренько:

– Пусть не будет. Давай дале пойдём. Посмотрим как там, с другой стороны. Нашими судьбами тяжкими мы уж вдоволь насытились. И коль Боги своимии детишками нам возможность-то дали, с чистого да начнём.

Проникся Алит словами тёплыми, каждым звуком поддержкой пропитанными. Кивнул, соглашаясь да словно прошлое с трудом отпуская, медленно рукой вверх поднятой махнул. Тяжело-то пришлось, но само по себе-то смоглось.

Илиата за ним посмотрела, улыбки не пряча. И вновь к морской глади взгляд свой направила. Рассмотрела того, кто на носу лодки стоял: то девица тоненькая да видно высокая. С волосами толь белыми, толь седыми, длинными. Рядом с ней ещё один встал, по виду – такой же высокий юнец со шляпой соломенной, за спиной по ветру болтающейся.

– Судь по всему, эт те двое о которых апотекарь нам писал, – прогудел Алит, на них же смотрящий да к кораблику примериваясь. Скоро уж к мели подойдут, подсоблять им нужно-то будет, чтоб на берег судёнышко вытащить. Сестрице сказал о том, она в ответ согласье дала.

Стоят дожидаются. А как кораблево днишко по песку зашуршало, брат с сестрой в воду зашли, с рук двух за́мерших готовы верёвки принять.

– Не нужно, – веселым голосом отозвалась девица, на лодку махнув. – Без меня не уплывёт.

И спрыгнула в воду, белой сапожкой в свете синего солнца сверкнув. Следом и юноша спрыгнул, бодростью людок приветствуя и след не успел, подругой своей перебитый:

– Мы почти бы ушли вглубь моря, но письма успели дойти. От Камиля с просьбой вас встретить и с собой пригласить.

– И Висмут просил с янтарником вам подсобить. Писал, что такие руки бесценные, нужно в Столицу доставить.

Алит сперва растерялся, на сестрицу озадаченно глянул – не так он встречу себе представлял. Да и, думал по чести, вообще не знал, как всё сложится. А Илиата бодро за слова зацепилась, руками всплеснув:

– Он и это успел? Ух, скорый какой! – рассмеялась коротенько, после вопросом задавшись:

– И, что ж, вы так просто нам подсобите?

Вечные меж собой переглянулись, улыбками тёплыми друг друга огрев и юнцом отвечая:

– Почему нет? Нам не в тягость.

– Так, – скомандовала девица голосом твёрдым, к кораблику руку приложив. – Не’ча в воде топтаться без надобности. На берегу всё обсудим. В ночь повторно в море уже не пойдём, – обратилась к спутнику своему. – Завтра с рассветами все вместе пойдём за янтарником. А пока – отдыхать.

Люди их слушали, переглядываясь: эк же сила в её голосе звонком. Ток слышно, что хоть и твёрдо звучит, решительно, но без гордыни и наглости. Видать, думала Илиата, девица эта привычна уж не только себе задачи ставить.

– Я Мунь-Лунь, – мягким тоном сказал вечный, представившись. И рукой на спутницу указал: – Это вот Акалиша.

– Знаем, как же, – Илиата поддакнула задиристо о письме рассказав. Акалиша на то ток хмыкнула, водой шебурша. А Мунь-Лунь покивал, следом к берегу идя:

– Хорошо, что Камиль вам обозначенья оставил. Но природа наша такова, что любит, когда вслух слова произносятся, – назидательно добавил он, смешок от девицы получив:

– Не обращайте внимания, – отмахнулась она, – Ему волю дай, без умолку о всём подряд рассуждать будет.

– Так разве-то плохо? – удивилась Илиата, вместе с братом за ними идя.

– Нет, конечно. Но надоел уже, сил никаких!

Милена

А меж тем, ещё пока Илиата с братом по лесам двигались, по северному городку, к постою Тэты самому ближнему, пошло шевеление.

Скупка-торгаш Висмуту слово-то давший, слово своё и держал: слух распустил о событьях улуровских. Да так смачно рассказывал о том, как тени пляски с битвой устроили друг друга едва не перебили. Ток за движей той они не заметили одну книгу истоптали-попортили. И книга-то непростая была – чёрная вся и волшебная. Ток пропали остатки её, как и вещи какие-то, да людок пару исчезло. А сами тени враз разбежались кто да куда, и непонятно ж где терь концы с краями искать.

– Брешешь! – фыркал цирюльник, торгашу помяту причёску поправляя-выравнивая. Все кто рядом сидел, каждое слово чутко ловили. Ток потешались за рассказку такую, шутничком мужика называли.

Ток на то не обидно ему было – он ж правду как знал, так и нёс. А поверят ему иль нет, на то условностей перед ним не стояло. Важно-то было словеса распустить.

Они, как скупка смекал, сами ж до нужных ушей дотянутся. А что дале будет не его ума дело. Жив да цел – и на том хорошо.

Ток за Илиату ему всё тревожно, как бы не случилось чего. Она ж на язык-то остра, а в новых местах мало ль чего приключиться может. Словеса, как известно, глубже оружия ранят. Но верил её соседка, что пекарушка с любыми проблемами и невзгодами справится. А они, быть мож судьба приведёт, ещё свидятся.

– А кто бился говоришь? – Полюбопытствовала девица с соседнего кресла. Над ней второй цирюльник хлопотал, длинные русые прядки по одной ровной линии выстригая.

– Мальчишка с девицей какие-то. Там, вишь, како дело-то было – дождина лил да и в тенях ток силуэты проглядывали. Да и жутко-то было за ними смотреть.

– А чего тогда смотрели? Убежать же могли, по оконцовке вернувшись, когда б всё утихло.

– Что ж нам, по-твоему, всё бросить нужо было-то? Как те слабосердные молодухи, что с визгами разбежались? Мы-то свои дома с добром нажитым охраняли да всё кумекали как вояк разнимать. Не годно-то, чтоб детишки себя так изживали. Хоть и вечные, а всё одно – дети и есть.

Девица в ответ только фыркнула, лицо отворачивая. Торгаш плечами пожал да в другую сторону повернулся, всё об Улуре рассказывая. И не видал он взгляда задумчивого с бровями хмуренными, что тенью на девичьем лице отразились.

А она крепко задумалась, кто ж сцепился да ещё и в тенях. От подруги своей слыхала, что есть среди за́мерших такие сильные, кто такую битву себе позволить может. Но, как она говорила, мало таких.

Уж не её ли подруга с вражиной своей вновь сошлась? Ежли так, значит Мора с Висмутом всё-таки встретились? Но что за книга и что же с ней?

Порешила русая попозже у подруги спросить да узнать всё в подробностях, как было да чем закончилось. Уж больно редкая стычка случилась да ещё и с плясным тенным событием. А такое мимо уха да любопытства никак не пройдёт.

Расплатившись за стрижку, русоволосая девица без задержек в сторону дома направилась, оставив за дверьми все те беседы горячие о том «быль или не быль» всем, кто вокруг мужика, рот раззявив, топтался.

– Милена! – Окликнул её по пути женский голос, взволнованный, с другой стороны дороги. Девушка оглянулась, шаг замедляя: а то из оконца открытого Вивья-невеста её подзывает. Русая заулыбалась, признав и к ней подошла, отвечая на вопрос не заданный, но ей-то известный:

– Потерпи, Вивья, сестрица, – завела Милена голосом сладким да ропотным. – Мне вот-вот такая нить придёт для вышивки, м-м-м, – протянула она, улыбаясь по-кошачьи совсем, голубые глаза хитро сощурив. – Все тебе обзавидуются!

Девица оконная ажно вся расцвела – шибко вкушала она красоту платья венчального, у лучшей мастерицы заказанного.

– К сроку управишься? – всё волновалась невеста. Милена ей ещё светлей улыбнулась, с гордостью хмыкнув. И ответила, носик задрав:

– Может и раньше. Если не отвлечёт ничего.

– А что отвлечь-то может? – рассеянно удивилась Вивья, своими мечтами да мыслями вся поглощённая.

– Да многое, – повела плечом Милена, как бы меж делом набрасывая: – Погребок пустует почти, вот и бегаю всё по городу, ищу припасы где подешевле.

Невеста округлила глаза, совсем по-девчачьи спросив:

– Ой, так может тебе подсобить? Батюшка с бойни к вечеру ток вернётся, я у него-то спрошу. Мож, разрешит своей любе-кровинушке, с тобой, как с подругой, свежанинкой сделиться…

Милена рот ладошкой прикрыла, глядя неверяще. Махнула ладошкой робенько:

– Да не нужно, что ты! – ахнула, всё так же скромно отмахиваясь. На что Вивья, почти материнский позыв уловив, настояла ток. И с мастерицы слово взяла, чтобы та не отвлекалась от платья. А припасами она, невеста счастливая, её обеспечит.

Милена в благодарности вся рассыпалась, едва слезу не сронив. И, повздыхав для спокойствия, обещанье дала, что больше ни на что отвлекаться не будет, пока невестин наряд не закончит.

– Платье твоё так наукрашу, что все Боги смотреть будут! Цве́тные жёнки завидовать, а Белому Богу по нраву придётся. Да так, что отметит тебя своей благодарностью, об исполнении коей сама его после попросишь!

Так вдохновенно русая девчинка о Богах подначивала да в сердце стучала, что Вивья, ею вся вдохновившись, порешила пред венчаньем пройти тропою паломничьей на север до хребтов Кивари-Зуин, чтобы Белому Богу своё почтенье выказать и защиты попросить да благости.

Хоть и считается он самым жестоким за свои морозы лютые, суровым – за ветра промозглые, но самым нежным и ласковым – за одеяла снежные и снежинки лохматые. И все его любят за заботу над миром, одеялами на сон им укутываемом, да за красоту необъятную, всего одним только цветом белейшим рисуемую.

Хоть и не знает боле никто имя Бога Зимы, чтят его, к капризам редким с пониманьем относятся – потому как неспроста они, а от печали и скорби глубокой.

С таким размышлением отправилась Вивья-невеста к матушке, посоветоваться да порешать что и кого с собой в дорогу собрать да привечь.

А Милена, сама в себе ухмыляясь, к дому довольная дальше пошла. Смеялась внутри над глупостью да наивностью девицы этой, в любови своей да предвкушении обо всё позабывшей.

Пригодилась наука Моры-то – размышляла Милена переулком бредя, – самые слабые те, что слепы от чувств и эмоций своих. Сердцу правленье отдавшие да разум под впечатленьями спрятавшие. С таких себе много ж набрать полезностей можно и всё – ничего. Ни родные, ни стражники, ни даже вечные её на краже такой, «одобренной», не возьмут. А ежли возьмут, заключала она к дому своему подходя, то всегда можно ж на подсобу списать.

Но платье она безупречное сделает. Такое, что невесте все обзавидуются. И, может даже самые духом шаткие отомстить попытаются. Иль сам праздник попортить – а так даже лучше, веселей да потешней получится – улыбалась она, чужим несчастьям грядущим радуясь.

Мора

Зашла Милена домой, дверь на замок закрывая, прислушалась: тихо всё, будто нет никого. Удивилась от этого, пошла по комнаткам да с улыбкой спящую за столом письменным подругу увидела. Та, видать, от полуночных колдунств притомилась, так и уснула в гостинке за своей писаниной.

Милена тихонько сходила в спаленку на втором этаже, взяла пледик вязаный и, вернувшись обратно, худую девичью спину прикрыла.

Пусть и солнечный день за окном, а так спать — застудиться же можно. С окон открытых ветерком прохладным-то веет.

Подруга её мыкнула сонно, но не проснулась. Только голову повернула на скрещены руки удобнее укладываясь. Волосы чёрные, длинные, по плечам как шёлк расстелились, распущенные.

А Милена краем глаза на записи глянула. На верхних листах подсчёты с формулами, а ниже рисунки камня какого-то жёлтого да цветков бело-синих с лепестками будто морозными, снежными.

Милена бесшумно с восторгом вдохнула — не видала прежде такой красоты!

Подумала, что после, когда Мора проснётся, она у неё обязательно спросит.

А пока нужно платьем заняться да подумать как бы так пошутить, да кому из невестиных подруг в сердце напеть, чтобы их — чужими руками — праздник грядущий попортить.

Так вдохновилась Милена проказой своей, что пока в мастерской комнате кружева вышивала, сама собой забеседовала, хохоточки давя.

Но с её голоса звонкого, хоть и тихого, Мора проснулась. Вся в злых да расстроенных чувствах о том, что сток сил впустую в Улуре потрачено!

А всё виной тот рыжий, что ей о книге обмолвился! Да ещё, много после, удумал за её тенью на Дэсате ходить. Влюблённого строил да вдобавок рассказывал всякое.

А она? Зачем вот поверила?

Сама ж всегда знала, что чужие слова — ветер. Ещё и лживые. Правду коверкают да лишнего на себя всегда вешают.

Если б не нужда да обмолвка о том, что ответы свои в той книге найдёт, даж вниманья бы не обратила.

Потёрла Мора руками лицо, со злостью на записи глянула — всё никак не выходит формулу вывести.

Неясно ещё как атриум да морозник связать, чтобы нужное снадобье получить. За этим-то книга чёрная ей и нужна. В ней, как узнала она, алхимические записи утерянные хранятся. Да настолько древние, чуть ли не ровесники Цветным Богам.

А без них, знаний этих, без самих камней и цветов на голых листах чернилами не попробуешь. Да без действий и опытов алхимия с места не сдвинется.

Но всё, что сама пока может — ждать возвращенья Пятна. С камнем могучим и её старой тенью, среди Иса на Дэсате заблудшей.

От мыслей своих Мора заулыбалась недобро, плед на плечах поправляя. Вцепилась в него да всё думала, что ловко Висмута провела своим знанием.

Он-то, беспечный дурак, молодняк всё учил, вместо того, чтоб себя развивать да для себя же пользу, окромя воровства бесцельного, выискивать.

Вот и оказался он ослеплён своей глупостью от того, что про атриум не узнал ничего.

А она успела. Узнала. О том, что этот камень души способен разово смерть владельца принять, разбиваясь.

Только чтобы настоящий такой получить — жертва нужна. Да не простая, а только жизнь замершего для того лишь сгодится.

И плевать ей на законы Цветных Богов о том, чтобы сами себя да друг друга их потомки убийством не трогали. Ей своя жизнь дороже. И неважно сколь побратимов из их вечной породы ей погубить придётся, чтобы желанный атриум получить.

А если к тому ещё и морозник достанет…

Улыбка её ещё злее стала.

Обретёт она силу такую, что никто ей указом больше не станет.

Ни вечные, ни Боги Цветные.

Но в этом деле главное не спешить, заключала Мора, в плед мягкий кутаясь. Ей сейчас нужно дальше свои силы копить, прежней смертью разбитые. Висмут, хоть и дурак, но мощиной такой наделён, что если вновь она с ним столкнётся — не справится. Насток, что он и без Ллой своей её изничтожит. Да так легко и играючи, что сам вряд ли заметит.

Разозлилась по-новой, тяжёлым хмурым взором одну точку сверля.

Из-за них она и жизни и силы лишилась!

Но ничего, сжимала она кулаки, они ещё поквитаются! Ей с тех событий всё только на руку, что ныне в бессилье своём она к одному континенту привязана.

Зато Висмут треклятый не узнает о том, что она всё ж жива.

И предвкушала Мора попользовать в стычке грядущей его изумление, чтобы в силе да сердце брешину пробить.

Нужно ток аккуратно силы собрать, со спеху на улуровские поиски растраченные.

Тряхнула Мора головой, размышленья свои останавливая. Сняла с плечей плед, аккуратно свернула и, улыбку тёплую на лице проявив в мастерскую комнату пошла, подругу приветствовать.

Ведь если бы не Милена, её у себя приютившая, всё давно уж могло иначе сложиться. И, кто знает, наверн не смоглось бы Мора от взглядов да слухов замерших спрятаться.

Заглянула она тихонько в комнату, на русоволосую девчушку, спиной к ней повёрнутую посмотрела с теплом-благодарностью.

А та вся хлопочет над манекеном в белейшее платье наряженным. Ловким жестом кружева свадебные к наряду примеривает где булавкой прихватывая, где подшивая.

Да так умело срабатывает, что каждая деталь хоть тканевая хоть кружевная на место приходится, словно там и была.

— Правду говорят, что рукам мастерицы ничто не помеха, — прошелестела Мора, довольствуясь проказой своей бесшумной да неожиданной.

Милена от голоса сперва вздрогнула, ойкнула да обернулась. Признала подругу и кивнула с гордой улыбкой, часть кружев на спинке платья крепя:

— Ой, да было б чем мешать, — отмахнулась смешливо да отступила на пару шагов — прицениваясь. Сама себе кивнула довольно, бойко говоря:

— Скоро наукрашу цветами вышитыми и красоту эту, всем на зависть, закончу. Только вот никак решить не могу, какими б расшить. Что думаешь?

Мора поближе к ней подошла, голову с боку на бок склоняя-рассматривая и говорит:

— Думаю, раз хочешь на зависть, морозники с плеча к подолу вышей. Они и красотой и цветом пойдут.

— А что за цветы? — Милена шибко озадачилась припомнить пытаясь видела иль слыхала где о таких.

— Сейчас покажу, — улыбнулась ей Мора, плед на спинке кресла оставив и к своему месту рабочему быстро сходив. Вернулась с листом разрисованным, показала подруге. Та, рассмотрев, с восторгом вся охнула, хихикнув скромненько:

— Я как укрывала тебя, их заметила. Спросить по пробуде хотела да за своими раздумьями подзабыла. Но до чего ж красивы цветы! — вздохнула она, с трепетом пальцами нарисованных лепестков касаясь. Да вдруг почудилось ей, будто холодом пальчики обдало. Но незаметным таким, удивительным.

— Они ещё и жутко редки, — поддержала Мора настроенье подруги, рассказывая:

— У нас считается, что это единственные во всём мире цветы Белого Бога. За то что цветут они только зимой, в самый лютый мороз и в самых снежных местах. Но, есть поверье, кто цветок этот сыщет, жизнью рискнув, тот удачу и силу на всю жизнь вперёд обретёт.

Милена с упоением её слова слушала, в ещё больший восторг приходя:

— Значит, им самое место на платье этом, чтоб вниманье Белого Бога привечь.