Икринка

Глава 1

В лесной чаще властвует всевозможная нечисть: лешие, оборотни, бабы-Йоги, Бревно-Сучкохват. Людей там почти не живёт, разве какой лесничий заберётся со своей сторожкой в самую чащу, да иной егерь поселится в охотничьем домике, чтобы соблюсти его в порядке к приезду высокопоставленных владельцев. Прочие люди появляются в чаще по делам, а потом уходят к себе, где и живут постоянно. Это охотники, желающие пострелять по птице и зверю, грибники, ягодники, лесорубы. У последних идёт нескончаемая война с Сучкохватом, топоры рубят с маху, только щепки летят, а порой и бедовые головы. Дело такое, лес шуток не любит.

Выйдешь за опушку, там будут деревни и сёла. В них властвуют колдуны и, изредка, ведьмы. Нечисть в деревнях тоже встречается, но её немного и она мелковата по сравнению с лесной. Домовые, овинники, в заброшенных помещичьих усадьбах порой встречаются привидения — всё это производит жалкое впечатления. Бывает, что в селе заводится Кот-Муркот, а иначе — Баюн. С этим прохожие богатыри обходится решительно. Инструмент у них для этого самый подходящий: прут медный, прут железный и прут оловянный. Непонятно только, почему бы богатырю сразу не взяться за олово, каковой прут гнётся, не ломается, вокруг хребта обвивается. А то получается только металлу перевод.

Интересно, что происходит на границе леса и поля. Нежить встречается и там, хотя нечисти не найти. На меже между крестьянскими полосками можно встретить Полевика, безобидное существо, охраняющее посевы от вымокания, а в случае засухи, и от суховеев. Мужики Полевика любят, никогда не гоняют, а по праздникам угощают простоквашей. Жницы оставляют на меже горсть несжатых колосьев, Волотку на бородку.

Со стороны леса можно увидать аукалку. Тварюшка безвредная, сидит на дубу и кричит: «Ау! Ау!» Услышишь, решишь, кто-то в лесу заплутал, людей зовёт. А там нет никого, одна аукалка. Завести кого в болото или к медведю в берлогу она не может, кричит так просто для собственного удовольствия.

Если посёлок лесной, со всех сторон борами окружён, то и граница у него всюду одинакова. А когда за полем в город упираешься, выходит совсем иное дело. В городе никто ни над чем не властвует, нечем, да и незачем. Там никто не живёт, людям и волшебникам требуется индивидуальное пространство, которого в городе нет. Жители здесь упиханы, словно килька или тюлька в деревянную кадочку. Некоторые говорят, упиханы словно сельди в бочке. Сравнение красивое, но не вполне верное. Сельдь — рыба серьёзная, размеры у неё разнятся, бывает мелкая селёдочка, а случается — облом, которая поперёк бочки не лезет, и её приходится, упихивая в бочку, обламывать. А килька да тюлька вся одинаковая, в кадочку ложится одна к одной, глазки снулые, животики соседками сдавлены; чтобы такую рыбёшку на бутерброд добыть, приходится её вилочкой от соседок отковыривать. Людей тоже можно вилкой ковырять, но обычно такое не практикуется, и города стоят нерушимо.

Во всякой плотной упаковке непременно имеются каверны — пустые места, неведомо как образовавшиеся и сохраняющиеся. Есть такие и в любом крупном городе. Там, как правило, обитают чароделы столь могучие, что пределов их силы никто не может знать. Они ни над чем не властвуют, они просто есть.

В самой большой каверне самого многолюдного города имелся и самый могучий чародел, которого звали… да никак его не звали. Кто может звать чародела столь великого, что пределов его силе нет. Это же не мышонок какой-то.

О мышонке, впрочем, речь впереди.

Чародел проявлялся время от времени, но в большинстве случаев он ничего не делал. Зачем? Достаточно просто захотеть, и всё сделается само.

Каверна была огромна, стены и своды её несокрушимы, насколько могут быть несокрушимыми стены и своды, сложенные из спрессованной кильки и тюльки. Никто не мог проникнуть внутрь и назвать чародела по имени. А сам колдун отчего-то запамятовал своё прозвище. Причём для простых заклинаний имя своё тревожить вовсе не обязательно. Скажем, захотелось съесть что-то небывалое, довольно подняться с трона, воздеть длани и пророкотать: «Жрать хочу!» — всё тотчас явится, да такое, что никакому Лукулуу не почудится и в бреду. А можно и не рокотать, а просто встать и воздеть.

В тот раз возжелалось чего-то простенького, то ли истомы во всём теле, то ли лёгкости необыкновенной. Рокотать для такого волшебства незачем, а встать и вздеть надо, иначе получится, что не истинное величие шелохнулось, а какая-то недотыкомка пытается что-то из себя строить.

Могучим рывком чародел покинул трон, но вместо того, чтобы вздеть длани в эмпирии, врубился носом в твёрдый мрамор пола.

И угораздило его когда-то заменить мягкий клеск на мраморные плиты!

— В чём дело? Что с ногами, разрази вас громом! Встать! Я приказываю!

— Коль ты имеешь право управлять, то мы имеем право спотыкаться...» — никто не произносил этих слов, но их слышали все.

Покуда в городе происходят эти трагические события, неплохо бы вспомнить, что одна граница между областями осталась не рассмотрена. А именно, та, что проходит между городской твердыней и сельскими пажитями. Казалось бы, что там за граница — узкая полоска истощённой земли. Людей там нет, а значит, нет и нежити, которая по всякому льнёт к человечеству. Нечисть, может и встречается изредка, но кто её там видит? Лежит, скажем, угрюмый обломок бетона, и что он умышляет, какие бедствия готовит населению? Проще считать, что он просто валяется не на месте.

Население на этой особой границе тоже особое. Это мыши. Никто больше там пропитаться не может. Мыши тоже не могут, но они как-то изворачиваются в соответствии со своим мышиным характером. Мышонок, о котором пойдёт речь, обитал среди этой не слишком многочисленной популяции. Звали его Длих, и это хорошо, а то жутко надоело рассказывать о колдухнах столь могучих, что у них и имени нет. А тут всем понятно: Длих — что означает в переводе на неповоротливый человеческий язык — Длинный Хвост. Длих жил в собственном гнезде в самой бесплодной части границы. Ранней весной, когда даже здесь появлялась какая-то зелень, Длих переходил на вегетарианское питание и ел всё, что зеленело, даже металлические крышечки от бутылок из-под кефира. Потом трава выгорала, камыш превращался в голые палки, есть становилось нечего. Осенью Длих вместе с ватагой таких же как он отчаянных охотников ходил добывать дождевого червя. Дождевой червяк не кусается, кажется, он вовсе безопасен, но он уходит так глубоко в землю, что не каждый смельчак, последовавший за ним, может вернуться назад. Но дождевым червяком, даже если попадётся огромный выползень, целый год сыт не будешь. Приходится ходить за добычей в деревню.

В деревне еды полным-полно и кажется, что украсть её проще простого, но местное мышиное население не радо пришельцам и случается, что многие возвращаются из набегов без хвоста. К тому же деревенские коты и собаки наносят чужеземцам страшный урон. Муркот мышей не ловит, но и от него ничего хорошего ждать не приходится.

Гнездо Длиха, которое он самостоятельно скрутил из пересохшей травы, находилось рядом с границей города. Казалось бы, вот где есть, что угодно, так ведь нет там ничего, а вернее, хотя оно и есть, но взять не получается, слишком плотно всё в городе сложенно. Тем не менее, Длих полагал, что если прорваться во внутренние части города, там можно чем-нибудь разжиться. Не раз он пробирался к городской стене и принимался вдохновенно грызть, но ничего кроме мельчайшей пыли получить не мог. Была ли эта пыль соскоблена со стены или это сыпались крошки зубов, было не понять, а поскольку город был велик, а зубы мелкие, то решено было зубы поберечь.

Потерпев неудачу, Длих решил переменить тактику. Он принялся рыть подземный ход, собираясь подобраться к городу снизу.

Была ли в том здравая идея, или, как все прочие идеи, эта не имела здравого смысла, но Длих упорно прогрызал ход неведомо куда, ориентируясь по гранитным пластам, лежащим под основанием города.

Город — не море, в нём нет воды, а вся ихтиологическая терминология введена лишь для того, чтобы показать, до какой степени там нет места для свободной жизни. Люди в городе вдавлены друг в друга подобно рыбьей мелочи в банку. Об этом, впрочем, уже говорилось.

Случилось так, что выполз Длих в самую серёдку Большой Каверны. Над головой распахнулось невиданное пространство, в ушах загудел рёв Чародела:

— Это что такое? Приказываю ногам встать!

Длих подпрыгнул вцепился во внутреннюю стену и вырвал из неё махонький кусок.

Чем мельче кусочек, тем плотнее он укладывается в стену и вдавливается в соседей. Но здесь была не тюлька и не уклейка, и даже не самый мелкий… как его?.. — снеток! То, что досталось Длиху, было гораздо мельче самой мелкой рыбёшки. Имя этому было одно: Икринка.

Есть такие люди, которые скажут, что когда мы выбираем самую мелкую рыбку, которую можно найти в городской стене, икринки в расчёт не принимаются. Какая же это рыба, когда ни жабр, ни хвоста не отыскать.

Разумеется, это так, если забыть, что любая рыба, начиная от осетра и заканчивая целакантусом, проходит путь, от микроскопической икринки до огромной рыбины. Даже если рыба живородящая, прежде чем живородиться она непременно побывает икринкой.

Говоря научным языком, икринка это частица живого, меньшая любой наперёд заданной части живого организма. Кто после этого посмеет сказать, что икринка — не рыба?

Длих прижал вырванную из стены частицу к груди. Воздух вокруг хрипел от воплей чародела:

— Ну, что такое, почему не встать?

— Ноги отсидел! — оглушительно пискнул Длих. — Двигаться надо больше!

Вместо того, чтобы сказать «спасибо», чародел взревел и ударился мордой о мрамор пола. Нос у чародела был изрядной величины, люди такой называют рубильником. Рубильник вырубил в мраморе глубокую впадину. Облако мраморной пыли заволокло воздух.

— Икринка! — отчаянно вскрикнул Длих, но было поздно. От удара Икринка вылетела из его рук, врезалась в стену каверны и намертво зацементировалась там.

По мраморному полу пошли трещины, обломки плит завалили микроскопический проход, прогрызенный Длихом, но за долю терции до того, как каверна была замурована, мышонок сумел просочиться наружу и очутиться под живым небом.

Тяжкий подземный гул сотрясал воздух. Стены города сотрясала дрожь, казалось, они сейчас рухнут.

Но то, что кажется, никогда не сбывается. Гул затих, дрожь прекратилась.

— Ты видел? — крикнул Длиху его сосед Корх. — Ведь это градотрясение! Кто мог знать, что такое бывает?

— Значит, бывает, — отпискнулся Длих и нырнул в своё гнездо.

Даже здесь начатый ход был завален обломками и мраморной крошкой. Всё надо было начинать сначала.

Длих достал чистый лист, обмакнул кончик хвоста в чернила и принялся писать, обдумывая каждое слово:

«Икринка, рыбонька моя пряного посола! Помнишь ли ты меня? Ведь наша встреча была так коротка. Я думаю о тебе каждый миг и каждую минуту. Жди, я прогрызу к тебе дорогу широкую, как жизнь. Икриночка, помни, что наша любовь впереди.