Их (обугленные) крылья - 1

Предисловие

«Но на то и существуют Подземные и Небесные Царства, чтобы доказывать, что самое частое явление во всех мирах – это заблуждение…»

(из «Меланхолии»)

Добро пожаловать в первую часть сборника «Их (обугленные) крылья – 1». Здесь есть ангелы и демоны самого разного образца: алчные; яростные; знакомые с милосердством; стремящиеся к людям или бегущие от них.

В этом сборнике двадцать рассказов. Вселенная дополняется, следующие рассказы войдут уже во вторую часть.

Содержание:

1. «Возврат»

2. «Прошлая жизнь»

3. «Одно решение»

4. «Ночь Святого Варфоломея»

5. «Рабочая встреча»

6. «Вурдалак»

7. «О слезах»

8. «Ответчик»

9. «Рождество»

10. «Светлана»

11. «Командировка»

12. «Кошка»

13. «Инспекция»

14. «Потоп»

15. «Просьба Марии»

16. «Меланхолия»

17. «Подарок»

18. «Вызов»

19. «Спасение»

20. «Страна Недостижения»

С тёплым приветом, AnnaRaven

Возврат

–Вериф, солнышко… – голос был плаксивый и очень жалостливый. Сердце любого ангела бы дрогнуло, но здесь, нет, не на ту напали!

Я подняла голову от бумаг и с нарочитым недовольством потребовала:

–Доклад по форме!

Посетительница дрогнула. Её лицо из серого стало каким-то зелёным… боится! Конечно, в архив преисподней по доброй воле не пойдёшь. Здесь что-то должно было случиться.

–Служительница Смерти, – выдохнула посетительница, решая всё-таки покориться моему требованию, - седьмая из отряда Нелепых, раздел причины: укус, подпункт насекомых. Кодовое имя: Инса.

Я кивнула. Понятно. Смерти приходят к людям по разным причинам, и за каждый вид отвечает свой представитель. Отряд слуг, несущих погибель через укус, многочислен. Когда-то вообще разделяли тех, кто губит с помощью муравьёв, а кто с помощью пчёл или мух. Это потом начальство хватилось как-то под дурную голову и повыгоняло половину служителей, лишило их работы и перевело в кошмарное Небытие, объединив насекомых в один отряд.

–И что привело тебя, Инса, в мой архив?

Работа у меня скучная даже по меркам всех архивариусов. У меня нет доступа в секретные знания рая и ада, и даже людские секреты мне недоступны. Я просто формирую личные дела умерших людей день за днём. Но даже это лучше, чем Небытие, из которого не возвращаются без воли самой тьмы.

Инса глубоко вдохнула. Вдох был так многозначителен, что я поняла: ошибка. Сейчас кто-то будет мне каяться!

Я не ошиблась. Инса затараторила, постоянно оглядываясь по сторонам, на бесчисленные деревянные полки, где тысячи и сотнями тысяч множились, пылились и доживали, истлевая, свитки, свидетельствующие о смертях людей.

–Милая, милая! Ты же знаешь, как я тебя уважаю!

Ага, так сильно, что без дела не зайдёшь ни разу.

–Но я всего лишь новичок. Я ослабеваю иногда, поддаюсь ещё слабости и невнимательности. И каждая моя ошибка и без того карает меня и мой ум…

–Короче…– попросила я, порядком устав от визита Инсы.

–Сейчас! – она мелко-мелко закивала.

Суть дела оказалась проста: Инса принесла смерть не тому человеку! Ей выдали имя, город, день, а она…

–Однофамилец! Однофамилец! – Инса была близка к истерике. – Я дура, конечно, но какова вероятность такого совпадения? Одно имя. Один город. Один дом!

–Можем проверить, – предложила я, – спустись ещё на два уровня ниже, там записывают рождённых, глядишь, посчитают тебе вероятность!

Инса слишком боялась, чтобы оценить моё предложение и лишь трагично затрясла головою:

–Нет! Нет! Это кошмар! Ужас!

–Мрак! Глупость! Идиотство! – подсказала я. – Пришла-то ты зачем?

Инса сжала тонкие руки, прошелестела:

–Помоги мне, Вериф! Ты ведаешь архивами. Вытри это имя. Просто сотри. Нет имени – нет смерти. А я потом как-нибудь заберу, объясню… прошу тебя!

Вот тебе и раз! Хватилась, дура! К преступлению подталкивает. То, что в моих свитках, правдиво. Если смерть начертана – она пришла. И никакого возрождения без воли тьмы. А тут «сотри»!

–Ну что тебе стоит? – Инса поняла, что я ничего хорошего про её предложение не думаю. – Я же знаю, что в течение трёх земных суток ещё можно вернуть к жизни. Я знаю! Умер он позавчера, хватилась я не сразу, признаю, но есть ещё сегодняшний вечер и немного от завтрашнего дня. Послушай, что тебе стоит? Я же знаю – ты можешь сделать возврат!

Я могу. По запросу высших органов. Не для Инсы – мелкой служительницы Смерти. Приди ко мне её начальство – вопросов бы не было, но она…

–Мелковат пост у тебя, прямо скажу, – я фыркнула. – Иди отсюда и молись, да так, чтобы тебя услышала тьма, чтобы я не донесла!

–Ты не понимаешь! – Инса дрожала. – Ты не понимаешь! это же путь в Небытие!

–Ну и что? Твой же путь. Ты меня с собой не утащишь! – я глянула на неё с насмешкой.

Жалость для людей, как и вкус, и потребность во сне и в отдыхе. Стоит умереть, как ты становишься чем-то другим, восстаёшь над своей оболочкой. Но иногда память подбрасывает тебе что-то.

И я всё-таки сжалилась:

–Ну что у вас такой строгий контроль?

–Нет. Но если хватятся? Всегда бывает так, когда не ждёшь… – Инса всхлипнула. – Сельдфигейзер каждое совещание грозится нас сократить. Я не хочу в Небытие! А он как чувствует… орёт страшно. Я боюсь. А он ещё отчёт требует за четверть века! До конца четверти ещё три года, а он уже нас гоняет, что мы план не выполняем. Ну, ты его знаешь же…а тут ладно бы ошибка, так я ещё запрос не подала на возврат. Он меня сожрёт!

Она глянула на меня со слезами в выцветших давно глазах, ожидая чего-то хорошего, хотя бы поддержки в словах.

Инса права в одном – я знаю Сельдфигейзера. Но он знаком мне совершенно с другой стороны. Это начальник над всеми отрядами смертей и, как демон, пробившийся с самых низов, прекрасно знает, как много зависит от тех, кто кажется незаметным. Наверное, это и есть та причина, по которой он заходит ко мне в архив без дела, на поболтать, приносит с собою шоколадки из мира людей, не иначе как контрабандой доставленные в наше мёртвое царство. Вкуса я не чувствую, но на принцип ем.

И держится Сельдфигейзер со мною мягко.

–Да, знаю, - я кивнула, побарабанила пальцами по столу, – право, Инса, не знаю, чем тебе помочь.

–Вытрави имя! – взмолилась неудачливая слуга смерти. – Ну, пожалуйста. Верни его.

Тайком вытравить тоже можно. Но нужно ли? Конечно, доносить высшему начальству не хочется. Но и отказать сложно. Эх, ненавижу я такие просьбы! Хоть как встань, а всё не то. Помочь Инсе – себе дороже, всплывёт ещё. Не помочь – завести себе врага на вечность. Это люди могут быть неосмотрительны, их жизнь коротка, а мы тут до схода в Небытие. Да и я работаю не очень точно и идеально, в иной час и мне придётся кого-то просить о помощи. А донести…нет, доносчиков не любят даже у нас.

И как быть?

–Знаешь, тебя надо было не над насекомыми ставить, а над змеями! – решила я. – Не Инсой нарекать, а Серпой!

–Почему? – незадачливая гостья хлопает глазами.

–Гадина ты! Свою проблему спихнула на меня, и сидишь жертвой! Хотя надо было быть всего-то внимательнее.

Губы Инсы тонко дрогнули, брови изломились в бесконечном страдании. Я махнула рукой, поднялась с места.

–Ты куда? – она подалась за мной. – Ты за начальством?

–Сиди. Поищу, – солгала я и Инса тут же плюхнулась обратно на стул с удобством, которого давно не знала.

***

Я не пошла в глубины архива. Я выскользнула в тайную дверь и уже через мгновение спускалась по тёмной лестнице к Селдьфигейзеру. Конечно, мне никто не запретит спускаться куда я хочу, но проблема в том, что я не особенно и хочу. Как и все. Нижние этажи тёмного царства граничат с Небытием. Там, где заседает великая тьма, близок и провал в отвратительно и безысходное ничто.

Сельдфигейзер располагался ниже моего уровня, ни на достаточном отдалении от великой тьмы. То есть, к самой власти великого мертвого царства далёк, но положением над нами возвышался. Это всегда вызывало у меня восхищение и ужас. Какой же хитростью должен обладать этот демон, чтобы успеть занять, выторговать, выгрызть себе такое удобное и роскошное местечко?

Ещё до того, как я набралась смелости и постучала в обитую железом кованую дверь, она распахнулась и я услышала весёлое:

–Заходи, Вериф!

Я покорилась. Конечно, не обманешь демона! Он почуял моё приближение, едва я вышла из архива.

Сельдфигейзер располагался за широким чёрным столом, как и всегда вид имел он безупречный. И, как и всегда, был приветлив.

–Я прошу прощения за вторжение, - я не смела приблизиться к нему. Я, может быть, ещё не так давно на службе мрачного царства, но уже прекрасно знаю, что эта приветливость очень обманчива, и он с той же мягкостью и обходительностью может перемолоть весь мой архив и даже не моргнёт.

Он навсегда выше меня по положению. Этого нельзя забывать. И я не забуду.

–Надо полагать, что у твоего визита есть своя ценность, – Сельдфигейзер поднялся из-за стола, и я невольно отошла ещё на шаг. – Итак?

–Нелепые смерти всегда нелепы. У меня есть информация о промахе одной из служительниц. Как мне поступить?

–Как…– он слегка наклонил голову, – расскажи мне и не трать на пустяки время. Я скажу как.

Я махом выложила всё. Не стала таить даже про свои сомнения и про причины, объясняющие, почему я не пошла к своему прямому начальству.

–Могла выслужиться! – заметил Сельдфигейзер.

–Но я не была уверена, что так будет правильно. Хоть и по инструкции. Ты подскажешь мне как поступить?

–Я скажу с позиции своей выгоды.

–Твоя выгода честнее моего выбора. Помоги! – я сама себе вдруг напомнила Инсу. Такая же слезливая жалость. Неужели мы с ней не так и различны?

–Тогда не отказывай прямо. В течение трёх земных суток возвращение ушедшего возможно. Так?

–Согласно тридцатой поправке, – подтвердила я.

И тут же спохватилась. Надо молчать! Сельдфигейзер сам принимал когда-то эту поправку! В мире живых произошла неразбериха, и пришлось инквизиции допрашивать еретика одного. А еретик возьми и скончайся. А самый решающий вопрос остался без ответа. И начала инквизиция обращения и к нам, и к ангелам. Тогда наши успели среагировать быстрее и на своих условиях, задним числом уже поправку внесли. Так и повелось: тридцатая поправка о возврате в мир живых в течение трёх дней по запросу.

Но Сельдфигейзер был сама любезность:

–Да-да. Так вот. У нее немного времени. Скажи, что завтра ей поможешь, а сегодня занята. А наутро не открывай дверей в архив. И всё.

–А Инса? – этот вопрос совсем человеческий. Демоны заботятся о своём благе. Им плевать на чужие ошибки. Почему же я никак не привыкну?

–Её функциональность давно под моим сомнением. Я думаю объединить её с Серпой или со слугами Скорпионьих Смертей. А может быть, разобью по полставки. В любом случае, оптимизировать процессы давно пора. Экономия – великая вещь!

Мне почему-то стало дурно. Сельдфигейзер, заметив это, посоветовал:

–Ступай скорее к Инсе. Благодарю за службу и за информацию. Ты помогла нам избавиться от бездарной служаки, гордись!

Он щёлкнул пальцами, и мой карман странно затяжелел, как будто бы под небольшим весом.

–Угостись, – Сельдфигейзер подмигнул мне и дверь, повинуясь его воле, открылась. Намёк ясен. Возьми подачку и вали.

***

–Ну что? – Инса меня ждала с надеждой. Она совсем перестала переживать, видимо, уверовав в моё могущество.

Знала бы она, что я ещё хуже. Её ошибка невнимательность и глупость, а моя – алчность до одобрения, до признания, за которыми здесь, сколько не гонись, всё равно не угнаться.

–Сегодня уже не могу… – я заставила себя говорить твёрдо, хотя горло, давно уже омертвелое и огрубевшее от равнодушия, жгло с непривычной тошноты – ещё один след людской, угасшей моей жизни.

–Как?! – Инса дёрнулась. Её тон и лицо были обиженными. – Но…

–Приходи завтра. Утром, - улыбка моя вышла вымученной и ложной. Но Инса была глупа. А ещё она была в отчаянии, поэтому не заметила этой муки.

–И ты поможешь?

–Да.

И тогда только Инса удалилась, довольная тем, что меч правосудия прошёл мимо, она ощутила ветерок от его движения, но обошлось! Обошлось – так думалось бедной душе.

Она ушла, а я осталась в странном плетении чувств, в смятении и в странной тоске по себе самой, по своему чему-то внутреннему, но утраченному. Навсегда утраченному.

А утром Инса пришла. Ломилась в мою запертую дверь, ругалась, голосила, рыдала, угрожала – она точно знала, что её время проходит и приближается её Небытие. Потому что она ошиблась, а ещё потому что так захотел Сельдфигейзер. Но если бы не её страх, если бы не её жалкая попытка защититься с моей помощью, то всё ещё могло бы обойтись, а теперь на вине Инсы помимо оплошности и уничтожения не того человека, попытка сокрытия своей ошибки и подкуп меня – честного сотрудника… во всяком случае, Сельдфигейзер так представит это дело.

И я подтвержу. Всё подтвержу. Мой счёт и счёт Инсы сравнялся в количестве оплошностей и ошибок, но он имеет разный итог: она падёт в Небытие, а я остаюсь на хорошем счету Сельдфигейзера.

И к очередной его шоколадке я прикоснусь только через три дня от падения Инсы в Ничто, а не то ещё кто-нибудь вдруг захочет сделать возврат её глупой души и плакал мой триумф.

Прошлая жизнь

Ситри заходила в мой архив так часто и была так ласкова, что ещё задолго до её просьбы я поняла отчётливо: ей что-то надо!

Ситри мне не понравилась сразу же. Уж не знаю, кем она была при жизни, но попав в наше бесконечное царство, она проявляла болезненную амбициозность, не желая ходить в низших чинах демонических сил. Тоже мне, царица мира! Иные ушедшие души и за честь почтут на подхвате побывать – всё лучше, чем небытие, из которого нет возвращения. Ад – это страшное место, но и здесь можно существовать, а иногда и переродиться заново, прожить новую земную жизнь!..

Я всегда старалась не думать об этом и просто выполнять порученную архивную работу. Мне повезло: место было относительное спокойное и удалённое от демонических и значительных центров, так как мой архив занимал уровень очень близко к поверхности земли, а значит – к земной жизни, к людям, вернуться к которым я, может быть, однажды, смогу, если мне даруют второй шанс.

А я не знаю – даруют ли? Я даже не знаю, за что моя душа, оставив земное тело, попала сюда: память умирает с телом, остаётся лишь некая муть, которую сложно объяснить. Прошлого не узнать почти никому из нас – да и законы запрещают это, за это можно угодить в Небытие, а хуже этой участи нет ничего.

Попавшие сюда души имеют форму своих человеческих тел и то облачение, в каком была последний раз жизнь, а также полную растерянность – это наши одинаковые условия. А потом уже происходит разделение: одни, прожившие уже не первую жизнь и попавшие сюда не в первый раз, быстро ощущают это и смиряются; другие просто отмалчиваются и делают то, что им велят; третьи – рыдают и плачут, просятся к жизни и такие заканчивают быстро и дурно; а четвертые начинают крутить глупые интриги и пытаются занять пост повыше, устроиться с удобствами.

Я принадлежала ко второй группе и просто осела в порученном архиве, стараясь не думать ни о чём и ни во что не впутываться, а вот Ситри, попав совсем недавно, оказалась из четвёртой категории и начала свои нелепые выходки. Нет, может быть, в мире живых её интриги бы и возымели действие, но в подземном царстве любой высший чин – интриган, иначе бы его здесь не было в высшем-то чину!

Но, наверное, в Ситри ещё пульсировало непрожитое и человеческое, а может быть, сама душа её была такой алчущей и жадной до власти. И, конечно, мне не понравились её визиты с самого начала. Но больше того не понравилось её щебетание, ибо причины лебезить передо мной у неё не было: мы работали в разных, даже не смежных секторах, и её пост был даже позначительнее моего.

Здесь же никто не делает ничего просто так. Я никогда на этот счёт не обманывалась. Даже тогда, когда только начинала здесь свою службу и один из демонов, поставленных над нашим сектором учёта – Сельдфигейзер начал захаживать ко мне просто так, и был обходителен и ласков, а ещё и поставлял контрабандной сладости с земли, которые я ела, не чувствуя вкуса, но ела из принципа, – я не поверила в чистоту его намерений. Не то место!

И оказалась права: Сельдфигейзер нуждался в осведомителях и в преданных душах, которые за небольшое его покровительство могли добывать нужную ему временами информацию.

Но его намерения и были понятны сразу, и я приняла его условия – Сельдфигейзер вызывал у меня симпатию, но поведение Ситри мне было не совсем ясно.

Ровно до того момента, как она в очередной свой визит не спросила:

–Вериф, а ты не хотела бы знать, кем ты была в земной жизни?

Я с трудом подавила желание расхохотаться: вот что ей нужно! Захотелось вспомнить жизнь! Тьфу… конечно. Кое-что я могу – могу порыться в архивах, и если личность на земле, среди людей отметилась, я найду её. Но я не сделаю этого из страха перед законом. Ситри не та, ради кого я готова рискнуть своим существованием и променять его на небытие.

–Закон запрещает это! – я решила сразу же дать понять, что не желаю участвовать в подобном.

–Ох, я знаю! Но я же и не прошу тебя ни о чём, – Ситри изобразила самую очаровательную улыбку.

–Я и предупреждаю то, что ты не просишь.

–Я не стану так подставляться ради праздного любопытства! – Ситри не оценила моего предупреждения. – Я же знаю, что ты якшаешься с Сельдфигейзером!

Я мысленно пообещала себе передать Сельдфигейзеру её слова – это стоило сделать хотя бы для того, чтобы увидеть его лицо. Черты у него мягкие и совсем незлобные, но не дай ангел подумать хоть на миг, что в нём нет демонической ярости!

Конечно, я не обязана этого делать. Но кто такая мне Ситри? Чем она мне нужна? А вот выслужиться лишний раз не помешает. Да и я ей кто? То, что меня задело само слово «якшаешься» – Ситри не понять. Она думает, что я слаба и права в этом. Я ничего не могу сделать с ней, но Сельдфигейзер может.

–Так ли уж…– я пробормотала что-то невразумительное. Но Ситри рассмеялась, чем подтвердила то, что исходит из числа самонадеянных дур:

–Да это же видно! Он сюда приходит, и ты к нему ходишь! Но не боись, Вериф, я не из болтливых. Подруг не выдают.

Ага, Сельдфигейзер мне в день знакомства примерно также сказал:

–Друзей не выдают, но здесь их нет. здесь могут быть лишь соратники, союзники – те, которые обязаны тебе и кому ты сам обязан. И лучше, если тебе будут обязаны больше, Вериф. Снимай для меня копии дел, рассказывай, кто приходит и для чего, и я буду обязан тебе больше, чем ты мне.

Помню, я тогда растерялась:

–Разве у вас нет доступа к архивам без меня?

–Есть, но официальный доступ даёт право на получение официальных документов. Не думай об этом, просто выполняй мою волю…и не стесняйся, бери шоколад. Он из мира живых. Ешь и думай, думай, Вериф!

И тогда я приняла его сторону. Хотя бы за честность. А теперь ко мне заявилась эта идиотка и ждёт моей помощи?

–Не выдам! – посерьёзнела Ситри. – Слушай, я думаю, что мой пост – ошибка.

–Попроси перевода, – я представила всю бюрократическую волокиту такого перевода и ухмыльнулась. Есть места, где ад бессилен. Бюрократия – крайняя точка ада, наши юристы такого наворотили в своих документах и завели столько справок, что даже у демонов нет-нет, а глаз-то дёрнется!

–Ты не поняла! – Ситри не оценила моего совета. – Я же чувствую в себе силу, понимаешь? Я могу плести интриги и могу управлять. Я могу подчинять себе! Я могу добиваться. Я могу делать всё, что потребуется Владыке, а что вместо этого? Я со всем богатством возможностей сижу на низшем посту и непонятно сколько буду на нём?

Я подавила вздох. Ну вот откуда такая самоуверенность? Откуда столько веры в свои силы? Да, может быть, это голоса земного, но на земле она была среди людей, может быть, не самых плохих людей, а здесь-то? Перед кем она собралась самоутверждаться? Для кого она тут плетёт интриги? Над кем желает властвовать? Над предателями, интриганами. Убийцами и отравителями всех мастей? Над прожжёнными грешниками и проклятыми небоми светом?

–Я смогу, – Ситри убеждала меня в этом. – Я всё смогу! И я хочу знать, кем я была в прошлой жизни. Откуда такая широта взглядов? Если я отметилась в истории, то я хочу знать об этом. И тогда я смогу предъявить свою земную жизнь как доказательство своих способностей. Понимаешь ты это, Вериф?

Я покачала головой:

–Есть закон, Ситри! Я не стану рисковать собой ради твоего самоутверждения! Я не могу, а что важнее, я и не хочу.

Она замерла на мгновение поражённая. А что она хотела? Моей покорности? Для этого надо что-то из себя представлять! А так…нет уж, мне я сама дороже.

–А если я попрошу? – Ситри пришла в себя. Голос её был тих и мягок. – Пожалуйста, Вериф! Вдруг это мой единственный шанс?

–Законы подземного царства жёстче законов неба! – я сжала зубы, чтобы не расхохотаться ей в лицо.

Ситри помедлила, затем решилась:

–Хорошо! Что ты хочешь, Вериф, за свою помощь?

Пришёл мой черёд возмутиться и опять напомнить:

–Круг взяточников ниже, Ситри! Не усугубляй своего преступления и иди прочь, пока ещё можешь.

Она ещё попробовала спорить, но я осталась непробиваемой. Уходя, Ситри выплюнула:

–Ты ещё пожалеешь! Пожалеешь, что обошлась со мной так. Я всё равно своего добьюсь!

***

К Ситри я не прониклась никаким сожалением и никаким сочувствием. Она была сама виновата и напрасно явилась ко мне за надеждой. Я не верю в надежду. И ни во что не верю. Но она, как самая дрянная змея, отравила меня мыслями и невольно я задумалась над тем, кем я была в земной жизни, если попала сюда?

Память о земном уходит со смертью, остаются лишь какие-то образы, самые мучительные и расплывчатые. Я знаю это. Помню, как видела одну душу, когда по делу спускалась в круг предателей с Сельдфигейзером. Тогда на пути мне встретился некто в белой тоге с кровавой полосой. Взгляд этот некто имел страшный и безумный, он слепо брёл вперёд, не видя ничего перед собой, и повторял сам себе со странной яростью:

–Et i! et i! et i…

–О чём он? – я не знала этого языка. Сельдфигейзер же подождал, когда этот некто пройдёт мимо, пропустил его ход с должным почтением и лишь тогда ответил мне:

–Он говорит лишь одно: «и я!»

–Но почему? – я не понимала. Сельдфигейзер взглянул на меня со смешком и сказал:

–Это ответ на вопрос, который потряс его более всего в земной жизни.

–Но как может он помнить?

–А это его кара. Он не помнит всего. Помнит лишь этот вопрос и тебе нельзя многого знать, – Сельдфигейзер не любил долго объяснять мне того, что я, по его мнению, не должна была знать изначально.

Я вспомнила эту встречу, когда за Ситри с громким раздражением побеждённого захлопнулась дверь. Мысли невольно начали шевелиться, вспомнить уже подземное царство и дошли до этого «и я!», повторённого в безумстве и вымученного. А затем мои мысли пришли к дилемме: знать или не знать?

С одной стороны меня никто не проверит, залезала ли я в свои собственные архивы, искала ли я саму себя. С другой стороны – страшно. Да и стоит ли знать? Если я попала в подземное царство, значит, я не была святой. Но я не попала в круги предателей и убийц, осталась на мелких должностях, значит, мои грехи не так суровы?

А если суровы? Если я сделала что-то дурное, что теперь не прощу, если узнаю? А если не найду ничего о себе, выяснив лишь то, что жизнь моя была незаметна? Смогу ли я существовать с прежним обыкновением? А не поймают ли тогда моей попытки? Не заметят ли моей тоски, ведь сидя здесь, в неизвестности, я могу придумать себе что угодно! А так? Окажется, что я торговала какими-нибудь мухоморами и никакой тебе иллюзии собственного греха… стыд один!

–Дрянь! – я процедила это в пустоту, но обращалась к Ситри, явившейся смущать мои упорядоченные мысли.

Мало её гнать! Заложить бы её, за-ло-жить! Может быть, хоть так облегчение наступит?

***

Как всегда: стоило подойти к дверям Сельдфигейзера, как они распахнулись сами собой, покорные его чутью.

–Прости, что побеспокоила,– я робко мялась на пороге. Сельдфигейзер нормальный, он принимает гостей, но это не значит, что я имею право забыть про его сущность!

–Входи! – лениво дозволил он и я вошла в очередной раз в его обитель, выдержанную в строгости и в дисциплине. Напускной вид! Или нет. я не знаю.

Сельдфигейзер не удивлялся мне. Либо он заранее чувствовал мой приход, либо просто растерял способность удивляться. А может быть, я была столь предсказуема? Или он так хорошо владел собою?..

–Прости! – я ещё раз извинилась и, робея, как робела всегда перед ним, рассказала о визите Ситри.

Он не прерывал весь мой сбивчивый рассказ, лишь когда я закончила, выразил своё мнение:

–Дура! Причём из породы амбициозных и рьяных. Они имеют определенную цену как исполнители…хм! Но нет, это и впрямь будет ей повышение, а я не люблю, когда Марбас или ему подобные приобретают такие души в услужение! А он приобретёт…

Я молчала. Кто такой Марбас я знала смутно – слышала лишь это имя и знала, что это демон из тех, кто рождает хаос. Сельдфигейзер вынырнул из своих мыслей и я хватилась с запозданием, что мне надо было бы давно уйти, но он спросил, останавливая жестом уже ненужный порыв:

–Почему ты в сомнениях?

–Так видно? – я расстроилась, но призналась. – Я ведь могла сама бы тайком навести о себе справки, узнать всю жизнь прожитую.

–А как же закон? – Сельдфигейзер не рассердился, напротив, даже улыбнулся. Но я знаю давно, что улыбки – это большая ложь.

–Кто бы узнал! – я пожала плечами.

–Тогда зачем ты мне это говоришь? Сомневаешься? Нет…ты боишься! Вериф боится прошлого! Боится узнать своё имя, боится узнать свою сущность!

Я молчала. А что сказать? Он прав! Я не хотела знать своего прошлого, боялась его. И желала. Это соблазн. Это мучение. Готова я к нему? Готова я рискнуть? Есть ли ради чего? Стоит ли?..

–Как бы ты поступил на моём месте? – мне нужен был ответ. Решить я должна была сама, но направление! Какое выбрать мне направление?

–Я бы всё узнал, – ответил Сельдфигейзер. – Но я демон. Ты же – душа всего лишь. Но я могу облегчить твою муку. Могу сказать, что закон обойти легко. Особенно, когда этот закон исходит отсюда. Если боишься – спустись чуть ниже в Коллегию Адвокатов, выбери себе защитника по нраву…

–Я не о том! – первый раз в посмертии я перебила Сельдфигейзера. Я испугалась этого, но он тактично не заметил, но я верю, что запомнил. – Прости!

–Так о чём тогда? – Сельдфигейзер не изменился в лице и тоне.

–Я…я не знаю стоит ли оно того. Во мне сомнение и я не знаю!

–Тогда не стоит, – легко отозвался Сельдфигейзер. – Сомнения – это мягкий отказ. Ты сможешь вернуться позже. Или не сможешь. А знание прошлого тебе не даст никаких благ – твоё прошлое не столь занимательно, чтобы отметиться здесь, но достаточно, чтобы сюда попасть.

Я кивнула, поднялась:

–Благодарю тебя! Ты мне очень помог. Ты развеял мои сомнения,меня занесло…всё Ситри!

–Не спеши, – Сельдфигейзер поднялся за мной из своего кресла. – Ситри – это ничтожество. Но опасное. Рьяное. Обещаний любого рода ей хватит, чтобы стать врагом кому угодно. Я не терплю таких помощников, ненавижу и презираю таких врагов, что действуют по чужой воле и остаются рьяными и самонадеянными…

Я уже понимала всё, что не было сказано им.

–Если я тебе помог, то и ты мне помоги. Помоги избавиться от этой грядущей головной боли и комка нервов. От этой Ситри,– Сельдфигейзер подтвердил мои мысли.

–Что я должна делать? – скитания для людей. Я на стороне Сельдфигейзера и я обязана ему. Пусть и он будет доволен мной.

–Расскажи о том, что она приходила и пыталась тебя подкупить. Это не совсем правда, но истина давно абстракция, поэтому сработает. Напиши обращение на моё имя, а я дам ему ход и полетит Ситри в Небытие.

–Хорошо.

Что мне остаётся? Конечно, я соглашусь на всё.

–Тогда ступай, – Сельдфигейзер улыбнулся и двери подались, готовые выпустить меня.

Не желая злоупотреблять его гостеприимством и расположением, я пошла прочь, но на пороге замерла.

–Да? – Сельдфигейзер не был раздосадован или рассержен. Мне даже показалось, что он доволен моей остановкой.

–А ты…ты не знаешь, кто я? – сама не знаю, что толкнуло меня на этот вопрос, но я решилась, робко, волнуясь, обернулась на него.

–Знаю. Могу сказать, – он действительно был доволен тем, что я нашла лазейку. – Хочешь?

–Нет, – я нашла в себе силы улыбнуться. – Просто я рада, что ты знаешь. Хотя… скажи, как меня звали в последнюю жизнь? Не говори, кем я была. Скажи моё имя. Пожалуйста, Сельдфигейзер!

Что-то странное мелькнуло на всегда невозмутимом лице демона. Он вздохнул и ответил со странной грустью:

–Клавдия Акта.

Мне это ничего не сказало, но я кивнула и, наконец, вышла прочь. Клавдия так Клавдия. Теперь уже что? Когда это было, что я сделала и кем была – значения не имеет. всё равно наше время идёт здесь не так, как в мире людей, оно смещено и обезображено. А я просто существую. И у меня было имя. Людское имя!

Ситри уже дожидалась меня у моего архива. Мне это было неприятно, но я привыкла мириться со многим и потому не выразила неудовольствия, лишь спросила:

–И ты снова здесь?

–Ты прости меня, Вериф. Я просто испугалась. Сглупила, понимаешь? а теперь, когда всё оборачивается против меня, я боюсь, что и ты обиделась на меня, и вспомнишь мне мою выходку.

Она была бледна и напугана. Ни следа самоуверенности! Но поздно. Я молчала, разглядывая её.

–Против меня затеяли дело… собирают свидетелей!

Ситри вдруг осеклась и с гневом спросила:

–Что? И ты?..

–И я, – почему-то хрипло отозвалась я. – Eti!

Одно решение

Начальство всегда начальство, даже если речь идёт о подземном царстве. Всегда неприятно получать его вызов – этот требовательный, пробирающий до мурашек зов. Даром, что нет плоти, что так пуглива, душа же осталась, а она ещё может чувствовать и бояться. И даже то, что в последнее время не было у начальства к тебе нареканий не повод успокоиться и смирно явиться на зов.

Потому что если ты в подземном царстве, а к тому же представляешь собою одного из демонов власти, пусть и не высшей, но всё-таки стоишь над обычными душами, ты заранее виноват во всём. На тебе клеймо и это клеймо периодически приходится подтверждать…

И всё это Сельдфигейзер – один из демонов средней руки, стоящий над мелкими отделениями подземного царства прекрасно понимал, оттого и сдержал с трудом стон, ощутив всемогущий, всесильный зов своего прямого начальства.

Разборок не хотелось. Хотелось просто выполнять свою работу и выполнять её по возможности хорошо, чтобы не вызывать к себе никакого подозрения в непрофессионализме. Но нет, начальству виднее и Сельдфигейзер сдался. Ещё для порядка отсрочил на целое мгновение вызов, чтобы продемонстрировать свою абсолютную занятость, а на деле для того, чтобы собраться с духом, и, наконец, поспешил на зов.

***

День обещал быть обычным, но я заранее была напряжена – здесь у нас так, вроде бы день изначально обычен, а потом как упадёт что-то такое, и начинается беготня с нервами, пусть лучше лицо не будет расслабленным, пусть оно остаётся нахмуренным, тогда, возможно, неприятности поймут, что я к ним готова и минуют меня.

Ага, минуют, как же! Стоило мне только войти в свой тихий (к сожалению, никогда недостаточно тихий архив), едва-едва разложить утренние сводки и дела умерших да родившихся для службы подземному царству, как явился Сельдфигейзер.

Сельдфигейзер был для меня прямым начальством, но я не боялась его. он вёл очень правильную политику среди своих подчинённых, предпочитая не запугивать их, как поступали другие демоны, а добиваться от них дружбы и привязанности. Вот и здесь, Сельдфигейзер явился ко мне в первый же мой день, был дружелюбен, не проявлял этого демонического снисхождения к простым смертным, угостил шоколадкой, доставленной контрабандой из мира живых…конечно, вкус остался где-то там, у моего умершего тела, но шоколадку я взяла и с удовольствием, вкус к которому не относился, съела её. так и повелось, Сельдфигейзер захаживал, расспрашивал в формате вежливой беседы о тех, кто ко мне заходит и для чего, а я, понимая, что он всё равно заставит, если будет нужно, рассказывать, подчинялась.

Уж не знаю как там мои скромные сведения пригодились Сельдфигейзеру, но мне его заступничество пригодилось уж точно, когда меня пытались несколько раз подкупить и подтолкнуть к служебному преступлению, а я, не зная как поступить, раз за разом отправлялась к нему и он, проявляя совершенно не демоническое милосердие, находил для меня такое решение, чтобы я не оставалась в чьих-то глазах, кроме собственных, предательницей, но не совершала эти самые преступления.

Так было и мне казалось, что это правильно. И вот оно, утро, и явился Сельдфигейзер, но я не обрадовалась ему как обычно, потому что увидела его лицо. Лицо мрачное, озадаченное и растерянное…

Лицо растерянного и мрачного демона – это, определённо, не то, что хочется увидеть с утра.

–Ты одна? – Сельдфигейзер быстро оббежал взглядом архив. Одна я здесь, конечно, никогда не была. Всегда мотались неупокоенные призраки и тени, но их никто в расчёт не брал, напрасно те бились и заявляли о себе, сбрасывая предметы и завывая. Тени и тени – тьфу на них, ушедшие в Ничто, канувшие ниже, чем во мрак, погребенные навсегда в черноту подземного царства. Их даже новички не боятся!

–Одна, – начинать утро с разборок мне не хотелось, поэтому я попыталась соврать, – однако, в скором времени ко мне должны подойти, поэтому, если разговор твой…

Он странно взглянул на меня, губы его искривились в зловещей усмешке. Я осеклась. Конечно, нашла кому врать!

–То есть, что случилось? – я выкрутилась. – Хочешь чего-нибудь?

Сельдфигейзер помотал головою и опустился в кресло. Его одежды, одеяния демона, расшитые с шиком, небрежно смялись от этого. И почему-то мне подумалось, что будь у меня хотя бы половина такого роскошного шитья на моей сероватой мантии, я бы их берегла пуще всего. Но демонам доступна роскошь всюду, даже в подземном царстве. А мне…

Спасибо, что хоть до архивов спустили.

–Мне нужна твоя помощь, – Сельдфигейзер не стал скрывать и не начинал издалека, как то было принято. – Серьёзная помощь.

–Тебе? Моя? – я невесело расхохоталась. Хохот был напускным и скорее относился к нервному, но Сельдфигейзер отозвался:

–Да! Сам не верю, Вериф, что говорю это, но да, мне нужна именно твоя помощь. Знаешь, в чём слабость подземного царства? Здесь из десяти душ девять с половиной снобы и полагают, что за помощью можно обратиться лишь к тому, кто стоит по силе выше их. Наверное, такими они были и при жизни, я не знаю. Но я исповедую другую веру. Я знаю, что спасение приходит от тех, кто, порою, стоит ниже и незаметен… таких, как ты.

–Вот уж не знаю, радоваться ли…– Сельдфигейзер не преподносил мне эту информацию как комплимент, он просто распределял наши роли, это было понятно, но в том месте, где когда-то было моё живое сердце, я ощутила вдруг странное тепло.

Он – такой известный демон нуждается во мне! Он, который может переломить меня лишь едва заметным усилием воли, пришёл ко мне за моим содействием! Тьма, как чудны дела твои!

Всё это произвело на меня странное впечатление. Страха не стало, он куда-то делся, я даже невольно распрямила плечи и спросила небрежно:

–Так что тебе нужно?

–Я имел неприятный разговор с начальством. Им стало любопытно узнать об одном моём старом деянии, деянии в мире живых, и мне грозит разбирательство.

–Старом деянии? – я хлопнула глазами. Вся моя недолгая самоуверенность распалась прахом. – А почему сейчас?

–Кто-то на небесах, – с неохотой отозвался Сельдфигейзер и даже скривился от отвращения, – решил поиграть в дознавателя. Поднял документы, призвал к себе пару десятков душ, словом, нашёл некоторые следы, и теперь подал официальную жалобу к нам. А я тогда наследил, каюсь, вышел за рамки своих полномочий и соглашений меж небесами и нами. Молодой был, вот и заигрался. Начальство получило по голове за меня от Самого…

Тон Сельдфигейзера стал тише, он многозначительно опустил глаза вниз, в пол, подразумевая сотни этажей, ведущие вниз, в самый центр нашего мрачного царство, к трону САМОГО.

Я невольно сглотнула. Сельдфигейзер заметил:

–Вот-вот… словом, моё начальство желает теперь выслужиться и раскопать некоторые документы с нашей стороны, чтобы демонстративно покарать меня до того, как того потребуют небеса. Они явятся с инспекцией, а им в ответ – извините, опоздали, мы уже заметили, покарали, порвали…всё для того, чтобы небеса были в дураках.

В голосе Сельдфигейзера прорезалась горечь. Я примерно поняла её причину. Говорят, суд небес, это суд страшный, но суд милосердный. Там хватит искреннего покаяния и заступничества кого-нибудь из Архангелов. А у нас хоть исползайся в слезах и соплях, никто не заступится, и грянет бесконечное, вязкое, абсолютное Ничто.

–Я тебе очень сочувствую, – я, наплевав на все условия и правила, прикоснулась рукой к его руке. такое панибратство меж обыкновенной душонкой вроде моей и демоном запрещено, но чего уж?!

Сельдфигейзер вздрогнул, но не отшвырнул моей руки, кивнул:

–Вериф, спасибо, конечно, но мне твоё сочувствие имеет такое же значение, как крест для теней или подорожник для всадников без головы.

–А такие бывают? – я отдёрнула руку. – То есть… мне жаль.

Сельдфигейзер снова взглянул на меня:

–А если тебе жаль меня, Вериф, то ты поможешь мне. В твоей власти доументы. За истечением срока надобности они уходят сюда. Я знаю – видел номенклатуру.

–Ты хочешь моего вмешательства в документы? – когда-то моя грудь могла вздыматься в нервном дыхании, но сейчас я ощущала только ужасный холод. Это же полное нарушение! Это казнь. Если поймают, конечно, но если взялись такие силы, как за Сельдфигейзера, то поймают обязательно.

–Да, – просто ответил Сельдфигейзер. – Можешь их не уничтожать сама. Отдай их просто мне. И когда придет запрос, а он придет, ответь, что документы уже ушли на самые глубокие уровни и ты бессильна их достать. Против бюрократии всё подземное царство ничего не сделает. Отпишутся в инспекцию, что все обвинения их беспочвенны.

–Но ведь они не беспочвенны…– это было что-то от людского. Наверное, в мире живых, у меня были большие проблемы в общении с людьми, может быть, и там я сначала говорила, а потом думала, что и кому я сказала.

Лицо Сельдфигейзера исказилось незнакомой мне прежде гримасой. И столько было в ней презрения, и столько насмешки, что это уже не делало его похожим на человека.

–А ты что, Вериф, в мораль решила уйти? Так поздно! У самой руки по локоть в крови в мире живых! Что, не помнишь? А жаль. Я твоё личное дело листал!

Я дрогнула. Обиженно заметила, стараясь не выдать в голосе дрожь:

–Это было при жизни. Я не помню. Я даже не помню…

–О да, – Сельдфигейзер ухмыльнулся, – а здесь? Скольких ты подставила? О скольких ты мне доложила? Шпионила, давала показания, обвиняла, сдавала?

Вот теперь он меня поймал. Я хватанула ртом воздух – тоже что-то человеческое, но спасительное. Даёт паузу.

Да, он прав. Я предавала, я шпионила, я доносила, я бегала за советом. Я делала это по своей воле, понимая, что всё равно буду это делать, но уже из-под палки. А ссориться мне не хотелось, хотелось заступничества, и вот… и вот я в ловушке. Конечно, в подземном царстве свои законы, но шпионов и доносчиков здесь не любят и карают. Причём, даже несмотря на то, что их здесь каждый первый, ну уж точно каждый второй, все усиленно делают вид, что этого здесь нет.

В подземном царстве все служат себе. Все ищут условия повыгоднее и продаются за них, продают уцелевшие навыки и знания, а не имея их, просто подчиняются тем, кто обрёл могущество. Так мелкие и трусливые душонки служат первому, кто заметит их. И Сельдфигейзер нашел меня именно так. у меня не было защиты и он мне её дал, и я знала, что это не просто так. но я полагала, о, бесконечная наивность, которая не истлела вместе с моей плотью! – полагала, что мне хватит просто доносить ему.

–Другими словами, – Сельдфигейзер разглядывал меня с любопытством, теперь он снова ощущал свою власть, мой страх перекрыл его, – говоря короче, Вериф, если ты не поможешь мне, я, конечно, паду, но ты последуешь за мной в Ничто. Ты хочешь этого?

–Ты хочешь моей окончательной смерти? – в глазах почему-то потемнело, я без сил опустилась на стул.

–Что? Нет! Я хочу своей жизни. я хочу существовать. Я демон. Я провинился, да, но все совершают ошибки. Люди так вообще придумали поговорку «на ошибках учатся». Слышала? Нет? Жаль. Ну ничего, будешь умницей, услышишь ещё многое. Я не чудовище. Я просто не хочу становиться тенью. Ну заигрался я когда-то, что теперь с того? А? или ты считаешь, что меня надо наказать?

Я помотала головой. Говорить сил не было. Всё ушло в страх.

–Думаю, мы договорились. Одно преступление, Вериф, и я – твой ближайший друг и заступник останусь с тобой.

–А если узнают? Меня ждёт Ничто!

–Да, – согласился Сельдфигейзер. – Но это если узнают. А если ты не поможешь мне, Ничто ждёт тебя наверняка. Словом, теперь моя жизнь в твоих руках, Вериф, теперь это твой груз.

Он поднялся. В лице его цвела улыбка. Он был спокоен. С этим демон и приходил – найти спасение в моей слабости. В моей трусости.

–Что за информация? – слабо спросила я. В присутствии демона, если он не разрешил сесть, полагается стоять. Но ноги меня не удержали бы. Благо, Сельдфигейзер был сама любезность и не требовал этикета.

–Всё по началу Варфоломеевской ночи, – Сельдфигейзер коснулся моей головы и слегка потрепал волосы, – давай, дружочек, у тебя не так много времени. я полагаю, они явятся к закату.

Оставив меня совершенно разбитую, Сельдфигейзер, что-то насвистывая, вышел за дверь.

***

Моим первым порывом было вывалиться в коридор за ним, пасть на колени, рыдать. Но я понимала, что этим привлеку ненужное внимание и рассержу демона. Второй порыв был разумнее – нужно просто быстро изъять все документы. Подумаешь. Какая-то там Варфоломеевская ночь! зато уцелеть самой.

Но это если уцелеть. А если узнают? Если дошло до САМОГО, то, скорее всего, узнают. И что делать?

Я растерянно металась по архиву, не замечая, как раз за разом открывается специальный люк для бумаг и швыряет на мой с утра освобождённый стол новые документы и дела. Дела требовалось разобрать, но у меня всё плыло перед глазами. Демон поставил меня в такое положение, что я не могла никак извернуться от его власти, не могла найти спасение. Разумеется, Сельдфигейзер недаром носит одеяния демона, он уже все продумал!

Ничто – это слишком страшно и для меня, и для него, поэтому он и шантажирует меня, понимая, что я, скорее всего, решу рискнуть. И у меня остаётся два пути: подчиниться ему и рискнуть, уповая на тёмное милосердие и сложение звезд, или не подчиниться и наверняка сгинуть в Ничто.

Стоп!

Я остановилась посреди архива, но не видела ни стен, ни полок, ни столов. Путей всегда больше, чем два! Если я не могу молчать, но не могу подчиниться, я могу поступить так, как поступала прежде. Только раньше я закладывала наивные душонки Сельдфигейзеру, а теперь я могу заложить Сельдфигейзера!

Меня бросило в жар. При всей простоте это было невозможно. Во-первых, придётся выбрать нового покровителя, и не знать, насколько он будет добр ко мне, и будет ли вообще хоть сколько-нибудь добр. К тому же, придётся рассказать всё и про свои проблемы. Провалы, которые прикрывал Сельдфигейзер тоже. И велика вероятность, что мне это не поможет. Он демон, а я? А я архивный червь!

Но мысль слишком соблазнительна. Предавать мне не впервой, жаль, что эта учась коснулась Сельдфигейзера.

Если правильно сыграть, можно всё приобрести! Так? да. Но как оно – правильно? Может быть, заступничество Сельдфигейзера и его покровительство и есть самое правильное в моей жизни и я, вместо того, чтобы выступить на его стороне, рублю не только его, но и себя?

Ах, если бы уметь заглянуть в будущее! если бы знать наверняка. Но, с другой стороны, Сельдфигейзер не лучше! он шантажирует меня и будет шантажировать. Если я достану ему документы сейчас, есть ли гарантия, что завтра он не потребует от меня чего-то более опасного, уже напоминая, что я совершила ряд преступлений, среди которых изъятие его же документов? Нет, из этого змеиного кружка надо выбираться. Шоколадки Сельдфигейзера – это, без сомнения, здорово, но я хочу существовать. Пусть нет во мне чувств голода и вкуса, пусть нет памяти о прожитой жизни, я хочу работать, я хочу существовать, я не хочу кануть в Ничто!

Было бы с кем посоветоваться! Но не с кем. Остаётся уповать на удачу и тьму. Да будут они добры ко мне, да снизойдут к моей глупости и трусости, да защитят они…

Руки мои лихорадочно тряслись, пока я застегивала все крючки на своей серой мантии, пока закрывала в архив дверь, пока колебалась в коридоре, не решаясь сделать роковой шаг. но затем ноги сами понесли меня куда-то вниз, и я побежала, пытаясь выгрызть у тьмы снисхождение и заискивала перед нею.

***

–Так ты говоришь, что Сельдфигейзер приходил к тебе? – уточнил Астарот, глядя на меня в упор немигающими красными глазами.

Я не знаю как и почему тьма навела меня именно на него. но я вспомнила, что начальство у Сельдфигейзера – это демон Астарот и решилась идти к нему, с трудом найдя к нему дорогу на незнакомом мне этаже. Астарота я видела впервые и хорошо, а то видеть его всё время – испытание не для таких трусих как я.

В нём было что-то неприкрыто змеиное, что-то мерзкое, нечеловеческое. Если Сельдфигейзер был внешне человеком, и только в глазах иногда отражалось адское пламя, то всё в Астароте кричало о его сущности. Треугольный какой-то череп, красноватые вертикальные глазницы, весь белый, словно из кости вырезанный… и голос, похожий на шипение змеи.

Я хотела постучать к нему, но он сам открыл мне. Ощутил. Спросил с этим ужасающим шипением:

–Кто ты, что смела потревожить мой покой?

И вот здесь я упала на колени, впервые за всё время пребывания в подземном царстве. Не смея поднять головы, я назвала своё имя, место службы и рассказала про Сельдфигейзера. Я говорила, не поднимая головы, а он молчал, и это молчание было страшнее всего.

–Да, господин, он приходил.

–И почему ты не отказала ему? – вопрос был логичным. Я понимала, что мне придётся отвечать, но понимала и то, что Сельдфигейзер ещё не раз может меня использовать. Это было похоже на снежный ком, и мне требовалась защита уже от прежнего защитника.

–Я обязана ему. Я ходила к нему за советом. Я приходила к нему с доносами.

–Встань! – велел Астарот, и меня аж подбросило с пола. Я вскочила и только сейчас заметила, что я падала на колени у порога его комнаты, а теперь оказалась в какой-то зале. Но я не вставала с колен! Что это…

–Это, девочка, власть! – змея шипела прямо над ухом, а затем красные глаза впились в моё лицо с жадностью. Я зажмурилась против воли, но холодная рука взяла меня за подбородок и подняла моё лицо, коротко велела, – смотри на меня!

И я посмотрела.

В глазах Сельдфигейзера была тоска и усталость, смешанная с пеплом циничности, которые становятся постоянным атрибутом тех, кто живёт слишком долго. А в глазах Астарота был бесконечный кровавый туннель, и мне не нравилось, что чем больше я смотрела в него, тем больше мне казалось, что я тону в этом туннеле, что вся эта краснота – это кровь и она уже по мне…странное ощущение, жуткое.

Я не знаю, сколько это длилось, но Астарот вдруг отпустил меня и сказал:

–Ты хорошо сделала, девочка, что сдала предателя! Он не уважает наши законы и зарвался.

–Его казнят? – спросила я шепотом и поспешно опустила голову. В подземном царстве нельзя никого жалеть. Но я жалела. Жалела демона! И себя жалела.

–Его накажут, – уточнил Астарот. – Знаешь, девочка, небесная инспекция не должна лезть в наши дела. И ни я, ни ОН не любят, когда это происходит. Но из-за таких, как Сельдфигейзер нам приходится терпеть разборки. Значит, вот как мы поступим… ты вернёшься в свой архив и вытащишь бумаги, которые нужно вытащить.

Я растерянно взглянула на Астарота:

–Господин?

–Верно, – согласился демон и растянул тонкие губы в издевательской улыбке, – теперь я твой господин. Но слушай меня внимательно, ибо я поведу речь один раз! Ты вытащишь эти бумаги и не скажешь Сельдфигейзеру о том, что приходила ко мне. Пусть он думает, что ты сделала это из трусости. Небесная инспекция уйдёт ни с чем, а это значит, что официальной казни Сельдфигейзера не будет. Его накажут, но он останется на своём месте.

Я не смела выдохнуть с облегчением. Уж не знаю, что там за наказание, но он останется жив!

–Но он давно потерял своё доверие, а это значит, что ты, девочка, сейчас будешь очень полезна…

Наконец-то я сообразила, чего от меня хотят и возмутилась:

– Я не хочу шпионить за ним!

–А я тебя не спрашиваю, – заметил Астарот. – Доноси ему как прежде на всех, а мне доноси на него.

Я молчала. Это было слишком низко даже для меня. Сельдфигейзер заслужил, может быть, многое, но не это!

–Давай договоримся, – предложил Астарот. – Чего тебе хочется?

Я молчала. Мне хотелось жить. Жить как человек. Или покинуть проклятый архив, заменить его на что-то более спокойное. Но ещё…

Ещё я невольно рассматривала мантию Астарота. Тёмно-красную, как у всех демонов высшей руки, расшитую ещё более роскошно, чем у Сельдфигейзера.

–Власти… ты хочешь власти, – Астарот всё понял. – Способствуй падению Сельдфигейзера и займёшь его место. Это обещаю тебе я! Получишь новые силы и назначение. Но сначала дело!

Я понимала, что меняю одну клетку – родную и почти безопасную, на что-то более страшное и жуткое, откуда уже не будет выхода, но губы мои шевельнулись быстрее, чем я успела подумать:

–Да, господин.

***

–Словом, ничего они не доказали! – Сельдфигейзер улыбался. Улыбка получалась усталой, но вполне себе живой. – Вся небесная инспекция с носом! Отписались и всё!

–И всё? – я усмехнулась. Мне было хорошо известно, что не всё. Сельдфигейзер после завершения проверки получил шестнадцать ударов адской плетью и пару разжалований на сто лет вперёд. Но это ничего, всё лучше, чем Ничто.

–Почти, – уклонился Сельдфигейзер и повёл плечами едва заметно.

Я знала, что всё его тело сейчас покрыто постоянно кровоточащими ранами. Астарот услужливо пригласил меня поглазеть на распятого на перевернутом кресте, исхлестанного плетью и бессознательного демона, напомнив:

–Вот что бывает с предателями!

Я плакала, закрывала лицо руками, но Астарот отнял мои руки от лица и заставил смотреть, запоминать. И я запомнила. Запомнила эту сеть змеиных ударов по его телу, раны, которые уже прижгли адской серой, чтобы не пустить к нему смерть, эти раны будут долго заживать… да и репутация его будет долго восстанавливаться. Но я запомнила. И жалость боролась во мне со страхом.

–Главное, что всё закончилось! – Сельдфигейзер взял мою руку, и мне захотелось расплакаться от стыда. – Вериф, милая, прости, что я был груб с тобой. Твоя помощь неоценима. Благодаря тебе я жив. Благодаря тебе одной! Астарот очень хотел бы меня уничтожить, ты бы видела его лицо! А что до остального…ничего! Я жив, это важнее всего. Спасибо.

–Всё, что хочешь, – я осторожно отняла руку.

–Страшно было? – спросил Сельдфигейзер.

–Очень, – здесь мне даже не надо было лгать. Даже с разрешением Астарота на преступление, я тряслась как осиновый лист.

–Прости, – демон виновато улыбнулся, – мне жаль, что тебе пришлось это совершить. Но всё позади. Ведь так?

–Конечно…– я заставила себя улыбнуться. – Слушай, а из-за чего вообще сыр-бор? Расскажи хоть, что ты натворил? А то я и прочесть не успела.

–Да надо оно тебе? – демон с сомнением взглянул на меня. – Меньше знаешь – крепче спишь!

–Эй! – я изобразила обиду, – я же должна знать, за что я рисковала! Собою, между прочим, рисковала!

Сельдфигейзер подумал немного, затем согласился со справедливостью моих слов:

–Ну хорошо, Вериф! Я расскажу. Только пообещай, что ты никому не расскажешь?

–Никому! – я торопливо прижала руку к тому месту, где когда-то билось моё сердце, но сейчас была лишь пустота, заполненная чернотой моих собственных решений.

Ночь Святого Варфоломея

Все совещания похожи между собой и неважно, проводятся они среди людей, ангелов или обитателей подземного мира. Совещание предполагает отчёт о текущей ситуации и размышление над грядущими задачами. Разница только и состоит в этих самых отчётах и ситуациях.

Сельдфигейзер совещания не любил. Среди всех демонов он был не то чтобы совсем уж ничтожный или слабенький, но его откровенно недолюбливали и считали «недостаточно преданным своему делу». В высшие чины Сельдфигейзер не лез, заведовал парой-тройкой отрядов смерти и ни на что не претендовал, довольствуясь своим статусом. А это ведь не дело! Где его амбиции? Где алчность и жадность к власти и привилегиям?

Но Сельдфигейзер очень старался не реагировать на смешки, что сначала раздавались во время совещаний, а потому от него отстали, махнули рукой:

–Дурак!

А дурака задирать неинтересно даже демонам. Вот и отвязались, остались лишь косые взгляды, но их терпеть было легко. К тому же большую часть времени Сельдфигейзер с демонами и вовсе не пересекался, стараясь работать и общаться с душами, которым посчастливилось найти работу в Подземном Мире, или своими подопечными – проводниками смерти. С демонами он сталкивался по работе и чаще всего только на совещаниях.

И сегодня было как раз оно… к тому же, непростое, а очень значимое: необходима была масштабная акция в шестнадцатом веке, которая должна была перечеркнуть тысячу жизней для того, чтобы другие тысячи пришли в ином веке, сохраняя баланс.

Весь этот механизм Сельдфигейзеру был понятен чисто интуитивно. Он знал, что в Подземном Мире время – понятие слишком абстрактное и можно легко выйти, если получить такую возможность, хоть к фараонам, хоть к космонавтам – время лишь для людей. Чаще всего за раз открывалось два-три портала, ведущие в разные временные отрезки для упорядочивания событий и сейчас оказалось, что при проведении совместной демоно-ангеловой ревизии девятнадцатый век не досчитывался тысяч новых рожденных, потому что в открытом портале шестнадцатого века эти тысячи ещё не были мёртвыми.

Конечно, если смотреть на это с точки зрения людей, можно сойти с ума: мёртвые были одновременно живыми. Но пока действовал портал – проход. Но Сельдфигейзер мало думал о людях, которые уже были мертвецами. Он знал, что эти тысячи, что должны были погибнуть, уже были в Подземном Мире и на время открытия прохода вернулись в тот, знакомый прежде им при жизни мир. Так было со многими душами, и так будет дальше. Таков закон природы: умерев в своём времени, ты, человек, будешь возвращаться в него из своего иного мира, если твои покровители пожелают пройтись по измерению.

Это вечный поток – это суть. Это энергия, бесконечный адовый круг, и ты будешь освобождён от него только если упокоишься в Ничто – в страшное, вязкое и абсолютно пустое Ничто.

В Раю, правда, есть разница. Там нет Ничто, там есть Забвение. Суть одна – но Забвение дают в награду, а в Подземном Мире погружением в Ничто карают.

–Думаем… – громыхнул Абигор, демон из числа Высших, приближённых к Самому.

–А зачем вообще открывали портал в шестнадцатый? Кто в нём работал? – спросила Аграт, ненавидимая всеми, вечная шпионка и доносчица, старающаяся всеми силами войти ко всем в доверие.

–Я работал, – признал Абигор, – я допрашивал Эржебет Батори по убийствам конца шестнадцатого. с нею и вернулась часть душ. Теперь надо отмотать всех назад.

–А кто-то из ангелов работал в девятнадцатом…– демон Вассаго как всегда был конструктивен, – и вот теперь недостача. Что им понадобилось?

–Мне не докладывают! – обозлился Абигор, но Вассаго не испугался, он всегда был на стороне разума и презирал эмоции. Его жертвы становились холодны и камены, равнодушны и расчётливы.

–Почему мы должны этим заниматься? – осведомился ещё один из присутствующих демонов по имени Ситри – обладатель очень опасной красоты, говорили, что именно он владел Нарциссом, но уточнять у Сельдфигейзера желания не было – нехорошая была это красота, очень тяжёлая и удушливая. – Нет, давайте рассуждать здраво. Ангелы без согласования открыли портал в свой проклятый девятнадцатый, и теперь у них недостача, а мы сиди и голову ломай?

Абигор прикрыл глаза на мгновение, затем признался:

–Это так. Но у них есть договорённости с Самим…

Это уже проясняло больше. значит, оборвавшие бюрократическую цепочку согласований ангелы, нарушив поток логических событий, решили умыть руки, пойдя на уступки Самому, и, видимо, очень значимые уступки, раз Сам согласился и повелел собрать совещание и устранить ошибку ангелов.

–Нас не оповестят о причинах, – заметил Вассаго, – если надо, значит, мы сделаем. Наизнанку вывернемся, но сделаем. Я предлагаю не тратить время и вернуть всё на нужный круг. Как в прошлый раз были уничтожены эти тысячи? Они ведь уже умирали, так что? Кто нёс ответственность?

Все, не сговариваясь, повернулись к Сельдфигейзеру. Но тот испуганно замахал руками:

–На мне только смерти от насекомых, змей и всяких… нет, это не мой отдел!

–А ты что тогда здесь делаешь? – ласково спросил Ситри.

–Не обижай его! – тут же заступилась Аграт и подмигнула Сельдфигейзеру.

–Он несёт свежую мысль, – промолвил Абигор, – мы все уже слишком стары и слишком долго живём. Сельдфигейзеру же пора расти, и я вижу в нём потенциал.

–Коллеги! – напомнил Вассаго, – давайте к делу. Кто отвечал за этот век?

Демоны переглянулись, наконец, Абигор с досадой заметил:

–Никто не открывал портала уже давно. Я брал разрешение у…ну вы поняли.

–Кто отвечал? – спокойно повторил Вассаго.

–Буне! – ещё один голос ворвался в напряжённое совещание. Все головы – как змеиные, так и человеческие повернулись в вошедшему. Это был Гаап – весёлый, вечно жизнерадостный демон, но с единственным неоспоримым достоинством для долгого своего существования – с очень хорошей памятью.

–Опаздываете, – процедил Абигор.

–Заблудился! – Гаап шутливо раскланялся со всеми и уселся, очень довольный собой. – Ну? Какие дела?

Абигор решил игнорировать его и обратился к собравшимся:

–Итак…Буне. Это плохо. Буне был отправлен в Ничто. После него никто вопросом его обязанностей не занимался. Значит, шестнадцатый век остался без контроля.

–А в архивах что? – спросил Вассаго.

–Черви в архивах, пыль, гниль и плесень, – буркнул Сельдфигейзер, хорошо знавший местные архивы. – Поди и найди что-то без помощи Самого!

–К нему и пойдём! – радостно предложил Гаап и все, не сговариваясь, просверлили его ледяными взглядами.

К Самому по своей воле не ходят. Он приходит тогда, когда считает нужным. И так, как считает нужным. Это не та сила, с которой можно договориться или которая будет знакома с милосердием.

Абигор сглотнул комок. Он был приближён к Хозяину, но видел за все годы своего долгого существования Самого раз пять, не больше и шестой раз не желал ещё лет двадцать!

–Тогда прошлыми методами! – Вассаго снова был сторонником разума. – Как уничтожить тысячи? Допустим, эпидемия…помнится мне, где-то в тот период была чума?

–Ну уж нет! – обозлился Абигор с неожиданной страстью. – Эти демоны всех эпидемий очень удачно устроились! Сами ленивые, а берут больше всех! Чума, холера, оспа, лихорадка и этот, как его…

–Мы поняли, – быстро заверил Вассаго, – ну, что делать, это эффективно!

–Думаем ещё! – не успокаивался Абигор. – Все лавры им!

–Поэтому их здесь и нет, – понимающе кивнул Ситри. – Ревность!

Абигор не смутился:

–Да, ревность. Да! Это подло. Это всегда было подло. они раз придумали и выпустили. И всё! Им лавры. А мы? Сидим вот, продумываем… варианты! Ну?

–Революция, – предложил Вассаго. – Эффективно!

–Долго, – возразила Аграт. – Надо быстрее. Сам помнишь, как пропаганда захлёбывалась в потоке, когда приходит время. Потом нужны ещё зачинатели революции.

–Первая где-то в шестнадцатом и была. В Голландии, – ввернул Гаап. – Не меньше ста тысяч потерь…

–Не пойдёт, – возразил Сельдфигейзер, до ужаса неуютно себя чувствуя среди присутствующих. Гаап прищурился, ожидая аргументов к возражению, и Селдьфигейзеру стало ещё хуже.

– Не пугайся! – предупредил Абигор, – говори открыто, ты не на исповеди.

–Я помню ту революцию, – продолжил Сельдфигейзер, на всякий случай, не глядя на Гаапа. – И она затрагивает начало семнадцатого века в первой фазе, а окончанием почти к половине семнадцатого, придётся открывать и тот портал.

–Резонно, – одобрил Абигор, – я же говорю, в тебе есть потенциал. Надо только немного наглости и всё будет, к высшим чинам пробьёшься!

–Я сдаюсь! – с раздражением произнёс Ситри, – я не знаю, как свести нужные цифры. Если можно было бы как в Трое…но никто же не догадался открыть портал в самый суровый и самый прекрасный мир. Здесь нельзя перестараться, и это меня печалит.

–Я тоже сдаюсь, – согласился Вассаго, – затевать ещё одну войну…не те условия в мире, чтобы легко остановить. Нужно аккуратнее.

–Я знал, что так будет, – признал Абигор, извлекая из-за пазухи белый конверт со сломанной красной печатью, – ангелы предложили план…его хватит. Они бы и сами, но рук не могут пачкать. Впрочем, часть ответственности они на себя берут. Кодовое название этой операции «Варфоломеевская ночь».

***

В Подземном Мире никто не мог бы понять метаний Сельдфигейзера. Но он страдал. Страдал от того, что оказался в полном поражении и отдалялся от жизни, от мира, от выбора. До сегодняшнего совещания Сельдфигейзер был уверен, что не проигрался ещё окончательно, что есть ещё ему шанс вернуться в мир людей и прожить снова, чтобы больше не оказываться в Подземном, жить праведником, плодить добродетель.

Но теперь он оказался заявлен участником плана Варфоломеевской ночи, которая предполагала убийство тысяч людей, настоящую бойню – массовые убийства гугенотов Франции католиками. По расчётам – цифры совпадут. По факту – эти люди уже умерли – архивы Абигор всё-таки поднял, но… как приложить к этому руку, если ещё недавно ты был уверен, что сохранишь себя в хоть какой-то чистоте?

Сельдфигейзер не потому бегал от власти и карьеры, что боялся ответственности или не желал трудиться, а потому что хотел вернуться, вернуться и снова прожить, и выбрать, наконец, так, чтобы больше не быть демоном.

И, разумеется, участие в Варфоломеевской ночи перечеркнуло бы все эти мечтания.

Сельдфигейзер полез в архивы, надеясь прочесть, что эти «гугеноты» – злодеи. Но, порывшись в секциях, понял, что они ему даже больше по душе, со своим отрицанием современных трудов о божественных писаниях и верой в то, что спастись можно без церкви, молитв и роскоши – помыслы важнее.

Совесть в демоне – вещь смешная. Но, зараза, неумолкающая. Сельдфигейзер знал, что придётся приложить своё имя к свершённому, но одновременно несовершенному ещё событию, и знал, что это отвернет его от возвращения, даже теоретического, и не понимал, что ему с этим делать.

В конце концов, изощрённый ум Сельдфигейзера подсказал: тебе нужен совет. У демонов советоваться не принято – само собой, информация – оружие, а совет – добродетель, которая вопьётся в твоё горло ржавым крюком.

Но, может быть, не с демонами и надо советоваться?

Сговор с ангелами – даже попытка этого сговора, путь в Ничто, казнь. Но сейчас Сельдфигейзера это мало пугало, всё лучше, чем вечное прозябание в Подземном Мире. Нужно хотя бы попытаться! Так? нужно попытаться выторговать себе шанс!

Или погибнуть и не мучиться больше никогда.

Кто ищет, тот найдёт. И в тот час, когда свежий августовский воздух тысяча пятьсот семьдесят второго года ещё не был осквернён запахом крови и пожарищ, когда тяжёлая воля смерти только собиралась над Францией, Сельдфигейзер оказался перед Архангелом Михаилом, решив испытать судьбу и либо выиграть, либо окончательно проиграться.

***

–Ты радеешь за себя! – глаза Михаила блеснули стальным блеском. – Знаешь ли ты, что в эту ночь со святого Варфоломея сдирали кожу, но он и тогда не прекращал своей проповеди, не останавливался, лишь бы донести слово Божие…

–Знаю, – Сельдфигейзер поёжился. Ему казалось, что в каждое мгновение его могут настигнуть демоны и швырнуть в Ничто. Почему-то ему не хотелось, чтобы это произошло на глазах архангела. – Знаю! Но разве важна суть помыслов? Какая разница, почему человек не убивает человека? Из страха перед законом или любовью к нему? Он же не убивает!

–Это плоть. Суть в душе, – Михаил вздохнул, – среди своих демонов ты – белая ворона, Сельдфигейзер, но среди ангелов ты был бы чёрным вороном.

–Я вообще не люблю птиц! – заверил Сельдфигейзер. – И я не горю желанием карать гугенотов или кого-то ещё чисто из-за того, что необходимо совершить логическое замыкание порталов. Это ли не суть?

–Не та суть.

–Время уходит, – Сельдфигейзер нервничал, – я не спрашиваю, почему вы, Михаил, с вашими ангелами пооткрывали порталы без согласования! Я не спрашиваю, почему сами предложили эту бойню, нет, не спрашиваю. Потому что ваша суть отличается от моей. Но она вообще, похоже, отличается. Я не хочу знать правды. Я хочу знать – что мне делать, чтобы не пасть к демонам?

–Покайся, – предложил Михаил. – Вдруг простят?

–Я понял, почему мы вас ненавидим…– Сельдфигейзер почувствовал, что страх перед архангелом отступил окончательно и стал чем-то едким и горьким.

–Ненависть в вашей природе, – согласился Михаил и посерьёзнел, – а если хочешь помочь, если хочешь оставить шанс на возвращение, то ты должен защитить несколько людей. Очень важных людей. Понимаешь?

Сельдфигейзер кивнул. Язык сделок ему был куда понятнее.

***

Колокол с церквиСен-Жермен-л'Оксеруа взывает хрипло и надрывно. Будто бы иначе. А может быть, в самом деле, иначе, ведь очень многие знают, что сейчас возвещает этот звон. В эту ночь Франция не спит. Она запирает двери и окна, она молится, она взывает к небу, но небо ждёт…

И начинается с тихого свиста, переходящего в громкий и ехидный окрик, эта ночь. Тяжёлая ночь. Кровавая ночь. Ночь сведения призрачных счётов, а под шумок и избавления от неугодных родственников, мужей, жён, соседей и старых врагов. Кто будет разбираться в кипении крови и пожарищ? Кто будет разбираться, когда надо выжить и утолить безумную звериную жажду?

–Эй, гугенотская рожа! – хохочут возомнившие себя правыми католики, затравливая очередных несчастных.

–Бей их!

–Смерть гугенотским псам!

Кто станет разбирать о смерти? Находчивые тут же организуют продажу, стаскивают с трупов одежду и обувь, срывают кресты, обчищают карманы. Тут же расходится удаль:

–Колиньи мёртв!

–Сбросьте его к толпе!

–Мой господин, ваш враг!

Падает тяжелое, онемевшее, застывшее в отвращении лицо к ногам молодого герцога де Гиза. Тот торжественен и собран, непередаваемая гамма чувств: от удовлетворённого мщения, до застывшей радости и тихого ужаса в красивом лице…

И Сельдфигейзер – демон, держащийся в тени, наблюдающий за тем, как брошенное тело Колиньи обвязывают веревками и тащат тут же по улицам, будто бы мало подлой смерти, начинает думать о том, что в Подземном Мире даже не встретишь такого ада, как в эту тёплую августовскую ночь.

–Долой! Долой! Жги их! Ну?!

И жгут. И радуются. И ликуют. И считают себя правыми.

***

Генрих Наваррский знает, что его судьба, как судьба каждого гугенота в этот час может оборваться. Ему выпало оказаться в стане своего врага, но он прекрасно знает, что даже брак с католической принцессой – это не спасение, когда вокруг все желают твоей смерти и королева-мать даже не пытается скрыть своего презрения к тебе.

Он всё это знает, но держится смирно и спокойно. Лишь бледность может выдать его.

Принц Конде – вечный соперник Генриха, сейчас в такой же опасности, и это очень быстро ломает всякую стену между ними. Неважны уже споры и притязания на территории и деньги. Это всё можно решить завтра. Сегодня надо выжить. Он держится нервнее, но спокойствие Генриха оказывает смягчение его взвинченным нервам.

Они оба хорошего происхождения, но сегодня это может их не спасти.

Ровно как может и не спасти герцогиню Шартрскую, герцогов де Ла Форс и де Ледигьера, графов де Монфори и де Ларошфуко, виконтов д`Астера и де Сериньяка, а также десятки других сеньоров, аббатов, графов, маркизов, поэтов, публицистов, дипломатов, врачей, камердинеров, слуг и без счёта простых жителей.

И так бы и было, если бы Сельдфигейзер не хотел бы вернуться однажды в мир живых, не питал бы желаний и не подкреплял бы их действиями, рискуя собой и сговариваясь с врагом.

А так… положение защищает одних, своевременное вмешательство неравнодушного родственника или близкого друга других…

Кто-то успевает убежать, поняв, куда дует ветер; кто-то переодевается в чужое платье и бежит прочь из дома, лишившись всего, но сохранив жизнь; кто-то находит заступничество во внезапной жалости честного католика, у которого рука не поднялась или в поклоннике своего поэтического таланта; а может быть, в спасённой жизни или в сомнениях?..

В эту ночь Франция не спит. Но над некоторыми разливается удача и они сохраняют жизнь, вычёркиваясь из назначенных тысяч, чтобы продолжить свои дела на земле, среди живых, полагая, что обязаны своему спасению чуду, небесной силе, и не полагая, что это была на самом деле за сила!

***

Сельдфигейзер знал, что наутро во время следующего совещания будет подсчитывать жертвы, будет удивляться, что, мол, не все назначенные оказались в списке мёртвых, но знает и то, что если никто не станет копать под него персонально (а для этого Сельдфигейзер слишком ничтожен), то всё так и останется в истории.

И люди живы, и порталы закрыты, и у Сельдфигейзера есть ещё шанс вернуться.

А ещё у него есть этот большой секрет, который следует похоронить в этой сумасшедшей ночи.

Рабочая встреча

Переулок Утопленников встретил меня синевато-зелёным светом и прохладой. Не люблю это место. Вообще, как я знаю, среди всех проулков и закутков подземного мира, переулок Утопленников пользуется самой дурной славой. Я даже могу понять почему. Этот холодный синевато-зелёный свет и воздух…как рябь. И серебристое свечение отовсюду, словно от бликов воды и змеиные водоросли, ползающие и противные по стенам и лестницам. и этот запах сырости и плесени…

Я уже не говорю о местных обитателях! Все эти синие и белые тела, раздутые или уже сморщенные, одинаково печальные и страшные, говорящие с одинаковым булькающим хрипением – всё это пугает даже по другую сторону от жизни. Впрочем, я не помню жизни. Кем-то я была там, под солнцем, но это уже не имеет никакого значения. Моя оболочка мертва, и я в подземном царстве. Со мной нет вкуса, нет памяти о прошлой жизни – есть лишь некоторые человеческие чувства, обострённые, обнажённые.

И сейчас, прежде всего, я испытываю страх. Переулок Утопленников – плохое место даже для тех, кто обитает во мраке. А ещё хуже, если в этом плохом месте тебя ждёт встреча. Незаконная, но необходимая.

***

Когда я осознала себя в подземном царстве, я поняла, что мне нужно устраиваться. Здесь, если повезёт, ты мог получить работу, продвинуться. Пройдут годы и может быть, столетия, но время более не властно над тобой – кто его знает, когда там следующее перерождение? А значит, нужно взять судьбу в свою руки, и пытаться найти себе комфортное место. Везде можно привыкнуть и везде можно быть в комфорте!

Прежде всего я оглядела теней – это след души, блеклый и презренный, это те, кто упал в Ничто или был низвергнут за нарушение законов подземного царства. Услышав о законах, я озадачилась их изучением, но вся подлость была в том, что бюрократия подземного царства не позволяла в полной мере душе типа моей проникнуть во все своды. Это было под властью только высших демонов и приближённых к ним душ-прислужников.

Становиться нечистью вроде вурдалаков и домовых я не хотела, не понимаю я этой привязанности к миру живых! Оставалось тогда найти какое-нибудь место с работёнкой и покровительством демона. Но в подземном царстве не бывает друзей и мне пришлось ждать долго, уклоняясь от взглядов и жадных любопытств тех, кто казался мне заранее опасен, и кто явно не был ко мне бы добр и дружелюбен.

В конце концов, я встретила его – одного из демонов Смерти – Сельдфигейзера. Я заметила, что среди всех демонов он пользуется странной славой, с ним вроде бы и не считаются, а вроде бы и тянут повсюду за собою. Но даже не это меня привлекло. Я увидела, что Сельдфигейзер покровительствует одной архивной душе – неприметной Вериф. И действительно покровительствует! Она не принадлежала к его отделу, но он с регулярной частотой навещал её, и она запросто появлялась у него. Держались они достаточно вежливо, но тепло…значит, защиту найти возможно?

Я не наивная. Я понимала, что за всё надо платить, особенно здесь, после смерти. Но всё-таки зашла в архив к этой Вериф. К моему удивлению она была самой обыкновенной, не очень-то красивой, хорошенькой, конечно, но не более того. В глазах только было что-то непонятное, лукавое, тщательно замаскированное под усталость.

–Чем могу помочь? – Вериф говорила негромко, но каждое её слово разносилось по пыльному архиву.

–Я…– тогда я растерялась, нервно сглотнула, понимая, что от шага в Ничто меня отделяет лишь решение Вериф – доносить на меня или не доносить.

–Я вас слушаю, – повторила Вериф со стальным нажимом. В лице она не изменилась, но этот стальной тон напугал меня ещё больше. Однако – куда бежать, коль сама пришла?

–Меня зовут Серпа, я – прислужница в отделе регистрации.

–М…– Вериф кивнула, – ваш демон из рода Парки. Ясно. А я чем могу помочь?

–Вы хорошо осведомлены, – я осмелела. – Говоря честно, я хотела бы получить дружбу с вами и с Сельдфигейзером.

Она даже в лице не изменилась, лишь снова кивнула:

–Вы тоже хорошо осведомлены. Но в одном заблуждаетесь. Дружбы нет в подземном царстве. Есть расчёт, выгода и взгляд в будущее.

–Я думаю, что Сельдфигейзер – это милосердный демон! – призналась я. – Если бы ему что-то понадобилось, я бы с удовольствием, взамен на его покровительство…

–Что понадобится или не понадобится Сельдфигейзеру, знает только Сельдфигейзер! – Вериф перебила меня неожиданно яростно. Но, видя мою растерянность, смягчилась, – я вас понимаю. Покровительство, его заступничество оказали мне хорошую службу. У него я получаю помощь, которой не могу добиться или в которой не могу довериться даже у прямого начальства. Я не знаю, почему он так добр ко мне и не знаю, будет ли добр к вам, но я передам ему ваши слова.

–Передадите! – я выдохнула в восхищении. – Благодарю вас!

–Ступайте, – Вериф опустила взгляд в свои бумаги, – вы рискуете, появляясь здесь без сопровождения письмом или приказом.

Я спешно покинула тогда архив, а позже думала, правильно ли я поступила? Искать прямого заступничества – шаг к насмешкам со стороны всех обитателей подземного царства. Все мы ищем её, но так явно как я…так прямо? Это глупо. Но я сглупила.

В какой-то момент я надеялась, что Вериф из ревности или зависти не передала моих слов, но к следующей ночи Сельдфигейзер нашёл меня. Просто вдруг вышел из тени моей тихой кельи и сел в единственное кресло, улыбаясь губами, но сохраняя во взгляде непреодолимую жёсткость.

***

–Вериф поведала мне интересное, – промолвил Сельдфигейзер, наслаждаясь моей растерянностью. – Вы ищите моего покровительства?

–Да, господин, – я опустила голову. Во власти Сельдфигейзера обратить меня в Ничто или спасти, провести по верхам, к карьере или уничтожить меня и мою жалкую должность.

–Почему моего? – уточнил демон. – Есть Астарот, Нимлот, Малос…сотни! Многие предпочитают демониц. Кажется, Нимера в поиске новых душ. И Лилит всегда ищет последователей. Так почему я? Я не имею должного положения, чтобы покровительствовать как вы того желаете.

–Вы добры к Вериф, – я чувствовала, что Сельдфигейзер не хочет мне навредить. Во всяком случае, сейчас не хочет. – Может быть, и к другим тоже? О вас говорят немного, но я не слышала о вашей жестокости или равнодушии.

–Какая неудача…– Сельдфигейзер расхохотался, – демон, походящий на ангела! Но я согласен. Ярость и тьма имеют свои уровни. Меня никогда не прельщало убийство и издевательство над слабыми. Слабые – опора сильных и слабых надо защищать. Итак, вы желаете моей защиты?

–Да, господин.

–Вы хотите получить должность повыше?

–И ещё, если возможно, господин, жить пониже уровнем. Я не могу спать. Слишком светло…понимаете?

Сельдфигейзер кивнул. Некоторое время он ещё рассматривал меня, затем вздохнул:

–Ох, доброта моя! Что ж, если вы хотите быть под моей защитой, вам нужно выполнять мои поручения. Выполнение моих поручений позволит мне с удовольствием способствовать выполнению ваших желаний.

–Да, господин! – когда-то в груди моей было сердце. Сейчас его не могло быть. Это ясно. Но что-то рвалось в груди, трепетало радостью. Может быть, память, над которой не имеет власти смерть?

–Договорились, – Сельдфигейзер полез в карман плаща и вытащил тонкий конверт из чёрной плотной бумаги. – Я дам вам должность выше вашей сегодняшней в обмен на первую услугу.

–Какую? – я заранее была согласна на всё. Жизнь у меня не сложилась, но посмертие задалось!

–Вы встретитесь в переулке Утопленников с одним…– Сельдфигейзер поискал нужное слово, наконец, подобрал, – с одним представителем. Вы передадите ему конверт.

–и всё? – я не верила. Это же легко! Почему он сам не сделает?

–Всё, – кивнул Сельдфигейзер. – Отдать конверт в назначенный час в переулке Утопленников.

Я задумалась. Какой подвох? То, что он есть, я даже не сомневалась. Но глубина его? Он что, хочет проверить, полезу ли я в конверт?

–Конверт запечатан от вас надёжным способом, – Сельдфигейзер улыбался. – Нет, я не читаю ваших мыслей, но всё написано на вашем лице.

Я почувствовала странный холодок в груди. Если причина не в недоверии, то какая проблема может быть, если такое пустяковое дело поручают мне?

–Содержимое конверта опасно? – предположила я робко.

–Не для вас, – Сельдфигейзер был само очарование. – Вам нечего страшиться.

–Тогда…– я замолчала. Часть меня уже хотела отказаться от всего, довольствоваться своим жалким существованием и не пытаться найти комфорта. –Тогда…

–Что вас смущает? – Сельдфигейзер наблюдал за мной.

–Слишком просто, – призналась я. – Передать и получить должность? Это так просто, что я невольно, простите меня, господин, невольно сомневаюсь.

–Думаешь, подвох? – Сельдфигейзер перестал улыбаться. – Так спроси прямо.

Он отринул вежливость. Теперь в нём было мало человеческого и больше демонического. И вот здесь, глядя на его лицо, искажённое тьмой, я поняла, что сделала большую ошибку.

–В чём подвох, господин?

–В том, с кем встреча! – И снова Сельдфигейзер сделался прежним. – Она с Михаилом.

Мне это ни о чём не сказало. Я продолжало смотреть на демона с недоумением и его это, очевидно, утомило. Он объяснил, снисходя до моей глупости:

–С архангелом Михаилом, Серпа!

Вот здесь мне стало плохо по-настоящему. Архангел! Встреча! Это незаконно! Это возможно только после договорённостей высших, с обязательным извещением Самого…и тут я? Я, тихая и ничтожная Серпа? К Архангелу?

–За что…– прошептала я, слёзы неконтролируемым потоком струились по щекам. – Вы что?!

–Законный запрос долог, – тон Сельдфигейзера был мягок. – Ситуация экстренная, требует вмешательства всех сил. И моих тоже, и твоих. Мою отлучку заметят, а твою нет. Он рискует больше, спускаясь к нам. Так что, нет повода для переживаний. Это всё нормальная практика. Время бесконечно для нас, но даже мы не можем им управлять. Здесь же речь о людских жизнях. У людей…как бы тебе объяснить, случился непредвиденный всплеск одной болезни. По нашей воле. Мы не добирали смертей за столетие и придумали…но тебе же неинтересны тонкости. Верно?

Я кивнула, слабо понимая, с чем соглашаюсь.

–Мы придумали и воплотили. А вот теперь остановить не можем. Наверху паника, бумажки, что мы им давали, размокли, видимо, под дождём, вот Михаилу и нужны теперь наши разработки, чтобы остановить.

–Остановить?

–Ну болезнь, – с лёгким раздражением ответил Сельдфигейзер. – Вакцина там, таблетки… словом, не твоего ума дело. Помоги людям, мне и верхам, передай конверт и получи свою награду. Идёт?

Я поколебалась, затем кивнула, соглашаясь. Если всё так, как сказал Сельдфигейзер, то хорошо. Можно сделать и это даже…благородно!

Но почему же так страшно?

***

Переулок Утопленников наводил на меня удушливую тоску. Что-то было здесь такое, в этом свете и в этом тихом поползновении змеиных водорослей, что заставляло меня думать о вечности, о том, чему не дано свершиться и жалеть вдруг о солнце, которое проникало в мою келью, которое мешало мне спать, и по которому, как мне казалось, я никогда не буду скучать.

Благо, ждать пришлось недолго. Карман оттягивало странным жжением от запретного конверта, а в сердце билось утонувшее в страхе чувство…человеческое чувство.

–Ты кто? – громыхнул позади суровый мужской голос, и я подпрыгнула и только после этого обернулась.

Передо мной стоял мужчина. Высокий, облачённый в белое и золотое, он казался мне величественной колонной. И глаза…эти ярко синие глаза, напоминающие в этом месте только о воде и ни разу о небе.

–Здра…– я поперхнулась. – Вы Михаил?

–Архангел Михаил! – грозно поправил меня гигант. – Ты кто?

–Серпа, – представилась я, надеясь, что никогда не встречусь больше с ним, и что моё имя, жалкое, на самом деле имя, он забудет. – Я от Сельдфигейзера.

–Где сам Сельдфигейзер? – архангел, казалось, одним взглядом может прожечь меня насквозь. А может быть, это и так. Скорее всего, он сражался с нашими легионами, с нашим царством и заранее презирает всех, кто в нём оказался.

–Сельдфигейзеру сложнее отлучиться, – я попыталась заступиться за демона, хотя больше всего мне хотелось заступиться за себя. В идеале– заплакать. Говорят, эти, сверху, очень милосердные и добрые. Может быть, мне повезёт?..

–ну конечно…– с ядовитым пониманием согласился Михаил, – демону средней руки сложно отлучиться через два проулка!

–Вам же надо! – я неожиданно огрызнулась. Страх от места и от близости к архангелу трансформировался в желание обороняться ещё до нападения.

Михаил даже в лице изменился от гнева, но вдруг снова стал прежним. Он протянул огромную ладонь и велел:

–Отдай конверт.

Я сделала это с радостью. По возможности, я попыталась не прикасаться к Михаилу. Архангел с ненавистью вскрыл чёрный конверт, несколько кровавых капель упало на его ладонь и испарилось, проявив на коже знаки. Михаил внимательно в них вгляделся, а затем разодрал конверт в клочья.

Всё это время я боялась и не могла пошевелиться. Сельдфигейзер сказал передать. Но разве могла я уйти просто так?

Наконец, Архангел обратил на меня внимание и промолвил:

–Передай Сельдфигейзеру, что всё в порядке!

Я не успела согласиться. Новый голос позади меня, на этот раз принадлежавший самому Сельдфигейзеру, весело отозвался:

–Я рад услужить!

Я обернулась так резко, как только смогла. Сельдфигейзер действительно вышел из тени и был спокоен и собран. Даже насмешлив, как, наверное, все демоны. Несмотря на демоническую сущность и перепугавший меня голос, я была рада Сельдфигейзеру.

Он заметил меня, кивнул:

–Молодец, Серпа!

–Что, нашёл две минуты?– Михаил не разделял моего восторга. Я не знаю, что между этими двумя случилось, но определённо что-то случилось однозначно, иначе почему в каждом их слове друг к другу столько яда? Не только ведь из-за принадлежности к разным мирам.

–Выкроил, – не стал скрываться Сельдфигейзер. – При случае, я не виноват. Конверт дал не я.

Мою радость как будто бы иглой раскалённой прокололи.

–Ты…ты меня подставил?! – я взбесилась, но угасла. Ага, на демона лезть. Нашли дуру!

–Конечно, он тебя подставил, девочка! – Михаил поспешил ответить мне прежде Сельдфигейзера. – Он же демон! Они все друг друга подставляют и предают! Они предали свет, предали Бога, предали небо, так не побоятся предать и…

–И людей мы предали, и первого человека мы оставили, – Сельдфигейзер даже не взглянул на меня. Лик его снова терял человеческие черты, обнажая куда более древние, демонические.

–Не паясничай! – обозлился Михаил, – Я же…

–Не при исполнении. Как я погляжу, – Сельдфигейзер откровенно издевался.

Они стояли друг против друга в переулке Утопленников, готовые сойтись в битве, похоже, не в первой, и не в десятой, в древней, непрекращающейся борьбе, а я стояла между ними, обмирая от двойного страха и молясь (!) не зная даже кому молюсь. Наверное, людскому богу. У них же должен кто-то следить за порядком, да?

Но битвы не было. Ничего не было. Сельдфигейзер вдруг улыбнулся и протянул Михаилу руку, архангел демонстративно вытер ладонь о свои светлые одежды и пожал её. Затем последовало краткое, очень яростное объятие и два представителя двух миров разъединили рукопожатие, а затем как по команде, посмотрели на меня.

Больше всего на свете и тьме я хотела провалиться. Куда-нибудь вниз, очень глубоко, где никакие Михаилы и Сельдфигейзеры меня не найдут.

–Извините, – на всякий случай сказала я, не понимая значения их взгляда, но всем существом своим оставшимся чуя, что мне лично ничего хорошего не будет.

Михаил взглянул на демона:

–Что за девчонка?

–Для местной работы, – отшутился Сельдфигейзер. Сейчас в его взгляде не было никакого намека на сострадание или сочувствие. Он смотрел на меня, но видел не меня, а…

Преграду. Преграду на пути к тайне!

–Я ничего никому не скажу! – выпалила я, соображая. – Прошу вас!.. Я всего лишь хотела новую должность и комнатку. Неужели вы…

Сельдфигейзер с усмешкой взглянул на Михаила:

–Если ваша светлость вступится, я, конечно, помилую девчонку.

Михаил раздражённо повёл плечами:

–Меня здесь нет.

–Я тоже так думаю, – Сельдфигейзер взглянул на меня, – за связь с врагом и попытку передачи запрещённой информации, я – демон средней руки, именуемый Сельдфигейзером, приговариваю тебя, Серпа, к вечному Ничто!

Я ещё плакала и умоляла, ещё пыталась спастись, и даже оттолкнуть Сельдфигейзера, ускользающим сознанием отметив как блестят золотые крылья удаляющегося прочь Архангела, но Ничто уже нагоняло меня. Оно навалилось на меня пустотой и бездушием, подминая грубо под свою действительность, сминая и калеча, низводя меня…

Я барахталась ещё, чувствуя, как немеет тело, а затем все краски, запахи и шорохи угасли. Осталось одно Ничто.

***

–Хочешь шоколадку? – спросил Сельдфигейзер, просовывая голову в архив. Вериф, пытающаяся уже пятый час изображать бурную деятельность, обрадовалась: вкус она не чувствовала, это людское, но внимание демона, приносящего ей контрабандой вещи из мира живых, ей нравилось. Она ела и пила его подарки из принципа.

–Хочу! Заходи!

Сельдфигейзер скользнул в архив, а Вериф уже торопливо наливала ржавую горячую воду, сыпала в кружки безвкусное сено…

–Как день? – спросила Вериф, с удовольствием отламывая дольку. Вкуса не было, но что-то билось в ней, ликующее от шоколадного аромата и слабых ощущений.

–А…– Сельдфигейзер отмахнулся, – встречи, работа, пришлось в Ничто одну дурру отправить. Представляешь, с врагом пошла на сговор. Документы попёрла.

–Дура! – согласилась с энтузиазмом Вериф и откусила ещё большой кусок. – А ты её в Ничто?

–А как иначе? – пожал плечами Сельдфигейзер. – Врагам нельзя информации. Сама знаешь.

–Кстати! – Вериф вдруг щелкнула пальцами, – а ты с той девчонкой переговорил? Серпой.

–Серпой? А. да. Переговорил, – Сельдфигейзер улыбнулся, – дурная она какая-то. Подавай ей должностей да почестей. Откуда я их возьму, спрашивается? Словом, пусть сидит в своем отделе. Ты забудь.

–Хорошо, – согласилась Вериф, доедая шоколадку. Сельдфигейзер так и не съел и кусочка. Зато наблюдать за ней ему нравилось – это было от жизни, от мира живых. куда Сельдфигейзер очень хотел вернуться. Настолько хотел, что даже пошёл на сговор с Михаилом, надеясь, что архангел как-нибудь поспособствует его возвращению.

Вурдалак

До конца рабочего времени оставалось немного. Нет, расслабляться, конечно, не следовало, но что поделать, если даже сил изображать бурную деятельность не осталось? Да, демоническая натура, как всегда, без сомнений, обязывает, но Сельдфигейзер прекрасно понимал, что никто не сунется на его уровень, никто в ближайшее время не станет проверять его работы и позволил себе вольность. В принципе, он не был настолько могущественным или выделяющимся среди других демонов, чтобы его контролировали. Так, выполнял свою работу, контролировал несколько отрядов смертей, в ряды войны не вступал, на повышение не покушался, часто получал за неисполнение показателей того или иного вида смертности… демон как демон.

Сельдфигейзер давно усвоил этот закон подземного царства: хочешь власти, должностей, титулов и расшитых причудливыми нитями мантий, будь готов кануть в Ничто, в самый кошмар, из которого уже точно не будет выхода, и из которого ни одна тень не вернётся даже послеСтрашного Суда. В игрищах власти легко проиграть, если чуть приподнимаешь голову, будь готов к тому, что она полетит в Ничто, станет меньше, чем пыль, потому что даже у пыли больше шансов собраться во что-то однажды, а из пустоты не подняться никогда. В пустоту угодить легко – нарушаешь закон, добро пожаловать. На бумаге так.

А по факту… если ты нарушаешь закон и попадаешься, если у тебя есть личный враг, который перестал нуждаться в твоих способностях, если прогневил ты кого-то из высших, тех, что обитают в самых глубинах подземного царства…вот тогда – добро пожаловать.

Сельдфигейзер усвоил это быстро. Усвоил и не лез. Даже в подземном царстве можно неплохо устроиться, если подумать. А там и лазейка будет наверх, в мир людей, и новый шанс!

Но Сельдфигейзер не заглядывал так далеко вперёд. В перспективе планировал снова ступить на землю, но пока не порывался даже прошение подавать, просто держась тенью и преданно неся службу, и надо признать, слишком лёгкую для его настоящих возможностей.

Но он не искал большего и довольствовался. И сегодня был один из тех самых дней, когда Сельдфигейзер рассчитывал тихо отсидеть смену и скользнуть в свои покои, и тут его размеренный мирок был грубо разрушен.

К нему, предварительно стукнув в дверь, вошёл Мерихим – один из ставленников высших сил и обладатель протекции Самого. Для Сельдфигейзера это было похоже на появление силы могучего порядка, даром, что напрямую не начальственной.

Сначала Сельдфигейзер испугался. Куча вопросов всколыхнули его рассудок: что? Зачем? Для чего? И, самый главный вопрос: где провалился Сельдфигейзер?

Сельдфигейзер вскочил, торопливо оправляясь, но прежде, чем испуг сорвался с его уст в какой-нибудь приличный вопрос, он увидел, что Мерихим, на самом деле, взволнован едва ли меньше самого Сельдфигейзера. И это успокоило его. В конце концов, демон такого порядка волноваться не станет в кабинете того, кто ниже его рангом. Это означало, что Сельдфигейзер может позволить себе быть спокойнее и наглее – территория-то его!

–Моё почтение! – промолвил Сельдфигейзер нарочито развязно. – Чем обязан вашему незапланированному, но, без сомнения, радостному для меня визиту?

Ключевое слово было в «незапланированном», и Мерихим понял это. Понурив голову, демон отозвался смиренно:

–И тебе привет, Сельдфигейзер. Я к тебе с просьбой. С личной.

Личная просьба – это плохо. И хорошо. За личную просьбу демон станет должником. Оба поняли этот закон, и Сельдфигейзер прищурился, вглядываясь в лицо Мерихима, готовясь услышать продолжение.

–Излагай.

–У меня есть родственник…юный вурдалак. Неплохой малый! – Мерихим добавил последнюю фразу так спешно, что сразу становилось ясно – малый, может быть, и неплохой, но, очевидно, пока спит, а как проснётся – гасите свечи и прячьтесь.

–И? – Сельдфигейзер ждал основного.

–Мне намекнули, что если я передам его под протекцию…неважно чью, то вскоре он станет демоном. Ну, разумеется, если проявит усердие в учёбе и сообразительность.

–Продолжай.

Мерихим вздохнул:

–Тебе правду скажу. Он себе на уме. Талантливый, но разбалованный. Как сладить с ним не знаю. Всё хочет к людям, кутить среди них и пьянствовать! А я протекцию ему выгрыз с трудом! Ты не представляешь…

–От меня что? – холодно спросил Сельдфигейзер, порядком устав.

–Пусть он с тобой побудет, поучится, подмахнёт может чего…– Мерихим взглянул на него с мольбой, – тебе помощник, ему обучение. А то возьмут его…вдруг не справится? Или спесь свою проявит. А нельзя. Родственник же.

Вот оно что! Сельдфигейзер хмыкнул:

–Почему ко мне?

–Ты добрый. То есть, нет, не подумай, я не хотел…ты адекватный. Ты направишь, поправишь, подскажешь. Да и никто не заметит при тебе юнца. Ну, то есть, ты же в нижние уровни не ходишь.

Сельдфигейзер помолчал. Перспектива заполучить к себе в должники Мерихима – это прямой путь к людям, это прекрасная возможность выпутаться при случае, из передряги. Довесок, конечно, в виде юного вурдалака со спесью и себе на уме – это не подарок, но Сельдфигейзеру-то что? Сладит!

–А что я получу? – спросил Сельдфигейзер главное.

Глаза Мерихима радостно полыхнули зелёным блеском:

–Услуга за услугу. Всё, что в моих силах!

Сельдфигейзер кивнул.

***

–Да мне ваша эта теория к ангелу не нужна! Я к людям сбегу и снова стану жить! – вурдалак демонстративно швырнул чёрный фолиант, составляющей основу основ кодекса демонов в дальний угол.

Сельдфигейзер прикрыл глаза, чтобы не сорваться.

Неплохой малый? Себе на уме? Это цветочки! Вурдалак и в подземном царстве оказался тем ещё кровососом! Он имел подходящее для демона имя – Карниван, подходящую внешность – изломанные капризные черты лица, неплохую магическую форму и даже подходящую опять же для демона натуру – вздорную и хаотичную. Но Сельдфигейзер готов был облиться святой водой от бессилия.

Мерихим потребовал научить Карнивана теории и основным понятиям. Кое-что из истории, показать ему практическое применение законов подземного царства, и продвижения не было. Никакого!

Сначала Сельдфигейзер, наивно обрадовавшись, усадил Карнивана за разбор накопленных бумаг – входящие записочки с разных уровней. Надо было рассортировать по уровням и переписать содержание и отправителя в толстый журнал. Сельдфигейзер показал и, довольный собою и остроумным решением, отправился на прогулку. Чутьё его подвело. Вернувшись, Сельдфигейзер обнаружил, что записки перемешаны ещё больше, а журнал обзавёлся подпалинами. На закономерный вопрос демона Карниван только хлопнул глазками и сообщил:

–Это всё прошлый век! Даже люди не ведут журналы. Они вносят всё в сеть!

–Какую сеть? – обозлился Сельдфигейзер. – я тебя сейчас в сеть замотаю!

–деревня! – фыркнул, совершенно не испугавшись, Карниван. – Я знаю, у вас, в аду, время иное. Но я был в самом лучшем. Там есть компьютеры и попкорн.

–Ты мне зубы не заговаривай! – Сельдфигейзер с трудом удержался от подзатыльника. – Ты понимаешь, что ты уничтожил труд многих десятилетий? Здесь все записки, это был реестр служебных…

–Вирус, – хихикнул Карниван, – люди, которые теряют с компьютера данные, говорят, что вирус. Не знаю, какой он, но, наверное, страшный.

Сельдфигейзер махнул рукой. Его больше занимал журнал. Журнал удалось почти восстановить, но нервы демона спасибо не сказали за встряску.

–Читай! – велел Сельдфигейзер, свалив перед Карниваном груду книг. – Не можешь работать, будешь учиться! Читай, не то пожалуюсь твоему родственнику. Мерихим тебе разъяснит…

–О, это мне и нужно! – Карниван бесцеремонно вырвал из ближайшей к нему книги первую страницу, свернул её в мгновение в трубочку и принялся ковырять ею в клыках. – Простите, чего вы там говорили?

У Сельдфигейзера дёрнулся глаз…

Карниван был наглым, грубым, заражённым любовью к людям существом. Он не уважал Сельдфигейзера и откровенно глумился. Он швырял древние фолианты, подпалил стол демона, попытавшись самостоятельно сделать, как он сказал, сигарету, насмотревшись у людей, а как-то даже картинно потерял сознание, когда Сельдфигейзер с силой усадил его за стол…

Сельдфигейзер пытался быть ласковым и уговаривать, говорить о том, что Мерихим пытался продвинуть его, что это многого стоило и со стороны Карнивана следовало бы проявить больше благодарности!

Но Карниван пожимал плечами:

–А я его не просил! Это его личная инициатива.

Тогда Сельдфигейзер воззвал к угрозам.

–Пугай чем хочешь, – Карниван даже зевнул, – у вас нет попкорна, нет футбола, нет театра даже! Я молчу уже про клубы… что мне эти шипы и сковороды? Ты попробуй вкусить жизнь и не насладиться ею! Эх!

И смахивал притворную слезу.

Сельдфигейзер долго крепился прежде, чем отвесить первый подзатыльник вурдалаку. Вурдалак дёрнулся и расквасил себе нос о столешницу, но даже это не умерило его мрачности и не возымело действия.

–Слова кончились? – вытирая желтоватую кровь, спросил Карниван. Казалось, ему просто нравится измываться над демоном.

Сельдфигейзер позволил себе ещё пару раз ударить несопротивляющегося Карнивана, но тот даже не перестал усмехаться. И впервые Сельдфигейзеру что-то почудилось в этой усмешке…серьёзное?! что-то более глубокое, затаённое, прикрытое лишь дурашливостью.

Но размышлять об этом он не стал и вылетел прочь из собственного кабинета, преисполненный гнева и бешенства. Ангел с возвращением в мир людей! Подождёт ещё немного, ничего, дослужится, не первый раз, выпрыгнет снова в своём любимом пятнадцатом-шестнадцатом столетии и вдохнёт жизнь.

***

–А я не удивлён, – признался Мерихим с грустью, от которой что-то дрогнуло в мертвом давно сердце Сельдфигейзера, – я к себе его сначала взял, а потом до того он меня довёл, что я ему кости начал дробить. Сам себя испугался, а он ничего, лишь посмеялся, сказал, слова кончились у меня…

Сельдфигейзер изобразил изумление.

–Да, представляешь? Как человек человека бил. А он лишь смеялся. Я всё надеялся, что может у тебя терпения хватит.

–Не хватило, – признал Сельдфигейзер. Говорить о своём срыве он не хотел, но Мерихим, похоже, понимал.

–Последний родственник. Я ведь уже семь веков демон, – Мерихима понесло на непривычную для демона откровенность, – семь веков без родных. Один он остался, один он сюда угодил. Хоть вурдалак, а всё же…так нет! к людям рвётся. Даже вегетарианцем стал, только ты не говори никому…засмеют! И меня, и его. Но я стар уже, а он…

Мерихим махнул рукой.

–Не переживай, – Сельдфигейзер попытался его успокоить, – он сейчас несносный, но век-другой и станет нормальным. Это всё мятеж, подростковость. Ты же знаешь Сам…

Сельдфигейзер указал со значением взглядом вниз:

–Тоже подростком был…тогда. Все мы мятежники. А потом примиряемся и исправляем ошибки бурной молодости. Ты молодец, что не отступаешь от него.

–Да сил-то где взять? – Мерихим заломил руки. – Он недавно жениться хотел на человечине! Люблю, говорит! Насилу его образумил. Пришлось к инкубам обращаться, он её поймал с другим, отпустило.

–Дело молодое, – посочувствовал Сельдфигейзер. – Но я его обучить не сумею. Прости за неоказанную услугу.

–Да чего уж там! Если я не сумел, с чего у тебя-то получится! – в горе Мерихим становился слишком уж откровенным. Сельдфигейзер, однако, наученный жизнью в подземном царстве, смолчал и на это.

–Будущего жаль его! – признал Мерихим. – Протекция не поможет, он опозорит меня, но ладно я, сам опозорится, карьеру свою порушит. А потом, когда спохватится, будет поздно!

Надежда хлестанула Сельдфигейзера по щеке. Он вдруг встрепенулся:

–Не порушит.

Мерихим осёкся, внимательно взглянул на него, пытаясь угадать смысл этой фразы.

–Не порушит, – повторил Сельдфигейзер. – Мы обязаны не допустить. Ты, потому что ты его родич, а я, потому что очень хочу получить тебя в должники. Мы поступим проще. Мы похвалим его подход, я подам прошение о переводе его в низшие чины, в свои отряды. Мол, так впечатлён, что прошу его под свою протекцию. А ты поддержишь. Век-другой перебесится, от воли тьмы не убежишь. Наш господин согласует, а с ним уже не поспоришь.

Мерихим приободрился:

–А как перебесится, мы ему новую протекцию составим и будет демоном!

–Некуда ему деться! – Сельдфигейзер щёлкнул пальцами. – Так, составляю прошение!

Он молниеносно сел за стол Мерихима, наплевав на то, что так с вышестоящими чинами поступать неприлично, выхватил пергамент, ловко обмочил перо в чернильнице и принялся записывать, повторяя написанное вслух.

–Я, Сельдфигейзер, демон второго ранга, повелитель отрядов смертей, наступивших в результате несчастных случаев или в результате взаимодействия с ядовитыми насекомыми, рептилиями и пресмыкающимися, в том числе отряда чешуйчатых…

–У тебя повышение? – Мерихим внимательно прислушивался к Сельдфигейзеру. – Я не знал про то. Что ты теперь ещё и насекомыми да змеями заправляешь.

–Да какое повышение! Оптимизация! Сокращение кадрового аппарата, – устало вздохнул Сельдфигейзер, – так… даю характеристику. Ну? Какой он?

–Умный, образованный, усердный…– спешно перечислял Мерихим и сам вдруг засмеялся.

–Врать нехорошо, – укорил Сельдфигейзер. – Давай не «умный», а «креативный», не «образованный», а «индивидуальный», не «усердный», а…

Сельдфигейзер задумался, пытаясь придумать ловкую формулировку, которую сложно было бы проверить.

–М…путь будет «делегирующий».

–Чего? – Мерихим обалдел.

–Тогда он будет не лентяем и раздолбаем, а творческой личностью! – объяснил Сельдфигейзер, ловко расписывая качества Карнивана. – так…на основании вышеизложенного, прошу перевести известного Вашему Темнейшству Карнивана в мои подопечные для обучения и…

–Профессиональной переподготовки!

–Пойдёт, – одобрил Сельдфигейзер, дописывая строки. – Ох, редкий случай, когда несчастная латынь вобрала в пяти строках столько лжи!

На этот раз промолчал Мерихим.

***

–Это такая шутка? – вот теперь Карниван был серьёзен.

–Нет, это приказ. Видишь, кем подписан? – Сельдфигейзер услужливо ткнул в самый низ пергамента, где красовалась выжженная печать адского согласия. Воля Самого!

Карниван ещё раз прочёл приказ. По нему выходило, что его, за определённые черты характера и положительные отзывы Сельдфигейзера помещают под протекцию Сельдфигейзера и требуют от него хорошей работы.

Мерихим наблюдал за родичем со смесью раздражения и сочувствия. Его бесил этот мальчишка-вурдалак, но жалость побеждала и Мерихим убеждал себя, что тот перебесится и сам будет ещё благодарен.

–Это для твоего блага! – сказал Мерехим не то себе, не то Карнивану. Кого-то он пытался убедить больше.

–Какое зло я вам сделал? – спросил Карниван серьёзно. – Я говорил вам, говорил с самого первого дня, что не желаю быть среди подземного царства и карьеры вашей не желаю! Я хочу к людям, хочу смотреть комедии, играть в тетрис и мучиться от похмелья!

–Что такое тетрис? – не удержался Сельдфигейзер. Про комедии он слышал.

–Это такая игра…ну как вы кладбища уплотняете, составляя гробы друг на друга, – Карниван даже не взглянул на него.

–Так пойдём, я тебе покажу тетрис…– Сельдфигейзер оторопел. – И не надо к людям!

–Они нас ненавидят, – поддержал Мерихим. – Они нас боятся и презирают!

–И это лучшее, что они могут сделать! – Карниван почти кричал. Нервы, которые он тщательно маскировал под нарочитой развязностью, прорвали оборону хладнокровной маски. – Вы! Вы все… я вас тоже презираю! Я вас ненавижу! Вы не помните, что значит, быть человеком. Вы думаете, что можете решить за меня? Я к людям хочу! К людям! Не хочу я разгребать пыльные архивы и быть в царстве уродов…

Сельдфигейзер и Мерихим переглянулись.

–Но это твой мир!

–Нет!

–У тебя нет выхода! – напомнил Сельдфигейзер. – С Ним не спорят.

–Не спорят с Богом, – напомнил Карниван, – а с Люцифером спорят!

Сельдфигейзер схватился за сердце. Он не знал, болит оно на самом деле или нет, но если Люцифер услышит и придёт, лучше притвориться умирающим, авось и сжалится. А если нет, то надо умереть красиво, а это, как и всякий труд, требует репетиции и подготовки.

–Очнись! – Мерихим бросился к Карнивану, схватил его за грудки и тряханул, – очнись, ты губишь нас всех!

Карниван оттолкнул демона и вдруг улыбнулся так светло и чисто, что демонам стало не по себе.

–ты говоришь, что у меня нет выбора? – он взглянул на Сельдфигейзера. Тот на мгновение перестал изображать умирающего и приоткрыл один глаз. – Но, видишь ли, какая штука…выбор есть!

Он щёлкнул пальцами и Сельдфигейзер, отринув театральность, вскочил, на этот раз перепуганный ещё сильнее. Потому что нет в подземном царстве участи страшнее, чем кануть в Ничто, в беспросветную пустоту, где нет ни жизни, ни смерти, ни тьмы, ни света, ни даже мысли, чтобы осознать безнадёгу. Оттуда нет выхода.

И сейчас Карниван уходил в Ничто. Уходил в Ничто по своей воле. Стекленели его глаза, выцветала его кожа, и пустота, из которой потянуло беспросветной тоской, сжала желудок самого Сельдфигейзера, и он медленно осел на пол.

–Нет! мальчик мой! Мой мальчик! – Мерихим, в неприкрытом горе рванулся к Карнивану, но не сумел приблизиться, потому что Ничто ждало всех, и оно дохнуло на Мерихима предупреждением, отшвыривая его в глухом горе на тот же пол.

–Мальчик мой! – плакал Мерихим, забыв о том, что демонам нельзя рыдать.

Сельдфигейзер ошалело смотрел на растворяющееся тело, и ясно видел мертвеющее лицо Карнивана. Напоследок тот показал язык, заметив взгляд Сельдфигейзера. В памяти демона он таким и остался на вечность – с высунутым языком и издевательством, верный своему решению не оставаться в подземном царстве. Между жизнью в подземном царстве и Ничто, он выбрал второе, хотя больше всего хотел вернуться к людям.

–Этого не может быть…– прошептал Мерихим.

Сельдфигейзер смотрел, как сужается снова до точки жадное Ничто и не сдержался:

–Вот же ж…вурдалак!

О слезах

Сельдфигейзер знал, что у него много врагов. Он пытался быть мягче и осторожнее, пытался не высовываться, лелея надежду на возвращение в мир людей, и не заводить конфликтов. Но конфликты сами находили его.

У людей бывает любовь с первого взгляда, но демоны и весь подземный мир знают ещё одно понятие – понятие о вражде с первого взгляда. Астарот был из высших демонов и бывал на приёме у Самого, спускаясь в самый центр подземного мира, а ещё он был поставлен начальством над Сельдфигейзером – демоном средней руки, застывшем в своём положении на несколько столетий. Он не набирал власти, не терял её, он просто был. Не самый уважаемый и яркий демон, будто бы лишённый амбиций и безумства, он мог бы быть тенью, если бы не одно маленькое «но»: у Сельдфигейзера были шансы на повышение в должностях, на власть и рост, но он не хотел этого, он хотел вернуться в мир живых и прожить снова.

Для обитателя подземного мира это возможно лишь в случае прямого задания (для высших демонов или с санкции высших демонов), либо с согласия архангелов. Сельдфигейзер не желал быть всегда чьей-то марионеткой и интриговать против демонов, чтобы выгрызть себе место получше, а в конечном итоге всё-таки ошибиться и рухнуть в бесконечное и страшное Ничто – нет, он не желал этого, и потому тайком, нарушая запреты своего подземного мира, сговаривался с архангелами.

Ему удалось провернуть несколько акций, смягчая деяния демонов, удалось получить некоторые гарантии от архангела Михаила и теперь Сельдфигейзер выгадывал время поудачнее, чтобы подать прошение не Самому, а наверх и вернуться…

Если повезёт. Если его успеют вернуть прежде, чем гнев Самого обрушится на беглеца.

Именно поэтому Сельдфигейзер и не желал обращать на себя внимание, именно по этой причине он довольствовался малым, и его существование можно было бы назвать спокойным, если бы не Астарот.

Почувствовал ли Астарот ум Сельдфигейзера? Угадал ли он его планы? Было ли всё происходящее следствием дурного характера Астарота – вопрос навсегда открытый. Но был упрямый факт: Астарот Сельдфигейзера ненавидел.

Каверзы, различные интриги самого низкого толка были специализацией Астарота и он с самого начала обрушил всё это на своего подчинённого, рассчитывая нарыть что-то и привязать его к подземному миру навечно или низвергнуть в Ничто. Но Сельдфигейзер был умён, и обошёл сотни ловушек, шпионов и слухов, выгадывая себе мирное существование, пока не пробил час. Астарот понял, что напрямую Сельдфигейзера не пробить, и затих, но не примиряясь, а ожидая ошибки Сельдфигейзера.

***

Все ошибаются. Однажды ошибся даже Сам, когда поднял бунт и был низвергнут. Что же говорить о демоне средней руки, в котором осталось так много человеческого?

Сельдфигейзер заводил себе приятелей во всех отделах подземного мира и искал дружбы с теми, на кого великие и значимые внимания не обратят. Но по-настоящему привязался он к одной душонке, что после смерти заняла должность в одном из архивов, стала архивным червём, незаметным и тихим и получила имя Вериф.

И Сельдфигейзер привязался. Он чувствовал, что Вериф тяготится своим положением и всем подземным миром, что ей тошно и серо существовать, и то отчаяние, с каким она схватилась за дружбу Сельдфигейзера – тронули демона.

Он приносил ей контрабандные шоколадки из мира живых. вкуса Вериф не чувствовала, как и все души, но была счастлива и выцветшие её глаза озарялись светом, когда она откусывала от этих шоколадок. Она приходила к нему за советом при всякой сложной ситуации, обращалась за помощью, и при этом оказалась очень полезна.

Сельдфигейзер с удивлением узнал, что к ней часто наведываются другие душонки и даже мелкие демоны, желающие кто затереть, кто получить какие-то данные в обход подземной бюрократии, которая стала худшей пыткой для всех своих обитателей. И Вериф честно рассказывала Сельдфигейзеру про всех таких посетителей, вооружая его козырями для защиты от собственного падения во мрак и давая ему возможность закладывать некоторые действия в обход законности архангелам.

Сельдфигейзер обрёл покой и надежду. Он был в гостях Вериф сначала по одной работе, потом откровенно по приятельствованию, и уже совсем позже – по одной дружбе. У него не было к ней дел, а он всё заходил.

И из этих визитов выросла опасность его падения.

Сельдфигейзер не сразу понял, откуда вдруг пришла инспекция – объединённое бюрократическим злом дознание из архангелов и подземного мира. Дознание касалось Сельдфигейзера и грозило ему неприятностями – мог выплыть наружу первый его договор с архангелом Михаилом. На заступничество Михаила можно было и не рассчитывать, архангел заявлял открыто:

–Марать тобою своё положение я не стану. Подашь прошение – согласую. Но со своими разбирайся сам.

Тогда Сельдфигейзер кивнул, рассчитывая на собственную ловкость, но… на всякого ловкача найдётся ещё больший ловкач. И пришла инспекция. У Сельдфигейзера был лишь один шанс на спасение от Ничто: документы должны были исчезнуть, и тогда он отделывался бы лёгким наказанием.

Вериф не подвела. Она боялась, но к гордости Сельдфигейзера поставила дружбу с ним выше собственного страха и изъяла по его делу документы. Сельдфигейзеру повезло…

Во всяком случае, так он объяснил это себе, и правда пришла к нему настоящим горем. Горе бывает разным. Люди от него умирают или затухают, ангелы от него становятся милосерднее, а демоны черствеют и падают, наконец, в глубины мрака, становясь вечными рабами подземного мира без шанса вернуться и прожить.

Сначала Сельдфигейзер гнал от себя неловкие подозрения, затем мысли овладели им окончательно и он стал приглядываться к своей дорогой Вериф, сделавшейся задумчивее и мрачнее. Для проверки своего едкого чутья Сельдфигейзер, молясь про себя, словно смертный, рассказал Вериф пару баек о давних делах и о собственном якобы вмешательстве в них. Вериф похохотала, а на следующий же день Сельдфигейзер узнал о том, что Астарот поднимает документы об этих байках и все сомнения (о, сколько силы в этих сомнениях, сколько в них надежды!) отпали.

Оставался упрямый и отвратительный факт: Сельдфигейзер продоверялся и единственное существо, которым он дорожил во всём подземном мире, единственный кусочек надежды, которым стала для него Вериф – работает на Астарота.

***

Наивность губит людей, наивность травит души приходящим разочарованием, но даже если твоя душа обитает не первую сотню лет в подземном мире, это не означает, что ты избавился от наивности.

И если даже Сельдфигейзер оставался наивным, то что говорить о Вериф?! Наверное, предавая Сельдфигейзера, она полагала, что Астарот, как более сильный и властный, защитит её от всего. О, наивность!

Астароту было плевать. И даже то, что Вериф заслужила-таки ему хорошую службу, снабдив его доказательствами о предательствах Сельдфигейзера, не дало ей щита в его лице.

Сельдфигейзер лишь спросил о своём подозрении и Астарот, глядя на него немигающими жёлтыми, будто бы змеиными глазами, ответил:

–Да, она доносит мне.

Как долго желал Сельдфигейзер заблуждаться! Как он хотел, чтобы Астарот его обманул! Но Астарот знал это желание и от этого сказал ему правду, зная, что правда невыносима.

Впрочем, это был ещё не конец. Сельдфигейзер ощутил страшную горечь, недоступную смертным, потому что их горечь ограничена смертью и жизнью, а горечь демона одним Ничто, за которым лишь пустота. Но Сельдфигейзер упрямо зацепился за тлеющий уголёк надежды и тут же оправдал Вериф, решив, что Астарот её заставил.

Конечно же, это было так! Астарот мерзавец, подлец, каких мало! Он заставил её, вынудил! А она, наивное и бедное дитя, испугалась. Да, так и было!

Сельдфигейзер думал об этом и в глазах его снова загорались огоньки надежды. Вериф не предательница. Она просто глупышка, муха в паутине Астарота, но не предательница! В это можно верить, ради этого и этим можно удержаться от падения в отчаяние, за которым, как известно, нет пути к свету.

Астарот видел блеск надежды в глазах Сельдфигейзера и поспешил добить его, желая, наконец, добиться полного его падения в подходящий ему мир:

–Она сама пришла. Сказала, что ты просишь её изъять документы из архива. Я дозволил ей это сделать и потребовал, чтобы всё, что ей известно или будет известно о тебе, стало известно и мне.

Вот это уже было концом. Можно было надеяться, что Астарот лжёт, но Сельдфигейзер уже не поверил в это. Даже его наивность была конечна. Выходило, что та, кому Сельдфигейзер доверял больше всех, предала его. Сама предала. Он-то, дурак, радовался, что она ему помогла, поставила дружбу с ним выше страха за себя, а вышло, что уже тогда Вериф просто переиграла демона, воспользовавшись его тёплым отношением к себе!

–Я, – продолжал Астарот с явным удовольствием, наблюдая за тем, как сереет от ужаса и отвращения лицо Сельдфигейзера, – тебя ненавижу и считаю, заслуженно, кстати, считаю, прохвостом. Меня устроит любой итог: твоё окончательное падение во мрак и становление нормальным демоном, или падение в Ничто. Мне безразлично и выбор за тобой.

Астарот не скрывал правды о Вериф. По его представлению Сельдфигейзер её должен был бы убить, что будет совершенно справедливо и уронит демона ниже, лишит его возможности подняться по протекции архангелов. Или Астарот сдаст Сельдфигейзера Самому, сдаст все его делишки с архангелами и тогда Ничто придёт за Сельдфигейзером.

–Что она хотела взамен? – спросил Сельдфигейзер, с трудом овладев собой. Это было важно. Если бы у Вериф была какая-то причина, да пусть бы она сама хотела бы сбежать из подземного мира, тогда он бы ещё мог бы понять, простить, и…

–Власть, – с удовольствием ответил Астарот. – Она хочет твоё место.

Астарот упивался своими словами, правдой, которая была такой болезненной, которая разъедала хлеще, чем святая вода демоническую кровь. Падение было близким. Сельдфигейзер был слишком человечным, и это привело его к ошибке. Он не погнался за властью, но проиграл в доверии и теперь ненависть поглотит его, толкнёт куда-нибудь.

Как известно, любовь находится в ведении ангелов, а её сестра – ненависть – рождена демонами. И никто не сидит, благодаря этим двум сёстрам, без работы, не остаётся неприкаянным.

И сейчас ненависть должна была поглотить Сельдфигейзера. Астарот ликовал. Сельдфигейзер должен был стать, наконец, абсолютной частью подземного мира или сгинуть.

***

–Не отпирайся! – сухо велел Сельдфигейзер, нависая над перепуганной Вериф.

В архиве никого не было, кроме неё. Неудивительно. Здесь редко кто появляется. По делу на пару минут, или тени из Ничто заглядывают – бесплотные, ненужные, слепые и глухие. Разве что Сельдфигейзер заходит поболтать.

Вериф, увидев его, подумала, что так и в этот раз его визит дружеский. Но в глазах его, поднявшись ему навстречу, она вдруг прочла стальную решимость, которой в нём прежде не наблюдала.

Это ужаснуло Вериф, качнуло её, но она ещё попыталась играть свою роль и заговорила ласково, и лицо Сельдфигейзера при звуках её голоса впервые исказилось в отвращении.

А затем, без всяких предисловий и лирических отступлений он просто велел ей сесть и сообщил, что знает о её предательстве. Вериф попробовала возмутиться, но слова застряли в её лживом горле, она попробовала вскочить, но руки Сельдфигейзера, часто помогавшие ей составлять в архиве папки, прижали её к креслу с демонической силой.

Всё-таки Вериф была ничем против него, и он мог оставить от неё такую же бесплотную тень, что и Ничто, и не потратил бы при этом много сил.

Вериф, понимая это, заплакала. Натурально заплакала. Жалея и себя, и свой поступок, и проигранную душу, и положение, из которого не видела выхода.

–Не отпирайся, – повторил Сельдфигейзер холодно. В нём что-то сломалось. Надежда, вера, любовь – всё это он оставлял для грядущей жизни среди смертных, сейчас же он был полон решительности для сведения счётов. Он уничтожал в себе слабость, чтобы стать сильнее.

–Он меня-я застави-ил! – Вериф размазывала слёзы по пепельному лицу. Но Сельдфигейзера это не тронуло.

–Ложь…– это сказал не он. Это шевельнулись губы привычного облика, но голос, прорезавший архивную комнатку, принадлежал демону.

Демону, который договаривался с архангелами, чтобы выторговать себе право на возвращение. Демону, который рисковал обращением в Ничто, но пытался найти для себя выход из подземного мира. Демону, который отказывался от карьеры и власти, чтобы иметь шанс переиграть своё посмертие.

Демону, который был так близко к падению от собственной наивности и веры в хорошее, в дружбу, в привязанность и в чуткость.

Она тут же перестала плакать и поменяла тактику. С вызовом (хотя это было и смешно с её тонким напуганным голоском) промолвила:

–А что мне было делать? Я не хочу быть архивным червём! Это ты, ты, может быть…

Она встретила его взгляд и сбилась. Астарот сказал правду. Вериф хотела власти. Хотела покинуть архив, носить плащи демонов, пусть даже такой бы простой как у Сельдфигейзера, хотела поднять голову.

Глупая! Тысячу раз глупая! Плащи и напускная власть не заменят свободы. Они сделают тебя рабом. Это Сельдфигейзер понял и остался более свободным, пусть и более слабым. И этого не поняла Вериф, польстившаяся на оболочку и нарочитый блеск.

Наверное, и Астарот понял давно о том, что Сельдфигейзер остался более свободным, чем он сам. Но не мог же демон признать за собою такого провала? И с чего бы ему, понявшему, разубеждать какую-то Вериф? Полезную Вериф!

–Я не хотела тебя предавать, но здесь каждый сам за себя, – совсем другим, приглушённым и убитым голосом сказала Вериф. Она понимала, что натворила. Видела это прекрасно и жалела, но больше себя, чем Сельдфигейзера.

–Я был за тебя, – напомнил Сельдфигейзер, отходя от неё прочь. Стоять с нею рядом было отчего-то противно. – Я за тебя заступался…помнишь?

Она молчала. Конечно же, помнила. Но что толку с памяти? Не отвернёт она страниц предательства, написанных самою Вериф.

–И доверял, – хрипло продолжил Сельдфигейзер. – И ты предала меня. Не из страха даже, а из жажды власти. За это обидно.

–Я не…– она запнулась. Она не этого хотела, конечно же. Она хотела бы, чтобы он не узнал! И всё само собою бы разобралось, и Сельдфигейзер не смотрел бы на неё так страшно.

А во взгляде его много и всё о боли. Страшной боли. Груз собственной вины (проклятая наивность!), гнева (как посмела?), тоски (и даже она…) и безнадёжности (нет веры!) – страшный взгляд. Прожитые годы и боль одна, и тоска одна и разочарование.

В подземном мире все играют против всех и каждый сам за себя, но Сельдфигейзер захотел жить ложью, захотел поверить, что есть даже в подземном мире свет и надежда, что…

Он тряхнул головою. Поздно! К чему сокрушения? Это просто очередной урок, это всего лишь испытание, которое он должен пройти, чтобы вернуться в мир живых, прожить заново и так прожить, чтобы не вернуться уже в подземный мир.

В ангелы ему, конечно, не попасть, но в добродетели отметиться он сумеет. Надо только закончить с этим уроком, и можно подавать долгожданное прошение и будь что будет!

–Ну прости ты меня! – Вериф не выдержала гнетущего молчания Сельдфигейзера и тяжести его взгляда, пала на колени – жалкая, ничтожная, бесконечно слабая, рыдающая. – Прости меня, прости! Я не хотела! Это всё это место, это всё демоны, черти…я бы так…я бы никогда!

Она захлёбывалась рыданиями и Сельдфигейзер позволял ей это. Он смотрел без любопытства и какого-либо чувства на её истерику и чувствовал, как растёт в остатках его души безразличие к ней.

Пусть её убьют, поставят на другое место или растерзают – ему-то что? Его участие кончено.

–Прости! – взывала Вериф и Сельдфигейзер вздохнул:

–А я не буду.

Он знал, что в его праве было убить её, покарать или просто наказать любым способом. И в его праве было её же простить. Но для всего требовалось испытывать какие-то чувства, а у него к ней их не было. Осталась пустыня в островке, что раньше носил имя Вериф.

Сельдфигейзер чувствовал, что поступает верно. Он не даровал ей наказания – так поступил бы ангел. Он не простил её – так поступил бы демон. А Сельдфигейзер заблудился меж ними и хотел к людям, где мог бы стать кем угодно или не стать никем, где ему была бы возможность вырастить в островках души новые сады для разных имён и судеб.

–Тогда убей! – Вериф смотрела с ужасом. Слёз в ней больше не было.

–Не буду, – повторил Сельдфигейзер как-то даже весело. – Я не буду ни карать, ни прощать. Я не хочу.

–Убей! – взмолилась Вериф, непонимающая, слабая, наивная, знающая лишь две стороны существования.

–Не хочу, – Сельдфигейзер поднял глаза вверх, где под слоями этажей и коридорами была почва и мир смертных, – слышите?

Вериф смотрела на него как на безумца. Она не могла сообразить, не понимала и это начинало забавлять Сельдфигейзера.

–Прощай! – он махнул ей рукой и вышел прочь из архива, оставив её также стоять на коленях – надо будет, поднимут и без него.

***

Сельдфигейзер боялся, что Михаил не отзовётся. Сколько было у него мгновений от подачи прошения наверх до того мига, когда САМ узнает об этом и разгневается? Секунда?

Что ж, этого бывает больше чем достаточно, если цель того стоит. Сельдфигейзер подумал и решил, что стоит. Подумав же, он поднял руку вверх и обратился к свету:

–Михаил, к тебе взываю! Ты обещал мне заступничество, и я молю тебя о нём. Я – пришедший из плоти, крови, земли, воды, огня и тьмы, прошу твоего щита, слова, силы…

В пальцах Сельдфигейзера запульсировал свет. Он нарастал, ослеплял ему зрение и это уберегло Сельдфигейзера от тьмы, что расширялась за ним, создавая портал для САМОГО, услышавшего слова своего демона, обращённые к свету.

Уже было близко дыхание смерти, уже пламя обжигало одежды, но Михаил отозвался. Сельдфигейзер успел вырваться, и удар бывшего хозяина пришёлся на пустоту.

Задыхаясь, Сельдфигейзер кашлял ещё с минуту, а потом вдруг сумел вдохнуть и почувствовал свежесть, и ветер, и шум листвы и солнце…

Он был один в мире живых. Предатель подземного царства, получивший второй шанс на жизнь, а не на существование. Теперь, если вернуться в новом посмертии – пощады не будет. Значит, остаётся путь вверх, путь добродетели и исправления, милосердия, и…

Сельдфигейзер удивился, ощутив странное жжение на щеке. Он коснулся кожи, которая радовалась солнцу и воздуху, и почувствовал под пальцем влагу. Слёзы?

Слёзы. Создание ангелов, посланное в облегчение людским печалям и радостям. Слёзы – злые ли, радостные, расставания и встреч, безысходности и удачи – слёзы святых и грешников – великое творение, достигшее подземного мира, и ставшее там оружием.

Сельдфигейзер смахнул слезинки и огляделся. Он стоял на перекрёстке лесных тропинок и каждая её часть куда-то вела. У него был настоящий шанс идти и выбирать самому. Не примериваясь, Сельдфигейзер пошёл на юг, решив, что неважно даже, куда ведёт его дорога, он везде сумеет прожить достойно, искупить свои ошибки и залечить пустыню, что оставил ему подземный мир.

О Вериф ему тоже подумалось, но это было мгновение, и оно прошло, вытесняемое свежестью, которой Сельдфигейзер не мог надышаться.

–Плевать! – решил Сельдфигейзер о ней. – Я сделал всё, что мог.

Но слеза предательски обожгла ему ещё раз щёку – разочарование никогда не проходит бесследно и даже то, что Сельдфигейзер упрямо продолжил свой путь, не исцелило его. Он всё ещё был демоном, а они страдают вечность, не стеснённые жизнью и смертью, опасающиеся одного Ничто, от которого Сельдфигейзер только что увернулся.

Пока, во всяком случае, увернулся.

Ответчик

Архангел Михаил был уже в той должности и в том положении существования, когда можно позволить себе несколько минут отдыха. А что? Всех дел не переделаешь, да и как эти самые дела делать, когда на всякое действие и вмешательство три сотни согласований пройти нужно, чтобы ни подземное царство не возмутилось, ни небесное, ни людское. А пока это согласование пройдёт, пока бумажку из одного кабинета в другой пронесут, пока подпишут, пока посовещаются – словом, не в той он должности, чтобы на мелочи срываться и носиться.

Деяния его крупные, согласования, как следствие, тоже. Но у него есть помощники, вот пусть и опыт перенимают. Михаил всё сделает, но когда получит разрешение и документ. За текущими же событиями ему следить тоже уже необязательно: какие дела да судьбы поменьше, потоньше – дежурные отследят, если экстренная ситуация – сообщат.

А великие судьбы да великие деяния, такие, что в истории гремят потом долгие годы, да такие, что на слуху у всех – редкость. Да и не один архангел же в небесном мире! А работою надо делиться – то добродетель.

И в редкие минуты отдыха славно подумать, посидеть, посмотреть в мир или просто подремать, но…

Лезут, лезут!

Сначала Михаил попытался не заметить стук – мало ли? Показаться может везде и всюду, но стук повторился и был уже куда громче. Проигнорировать не получилось.

–Крест и пламя! – сквозь зубы проговорил Михаил, но всё же строго и сухо дозволил войти.

На пороге показался Асалия – посланник, гонец по самому Небесному царству.

–Чем могу помочь? – спросил Михаил всё ещё строго. Появлении Асалии это серьёзно – просто так он не придёт.

–Прости, Светлейший, – Асалия сам был смущён, – прости, не хотел тревожить, но дело.

–Чем могу служить? – Михаил изобразил дежурную улыбку, хотя, конечно, радоваться ему было нечему.

–Письмо тут пришло, Светлейший, – Асалия подошёл к столу Михаила – всегда содержащемуся в идеальном, каком-то болезненном порядке, – вот. От Подземных.

Михаил взглянул на конверт, который протягивал ему Асалия. Брать не решался. Взять означает принять.

–Неси в Канцелярию, – посоветовал Михаил, – письма такого рода передаются туда.

Асалия побледнел и смутился ещё больше.

–Светлейший, оно уже было в Канцелярии. Его поручили вам.

В принципе, об этом можно было догадаться. Асалия даже старше Михаила, и, сколько только помнил Михаил – всегда был в чине гонца. За эти тысячелетия он уже должен был блестяще выучить алгоритмы и правила, так что ошибка исключалась. Но хотелось протянуть мгновение, выдержать минуту прежде, чем неизбежно погрузиться в бумаги.

Михаил молча взял из пальцев Асалии конверт. Конечно же, тот был вскрыт – аккуратно, по шву…

–От тебя ждут ответа до полуночи, – всякое смущение из голоса Асалии пропало, как и заискивающий испуг, как и нарочитая бледность.

Михаил ничего не ответил. Он углубился в письмо, содержание которого предвидел.

На обугленном по краю листе чернильно-кровавой вязью были выведены неизбежные строки:

«В Небесное Царство от Царства Подземного.

Светлейший Владыка, посылаем Тебе почтительный привет и скорбную весть! Из нашего Царства вырвался мятежник, предатель и губитель-отступник, демон по имени Сельдфигейзер. Это новость, которая имеет последствия для нас и для вас, а значит, в наших общих интересах вернуть мятежника и подвергнуть его наказанию.

Мы не обвиняем Царство Твоё в пособничестве отступнику. Мы не обвиняем последователей Твоих в соглашениях с отступником и с помощью ему.

Но мы настоятельно рекомендуем провести в рядах Твоих расследование и сообщить до полуночи о результатах в Подземное Царство.

Также настоятельно рекомендуем помочь Подземному Царству в поисках отступника и не препятствовать нашему встречному расследованию.

Самаэль»

Михаил знал, что так будет. Не было удивления ни письму, ни тому, что отписано оно именно ему (Владыка всё видит!), ни уж тем более сроку и нахальному тону письма – Самаэль, как, наверняка любой мелкий демон Подземного, знают, как сбежал Сельдфигейзер.

Сельдфигейзера Михаил знал очень хорошо. Во-первых, по службе архангел должен знать, кто состоит на службе Подземного; во-вторых, чего таить – сотрудничали они, тайно сотрудничали.

Дело в том, что Сельдфигейзер не хотел оставаться в Подземном Царстве, не желал себе карьерного роста и очень хотел вернуться к людям, прожить новой жизнью, искупить грехи и снять с себя клеймо демона. Михаил знал таких демонов, но у Сельдфигейзера, в отличие от многих других, хватило нахальства и силы, чтобы найти путь к архангелам и передать им своё желание.

Михаил тогда колебался ещё, стоит ли сотрудничать с демоном, не есть ли это ловушка для Небесного Царства?..

Но всем нужно давать шанс. Архангел переговорил с Сельдфигейзером и от разговора этого всё и началось. Сельдфигейзер, поняв своё положение, принялся губить и смягчать ненужные демонические явления своих соратников. Он предавал своих же демонов и демониц, которые должны были творить определённые бесчинства, сдерживал их, как умел, шпионил, передавал архангелу документы из архивов, и ждал возможности покинуть опротивевший ему подземный мир.

Из всех чинов с Сельдфигейзером работал лишь Михаил – ему доставало силы, чтобы пройти незамеченным мимо постов Подземного и переговорить в очередной раз со своим внезапным помощником.

Но Михаил всё равно предупреждал:

–Если тебя поймают твои же, то я не заступлюсь.

–Не по-ангельски, – Сельдфигейзер попытался тогда выторговать себе гарантии. Конечно, риск ему был больше, чем Михаилу. Если архангелу грозило понижение в чине при поимке, с архангела до ангела, то Сельдфигейзеру грозило Ничто, из которого не возвращаются, в котором нет ни жизни, ни смерти, ни голода, ни жара. Есть Ничто. Пустота и бесплотность.

Но Сельдфигейзер рисковал, и это нельзя было не оценить.

–Он поступает так из эгоизма, – заметил как-то архангел Рафаэль, когда Михаил докладывал об очередной встрече с Сельдфигейзером, – он ратует за себя одного. Это есть эгоизм, и, следовательно, грех.

–Подождите! – Михаил, который ещё четверть часа назад сам посмеивался над Сельдфигейзером, внезапно обиделся за него, – разве важен мотив добродетели? Он ведёт к благу, а значит – допускается. Демон, желающий искупления…

–Не перестаёт мыслить как демон. Он жаждет покаяния, но не от грехов, а от того, что ему тошно находиться там, где он находится, – перебил Рафаэль.

–Он помогает людям, – Михаил был неплохим оратором, но растерялся от внезапного неприятия.

–Он делает это не ради людей, а ради себя, – заметил Рафаэль. – Значит, его благо остаётся демоническим.

–А разве люди не делают блага другим ради себя? – ещё один архангел, но на этот раз Сариэл, влез как всегда бестактно.

–Там, мы сейчас вообще не до того договоримся! – архистратиг Габриэль почти се совещания и заседания отмалчивался, следя за порядком. Его чин стоял над чином архангелов, и поэтому его молчание было дозволительным. Вмешивался он лишь в споры.

–Рассуди! – попросил Рафаэль, оборачиваясь к нему. – Кто прав? Я говорю, что демон, который желает блага для себя, остаётся демоном, даже если в мотивах его лежит добродетель.

–А я говорю, – продолжил Сариэл, посерьёзнев при вмешательстве Габриэля, – что люди часто совершают добродетельные поступки ради себя, это помогает им чувствовать себя лучше. И неважен мотив, важен итог.

–А я говорю, – не выдержал Михаил, – что пора перейти к практическому решению. У нас есть возможность дать гарантию Сельдфигейзеру или не дать её. Мы пользовались его услугами, и когда я советовался с вами же, вы все были за то, чтобы Сельдфигейзер помогал нам, и мы принимали цену – его возвращение. И сейчас, когда всё ближе момент принятия решения…другими словами, что началось-то?

–Рассуди, – повторил Рафаэль.

Габриэль в лице не поменялся – не по чину ему меняться из-за очередной словесной перепалки архангелов. Что с них взять, когда сам Владыка не влезает в эти споры? Люди придумали речь и философию, споры и рассуждения, и заразили этим всё небесное царство. Зло и добро то оказывались в путаницы речей и переводов зеркальными, то продолжали друг друга, то были одни и тем же…

А между тем правда была проще и от этого непостижимее.

–Свет рассудит, – ответил Габриэль спокойно, – вы все призваны защищать его. И вы все призваны вести людей. Но и Подземное царство их ведёт, оно же их и защищает, как мы. Абсолютного света не будет, как не будет абсолютной тьмы. А если говорить о сущности Сельдфигейзера…что ж, я предлагаю решение, которое устроит всех.

–Пир? – предположил Сариэл, видимо, попытавшись шуткой унять напряжение.

–Нет, мой друг,– Габриэль поднял взгляд на Михаила, – ты всё это начал, тебе и решать, как с ним поступить. Если согласен взять на себя ответственность за его возвращение и деяния среди людей, вернём. Если нет…

–Погодите…– Михаил поднял руки, – послушайте! Когда я пришёл и сказал вам, что Сельдфигейзер хочет вернуться, вы все сказали, что мы готовы его вернуть. Но теперь, когда его действительно придётся вернуть – это решение на одном мне?! Как-то…не по-ангельски!

–Ты знаешь его лучше нас, – объяснил Габриэль, – ты видел его мысли и видел его глаза. Если прочёл ты в них покаяние, если узрел в них добродетель – ты уже знаешь, как поступить.

Архангел Михаил задумался, вспоминая и мысли. И взгляд…да, в Сельдфигейзере было сопротивление всему миру, в котором он очутился, и желание прожить иначе.

–Да, – кивнул Михаил.

–А если он знает, зачем мы здесь собрались? – поинтересовался Сариэл, но снова не был услышан.

***

–Гарантий не будет, – сказал Михаил Сельдфигейзеру, – соглашений тоже.

–Всё ещё нечестно! – Сельдфигейзер принял условия этой игры. Он знал, что Небесное Царство не захочет себя марать возможным поражением, но не хотел сдаваться легко.

–Честно, – усмехнулся архангел, – официальное соглашение требует официального присутствия представителей трёх царств, и, как следствие, большого шума.

–А если не очень официально? – буркнул Сельдфигейзер, зная, что Михаил прав, но по старой демонической привычке капризничая.

–Я обыскал всё Небесное Царство, – Михаил развёл руками, – и, не поверишь, не нашёл ни одного нотариуса! Прямо провалились…куда-то.

Сельдфигейзер не оценил шутки и лишь мрачно кивнул, согласный на всё ради шанса на возвращение.

Проверить слова Михаила Сельдфигейзеру пришлось очень скоро. Подземное Царство начало жёсткое расследование давних событий, в которых он был замешан, и Сельдфигейзер, не желая представать перед судом, воззвал к Небесному.

Михаил колебался, но уже запоздало. Сначала он дозволил Сельдфигейзеру подняться, а только потом с ужасом подумал о том, что сделал и что теперь будет, если Подземное…не узнает, нет. они не идиоты, он уже знают! Но вот смогут ли доказать?

Если да – скандал.

Если нет – не пойман, а значит, не сговорившийся архангел.

***

И вот…письмо! До полуночи. Отписано Михаилу – Владыка знает всё произошедшее, как всегда знает и велит разобраться и дать ответ.

Михаил берёт пергамент, но строки не идут. Хочется, конечно, и посмеяться над Подземным Царством, ткнуть их в неловкость положения, но ссориться нельзя. Да и потом, если Сельдфигейзер пройдёт искупление на земле, может быть, и других демонов удастся сманить?

Михаил честно попытался написать и даже взялся за перо, и вывел бодрое начало: «Небесное Царство к Подземному. В ответ на Ваше письмо о Сельдфигейзере мы с сожалением сообщаем, что не владеем информацией о его побеге и местонахождении, поскольку…»

–Поскольку следить за кадрами надо лучше! – Михаил лихо перечеркнул всё написанное. Начало, казавшееся ему удачным, опротивело.

Он понял, почему отписали ему. Дело не в том, что он работал с Сельдфигейзером! Нет, не в этом. Дело в том, что Михаил скажет сам себе и другим, признает ли свою роль?..

Архангел понял – это очередной путь веры. Нужно пройти с достоинством. Что ж, тогда новое начало.

«Небесное Царство к Подземному Царству. В ответ на Ваше письмо о Сельдфигейзере сообщаем, что и без служебного расследования сподвижником отступления демона стал Архангел Михаил…»

Михаил осёкся. Не вязалось в одном предложении «отступление» и «Архангел». Что ж, ещё раз.

«Ответственность за отступление вашего демона лежит целиком и полностью на Архангеле Михаиле. Упомянутый архангел способствовал возвышению Сельдфигейзера, желая спасти его от окончательного падения и помочь выйти на искупление…»

Слишком много пафоса. Да и странно, что Небесное Царство так легко выходит на конфликт. Получив это письмо, Подземное может подать прошение и разъяриться…

Об этом Михаил как-то сразу не подумал. Ситуация из очевидной же превращалась в нечто невразумительное.

Отринув всякую гордость, Архангел поднялся и направился к Архистратигу Габриэлю.

***

–И в чём проблема? – спросил Габриэль с тем же ледяным спокойствием, что и всегда.

–С тем, что это правда. Я знаю, где он и знаю, что служебное расследование выйдет на меня, хоть я и сам могу покаяться.

–Ещё раз…в чём проблема? – Габриэль был воплощением льда. Что происходило за маской этой непроницаемости знал, наверное, только Владыка. Но силу ощущал и Михаил. И не хотелось ему встать против этой силы однажды.

–Если я скажу правду, то я вооружу Подземное Царство против нас, – объяснил Михаил. – У них будут все основания на расследование, компенсацию и презрение.

–Тогда не говори, – легко отозвался Габриэль.

–Я же архангел! – Михаил даже задохнулся от возмущения. – Архангелы не лгут!

Габриэль улыбнулся одними уголками губ, но глаза его остались непроницаемыми и ледяными.

–Помнишь ли ты наш разговор о том, является ли личный мотив добродетелью или это всё-таки эгоизм? Рафаэль, сам того не зная, поднял интересный вопрос.

–К чему ты ведёшь, Светлейший? – Михаил чувствовал, что ответ ему не понравится.

–Я веду к тому, что тебе предстоит выяснить этот ответ. Не для всех, для себя самого. Ну, ещё, пожалуй, для этого Сельдфигейзера.

Михаил чувствовал правильно. Ответ ему не понравился. Понятнее не стало, что отвечать было неясно.

–Я бы выяснил, Светлейший, если бы ты навёл меня на мысль. На кону козырь для Подземного Царства против нас. Я боюсь, что могу дать неверный ответ.

–Так уж боишься? – со странным смешком уточнил Габриэль.

–Проблем никто не хочет, как я понимаю, – Михаил вглядывался в лицо архистратига, тщетно ища в нём какую-то подсказку.

–Тебе решать, – ответил Габриэль и склонил голову набок, давая ясно понять, что аудиенция окончена и Михаил остался ни с чем.

Решать самому! Да это издевательство. Да и добро бы, если бы решение касалось одного Михаила! Так нет же, нет! и никакой чёткости, а ведь верный путь лишь один.

–Крест и пламя…– выругался Михаил и потянулся в очередной раз за пером и чернильницей.

***

–Хозяин, вам письмо, – демонический дух заискивающе смотрел снизу вверх на Самаэля.

–От кого? – Самаэль не глянул на своего прислужника, много чести!

–От Небесного Царства! – прислужник трепетно протянул древнему демону светлый конверт, скреплённый серебряной печатью.

Самаэль криво усмехнулся – эти архангелы такие предсказуемые! Думали, что сумеют обойти все заслоны тьмы, что обхитрят всё Подземное Царство! Даже если удалось вывести Сельдфигейзера отсюда, это не говорит о том, что они победили: Небесному Царству пришло время каяться, а Сельдфигейзеру пора бежать – его порвут при жизни, а когда он окажется в посмертии там, откуда пытался сбежать, он поймёт, что все муки преисподней ещё даже не начинались.

От тьмы не скроешься – она в каждом.

–Попались! – ликовал Самаэль, раскрывая конверт. Он уже предвидел, как САМ наградит его за такую ловкость. – Ну…

Он осёкся, побледнел. Несказанные слова застыли на его устах. Прислужник, ощутив угрозу, помертвел, отполз в сторону.

А перед глазами Самаэля сверкали строки…издевательские сухие строки:

«В Подземное Царство от Царства Небесного.

В ответ на ваше письмо о демоне-отступнике по имени Сельдфигейзер мы с сожалением вынуждены сообщить о том, что проведение служебного расследования не дало никакого результата. Местонахождение отступника нам неизвестно.

Большего сообщить не можем, Архангел Михаил».

Блестящие перспективы лопнули в одно мгновение. Самаэль остался в дураках.

–Подлец! Мерзавец! – бушевал он. – Ангелы же не могут лгать! Не могут! Им запрещено! Их мораль запрещает им лгать…поганцы!

Он бушевал и был страшен в своей ярости. А ещё был не совсем прав. Да, ангелы, и уж тем более архангелы лгать не могут. Но Михаил и не лгал. По его собственному признанию на высшем заседании он лишь слегка слукавил и сказал правду в определённом смысле. А про это речь в законах Небесного Царства не шла.

Рождество

Наступления Рождества Азазель ждал с нетерпением. Да, конечно, это было тайной – ни один демон бы не понял, заяви Азазель подобное хоть кому-нибудь. Но Азазель давно умел хранить тайны, и эту – самую дорогую, самую хрустальную и робкую берёг пуще всего на свете. Пожалуй, единственное, что могло бы переплюнуть силу этой тайны – дружба с Люцифером. Хотя…дружба – это слишком громкое слово.

Друзьями они были, когда стояли в одном ряду, когда были ангелами, когда были неразлучны мыслями и поступками, проказами и добродетелью. А потом Люцифер поднял бунт, повёл с собою часть небесного мира и был низвергнут. Пав же во тьму, лишившись самой светлой своей части, Люцифер возвысился во тьме. Отныне он был господином, властелином и владыкой Подземного Царства, а Азазель при нём был одним из слуг. Да, Азазель был привилегированным, но всё-таки слугой. Но Азазель легко смирился с этим и продолжал делать вид, что его дружба с Люцифером так и осталась дружбой и не приобрела никакого оттенка. Люцифер, впрочем, вёл себя схожим образом. Он давал привилегии Азазелю, каких не давал никому, советовался с ним и был почти откровенен…

Может быть, тосковал по прошлому? Тосковал и бежал от него. А может быть нуждался в отражении своих мыслей? Или, что ещё проще, держа рядом Азазеля, вспоминал о своём могуществе, ведь когда-то они были равны.

Так или иначе, но Азазель оставался предан Люциферу, и готов был даже ступить в Ничто, если тот попросит. Однако эта преданность отзывалась необходимостью: Азазель должен быть всегда открыт мыслями к Люциферу или быть в пределах доступности к хозяину. Это порою раздражало. К тому же Люцифер не отличался тактичностью, и врывался в сон, в размышления и даже в минуты напряжённой работы, вторгался в мысли, требовал, спрашивал, шутил.

И один только день, вернее, одна ночь и следующий за нею день освобождали Азазеля от этой власти. Пусть ненадолго, но он выбирался на полную свободу и дышал, ходил по улицам людского мира, вглядывался в лица.

Разумеется, речь о Сочельнике и Рождестве. В эту ночь и в день у Люцифера портилось настроение. Из года в год, из века в век, как родился этот младенец, Люцифер не знал покоя, и всё силился понять то, чего не был в силах понять: почему люди выбрали младенца, а ещё хлеще – человека, пусть и полукровку, в свои защитники?

В ночь перед и в сам день Люцифер не трогал Азазеля. Он не появлялся на совещаниях. И сам не затевал их. Он исчезал (может быть и впрямь исчезал) из всех ветвей и плетений Подземного Царства, не ел, не пил, не говорил ни с кем из демонов и не попадался на глаза. Кое-кто из демонов, особенно из новичков, выдыхал, полагая, что владыка Подземного отправился на отдых или смягчился, но это было глубоким заблуждением: проходил Сочельник, проходил день рождества и Люцифер появлялся и спрашивал, крепко спрашивал за всё, что не было сделано за период его отсутствия и за все совершённые промахи. Именно поэтому высшая знать демонов предпочитала не замечать того, что хозяина нет. Он появится, совсем скоро, и тогда держись…нет уж, лучше сделать вид, что он по-прежнему есть и может явиться в любую минуту, и свои легионы также держать в этой мысли!

А вот Азазель не желал упускать этого краткого отгула. Он заранее переправлял дела, кое-что отметал, кое-что перепоручал, словом, делал всё, чтобы расчистить себе несколько часов прогулки по людскому миру. Да, вы можете заметить, что в Людском Мире в Сочельник и Рождество блуждают архангелы и сам архистратиг, соблюдая порядок и безжалостно ловя демонов, которым запрещено быть в людском мире в эти святые часы. Да, вы можете так сказать. И будете правы. Но Азазель был высшим демоном, и умел укрываться от надзоров ангелов и архангелов, а архистратиг его не трогал: негласное соглашение действовало меж ними – Азазель блуждает в Рождество и не творит ничего, связанного с работой, а архистратиг закрывает на это глаза.

Так до тех пор, пока кто-то из них не попадётся начальству. И Азазель даже не знал, что хуже: попасться в руки Небесных и затеять разбирательство или открыться Люциферу в своём рождественском блуждании и, без сомнения, встретить презрение в его глазах?

Азазель знал, что рискует, но демоническая натура на то и демоническая – зовёт к свободе, подлая! И Азазель, дождавшись положенного часа и выждав для верности ещё четверть от нового, через тайную тропу, доступную его силе, выскользнул в мир людей…

***

Азазель шёл по заснеженным улицам, наслаждаясь свежим воздухом и шумом. Повсюду была суета и толкотня, звучали какие-то смешки, и голоса образовывали удивительный хор: каждый на свой лад, но вместе – восславление праздника. Вокруг люди спешили за последними покупками, спешили жить и резвиться. Даже чинные и благородные дамы и господа и то припускали быстрее и даже позволяли себе насмешливые движения и небольшое хулиганство в гримасах.

Это веселило Азазеля.

Улицу же, по которой неспешно, выделяясь из толпы, проходил Азазель, затопило запахами. Тут был и еловый аромат, и свечной, и какой-то сладкий цитрусовый, и запах печёных орехов, мёда, каких-то специй…с большим удовольствием Азазель унюхал в этом плетении ароматов праздничный яблочный пирог и шоколадный пудинг, а ещё – едва ли не у каждого прилавка – торговцев с жареными каштанами и шоколадно-ореховыми палочками.

Это дурманило Азазеля.

В витринах – блестящих, залитых дрессированным светом множества свечей – стояли ёлки разных мастей, на каждой блестели стеклянными и перламутровыми боками игрушки, изображавшие и привычных лошадей, оленей, и звёзды, и домики, снежинки. У одной витрины Азазель застыл на несколько минут – велико было искусство в руке, что вырезала для этой елки фигурки ангелов…

Азазель залюбовался против воли: живые получились ангелы. В блеске лака и свечей казалось, что ангелы улыбаются и плачут. Один был точь-в-точь как Люцифер – такие же золотые кудри и такой же взгляд.

«Хотел бы я познакомиться с мастером!» – усмехнулся про себя Азазель, и заставил себя идти дальше, идти вдоль витрин. За которыми таились шелка, кружева, платья, подсвечники, многоэтажные пироги, свечи, засахаренные дольки апельсина, чаши с мёдом и орехами, кубки с винами – всё для праздника, всё для жизни! Азазель искренне улыбнулся в витрину, за которой блестел жиром и золотистой корочкой большой гусь на деревянном блюде, помахал рукой какой-то девочке, что выбирала в другой витрине куклу…

Азазелю стало хорошо. Он был хозяином жизней, и чувствовал единение с миром.

Он даже неожиданно раздобрел и расщедрился, и сунул мальчонке-попрошайке серебряную монету…

Ох, если бы описать словами, что это была за монета! Совершенно чужая для этой земли, она уже стоила даже бы здесь пару сотен обыкновенных монеток! И век, и страна, и редкость… да, Азазель просто дал, не рассчитывая будущего мальчонки, дал, потому что захотелось.

И дела ему не было до того, что этой ночью мальчонку прирежут в ближайшей подворотне за эту монету ребята постарше, которые не оценят редкости, но поймут: вещь стоящая! Убийцы понесут монетку к старому скупщику, про которого точно знали, что тот не брезгует нечестно добытым. Скупщик их, конечно, обманет и только через пару столетий стоимость этой монетки, удивляясь такой диковинке, смогут по достоинству оценить целой комиссией исследователей и мастеров…

Но Азазелю было не до мальчонки. Он просто сунул ему монетку и пошёл дальше, насвистывая что-то лукаво-весёлое и залихватское.

Миновав же проулок, убегая от блестящих витрин в проходы, где уже не так ярко, но по-прежнему празднично и ещё более уютно от настоящих, приготовленных для домочадцев угощений, Азазель даже подмигнул симпатичной барышне. Та залилась краской и зашепталась со своей компаньонкой. Азазель расхохотался: он знал свои возможности и своё лукавство. В мыслях у него не было сбивать эту барышню, пробуждать в её птичьей душе чувства, но захотелось подмигнуть, повеселить себя…

Для него – мимолётность. Для неё – самое яркое впечатление за недолгую жизнь. Он пошёл дальше и забыл её лицо, она загадала встречу «с таинственным незнакомцем» ещё два десятка раз в Сочельник, прежде, чем успокоилась и поняла, что встречи не будет.

–Наверное, он был ангелом! – горестно решила она и заставила себя забыть встречу…

А Азазель пошёл дальше. Миновав ещё проулок, Азазель понял, что может вернуться кругом или пройти к ледяному парку, где уже резвилась ребятня, или поддаться на достигший его ноздрей тонкий аромат имбиря, корицы и шоколада.

В еде Азазель, как демон, в общем-то не нуждался. И он превратил еду в способ получения удовольствия, от того и стремился есть только настоящее, доставленное контрабандой из людского мира, что ему, как привилегированному, конечно, позволялось.

«До следующего рождества ещё долго!» – решил Азазель и пошёл на запах, и вскоре достиг своей цели – спрятанной в стекле и рождественских свечах маленькой пекарни, куда с удовольствием нырнул, и, не примериваясь к языку, легко подстраиваясь под землю, в которую прибыл, заказал себе пудинг, горячий шоколад и большой кусок яблочно-орехового пирога.

Он уже расправился с ароматным пирогом, и приступил к пудингу, когда рядом с ним произошло движение: открылась дверь, сквознуло, мелькнула чёрная сутана…Азазель ткнулся в чашку, дабы не смущать священника своим присутствием (некоторые люди обладают такой чувствительностью, что даже демонов могут разглядеть, а кому такой сюрприз на Рождество-то нужен?).

–Отец Рамон! – девушка, поставившая четверть часа назад тарелки и чашку перед Азазелем, обрадовалась гостю. – Как мы рады! Мы уже беспокоились, что по такому вечеру вы и не дойдете до нас!

–Да как бы я мог не прийти? Всё готово? – спросил смутно знакомый голос и Азазель с сожалением оторвался от горячего шоколада, прислушался, не понимая, что его смущает.

–Да, вот. Три дюжины имбирных пряников, – девушка протянула свёрток. – Ещё тёплые.

–Спасибо, Эрмина. Света в твой дом и счастливого Рождества, – отозвался священник и поспешно вышел.

Азазель просидел ещё пару секунд, осознавая, затем подорвался и рванулся за священником. Он узнал голос. Этот голос принадлежал Сельдфигейзеру!

***

Есть такая категория душ, на которые никогда никто не ставит. Мол, способности средние, если будет проявлено усердие, то тогда – да, может быть и поднимется до чего-то значимого, но в общем – ловить нечего, дарования нет, сила сонная и ленивая.

Сельдфигейзер принадлежал к такой категории душ. Он не был рождённым демоном, он стал им после смерти, когда количество его дел был взвешено на Заседании и его швырнули в Подземное Царство. Причём Сельдфигейзер остался себе на уме. Он не рвался в высшие чины, и не скрывал, что хочет вернуться в мир людей. Более того, он даже был лишён демонической жестокости и покровительствовал более слабым, не заслужившим титула демона, душам. Заглядывал в гости, помогал, подбадривал…

И раздражал весь демонический союз. В конце концов, когда не удалось Сельдфигейзера поднять по классической карьерной лестнице, его решили заманить хитростью: он должен был принять участие в резне Святого Варфоломея и тем заслужить новые почести и доказать свою демоническую принадлежность. Но как же…

Сельдфигейзер обхитрил всех! Он сумел, потому что никто от него этого не ждал. Однако Сельдфигейзер понял, что участие в резне не позволит ему никогда вернуться в мир людей, и…сумел связаться с архангелом Михаилом, и сговориться с ним. По договору вышло, что Сельдфигейзер прячет и спасает несколько людей, а Михаил выступает его защитником и помогает рвануться из Подземного Царства, когда придёт срок. Срок пришёл не сразу, но пришёл. Когда запахло жареным, и стало понятно, что против Сельдфигейзера шпионила одна из тех душонок, которой он покровительствовал, Сельдфигейзер совершил рывок из Подземного Царства!

Он скрылся. Щёлкнул по носу всех демонов, которые из гордыни не обратили внимание не такого слабого демона как он, и упустили все его сговоры с Михаилом! И даже официальное прошение и жалоба в Небесное Царство не принесли итога: Михаил открестился от всего, и сказал, что понятия не имеет, где сейчас Сельдфигейзер. Разумеется, демона-предателя искали. Но не нашли.

И вот теперь Азазель рванул за ним, после случайной встречи, бросился, развернул за плечи и увидел знакомое лицо и знакомую фигуру, облачённую в сутану священника!

***

–Свет тебе, мирянин! – разумеется, Сельдфигейзер, он же отец Рамон, он же – предатель обыкновенный, он же отступник от демонов, не рад встрече с привилегированным слугою Люцифера.

–Ах ты сволочь…– Азазель даже не знает, оторвать ли Сельдфигейзеру голову или так, руки пока хватит? – Предатель! Ублюдок!

–Стой! – Сельдфигейзер поднимает руку, прося демона об отсрочке, – дай сказать, убить всегда успеешь!

Азазель молчит – позволяет. Убить его он, действительно, успеет. И сделает это, сомневаться не надо.

–Это было не моё место! Я ужасно страдал. Я хотел к людям. Хотел служить им. Хотел…

–Сутана тебе к лицу, – замечает Азазель и не может удержать смешка.

Это правда. Сутана сидит на Сельдфигейзере – вчерашнем демоне – как влитая. И сам он выглядит строго и возвышенно. Это ли демон-тень? Это ли слабое ничтожество, которое так усиленно пытались утопить во мраке? Священник! Держите меня семь столпов мира, шесть не удержат!

–Не издевайся, – в лице Сельдфигейзера мечется тоска. Не страх даже, хотя страх был логичен, а именно тоска. – Думаешь, я жалею? Я бы ещё раз сбежал. И ещё бы раз. И ещё…если б только мог.

–Чего тебе, собака, не хватало? – Азазель интересуется всерьёз. Он не понимает поступка Сельдфигейзера.

–Света, – отзывается Сельдфигейзер. – Я неправильно жил, и хотел это искупить. Теперь я помогаю людям, теперь я священник. Я видел тьму, а значит, я могу рассказать о свете.

–Ты предал нас! – Азазель смеётся. – Думаешь, это сойдёт тебе с рук? Думаешь, что пряники и сутана искупят твою сторону? Заберут твою суть и всё забудется? Да ты же когда сдохнешь, снова у нас будешь…если не раньше!

–Я не жалею, – твёрдо произносит Сельдфигейзер и поднимает голову к небу. Там бесятся звёзды, загораются и гаснут, подмигивают, светят…

–Дурак, – вздыхает Азазель. – Да и с архангелами снюхиваться – последнее дело, это тебе каждый скажет!

–Разве ты не скучаешь по небу? – Сельдфигейзер верит в то, что прав. Он налетает на Азазеля, будто бы может оказаться сильнее его.

–По небу? Нет.

Азазель не лжёт. Его небом была служба и дружба с Люцифером. Службу он променял на свободу, а Люцифер превратился в господина, но ведь остался! О чём жалеть? О раболепии? О заискивании перед человеком?!

–Нет, не жалею, – повторяет Азазель.

–Тогда ты счастлив, – Сельдфигейзер улыбается и плотнее перехватывает свёрток с имбирными пряниками. – По-настоящему счастлив. А я счастья не знал. Во всём Подземном мире не знал. И за глоток воздуха я готов отдать вечность…

–Романтичный бред! – Азазель мрачнеет. – Никогда не любил поэтов и мечтателей. Суть в том, что есть мир, которому ты принадлежишь. Ты можешь облачаться в сутану, можешь обвешивать себя крестами и обкладывать свой дом солью…да хоть на потолок с библией лезть! Ты демон. И ты навсегда останешься демоном!

–Нет, – Сельдфигейзер твёрд. По жизни и в посмертии он не был столь категоричен, и если приходилось ему отказывать, он отшучивался. Здесь же – твёрдость. Скала. Столп мира.

–Да, – Азазель качает головой и вскидывает ладонь. В ладони пульсирует тьма – кусок бесконечной силы, беспощадной, слепой и яростной. Он сожжёт Сельдфигейзера. Так должен поступить каждый уважающий себя демон: должен покарать предателя.

–Люциферу не достать было трон, – Сельдфигейзеру хочется отшатнуться, но усилием воли он заставляет себя стоять. Имбирные пряники, теплеющие через свёрток, касающиеся его ладоней своим рождественским теплом, напоминают ему о том, что трусить нельзя. – Владыка уговаривал его смириться…так?

Об этом не пишут в книгах для новичков. Об этом не сказано в истории… скорее всего, Сельдфигейзеру рассказал об этом тот проклятый архангел! И правду рассказал. Азазель был там. Он помнил голос Владыки:

–Дитя моё, склонись! Твоя суть в служении и ты подвластен свету так же, как любой другой из моих детей. Ты рождён для света, так склонись!

Люцифер стоял тогда перед ним. Маленький, в сравнении с Владыкой, слабый златокудрый ангел, но как же страшно отозвался он:

–Никогда!

Одно слово. Всего лишь одного и Владыка понял своё бессилие. А ночью был пожар, и загорелось всё небо, и засверкали страшные молнии, а где-то на земле, пугая первых людей, забушевала вся водная стихия…

–Ты не справишься, – Азазель выныривает из воспоминаний. Небо под его ногами больше не качается. Он стоит на твёрдой заснеженной земле. – Ты всё равно останешься в нашем царстве.

Тьма уходит из ладони Азазеля. Демон смотрит в глаза вчерашнему демону, надеясь прочесть в них испуг, благодарность или облегчение. Но всё, что он находит – спокойствие. Сельдфигейзер был готов умереть и был готов на вечные муки.

–Значит, останусь, – соглашается Сельдфигейзер и слегка склоняет голову. – Твои силы покарают меня за это, и будут правы.

Азазель знает, что должен убить предателя-Сельдфигейзера. Это долг каждого уважающего себя демона, но Азазель оправдывает своё бездействие чисто демоническим образом: смерть не так страшна, как поражение, которое надвигается неотвратимой волной, настигает, и спасения нет.

Сельдфигейзер проиграет. Он не справится, нет. Азазель убеждает самого себя, что его бездействие продиктовано желанием посрамить, окончательно сломить, пусть не сегодня, но через некоторое время выскочку-демона.

И какая-то часть с досадой всё-таки шепчет: «а пусть у него всё получится!».

Но Азазель скорее шагнёт в Ничто, чем признается в этом!

–Иди! – грубо велит Азазель, мотает головой в сторону. – Иди и забудь о нашей встрече!

–Ты отпускаешь? – Сельдфигейзер не верит. Азазель – демон-убийца, друг Люцифера, и такое благородство? Такая внезапная милость?!

Сельдфигейзер слишком человечен, чтобы понять самооправдание Азазеля, и ему кажется, что Азазель просто жалеет его. И милость, смешанная с добродетелью, побеждает в нём долг.

–Иди и забудь! – повторяет Азазель холодно. В третий раз он уже не повторит. Промедление будет стоить Сельдфигейзеру жизни, и, что хуже – вечности!

Сельдфигейзер улавливает это и торопится прочь. Он отбегает уже к проулку, также бережно держа свёрток с остывающими имбирными пряниками. И вдруг замирает:

–С рождеством, Азазель!

Азазель не отзывается. Но тихо, чтобы слышал только снег, шепчет:

–Да будь ты проклят, Сельдфигейзер!

А затем, выждав для верности ещё минут пять, идёт в противоположную сторону, вдыхая рождественские ароматы и наслаждаясь шумом праздничной улицы. Совсем скоро стемнеет, и Азазелю придётся вернуться назад, там его затребует к себе Люцифер, и тьма знает, как отреагирует на то, что он упустил Сельдфигейзера!

Так что…да, нужно взять от этой прогулки всё. Кто его знает, что будет?!.

Светлана

–Святую воду мне в глотку! – Астарот был по своей сути невозмутим, да и демонический чин имел высокий, так что удивляться ему было неуместно, но здесь даже его прорвало и прежде, чем он овладел собою, прежде, чем змеиное серое лицо стало отрешённым, с ядовитых его уст сорвалось-таки роковое замечание.

–Крест и пламя…– архангел Михаил, надо сказать, тоже не отставал и не удержал неловкого замечания.

Враги застыли друг против друга. Конечно, никто не требовал от них сиюминутной дуэли при каждой встрече: в этом плане Подземное Царство и Небесное были очень милосердны и прекрасно знали, что если каждый демон будет с каждым ангелом при случайном столкновении устраивать битву, очень скоро не останется ни тех, ни других.

Но что делать? Встреча в очередной раз случилась, и это было не запланировано ни одним из них. К тому же, если бы встретились всего лишь простые ангелы и простые же демоны, это ещё можно было объяснить совпадением, но архангел и один из высших демонов в одной и той же точке?!

Это умысел! Вопрос только в одном: чей именно?

–Твои шуточки? – Архангел скрестил руки на груди, с неприязнью и отвращением смотрел на демона.

–Не мои! – Астарот оскорбился. – Крылатый, сам же воду мутишь!

–Не я…– Архангел закатил глаза, – ангелы и уж тем более архангелы не способны играть по-тёмному!

–Именно по этой причине Моисей, очевидно, и ходил почти всю жизнь по пустыне. Вы же ему сразу это сказали! – Астарот ухмыльнулся, демонстрируя рот, полный клыков.

Михаил брезгливо поморщился и не стал отвечать.

***

У обоих до смешного схоже начался этот очередной день. Оба пытались улучить хоть минуту (один от трудов праведных, другой просто разгребался с отчётами), оба уже улизнули к себе в покои (едва роскошные – для Михаила, нарочито роскошные – для Астарота), и уже приготовились вздремнуть (бессмертие не повод отказываться от сна), как оба получили вызов от высших явиться к себе.

Михаила вызвал к себе архистратиг Габриэль, оглядел сурово, словно Михаил заранее был виноват во всём, затем сказал:

–Для тебя есть задание.

–Слушаю тебя, Светлейший! – Михаил подавил в себе человеческое желание заскрежетать зубами. Всё-таки зря он так много работает с людьми – еще немного и начнёт ногти грызть!

–Ты должен отправиться сюда…– Габриэль придвинул лист пергамента к Михаилу, – мы предполагаем, что она может стать новой проповедницей слова светлого.

Михаил пришёл в ужас:

–Вот она?!

Перед ним была фотография серой, самой обыкновенной женщины с потухшим взором. На фотографии у неё почему-то были мышиного цвета волосы, собранные в грязный сальный пучок, измученный болезненный вид и синяки под глазами. Облачена она была в какой-то старый застиранный халат в дурацкий цветочек, часть из которых была заляпана жёлтоватыми пятнами.

–А что не так? – спросил Габриэль с подозрением.

–Проповедница слова светлого…– Михаил попытался сказать тактично, но не смог подавить в себе опять же человеческое чувство. – Да она же не похожа! Измотанная, побитая жизнью, серая…и в этом халате!

–Так! – Габриэль помрачнел мгновенно, – ты, светлейший друг, очевидно, подвергся снобизму? Или ты полагаешь внешность определяющим фактором человеческой сути? У неё тяжёлая жизнь – да, но она наша предполагаемая проповедница. А ты?.. стыдись!

Михаил устыдился, склонил голову, сам сетуя на свою внезапную разборчивость. Можно подумать, в лачуге Моисея было лучше, или же в хлеву, где…

–Её зовут Светлана. Двое детей-погодки, супруга нет, хватается за всякую работу, чтобы прокормить детей.

–До нас ли ей? – усомнился Михаил. – Не хочу сказать, что я сомневаюсь в твоём замысле, светлейший, но…

–До нас время всегда есть! – возразил Габриэль. – Ступай и разведай. Она милосердна. Она добра. Она верит в свет и может нести его в себе – мы проанализировали её, и поняли, что у нас есть все шансы поставить её в ряд с другими претендентами на ту участь, что готовит ОН!

Михаил понял, что ему не отвертеться и угрюмо кивнул: с волей не поспоришь. Если говорят, что эта несчастная Светлана одна из возможных претендентов на принесение нового слова светлого людям, то так тому и быть.

Михаил отправился в путь, не зная, что на другом конце жизни в этот самый момент демон Астарот получает схожее задание: разведать о той же Светлане, которая может стать проводницей слова тьмы.

–До нас ли ей? – задумался Астарот, разглядывая болезненное лицо женщины, в котором ещё можно было угадать следы былой красоты. – Дети, работа… ей голову помыть некогда, а мы тут ей предлагаем жизнь на тьму положить.

–Пообещай ей денег, власти, красоты, да чего хочешь! – резонно заметила тьма и демон, который мог указывать более низшим чинам, получив приказ, также выдвинулся в путь.

***

Они встретились у её квартиры, затаённой за оцарапанной обшарпанной дверью. Михаил поднимался пешком и успел пропахнуть кислыми щами, которые варили на третьем этаже, кошатиной, которой пропах весь подъезд и чем-то ещё сладостно-гнилостным, мерзким, тошнотворным.

Астарот поднялся на лифте, успев уехать не на тот этаж из-за сожженных кем-то кнопок и вляпавшись в жвачку.

–Свиньи! – прошипел демон. Он сам ненавидел ничем необоснованное вредительство, да ещё и в месте собственного обитания.

Столкнулись у дверей. Замерли, не веря собственным глазам. Наконец Астарот не выдержал:

–Святую воду мне в глотку!

***

Как хорошо, что люди слепы! Имей они настоящее зрение, умей они видеть реальность полностью, обалдели бы да перепугались!

А как не перепугаться, когда повсюду: по улицам, в магазинах и, что хуже всего – в твоём собственном доме – обитают тени? Большей частью они, конечно, безвредные. Висят над полом, или у потолка, скребутся по стене или идут по полу, блуждают между мирами. Тени умерших, тени ушедших и наказанных беспокойством или просто незавершившие свои дела.

Видеть их, однако, неприятно даже ангелам, архангелам и демонам – так тени напоминают им о собственных участях и о собственных карах. А люди…людям хорошо. Их мир был бы совсем другим, если бы они видели в зеркалах фигуры бывших мужчин и женщин. Натыкались бы на давно ослепшие их лица в шкафах с вещами и крупами, видели бы за холодильниками…

Светлана была из числа обыкновенных людей и не отличалась чувствительностью, той самой, что позволяет некоторым восприимчивым людям вдруг замечать мельтешение теней, но списывать всё на «показалось» и на усталость. Светлана была замотана жизнью.

Двое детей, больная диабетом мама, старая кошка, что не могла ничего есть, кроме специального корма, отсутствие мужа-подлеца…с квартирой ей, правда, повезло – досталась в наследство, и Светлана хотя бы не оставалась на улице, но и квартира как издевалась: то трубу прорывало, то батареи отказывали (и это в январе!), то капало с крыши и коротило проводку. Словом, Светлана жила вечно как на пороховой бочке и крутилась белкой в колесе, перепрыгивая с подработки на подработку – образования толком у неё не было, муж (тот самый подлец), в самом начале был обходителен и ласков, сказал, что ей нужно заниматься домом и не работать, не учиться. Она и поверила, осела дома, забросив учёбу.

Вот теперь и отозвалось, донесло отголосками!

Нормально устроиться не удалось – без диплома, да после декрета, кому нужна? Вот и перебивалась всем, чем придётся. Благо, дети радовали – тихие оба. Растут быстро, но не капризничают. И всё же – тяжко было Светлане.

Есть порода людей, которые любые трудности одолеют и не выразят ни жестом, ни вздохом, как тяжко пришлось им на пути. Есть и иная порода – зажмутся, соберутся, сдюжат! Но Светлана принадлежала к третьей – бороться устала быстро и смысла в жизни не видела, приглядывалась к окну как к спасению, останавливало лишь то, что мама с детьми не справится, ей самой помощь нужна. Да и кто ж ей детей-то отдаст? Она болеет.

Вот и вставала Светлана в серую жизнь каждое утро, варила кашу, грела детям молоко, наспех собиралась, кое-как поцеловав детей и маму, бежала в ближайшую поликлинику – по знакомству взяли санитаркой, да только и так всю жизнь не проработаешь – руки тяжелеют быстро, спину ломит, но ничего, терпела; потом в киоск – там полсмены торгуй себе всякой мелочевкой, после больничных коридоров и уток – почти что отдых, главное не вырубиться; затем ещё уборка – в аптеке. Потом на ночную смену или домой, упасть в кровать…

А хуже всего Светлане мамины слёзы. Желает мама, само собой. Да только от её слёз Светлане не легче – самой плакать хочется, а пуще того – выть.

–Молодая ты у меня ещё…– всхлипывает мама, клянёт свою болезнь на все четыре стороны, если бы не это!

Светлана сжимает зубы, отмахивается.

–Помолись, – предлагает мама, – может, замуж ещё выйдешь, главное, чтобы не пил как папка твой. А так…

Светлана уходит в ванную. Какое тут замужество? Когда? В зеркале себя не узнаёт, схуднула, осунулась, позеленела. Нет, не то мама говорит. Но про молитву верно сказала, и молится Светлана про себя. Молитв она толком не знает, но верит в то, что не слова важны, а суть. За детей молится, за маму, и за себя…немножко.

И куда ей в суете дел заметить мельтешение в своей квартире? А с приходом архангела и демона всякие тени ветром сдувает.

Кошка разве заметит? Но она уже старая, ей безразлично – хвостом махнёт, признала, заметила, но голову даже не поднимет: много чести!

***

–Меня послал сам архистратиг! – повысил голос Михаил.

–А меня тоже послали, – Астарота забавляла ярость архангела. Но он говорил правду – его правда послали. И не куда-нибудь, как обычно, а за кем-нибудь. Вот, предложили осмотреть потенциального адепта тьмы.

–Она принадлежит нам!

–Она пока никому не принадлежит.

Помолчали. Ситуация была глупой. Никому не хотелось уступать, но демон предложил:

–Договоримся? Мы же умные.

–С демонами сделки не имею! – обиделся Михаил. – Светлана наша – и точка!

–На сейчас она – своя собственная! – поправил Астарот. – Мы оба интеллигенты. Ну неужели не найдём решения?

–Найдём! Ты сейчас же убираешься прочь. – Михаил сжал руки в кулаки. Драться он не собирался – нехорошо это было. Но демонстрации хотелось.

–У тебя своё начальство, у меня своё, – Астарот не испугался. Он знал архангельскую породу и был уверен в целостности своей змеиной клыкастой челюсти. – Давай так! Давай понаблюдаем за ней, и если твоим она подходит больше, мы её оставим. А если нашим…

–С демонами сделок не веду! – повторил Михаил.

–Тогда вызывай своё начальство. А я вызову своё, – предложил Астарот, пожимая плечами.

Так следовало поступать по протоколу. Он нарочно старался быть невозмутимым, но приходил от одной мысли вызова своего начальства в трепет. То же думал и Михаил – архистратиг, это, конечно, сила, но не та, которую следует дёргать по мелочам.

Габриэль не простит. Припомнит. А ещё хлеще – вытащит этот вопрос на обсуждение других архангелов и плакала премия, и плакал отпуск на весь двадцать первый век!

–Я предлагаю понаблюдать за нею, а потом решить, кому она принадлежит больше, – промолвил Михаил и первым просочился сквозь стену в квартиру Светланы.

Астарот закатил глаза, но последовал за ним.

***

День у Светланы не задался. Сначала почему-то не сработал будильник, и она сама вскочила часом позже, из-за чего не успела позавтракать, толком умыться. Спешно одеваясь же, неожиданно порвала единственную приличную блузку и, чертыхаясь, рванулась к шкафу.

Также утром выяснила ещё следующее: маме стало хуже, а у детей (сразу же обоих) температура.

Пришлось остаться дома. Во всяком случае. От первой работы отказаться на день пришлось точно – этому не обрадовались, поворчали, но в положение, кажется, вошли.

Собралась в аптеку, но то ли руки от нервов дрожали, то ли замочку пришла пора сломаться, но дёрнула молнию Светлана на сапожке, и… осталась в пальцах собачка, и замочек издевательски расползся по шву.

Это было уже слишком. Светлана не была сильным человеком. Она никогда не искала себе ни славы, ни денег, ни талантов. Она хотела себе семью и думала, что её жизнь будет обычной, а она оказалась для неё слишком тяжёлой.

И Светлане стало себя жаль, жаль всю свою погибающую молодость, жаль уходящие годы, и уже ушедшие, жаль за подлеца-мужа, за больных детей, за маму, за работу бесконечную и тяжёлую, за сапожок этот чёртов жаль, что она просто заплакала. Не заревела, как ревут расстающиеся влюблённые, не зарыдала, как это делают натуры горячие и яркие, не заголосила, как это делают, когда положено, а тихо-тихо заплакала в отчаянии.

***

–Не проповедница светлого слова, – с досадой резюмировал Михаил, забыв о том, что говорит в присутствии своего идеологического врага. – Даже Мария рыдала меньше, и себя меньше жалела, когда ей было явлено откровение. А тут…

Но Астарот был тоже поражён:

–Человек! всего лишь человек! со своими проблемами, с сапогами… не сужу, конечно, не уполномочен, но тьма – это сила, а здесь тьма её раздавит.

Михаил осёкся, глянул на Астарота с удивлением:

–Речи, незнакомые прежде! Не печалился ты раньше о душах. Жалость в тебе взыграла?

–Ты меня так не оскорбляй! – обозлился демон, – а то я тебе живо одежды белые адской серой залью! Просто…ну какой она наш адепт? Ты посмотри на неё! О, смотри, у неё суп убежал!

***

Светлана с трудом дожила до конца этого долгого муторного дня. Наконец, стоя на коленях у окна, начала привычную молитву:

–Господи, если ты есть, если слышишь меня, дай мне облегчение в жизни! Не могу я так больше! не могу! Руки опускаются. Услышь же меня, наконец! Или ты услышь, дьявол!

Светлана не знала, к кому уже возносить мольбу и впервые обратилась к обеим сторонам с прошением. Она не знала, верить ли ей вообще во что-то высшее, и поддавалась лишь единственному шансу на спасение – выхода иного она не видела.

Как не видела она архангела и демона, засевших и выжидающих в её квартире.

***

А ночью снилась Светлане всякая муть. Сначала явилась перед нею белая крылатая фигура и возвестила:

–Ликуй, смертная! Дано тебе небесами и сами Богом право и долг лёг на тебя – неси слово Его, неси дело Его, и будешь вознаграждена ты раем!

Радостно сделалось сначала Светлане, но потом вспомнилось вдруг сквозь этот тихий и радостный сон, что у неё порвался сапожок, что маме нужны лекарства, что педиатр настойчиво рекомендует отвезти детей на море – слишком часто болеют…

–Иди-ка ты к чёрту! – бормотнула Светлана расплывающейся белой фигуре, – не хочу… спать хочу, а рая не хочу.

Белая фигура померкла, стушевалась. Затем возникла из её очертаний тёмная – такая же, только более страшная и грозная, возвестила:

–Прими в сердце своё ты тьму, смертная, и получишь всё! И море, и сапожки, и лекарство маме.

«Согласится!» – волновался Михаил, с ужасом представляя, какую головомойку устроит ему Габриэль, узнав не просто о провале, а о том, что у Подземного Царства получилось, а у небесного нет! какой щелчок по самолюбию!

–И ты…тоже… – мозг Светланы соображал, но мама учила её поговорке про сыр и мышеловку, и, хотя наяву Светлана бы согласилась мгновенно, во сне произошло что-то совсем иное, и она отказалась. – К чёрту… оба идите.

Михаил выдохнул, стараясь не злорадствовать: в конце концов, в лужу сели они оба. Но собственный провал не так страшен, когда провалился и твой идеологический враг.

–Не вышло! – Михаил попытался стереть улыбку. – Как жаль!

–Угу, – бормотнул Астарот. – Ни нашим, ни вашим.

Михаил пошёл к ступеням, когда Астарот вызывал лифт, и вдруг остановился. Задавать такие вопросы опасно, но ещё опаснее не задавать – ведь тогда включаются домыслы.

–М…а почему ты не попросил её наяву? – Михаил всё-таки рискнул. – Она бы согласилась, я уверен.

–Не догадался! – фыркнул Астарот и зашёл в лифт.

Лифт загудел, увозя демона вниз. Михаил невольно вздохнул: демоны могут лгать, но не могут они не подумать! И Астарот может сколько угодно долго говорить о своей недогадливости, Михаил только что стал свидетелем милосердия, а это значит, что можно взять демона в разработку и толкнуть его на путь искупления! Он не потерян! Славься, Светлейший!

Астарот, лениво спускаясь в лифте, прекрасно знал, о чём думает Михаил, и с трудом подавлял в себе триумф – негоже так ликовать, а то ещё услышит! А ведь замысел был прост: архангелы легко покупаются на первый удобный им мотив, на первый, что им понятен.

Мотив же Астарота был прост: во тьме должны служить лишь достойные, а Светлана по его мнению, не тянула на это. Если же брать поверхностный мотив, то Астароту просто нужно было втереться в доверие к Михаилу, приручить его, заставить поверить в то, что Астарот хочет и может исправиться…

Тогда Михаил наверняка сам станет искать контакта с Астаротом, а это возможность получить шпиона и информатора в высших рядах Небесного Царства, и, как следствие – повышение в царстве своём, Земном.

А на Светлану… у неё свои дела и заботы. Кто её вспомнит, когда на кону борьба между Небом и Адом?!

Командировка

Спорить с Владыкой – гиблое дело. Один уже пытался и полетел осознавать свою неправоту прямиком во тьму. Но поканючить можно, хотя бы для порядка – это архистратиг Габриэль точно знал, и не преминул воспользоваться:

–Ну почему я?!

Владыка молчал. Это молчание – и суровое, и тягостное, отрезвило Габриэля и он поспешил продолжить свою мысль:

–Это же простое задание! Любой архангел с ним справиться! Отправьте, например, Михаила! Да, его и отправьте! Ему подземный мир, похоже, дом родной, раз он именно там себе друга нашёл, а не в наших…

–Михаил верил в спасение демона из пут преисподней, – голос Владыки мягкий, но у Габриэля тотчас пропадает всякое желание развивать свою мысль. – Он увидел в Сельдфигейзере свет и потому поверил в него, и он рискнул собою и своим положением для демона.

Габриэль промолчал. Ему нельзя было иметь иного мнения, но если мнение не высказывать, то оно, вроде бы и не существует, так? Габриэль считал, что это так и про себя думал, что Михаил рискнул не из-за милосердия к Сельдфигейзеру, а из-за нехватки благоразумия: между подземным царством и царством небесным могла начаться война! Сам Михаил мог быть низвергнут, а ради чего? Чтобы щёлкнуть по носу Подземных, мол, видите, ваш демон к людям подался?

Габриэль бы так не рискнул…наверное. Он не знал. У него не было своего мнения на этот счёт, да и он не стремился убедиться в своей правоте или поразиться своему заблуждению.

–И всё-таки, Владыка, – Габриэль слегка склонил голову набок, показывая, что услышал и понял, – почему отправляюсь я? что за надобность…то есть, я не против, я не отлыниваю, я просто не могу понять. Это же всего лишь рабочая поездка, командировка, спуск до Подземных. Любой архангел…

–Это не спуск в рабочем порядке, – поправил Владыка всё также мягко. В глазах его оставалось то самое тихое выражение, которому однако, нельзя было поддаваться. Габриэль знал, что Владыка бывает в гневе очень страшен, и что та тишина и ясность взгляда, имеет привычку в таком случае, становится грозящим праведным пламенем.

У Габриэля не могло пересохнуть в горле – это людское. Но у него что-то всё-таки защипало от нехорошего предчувствия.

–Не в рабочем? – тонко спросил Габриэль, поперхнулся, услышав свой голос, устыдился, и повторил уже грубее, – не в рабочем?!

–Это как отпуск, – подтвердил Владыка. – Я не могу тебе здесь приказать, и не могу доверить это дело архангелам, поскольку дело сложное и очень деликатное. Я прошу тебя как друга, я прошу тебя о помощи.

Габриэлю стало совсем нехорошо. После такого, как он ясно помнил, обращения, Моисей был вынужден десятки лет скитаться по пустыне; Ной на потеху Месопотамии строить ковчег, а Авраам отправился на гору Мориа… что же ждало Габриэля?

–Я прошу у тебя уйти в отпуск на несколько дней и, как гостя спуститься в Подземное Царство, чтобы передать этот свёрток… – в руках Владыки появился невесомый, но плотно свёрнутый кулёк. Габриэль подавил любопытство и спросил только:

–Передать кому?

–Отдай Азазелю. Напрямую ему.

Становилось только хуже и путанее.

Габриэль помнил Азазеля ещё архангелом и архистратигом, сам Габриэль тогда был ещё молод, а Азазель уже приобрёл себе славу воителя. Мастер меча, верный страж…о, как болезненно было его предательство! Едва ли не такое же горькое, как предательство Светоносного златокудрого Люцифера!

Габриэль помнил, что никто не смог убить Азазеля – все уцелевшие в битве архангелы были слабее, и тогда сам Владыка отсёк Азазелю крылья, и сгорели они в руках его до губительного Ничто, и сам же, рукою своей, вышвырнул Азазеля в Подземное Царство. Но Азазель не был подобен многим павшим ангелам, и лихо развернулся в полную мощь на новом месте, кажется, даже не сожалея о своём падении.

–Азазелю?! – Габриэль знал, что должен подавить своё удивление, не по рангу ему, архистратигу, удивляться!

–Азазелю, – подтвердил Владыка.

–А если он не возьмет? – это не было самым важным вопросом, но вопросов было слишком много и нужно было спросить о чём-нибудь.

–Возьмёт, – Владыка тихо улыбнулся и коснулся пальцами свёртка, оставляя какую-то метку, которую Габриэль понять и прочесть не мог. И даже не почувствовал. Видимо, эта метка предназначалась для самого Азазеля.

–А…– Габриэль попытался собраться с мыслями, – а почему я должен отправиться как это…ну, люди ещё…как частное лицо?

–Потому что это не рабочее дело, а моя личная просьба. Если отправить тебя в рабочем порядке, то кто-нибудь из архангелов спросит, куда ты уходил и почему.

Габриэль кивнул – он понял. Лгать ангелы, а уж тем более архангелы и архистратиг не могли. Если же кто спросит, хотя бы в шутку, придётся отмолчаться, а нет лучше и жирнее повода для пересудов и толков, чем молчание в ответ на вопрос. Домыслы будут.

Если же Габриэль уйдёт в отпуск на несколько дней, или хотя бы часов, то тогда его пути будут его собственными путями. А по закону Небесного Царства никто не смеет спрашивать о подобном.

–А если они меня не пустят? – Габриэль чувствовал, что не хочет отправляться в Подземное Царство, но Владыке не откажешь даже в такой просьбе.

–Пустят, – спокойно отозвался Владыка, но Габриэль и сам знал, что сказал глупость: конечно же, его пустят, Подземному Царству будет очень любопытно поглядеть на своего врага, на предводителя армии архангелов, и пощёлкать лишний раз со стен и кругов своих клыками, пальцами, повыть в коридорах, по которым он пройдёт, просто из вредности, чтобы напомнить ему о сути Подземного Царства, о запустении и тлене его.

–Выполнишь мою просьбу? – спросил Владыка, словно нуждался в ответе.

Габриэль склонил голову:

–Всё, что угодно, Владыка!

***

Собираться было недолго, но Габриэль, прикрываясь тщательностью сборов, растягивал это. Сначала он написал подобающее заявление, где отпросился на сутки со своего поста, затем сам отнёс заявление на резолюцию в Канцелярию.

В Канцелярии его попытались пропустить без очереди, но Габриэль всех заверил, что дождётся самостоятельно и даже сам пропустил одного юного ангела вперёд себя. Но, хочешь ты или нет, а время не бесконечно. В конце концов, оттягивать было нельзя и Габриэль, получив на своё заявление резолюцию согласования, признал это лучше других.

Он сам спустился в Оружейную, где отдал меч, доспехи и Животворящее Пламя, нудно сверял каждую букву в описи принятого имущества прежде, чем поставить свою подпись, затем долго переодевался в походное, самостоятельно перешнуровывая мантию.

Даже расчёсывался он в этот раз особенно долго, но не помогло. Поручение (вернее поручение, замаскированное под просьбу), никуда не делось, апокалипсис не начался, бунт никто не поднял и Габриэля никто из отпуска не отозвал, и это всё означало, что нужно отправляться в путь.

Габриэль прощупал невесомый свёрток, полученный от Владыки, но не смог даже примерно понять, что там. Бумага или не бумага? Ткань или не ткань… любопытство, конечно, разбирало, но Владыка поставил свою печать на сверток, и развернуть его мог только тот, кому этот свёрток предназначался.

–Ну спасибо, Владыка…– прошептал Габриэль, на всякий случай, не глядя в сторону Его Чертога, – меня, архистратига, и в простые курьеры!

За подобную фразу можно было получить разжалование, но все ангелы и архангелы потихоньку ругались, и сейчас Габриэлю нужно было деть куда-то своё возмущение, чем он и воспользовался.

Оглядев свои покои, Габриэль, наконец, покинул Небесное Царство и отправился выполнять поручение, вспомнив древний принцип, названный остроумными людьми «съешь с утра лягушку». Суть его сводилась к тому, что все неприятные дела надо делать с утра, чтобы к вечеру уже быть бодрее и собраннее и подзабыть о неприятном утре. Люди придумали такой принцип себе для того, чтобы хранить внутреннее равновесие и вырабатывать наибольшую продуктивность, но оказалось, что подобный принцип сработал и на представителе Небесного Царства, решившему, наконец, что чем раньше он покончит со всей этой непонятной ерундой, тем быстрее всё забудется.

Приняв это, Габриэль поспешил.

***

Если Небесное Царство начиналось с длинной полупрозрачной лестницы, то Подземное начиналось с петляющих переулков, и первым был мерзкий синевато-зеленистый переулок Утопленников.

Вход в этот переулок был коварно замаскирован в одном из озёр людского мира. Люди, живущие в этом месте, наблюдали порою, странности, и сначала полагали колдовство в этом озере, а потом пришли к выводу, что здесь обитает какое-то древнее чудовище. Чудовище они, между прочим, пытались отыскать на протяжении всех веков, в последнее время даже опасно близко плавали ко входу в переулок Утопленников, но никакого чудовища всё ещё не находили. Да и не могли найти – все активности в виде бликов, теней, звуков, колебаний воды были вызваны тем, что здесь располагалась одна из входных дверей в Подземное Царство. Но люди того не знали, продолжали верить и искать что-то своё, параллельно зарабатывая на придуманных рассказах о таинственном чудовище и фальсификациях.

Подземное Царство веселилось, Небесное хмурилось, но сделать ничего объективно не могло – это не их территория.

Сейчас Габриэль, став невидимкой для людского взора, доплыл до середины озера, стараясь не замечать неуходящих, кажется даже поселившихся здесь туристов, и, достигнув нужной точки, нырнул…

Он погружался в холодную воду, и слышал сквозь глухоту её, как завизжал кто-то из туристов, заметив, как расходятся круги в самом центре озера.

Но что было делать? Подземное царство развлекалось и заставляло всех своих гостей потворствовать своему развлечению.

Габриэль коснулся дна, и дно, почуяв его касание, деформировалось и образовало провал, позволяя ему спуститься туда, куда не было спуска живым. Там он встал на ноги, привычно оглядел мерцающие синеватые стены, покрытые вековой слизью, услышал шелест змеящихся по нестойкому дну водорослей…

Его уже ждали. Удивляться этому не следовало – конечно, архистратиг, даже без доспехов, решивший прогуляться до Подземного – это не шутка, это всегда интрига.

–Доброго дня, – Габриэль коснулся ладонью лба, приветствуя непримиримого врага.

Демон, ожидавший его, хмыкнул, обнажая острый ряд клыков:

–Заблудился, архистратиг?

Габриэль улыбнулся. Улыбаться Велиалу – своему павшему соратнику – было глупо, но не улыбнуться абсурдности Габриэль не мог. Велиал был одним из первых архангелов, созданных Владыкой, даже принимал участие в сотворении мира, но однажды его сгубила гордыня – он отказался служить человеку, сочтя себя выше его. Велиал упал последним, но если сравнивать этот уход с уходом разгневанного человека, то Велиал так хлопнул дверью напоследок за собой, что мир содрогнулся.

И то, что Велиал встретил Габриэля, уже говорило о том, какую значимость предают визиту архистратига в Подземном Царстве.

–Не заблудился, я по делу, – Габиэль решил не поддаваться на шуточки.

–Без доспехов, без оружия…– Велиал, конечно, приметил всё это. Он сам был архистратигом и знал, что значит явиться вот так, как обычный ангел. – Тайный визит, надо полагать?

Габриэль промолчал. Ангелы, а уж тем более их высшие чины не лгут.

–Тайный…– Велиалу и не нужен был ответ. – У тебя послание?

–Я должен передать кое-что Азазелю, – признался Габриэль.

–Можешь дать мне, я передам, клянусь тьмой! – Велиал протянул широкую ладонь, когда-то покаравшую Гоморру, в дружеском жесте.

–Лично в руки, – предложение было соблазнительным, но не то это было место и не то было время, чтобы принять его.

–Я передам! – Велиал снова был оскорблён, – ты что, архистратиг, полагаешь, что я…

–У меня прямое повеление. Лично в руки Азазелю.

Велиал помедлил с решением. Ему очень хотелось не пропустить архистратига, очень хотелось оставить его стоять у ворот, но мечты-мечты. Велиал когда-то полагал свою службу у Владыки ярмом, но оказалось, что свободы нет и во тьме, и более того, местная дисциплина вообще не терпит спора и не знает пощады. Но Велиал был заносчив и горд, и он никогда не признает за собой ошибки.

«И где Михаил мог увидеть в этом мире проблеск света?» – искренне недоумевал Габриэль, глядя на ту борьбу тщеславия и страха, что была сейчас в лице Велиала. Велиал, конечно. Не был единственным демоном Подземного, но неужели спасённый Михаилом Сельдфигейзер был другим и так отличался от всех, кого знал сам Габриэль?

–А я тебя не пропущу, – ухмыльнулся Велиал, – вдруг ты несешь опасность для нас? Письма с тобой нет, приказа тоже. Ты не наслужбе, а частное лицо. А это значит, что я могу дать тебе, частное лицо, по носу…

Драться с Велиалом не хотелось. Это была его территория, а при Габриэле не было оружия, но спасение пришло неожиданно.

Женский голос – высокий, пронзительный, и редко-властный в этих краях, раздался за спиной Велиала и заставил его сжаться:

–Почему задержка?

Габриэль увидел обладательницу этого голоса, хотя и сам уже, не видя, понял, кто это. Лилит. Та самая Лилит, у которой было лишь два состояния: нервное или мудро-мягкое. В первом случае она бесновалась, творила бесчинства, во втором выступала в роли миротворца среди Подземного Царства.

–Госпожа Лилит, тут архистратиг…– Велиал потерял всякую надежду на успех, но пытался ещё сохранить лицо.

–Какой же он архистратиг? – возмутилась Лилит. – Архистратиг – это тот, кто имеет меч Света и Животворящий Огонь, а доспехи которого вобрали в себя свет первых звёзд. Это же всего лишь гость.

–Гость, – согласился Габриэль. Внезапно Лилит показалась ему разумнее. – У меня есть послание к Азазелю. Лично ему…

–А гостей, – но Лилит откровенно хамила и не желала даже взглянуть на архистратига, – мы никогда не держим на пороге. В наше Царство вхож всякий!

«Выходит, правда, только один раз в тысячу лет, и то вы облавы устраиваете…» – чуть, было, не ляпнул Габриэль, но успел заткнуться и кивнул, соглашаясь со словами Лилит.

–Пусти его! – велела демоница и исчезла во тьме, оставляя Велиалу лишь горестное сожаление и единственное решение впустить Габриэля.

***

Пусть Габриэль не был одет подобающе, пусть и прибыл он гостем – все обитатели Подземного Царства высшего чина прекрасно поняли, что он здесь по воле Владыки. А это значит. Что принять его надо было с тем особенным шиком тьмы.

Сказано – сделано. В Подземном Царстве это быстро устроить.

Не успевает Габриэль и поприветствовать нового демона, вышедшего ему навстречу и рассказать, что Азазелю ему нужно передать кое-что, как Габриэля уже, не дав ему сказать, усаживают за пиршественный стол. Тут самые изысканные и тонкие яства, каких не бывало на столах ни одного короля или властителя земного – всё, что хочешь, чего пожелаешь! Фрукты, мясо, рыба, десерты – ешь! Пей самые лучшие вина и ликёры – опьянения не будет, только вкус, распаляющий всё большую жажду, только специи, которыми щедро благоухают все блюда, пробуждая дикий голод.

Габриэль знает, что нельзя есть и пить, что здесь старается демон Вельзевул, что не будет никогда сытости от кусочка, что можно так здесь и умереть, не переставая есть, и желая ещё и ещё, что пробуждается всё больший голод…

Но как не приглядеться хотя бы из эстетического наслаждения к тонким лепесткам тёмного шоколада, покрывающим аппетитную золотистую корочку гуся? Как не вдохнуть аромата самых сочных и душистых яблок, которые уложены вокруг серебрящихся боков форелей? Как не обратить внимания на возвышающиеся замки, настоящие замки из удивительно лёгких и пористых бисквитов?..

–Не ешь…– шёпот быстрый, совсем быстрый, едва различимый. Габриэль отвлекается от созерцания целой башни взбитых разноцветных сливок, пытаясь понять, кто ему сказал, озирается, но не знает. Рядом Лилит, Вельзевул, Астарот, Велиал, Абаддон, Самаэль и прочие демоны высших чинов, которым нет нужды спасать своего вечного врага.

Но всё же кто-то… неужели Михаил был прав? Свет бывает даже здесь? Или что это? Милосердие? Тоска по себе?..

Тут же у пиршественной залы танцовщицы и музыканты – десятки самых прекрасных мужчин и женщин, которые отдают себя во власть музыки и танцев. Тела у всех гибкие, сильные, заглядеться невольно легче лёгкого, и пусть грех это для Габриэля, но и он не может просто не смотреть.

Завораживает человеческая красота! Завораживает недолговечностью и живостью. Лица красивые, словно выточены искусным мастером, движения будто сама природа ведёт их танцы, а не воля тьмы…

–Не смотри, – повторяет невидимый предостерегающий и Габриэль снова не может понять, кто это.

А музыканты играют – играют что-то своё, людское, о страсти, об ошибках, и о любви, не о безусловной, а о любви к красоте, к жизни, к наслаждению.

–Не слушай, – напоминает голос и Габриэль схватывает движение возле себя.

Азазель.

–Вас-то мне и надо! – Габриэль поднимается рывком, не успев даже сообразить, что говорит, – я…

Но Азазель делает знак Габриэлю следовать за собой и уводит его сквозь тёмные и холодные галереи от тепла и жара, который очень быстро становится настоящей духотой, сдавливающей и плоть, и сердце, и душу, и вечность.

***

–Здесь всё не настоящее, – говорит Азазель, когда наконец оказываются они один на один с Габриэлем в покоях высшего демона, – еда без вкуса, лишь пресность дарует и ещё больший голод. Вино не пьянит, лишь раззадоривает жажду. И даже те блудники и блудницы, что были представлены в зале, не унимают ни огня, ни страсти, лишь толкают во всебольшую похоть.

–Зачем тогда всё это? – Габриэль не понимает. Его сражает внезапная откровенность павшего ангела.

–От тоски, – отзывается Азазель, – а кто-то и не доходит, не чувствует, ходит, смотрит, радуется, а по факту…

Азазель не заканчивает фразы, идёт к своему столу, вытаскивает маленький глиняный кувшинчик и два кубка, бодро разливает из кувшинчика и подталкивает один кубок Габриэлю.

–Я не буду! – Габриэль знает, что выглядит дураком, хуже того – напуганным дураком, но не может не отстраниться без такой резкости.

–Пей! – велит Азазель. – Оно с земли. У него есть вкус. Горький, но настоящий.

Габриэль знает, что нельзя принимать от демона ничего, но… разве Михаил не принял помощь Сельдфигейзера и не стал ключом к спасению самого Сельдфигейзера? Может быть, надо поверить? Азазель мог позволить Габриэлю остаться в зале, среди яств и порока, но вот, увёл, раскрыл глаза, а до этого предупреждал…

Ум заходит за разум, и Габриэль, скорее, чем может сообразить, отпивает из кубка. Рот тотчас обжигает горячей горечью, которая скользит куда-то вниз по телу, отзывается неожиданным удовольствием.

–Горько, – признаёт Габриэль в смущении.

–Зато по-настоящему, – отзывается Азазель. – Что ты хотел передать мне, архистратиг?

Габриэль достаёт свёрток, протягивает:

–Я получил его от Владыки.

–Вижу, – Азазель слегка улыбается. Глаза его остаются холодными, но уголки губ, когда красивого, ангельского светлого лица, а ныне изломанного страданием и пережитым, слегка подрагивают. – Я передам.

–Это не для передачи, это для…– начинает Габриэль и осекается. Он внезапно узнаёт. А может быть видит впервые символ на свёртке – печать Светоносного…

Это не для Азазеля. Это Владыка передал для Люцифера – своего лучшего творения, утерянного и восставшего.

–Это не ложь, – утешает Азазель, – Владыка тебе не солгал, он просто не сказал всего. Это другое. Возвращайся назад, архистратиг.

–А что…что там? – Габриэль поднимается, не замечая, что в руках у него всё ещё зажат кубок с настоящим горько-горячим вином.

–Я не знаю, – улыбается Азазель, теперь улыбается широко. – Ты допивай, Габриэль, и лети изо всех крылышек отсюда! Велиал зуб точит, у Лилит приступ ярости на носу, да и я не добр уже тысячу лет. Лети, пока отпускаем.

Габриэль не спорит ни насчёт вина, ни насчёт скоро своего отбытия.

***

–Я всё сделал, Владыка, – Габриэль снова в доспехах и при оружии. Непривычно ему быть без того и другого, тоже тщеславие и гордыня зарождаются, что ли?

–Передал в руки Азазелю? – уточняет Владыка. Он тих и спокоен, благостен. И Габриэль с трудом может поверить, что этот же Владыка жестоко карал грешников не так давно.

–Да, – подтверждает Габриэль, и, не удержавшись, ехидно добавляет, – Азазель сказал, что передаст…своему господину.

Владыка не удивляется и не сердится, кивает:

–Хорошо. Он всегда был ближе всех к Люциферу. Мне не нравилась их дружба, но даже мне не подвластно было их разделить.

–Владыка…– Габриэль знает, что дерзок, может быть дерзок как сам Люцифер, заявивший однажды, что престол Владыки не вечен, но разве можно не спросить, не попробовать? – Позвольте узнать, я никому не скажу, я сохраню тайну, но все же…греховное любопытство мне не даёт покоя.

–Спрашивай, – дозволяет Владыка и даже подмигивает.

–Что вы отправили…ну, Люциферу? – Габриэлю неловко произносить имя Люцифера, но что делать? Есть такие личности, даже имя которых звучит страшно и больно. Люцифер наказан, хуже всех наказан, без права на спасение и милосердие, но не забыт.

–Любопытство! – Владыка вздыхает, – любопытство сгубило Лота! Ну ладно, не тушуйся… пальто я ему отправил.

Габриэлю кажется, что он спятил.

–Пальто?

–Он в царстве огня, – объясняет Владыка, – но огонь его никогда не согреет. А раз огонь не согреет, то я подумал отправить пальто.

–Какое ещё… – Габриэль трясёт головой, думая, что ему пора в настоящий отпуск, – какое ещё…

–Пашминное! – и Владыка разводит руками, – люди говорят, оно теплее и легче кашемира. Здесь я им верю.

Габриэль покорно кивает и решает, что больше он спрашивать не будет.

Кошка

Если бы вы встретили вдруг на улице эту Кошку, вы, скорее всего, просто бы скользнули по ней невнимательным взглядом и вернулись бы в свои мысли. И тут нет вашей вины! Кошек на улице много, мыслей тоже, и всегда есть дела, и в уме список дел: что успеть, кому что сказать, куда зайти… список не кончается! Какие уж тут кошки? И потом, что, бродячих животных никто не видел?кошкой больше, кошкой меньше ­­­­­­­­­­­­­– велика разница!

Люди посвободнее в собственных мыслях, могут, конечно, подумать, что-то вроде: «ой, бедная!» и пустить в длинные размышления о смутных напастях, которые подстерегают бродячих животных, особенно по зиме. Или, если есть свободная добродетельная ярость, подумать что-то нехорошее о хозяевах, которые берут и выкидывают животное, словно игрушку.

Люди же, посвободнее не только в мыслях, но и во времени, могут даже прикормить животное…

Но всё дело в том, что эта Кошка не нуждалась ни в прикормке, ни в проклятиях в адрес своих хозяев, ни уж тем более в жалости. Откровенно говоря, она сама могла и поесть, и пищей её становилась совсем не добыча с помойки, вырванная у своры местных помойных псов или котов; сама могла и хозяев покарать, если были бы у неё эти самые хозяева; а жалость она просто не терпела и считала её проявлением слабости. Такая вот Кошка ­­– сама по себе, похожая на всех кошек в этом.

Окрас у этой Кошки был замечательный – она была абсолютно белая. Конечно, с её богатым происхождением это было удивительно, и с долгом службы тоже, но Кошка была довольна. Её белая шёрстка никогда не пачкалась, не сминалась и оставалась пушистой и мягкой. Правда, проверить это могли немногие. Один из таких немногих счастливчиков, кстати, сейчас шёл по заснеженной, ветреной улице, высоко подняв воротник чёрного мехового пальто.

Кошка увидела его давно. Она подумала сначала спрыгнуть со своего поста – низкой уличной тумбочки, поставленной непонятно кем и непонятно для чего, вечно облитой какой-то вонючей жидкостью и завешанной ошмётками рекламных объявлений, но передумала. Во-первых, её всё равно бы настигли. Во-вторых, но это по секрету – Кошка хоть и была независимой, а всё-таки больше радела за уют, но возвращаться сама никогда не хотела. А тут удобный случай: за ней идут, идут, ясное дело, уговаривать. Она сейчас подумает. А затем снизойдёт. И это не будет считаться поражением, потому что это не Она явилась на порог его дома, это Он пришёл за ней!

Поэтому Кошка терпеливо ждала его приближения, пытаясь принять самый невозмутимый вид. Под ветром и снегом это было сделать не просто, но Кошка была упрямая, и потому, поколебавшись, всё-таки легла на своей тумбе, вроде бы как на солнце, растянулась, силясь показать всей своей белой мордочкой, как ей удобно и комфортно без всяких там…

Человек шёл долго. За это время у Кошки успело заколоть в боку – оказалось она легла на какую-то торчащую скобу, но она и ухом не повела, лежала, игнорируя неприятность, чтобы приближающийся человек, не приведи тьма! – не подумал, что она его ждёт или, что ещё хуже – рада ему!

Это же позора не оберёшься!

Наконец подошёл этот человек. Оглядел Кошку (та тотчас закрыла глаза, мол, меня твоё появление не тревожит), и спросил:

–Набегалась?

***

У каждого человека есть то, что ангелы называют «привязанностью», а демоны «слабостью» или «уязвимостью». Но и те, и другие, тщательно изображая из себя независимых и гордых, хранящих и мировых, никогда не упоминают, и вообще пытаются будто бы забыть, что в людях всё это взялось неспроста.

И есть все эти привязанности и слабости также и в ангелах, и в демонах, как и в людях. Потому что один создатель у всей этой братии.

Люцифер, например, коллекционировал открытки из разных городов. Его завораживала архитектура, но об этом не полагалось знать. А если вы, смертный, ещё принесли бы какую-нибудь открытку Самому, то вам оставалось бы молиться на то, чтобы вечность оказалась такой же фальшивкой, как и всё остальное!

Азазель, вопреки ожидаемым и соответствующим его работе предполагаемым уязвимостям, увлекался не коллекционированием оружия, а скрипкой. Но вам нужно было прогореть с ним в падении с небес, а до этого пойти против всего неба, чтобы узнать об этом.

Мефистофель разводил питомник с пуделями. Очень их любил и говорил, что собаки поддаются дрессировке быстрее вурдалаков. Вурдалаки обижались, но раз за разом пудели и впрямь побеждали во время охоты, так что обижались они молча.

Лилит, пока ещё была, конечно, в посмертии, в приступах между безумиями, вязала кукол из соломы. Хотя, возможно, это тоже было безумием – друзей у нее не было, так что никто не озаботился выяснением.

Наверху, в Небесном Царстве тоже были свои тайны. Архистратиг Габриэль, как говорили, выращивал розы, а архангел Михаил в редкие минуты своего отдыха, когда-то занимался лепкой из глины.

Словом, ничего удивительного в том, что один из демонов высшего ранга – Вельзевул – завёл себе Кошку. Поначалу эту идею восприняли прохладно, а Астарот и вовсе предложил:

–Давай я кошкой обращусь? Что там они делают?

–В тапки гадят! – подсказал Мефистофель. – Не то, что мои…

–Ну вот! – Астарот не желал в очередной раз выслушивать про умнейших пуделей Мефистофеля. К тому же сам Астарот куда больше любил птиц, они напоминали ему о небе, которое, он верно знал, ему больше не дано будет увидеть.

–У меня нет тапок…– от такой наглости Вельзевул даже растерялся.

–Я тебе подарю, обращусь в кошку и нагажу в них, – не растерялся Астарот. – Займись лучше…

–Я не хочу просто кошку, – объяснил Вельзевул с раздражением, – я хочу Кошку. Которая будет умная, с характером, которую можно погладить.

–Можешь погладить моих пуделей, – предложил Мефистофель, у него ещё был запал энтузиазма, он верил, что вскоре все оценят его пуделей.

–Или меня, – вздохнул Астарот и тотчас, прямо на месте этого почти дружеского, хотя известно, что среди демонов нет друзей, обратился в пушистый мягкий чёрный коврик.

Вельзевул отказался, а вскоре из глубин преисподней, доконав Азазеля, притащил белую Кошку. Была ли та Кошка оборотнем, навеки заточенным в кошачьем тельце, или просто чьим-то наказанием за грехи – Вельзевул не распространялся. Может, не знал и он. Но Кошка у него теперь была, и он осторожно принёс её в свои покои.

Где вскоре выяснил, что тапок у него может не быть, но зато есть прекрасный флорентийский витраж от тринадцатого века, который весьма задорно может разбиться от взмаха грациозной кошачьей лапки...То есть был. Витраж ему восстанавливать отказались, Астарот даже пошутил:

–В иной раз думай лучше.

Но Вельзевул было не жаль витраж. Даже то, что это был единственный витраж с его собственным портретом не было горечью, по сравнению с тем, что теперь его ждало дома живое существо. И пусть это существо всем своим видом делало вид, что не ждало его, и души грешников сегодня должны быть не в белой миске, а в чёрной, а следовательно, есть она сегодня не будет – Вельзевул чувствовал, что Кошка признаёт его понемногу.

Семнадцать царапин на руке, восемь укусов, один, почти выбитый белой лапкой глаз, три разбитый венецианских вазы, четыре изорванных плаща, и вдобавок – шерсть, ставшая специей ко всему подряд в доме – но странное, странное счастье Вельзевула! Ведь этот огромный белый комок шерсти иногда приходил к нему и падал на колени, растекался, не заботясь о том, что Вельзевулу нужно было торопиться. Почему-то Кошка умела выбирать именно такой, очень неудачный момент.

Вельзевул её спихивал, Кошка обижалась и демонстративно воротила от него морду ближайшие два дня…

***

–Ну что? – спросил человек у Кошки. – Замёрзла?

Кошка лениво открыла глаз. Взглянула на человека. Она была рада, на самом деле. Вельзевул отыскал её в мире людей, и пришёл за нею, чтобы увести обратно в уют и тепло. Вопрос был не еды, вопрос был безветрия и чего-то тёплого, что зарождалось, а может быть просто оживало под белой шёрсткой в области сердца и пульсировало снова. Будто бы так могло быть всегда.

Но в этот раз он был перед нею виноват. Кошка хотела, чтобы он почувствовал свою вину перед нею, и потому поспешно закрыла глаз. Человек едва заметно улыбнулся – он так хорошо знал свою Кошку!

***

В последние две недели Вельзевул был занят. То есть, ещё больше, чем то знала Кошка. Он был на нервах – близился конец года, а значит – общий отчёт по работе Преисподней, опять же – составление плана на следующий отчётный период, замечания, проверки… словом, не до всего!

Первый день Кошка понимала. Она уже привыкла к Вельзевулу и мирно продремала на костяной софе весь вечер, не тревожа его. на второй – обиделась. Она не для того здесь белая и пушистая живёт, чтобы всякие Вельзевулы её игнорировали! В конце концов, она не просила тащить её из преисподней! Взял – развлекай теперь!

Куда-то делись её понимание, может быть стали обидой, а может быть просто ушли с ночной прохладой…

На пятый она поняла. Что никто её обиды не замечает! И даже то, что она за три дня не притронулась к своей мисочке с кусочками душ грешников никого здесь, похоже, не тревожит! Это в Кошке породило уже не обиду, это породило настоящую ярость. Она здесь сидит, белая, пушистая, голодная, никому не нужная, брошенная…

Но Вельзевул, у которого был ещё шанс на примирение с Кошкой, на все её раздражённые и укоряющие мяуканья отзывался:

–Я занят!

Один раз, расщедрился, правда, и бросил ей поиграться черепушку какого-то смертного. Кошка долбанула лапкой по этой черепушке, та разлетелась, кошке стало чуть легче…

Она решила, что нашла освобождение от гнева и в следующий день усердно, чтобы Вельзевул наверняка понял, громила его покои. Вельзевул долго бранился, а в конце бросил страшную, совсем обидевшую Кошку фразу:

–Лучше бы что полезное сделала! Хоть бы мышь поймала!

«Полезное?» – возмутилась Кошка. – «Я? Позвольте, меня заводили, как вещь какую, не спросив ни моего согласия, ни моего разрешения, совсем не для пользы!»

И что-то, уже оживающее тогда, нежное под шёрсткой, в месте мёртвого сердца, будто бы заледенело. Но Кошка была мстительной. В ту же ночь она с лёгкостью нагнала какую-то большую жирную крысу в углу покоев Вельзевула, которого теперь ненавидела. И легко перебила позвоночник крысе. Крыса что-то пыталась верещать о том, что она, мол, крысиная королева, и вообще, может обратить Кошку в какое-то говорящее щёлкающее орехи пугало, но Кошка только фыркнула и демонстративно (не будь она Кошкой, стала бы актрисой) положила трупик крысы аккурат на бумаги Вельзевула.

Какие-то очень важные бумаги, как оказалось. Вельзевул был в ярости, и Кошка, не прощаясь, в раздражении ушла от его криков и высказываний о том, какая же Кошка бестолковая и надо было брать пуделей Мефистофеля!

Хотя, ушла – не то слово. Она, конечно, хотела бы уйти так, как положено, вальяжно, по-царски, не торопясь. Вместо этого пришлось улепетывать от тапка, который Вельзевулу подарил не остроумный, но очень ехидный Астарот…

***

–Ну прости, – убеждал Вельзевул Кошку. Он знал, что его ранг позволит ему повторно доканать Азазеля и тот ему притащит хоть десять ещё кошек. Но Вельзевул знал, что именно эта – белая, с нежной и мягкой шёрсткой, с умными зелёными глазами – его Кошка.

Кошка села на тумбе спиной к Вельзевулу. Она была похожа на белый сугроб – пушистая, мягкая…только сугроб не даст вам лапой, если вы его погладите, когда он этого не хочет.

–Пошли домой, делай то, что хочешь, – убеждал Вельзевул. – Я никогда больше так себя не поведу.

Кошка слегка склонила голову набок, мол, говори-говори…

–Ну! – у Вельзевула кончались слова. Он не был оратором, за что его постоянно подкалывали демоны вроде Асмодея или Азазеля, прославленные красноречием и умением затмевать людской рассудок сладкими словами.

Кошка молчала.

–Придётся, всё-таки, брать пуделя…– вздохнул Вельзевул. – Эх, ладно, бывай!

И Вельзевул повернулся, готовый идти назад. Этого Кошка снести не могла! Чтобы какой-то пудель… тьфу! Погань! Она раздражённо мяукнула, призывая Вельзевула вернуться. Тот ждал и повернулся с готовностью, осторожно взял её на руки. Кошка, впрочем, не удержалась от мелкой мести и всё-таки цапнула его пару раз, но так. Слегка, чтобы помнил, как он перед нею виноват.

Но Вельзевул даже не вздрогнул – руки были в тепле и в мягкости его единственного любимого существа.

***

С Кошкой в руках Вельзевул шёл к своим покоям, когда на его пути вырос, как из ниоткуда Азазель.

–Куда идёшь? – спросил Азазель таким тоном, от которого у Вельзевула всё внутри сжалось. Ничего хорошего такой тон не сулил, это ясно.

–К себе, – осторожно ответил Вельзевул.

–А эту…куда? – Азазель кивнул на Кошку, та напряглась – она не любила, когда её называли «этой» при ней же. В конце концов, это свинство! Она же Кошка. Кошка и есть.

–К себе, – повторил Вельзевул и крепче сжал Кошку в руках, любимица напряглась, он это чувствовал и спешил её успокоить.

–Не положено, – мрачно отозвался Азазель и объяснил: – пока тебя не было, пудели Мефистофеля взбесились. Один прогрыз какое-то там пальто у Самого…

Азазель демонстративно указал пальцем вниз, подразумевая Люцифера. Азазель и Люцифер, когда были ещё ангелами, были друзьями. Наверное, по этой причине Люцифер и не отстранял сейчас Азазеля от себя – ему нравилось видеть своё величие, которое казалось ещё больше рядом с другом, с которым он когда-то был равен в силе.

–Пальто…– не понял Вельзевул и осёкся.

–Ага. Передали. Оттуда, – Азазель ткнул пальцем в потолок, – а эти пудели…короче, сейчас у нас пока такая политика. При дворе никаких животных. На конюшнях, пожалуйста. В заповедниках тоже. Но никаких!

Вельзевул почувствовал, что должен заступиться за свою Кошку. Она принадлежала ему, и он должен был спасти её, не предавать её доверия и не возвращать в глубины преисподней, в которых вряд ли был санаторий…

–Моя Кошка очень…

–Всех животных, – категорично возразил Азазель, не желая даже слушать блеянье Вельзевула. А дальнейшее от Вельзевула уже и не зависело. Он помнил, как вдруг легко-легко стало рукам, как бессильно они сжались, пытаясь поймать исчезнувший вес пушистого белого облака, но хватанули лишь пустоту.

–Мне жаль, – сказал Азазель, когда стих отчаянный, похожий на слезу, мяв белой Кошки, исчезнувшей в руках вурдалаков-стражников.

–Нет, потому что ты никогда ни к кому не был привязан, – Вельзевул обычно не дерзил Азазелю, боялся, но здесь посмел. Страх куда-то ушёл прочь, стал маленьким и незначительным. Зачем бояться, если только что с Вельзевулом сделали что-то страшное? Он думал, что потеряв небо, голос бога, крылья и нежный цвет лица он потерял всё, что имел. Ан нет.

Эта Кошка была его теплом. Он сам не знал до нее, как ему хочется вернуться к любви и заботе.

Но кончено. Всё снова кончено.

–Ты лжёшь! – Вельзевул стиснул руки в кулаки. Он был весь в её шерсти, а её самой уже не было.

–Ага, – согласился Азазель равнодушно. – Это моя работа и моё мастерство. Ну бывай. Отчёт не забудь – Люцифер уже спрашивал.

И Азазель – равнодушный и обыденный пошёл по коридору, оставляя Вельзевула наедине со своим горем. Вельзевул посмотрел ему вслед, затем в потолок, и, наконец себе под ноги, и обращаясь сразу ко всем, а заодно и к самому себе, прошипел:

–Ненавижу!

***

Пушистость белой кошки угадывалась смутно. Шерсть её загрязнилась таявшим снегом и какой-то пылью, свалялась. Она сама похудела. И ничем не отличалась теперь от других кошек.. даже пропитание ей теперь было необходимо точно такое же, как и им. Никто её не вычесывал, никто не шёл за нею по мирам, она обратилась в одну из уличных кошек, глядя на которых вы не подумаете ничего, кроме чего-то сочувствующего или яростного о беспечных хозяевах, что не умеют справляться с ответственностью за братьев наших меньших.

Только глаза могли бы выдать её, но… ярко-зелёный цвет смылся слезами, а кто-то ещё утверждал, что кошки, мол, не плачут. Яркость же, горделивость – всё в ней исчезло. и она сама думала о том, что скоро исчезнет, и ждала этого мига как облегчения своего нескончаемого наказания, за преступление, которого она, если честно, уже даже не помнила.

Одно лишь её утешало – ветер стихал. Не рвал так безжалостно, как в прошлый раз, когда она, о, глупая, выбежала сама в этот мир, который оказался таким неприветливым.

Инспекция

–Отправишься в одну поездку, доложишь мне о том какие там нарушения, – Люцифер был спокоен. Азазель оскорбился. Нет, конечно, это было несложно, напротив – очень простое задание, конкретное: ему надо отправиться куда-то с инспекцией и найти все недочёты и все недостатки, ошибки, недоработки на месте. Для чего? Для того чтобы было с чем обрушиться Люциферу на голову инспектируемого.

Дело было не в сложности задания, а в его простоте. Не по чину Азазелю уже скакать с инспекциями, въедаться в мелкие строчки протоколов, искать нарушения на пустом месте. Он едва ли не второй после Люцифера, и тут – добрый вечер!

Азазель мог промолчать и даже попытался это сделать. В конце концов, хоть они и были друзьями с Люцифером в Небесном Царстве и носили доспехи одного цвета, сейчас Азазель был ему слугой, а не другом, а Люцифер – Хозяином.

И Азазелю надо было промолчать, но он не справился с обидой, возмутился:

–Мне? Почему мне?

Люцифер не разозлился, улыбнулся:

–Тебе это по силам.

–Да, но…–Азазель вздохнул, бунт уже начат, значит, надо уже высказаться, не быть дураком. – Не по чину мне. Прости, Темнейший, но не понимаю, за что низложен до такого простого и гнилого задания.

За что? Закон Небесного Царства исповедует одну волю – замысел Самого. Закон Подземного – желание Люцифера. И только бедное Людское Царство мечется между этими двумя мирами, не зная, что ему ближе, параллельно создавая свои законы, уже юридические.

Задание же и впрямь гнилое. Азазель убийца, каратель, вершитель! Он не доносчик и не подлец-карьерист, записывающий каждую сплетню. Приходилось, да, но нечасто и Азазелю самому было с этого отвращение. Он думал, что уже перешагнул через эти годы, но нет… Люцифер вежливо о них напомнил!

–Я не имел намерения тебя оскорбить, – заверил Люцифер, когда Азазель всё-таки спохватился и примолк. – Нет, я ценю твою преданную дружбу. Но я полагаю, что тебя должна заинтересовать личность инспектируемого. Это демон по имени Хаурес. Ты его знаешь?

Азазель аж сел. Он не спрашивал дозволения, но был поражён настолько, что оставил хорошие манеры. Конечно же, он знал Хауреса!

Хаурес, он же Хаурас или Хеврес происходил из ангельских чинов. Он бился в те времена, когда Азазель был ещё ангелом. Но был моложе, и от того не успел построить свою карьеру до падения Светоносного. Впрочем, тогда Хаурес не упал с ними. Он упал позже, когда заступился за изгоняемых ангелов – последователей Люцифера. На взгляд Хауреса наказание Владыки было суровым, и он утверждал, что Небесное Царство должно проявить милосердие.

Хаурес отправился следом за падшими. Просто попал под горячую руку. Но Хаурес не пал духом. Он принял свою судьбу и зажил в мирном и тихом покое с собою.

Азазель знал Хауреса как демона исполнительного и аккуратного. Он и ангелом был таким же и в этом плане для него ничего не поменялось. С одинаковым рвением и щепетильностью Хаурес выполнял дела обоих царств в своё время. Азазелю казалось, что заставь Хауреса чистить сапоги – он и за это примется спокойно и тщательно. И не будет роптать.

Хауреса переводили с участка работ на участок, он нигде не вызывал нареканий и жалоб. Уживаясь с самыми невыносимыми и истеричными, Хаурес был спокоен и покладист ко всем. Он сносил, когда на него кричали, когда на нём срывали гнев, и не отрывался от работы. Он не участвовал в местных кутежах, не плёл интриг (чем пугал), и не строил карьеры. Хаурес просто выполнял порученную работу.

В последние же несколько сотен лет Хаурес показывал себя на руководстве сортировкой поступивших душ. Души ушедших в большинстве своём поднимались в Небесное Царство, за исключением тех, что при жизни были обещаны Подземному Царству. Там происходил быстрый осмотр прожитого пути, и душа отправлялась в одно из Царств. Если она попадала в Подземное, то уже подземный мир решал, куда её определять. Если наказание вечное – в одно место, если временное – в другое, если обратно в Людское – третье и так далее.

Прошедшая в новое место душа попадала под новый осмотр, под оценку перспективности и уже тогда получала окончательный вердикт. С этим вердиктом душу и отправляли к Хауресу и он отсылал каждую в нужное ей место: в кипящий котёл со змеями, в ледяные оковы, обратно в мир людей или что-то ещё.

Проходимость была самая адская. До Хауреса в этом участке был вечный бардак, и души либо сбегали, либо путались и отправлялись не туда, куда нужно и каждый раз приходилось разбираться специальной комиссией и показательной карой. Но проблемы не уходили. И тогда пришёл Хаурес.

Он навёл порядок. Создал реестр по каждому месту назначению, ещё умудрился привести в порядок картотеки, и всё это без ропота, с тщательным вниманием. До сих пор день за днём Хаурес работал на этом участке с несколькими помощниками и был аккуратен с каждой душой, с маниакальностью сравнивал каждую душу с резолюцией, вносил в реестр, отправлял, ставил галочки и делал примечания…

И всё без ропота, без нареканий, без требований о каких-то привилегиях или благодарностей!

–Его? – не верил Азазель. – Его?

Люцифер кивнул. Он не сводил взгляда с лица Азазеля, то ли упивался властью и смешением, которое создал в нём, то ли просто тосковал по тому времени, когда сам был способен переживать за кого-то также.

Азазель переживал. Он был хорошим руководителем и понимал, что такие сотрудники как Хаурес должны быть в особой ценности. Тем более, до Хауреса никто не навёл ничего, даже близко похожего на порядок. И решение Люцифера казалось ему странным с кадровой точки зрения.

–Его, – повторил Люцифер спокойно.– Поэтому тебя и посылаю. Все предыдущие инспекции не смогли…

Он не закончил, криво усмехнулся. Но заканчивать было и не надо. Слово было некрасивым, хоть и точным. И всё-таки Азазель не отказал себе в лёгкой мести:

–Придраться?

Люцифер поморщился. Он не любил такой прямоты.

–Выявить недоработки, – поправил Люцифер. – Но на тебя я полагаюсь. Ты же не подведёшь?

–Не подведу, – Азазель пообещал, хотя ему было и гадостно от этого обещания. А ещё хуже от того, что он действительно не собирался подводить Люцифера.

***

–Сюрприз-сюрприз! – Хаурес был спокоен. Он не боялся инспекций и даже эта, неожиданная, в лице Азазеля (или, как говорили в Подземном «Самого Азазеля») была ему не страшна. Он пребывал в абсолютной уверенности за свой участок работы. – С какого момента желаете начать проверку?

Азазель спокойствия Хауреса не разделял. Он был мрачен и совершал множество мелких рваных движений. Демону была неприятна сама роль, которую ему отвёл Люцифер, и спокойствие Хауреса, который был не виновен ни в чём, не добавляло никакой уверенности в собственном успехе. Он вообще сомневался, что хочет этого успеха, ведь на место Хауреса придёт кто-то другой, и этот кто-то…каким он будет? Поддержит ли он такой же порядок?

Азазелю очень не нравилось решение Люцифера, но противиться ему? Хотел бы он противиться. Но бунтовать против бунтовщика всерьёз?..

–С номенклатуры. Где копия приказа?

Азазель знал по опыту (в том числе и по собственному состоянию дел), что именно в бюрократическом ключе и начинаются проблемы. Он не сомневался, что у Хауреса здесь всё будет чисто и законно, но надо же было с чего-то начинать?

–Пожалуйста, – Хаурес не удивился, возможно, он вообще не умел этого делать, и протянул чёрную кожаную папку Азазелю. Азазель открыл – первый пергамент – самый последний приказ о номенклатуре. Полистал дальше – предыдущие приказы. Хаурес хранил даже их. Самый первый датировался днём, когда Подземное Царство только появилось. Даже у Азазеля не было такой подборки!

И Азазель отметил про себя, что надо и себе снять копии. А то вдруг придут инспектировать его? Он, конечно, Люциферу друг. Но у Люцифера было много друзей, и далеко не все из них сейчас ещё что-то имеют. Проще говоря – остался вообще один, кто имеет хоть что-то, другие же заискивают наряду с остальными и не смеют заикнуться даже о прежней дружбе.

–Допустим, – с недовольством признал Азазель, отложил папку. Он нарочно вёл себя высокомерно, словно бы снисходя, чтобы Хаурес почувствовал как шатается почва под ногами, чтобы занервничал. – Где картотеки личных дел?

–Пойдёмте! – Хаурес поднялся и повёл Азазеля по тёмным извилистым коридорам.

Они пришли в библиотеку самого удивительного объёма. Всюду были пергаменты, свитки, кусочки и даже сшивки листов. И в каждом из них была одна судьба. Информация об имени, дате рождения, дата смерти, краткие достижения, вердикт Небесного Царства и вердикты Подземного, затем дата отправления по адресу – вплоть до секунды, точный пункт и подпись. Кто-то жил скромно и серо, и довольствовался лишь клочком пергамента, для кого-то – свиток…

–И как здесь разобраться? –фыркнул Азазель, нарочно не замечая разметку из букв и цифр, приклеенную к каждой полке.

–Здесь, – Хаурес принялся показывать всё с тем же трудолюбивым спокойствием, – указывается страна. Видите? С какого года она существует, с такого и идёт. Страна прекратила существование – схема оборвалась. Разбивка по векам. Век разбивается на десятилетия. Десятка уже разбивается по единицам. Если обратите внимание, то уже единица разбивается на месяцы. В каждом месяце алфавит…

Азазель подавил стон. Библиотека была ужасающей. Он запрокидывал голову и не видел где её вершина. Всюду же – полки, указания и указатели для поиска.

–А если надо найти проще? – Азазель понимал, что даже ради Люцифера не осмелится штурмовать эту библиотеку. Небеса – пожалуйста. Трон Владыки – пожалуйста. Но эту библиотеку?.. да он не сумасшедший в конце концов!

–Каталог имеется, – Хаурес кивнул в сторону нескольких огромных, скованных цепями по всей обложке книг. – Вам кого?

Азазель нахмурился. Хаурес либо был готов ко всем вопросам, либо Люцифер не отличался оригинальностью в попытки придраться.

–А что же вы покинули пост? – вдруг радостно воскликнул Азазель, сообразив, что за всё это время, что Хаурес с ним, души должны поступать. – А?

–Мои помощники на моём месте. Я им верю как себе. Сам учил, – Хаурес не поддался и на это. – Есть приказ от шестого года третьей эпохи до рождения сына небесного о том, что я уполномочен передавать на срок, меньший, чем лунные сутки свой пост…

–Понял-понял! – Азазель не хотел слушать переложения приказа. – А если… если они сделают ошибку?

–Тогда я покараю их, а сам доложу об этом.

–А если ты не сделаешь этого? Испугаешься?

–Вам доложат другие, – Хаурес пожал плечами. – Черти ленивы, и сразу же пожалуются, если к ним, к примеру, поступит кто-то лишний.

Слова были логичны. Азазель закусил губу, придирчиво оглядел библиотеку, лишь бы не смотреть в лицо преданного и трудолюбивого Хауреса. Он оббегал взглядом видимые ему полки, смотрел на даты, выбитые и подклеенные на перекладины…

–А сколько веков у тебя в ближнем зале? – вдруг сообразил Азазель.

–Семь, – ответил Хаурес. – В ближнем зале я храню личные дела семи веков.

–А по номенклатуре надо пять! – обрадовано заявил Азазель. – Вот! Читал сам-то?

Тень набежала на лицо Хауреса. Азазель знал, что его придирка и не придирка вовсе, но это лучше, чем ничего. Хоть это и положительное, но всё-таки – нарушение!

–Читал.

–Ну и? – Азазель чувствовал себя последней сволочью человечества. Конечно, все знали, что последней сволочью человечества станет некто по имени Антиох, а не Азазель, но легче не становилось.

–Я подавал заявку Самому. Он одобрил расширение библиотеки, – ответил Хаурес, не делая попытки вывернуться.

Азазель от досады лязгнул зубами, но тут же взял себя в руки:

–Тогда ты должен был указать это в номенклатуре!

–Я внёс это предложение в совет, – ответил Хаурес, снова не пытаясь оправдаться. – Но заседание по номенклатурным изменениям будет только через девять месяцев, а расширение мне сделали уже сейчас. Я не могу нести ответственность за то, что моя служебная записка к Самому отозвалась быстрее согласием, чем моё предложение в совет. К тому же, надо полагать, раз Сам удовлетворил мою просьбу, то расширение срока по номенклатурному содержанию уже носит удовлетворительный характер. Так?

Так. Но Азазель покачал головою, заставляя себя быть категоричным:

–Это нарушение.

Он демонстративно извлёк из кармана свиток и вывел на нём: «Результаты инспекции, проведённой от шестого числа сего лунного месяца демоном высшего чина Азазелем отдела сортировки ушедших душ под руководством демона Хауреса.

В результате проверке выявлены следующие нарушения:

1. Несоответствие номенклатуры, предполагающей хранение личных дел в течении пяти веков в Ближнем разделе и реального положения дел в Ближнем разделе, где хранение личных дел составляет семь веков…»

–Я могу написать объяснительную, – голос Хауреса был непривычно тихим. Он внимательно наблюдал за тем, как Азазель уничтожает его детище первым замечанием и ничего уже не мог сделать с собою. Ему казалось, что именно сейчас и рушится его мир. Ни одного нарекания в Небесном Царстве, ни одного в Подземном для этой проклятой минуты.

–Не надо, – хрипло отозвался Азазель. Он знал, что может сам её запросить. Но Люцифер не был заинтересован в оправданиях, он хотел увидеть ошибки и недоработки для того, чтобы убрать Хауреса с его места, для…

Либо для того, чтобы отдать это место в награду или в наказание кому-то. Либо для того, чтобы просто избавиться от Хауреса. Впрочем, последнее маловероятно. Хаурес тих и незаметен. Какой толк от такого избавляться?

–Осмотрим место работы, – Азазель старался не глядеть на несчастного.

Хаурес кивнул. Он вмиг стал потерянным.

Тот, кто ищет, тот найдёт. Азазель искал и нашёл. Его придирки были жалкими, но он цеплялся за них, понимая, каким подлецом выглядит не только в глазах Хауреса, но и в своих собственных.

«И это я – каратель греха!» – с досадой думал Азазель, борясь с минутной слабостью бросить пергамент с замечаниями в сторону и уйти куда глаза глядят. Впрочем, слабость проходила и он снова возвращался к пергаменту, разум побеждал.

Или не разум, а страх. Страх перед Люцифером. Страх, которого прежде Азазель не знал даже перед Владыкой. Если бы кто-то сказал молодому ангелу Азазелю, что он будет трепетать перед юным тогда Люцифером так, что решится потерять остатки чести, он бы не поверил. Но всё случилось именно так.

–В должностной инструкции сказано, что помощник демона должен держать дистанцию, – Азазель вгрызался в несчастного Хауреса. – А твои помощники?

–У нас строгие отношения, но в пожелании доброго утра нет ничего… –отбивался Хаурес, чувствуя, что его нарочно хоронят.

–Есть! Это сокращение формальностей! Помощники должны бояться. И молчать. И покоряться.

–Это сплотило нас, – Хаурес ещё пытался сопротивляться, – я был иногда к ним милостив, и они помогли мне и с картотекой. И с наведением порядка.

–Недозволительно, – хмыкнул Азазель и внёс нарушение дисциплины помощниками вторым пунктом в результаты инспекции.

Хотя Азазель и сам был неформален со своими помощниками. И знал, что действительно редкие послабления сплачивают коллектив. Но должностную инструкцию писал кто-то завистливый и могучий, а ещё одинокий. Он написал о соблюдении дисциплины, дистанции и строгости. И сейчас Азазель призвал эту должностную на помощь.

–Пыльно у вас, – сообщил Азазель, вышагивая между рядами готовившихся к отправке по своим резолюциям душам.

–Почва такая, – бормотнул Хаурес и даже не сопротивлялся, когда Азазель внёс третьим пунктом беспорядок в результаты той же проклятой инспекции.

***

–Что происходит? – Хаурес спросил напрямую. Он не умел лукавить и таиться. Да и всё было понятно без лишних реверансов. Азазель за три часа составил протокол из двенадцати мелких нарушений, на которые закрывали глаза в любом другом месте. А Азазель въелся в них.

–Инспекция, – Азазель отвёл глаза от его лица. Впился взглядом в протокол. Строки плыли перед его взором, но он упрямо смотрел в пергамент. Один на один с Хауресом Азазель стыдился и казался сам себе ничтожным и жалким.

–Меня убирают?– Хаурес не ждал покаяний от Азазеля. Он ждал слов о своей участи.

–Да.

–Почему не скажут напрямую? Зачем это представление? Я бы ушёл сам. Подал бы прошение. Если Сам мною недоволен, я не имею права противиться его воле! – Хаурес впервые за всё время, что Азазель его знал, был в ярости.

Азазелю нечего было ответить. Вернее, он знал ответ – Люцифер очень тоскует. Развлекает себя такими представлениями. Так сытая кошка играет с маленькой мышкой. Можно было призвать Хауреса к себе, приказать…

Но Люцифер усложнил. Намеренно усложнил. Просто потому что захотел. Или потому что мог.

–Я не знаю, – ответил Азазель и взглянул в белое лицо Хауреса, снова успокоившегося.

–Меня…куда? – голос демона срывался. Он любил работу. Любую работу. Сейчас, после столь масштабного действия, после такого наведения порядка ему требовался объём работы не меньше, чтобы не спятить.

–Не знаю, – повторил Азазель. – Жди назначения.

Хаурес кивнул, что-то про себя решив. Едва же разбитый и сломанный этим днём Азазель вышел прочь, Хаурес ощутил усталость, какой прежде не знал. Он понял – отнимают его детище. Его порядок. Инспекция, чтоб её! Закрутили!

Он не сопротивлялся собственным мыслям и рукам. Просто потому что больше не мог. Пустота, ширившаяся с каждой секундой в его душе, жгла его самого насквозь не хуже, чем вилы чертей жгли грешников. А может и больнее – Хаурес любил свою работу, а грешники мечтали о том, чтобы пытка кончилась.

Он не медлил и потому сам призвал бесконечное и страшное Ничто к себе. Ничто, которое было наказанием, страшившее и ангелов, и демон, и архангелов, и архистратига, и высшую знать тьмы – жадное, всепоглощающее и бесчувственное радостно приняло и сожрало, низвело до пустоты Хауреса.

***

–Ай-ай-ай…– Люцифер покачал головою, – какой хороший демон был. Да, нарушений много, целых двенадцать, но это же не повод так…убиваться.

Он усмехнулся. Нехорошо усмехнулся – либо предвидел, что Хаурес так поступит, либо ему было всё равно. Азазель стоял, потупив взор – на Люцифера он пока не мог смотреть., стыдился себя. Ещё большим стыдом стало то, что ему сообщили о добровольном уходе в Ничто Хауреса.

–А я ведь ему должность готовил! – Люцифер откровенно паясничал, – думал, что отправлю его наводить порядок куда-нибудь на псарню Церберу…а он? Нет, ненадёжный демон! Да и нарушений много. А прикидывался трудолюбивым мулом! Ну что за век пошёл?

Азазель хранил молчание. С трудом хранил. Оно давалось ему тяжело.

–Недопустимое неформальное общение с подчинёнными! – Люцифер перечитывал уже ненужный протокол Азазеля, – недопустимый шумовой порог криков… ох, довёл!

И вдруг спросил другим тоном:

–Чего молчишь?

Азазель вздрогнул и взглянул невольно в непроницаемую тьму глаз Люцифера, сглотнул:

–Всё так.

И обрушился внутренне на себя: «Трус! Предатель! Возразить и того не смею!».

–Врёшь…–покачал головою Люцифер. – Не думаешь ты что я прав. Жалеешь этого порядочного во всех местах демона. А он, подумай-ка, в минуту тяжёлую взял и оставил нас!

«По нашей же милости…» – чуть не сорвалось с губ Азазеля, но он давно стал умным, и поэтому сказал:

–Это говорит о его слабости.

–Верно! – Люцифер поднял ладонь в приветственном жесте, – верно! О слабости! А слабые нам не нужны. Не сейчас…

Азазель снова вздрогнул. Такими словами не бросаются. Особенно Люцифер. Что он задумал? Что значит это тревожное, нехорошее «не сейчас»?

–Не сейчас значит не сейчас, – Люцифер прочёл без труда в глазах Азазеля испуг. – Скоро ты, друг мой, услышишь об удивительных переменах в наших Царствах.

Понятнее, а главное спокойнее не стало. Но Азазель предусмотрительно молчал. Люцифер же спросил:

–А почему ты ещё не на своём рабочем месте?

–У меня сегодня выходной…– Азазелю стало нехорошо. Его замутило от предчувствия.

–На новом рабочем месте, – уточнил Люцифер. – Ты же не думаешь, что просто так инспектировал нашего трудолюбивого, но всё-таки слабого сортировщика? Нет? вообще не думал? Ну так вперёд, по пути подумаешь! Давай, пока есть кого сортировать.

Азазель непонимающе смотрел на Люцифера. Это было понижением в должности! От карателя Подземного до сортировщика ушедших душ?..

–За что? – прохрипел обескураженный, сбитый с толку Азазель.

–За сведение в Ничто предыдущего сортировщика, – беспощадно отозвался Люцифер. – Иди! Иди, пока не надоел!

Азазель поклонился и вышел. Он не тревожился именно о своём падении в ранге. Он тревожился о словах Люцифера, в которых залегла угроза. И многое бы он отдал за то, чтобы понять, что задумал Люцифер, и в то же время готов был отдать ещё больше, чтобы никогда не знать его замыслов.

Потоп

Азазель очень спешил. Ему только что передали тайное донесение, и он торопился показать это донесение Люциферу. Да и как было не показать? В донесении содержалось такое, что Азазель, прочтя, решил, что спятил! Потом понял – спятил не он, спятило всё Небесное Царство. И сейчас Азазель – павший ангел, когда-то стоявший в рядах небесного воинства хотел показать это безумие своему господину, а в прошлом, в таком горьком прошлом – другу.

Они были друзьями – Азазель и Люцифер. Они носили доспехи одного цвета и были на одной стороне. А потом был бунт, и Азазель поспешил присоединиться к своему другу, уверовав в его правоту. Затее уже поздно было сомневаться – их, как и многих других мятежников, столкнули, и они переродились в Подземном Царстве, и Люцифер стал господином, а они все – верными слугами. Азазель, конечно, пытался ещё убеждать себя, что он всё ещё друг Люциферу, но понимал – самая главная причина, по которой Люцифер держит его подле себя, пусть и переводит его с места на место, состоит в том, что ему просто очень нравится видеть своё возвышение и свой путь. И помнить о том, что он отважился сделать.

Но Азазель научился этого не замечать и научился быть верным другом.

–Мне к господину! – сообщил Азазель, чуть-чуть задыхаясь от быстрого бега. – У меня послание.

–Не велено, – лениво отозвался очередной рогатый чёрт, судя по всему из новеньких, так как Азазель его не знал. Да и не трудился он запоминать новые лица.

–У меня послание! – повторил Азазель, теряя терпение. Его одежда, глаза, имя…всё это выдавало в нём демона высшего порядка – одного из тех, кто упал первым. И его останавливали?

–Не велено. Приказ господина, – равнодушно отозвался страж, явно из числа новеньких – непуганый ещё.

–Да я тебя в порошок сотру! Гниль ты болотная! – Азазель впал в бешенство, но поток ругани, которая не производила на стража никакого влияния, остановило появление Самого.

–Что за шум? – Люцифер был спокоен и холоден. Золотые кудри его волос, мягкость черт и спокойный тон – всё это могло обмануть в самом начале, заставить поверить в то, что владыка Подземного Царства мягок и сердечен. Но Азазель знал цену этой напускной мягкости.

–У меня послание, а он…– и Азазель, смутившись, и желая прикрыть своё смущение, замахнулся для острастки на стража. Страж побледнел, но не от жеста Азазеля, а от появления Самого.

Люцифер жестом пригласил Азазеля войти, и демон поспешил за своим господином. В полумраке кабинета, в счастливом этом полумраке, который не позволял разглядеть тысячу и одно сплетение культур и заточённой холодности, Люцифер несколько секунд читал послание, переданное Азазелем.

Азазель не сводил с него взгляда, ожидая какую-нибудь эмоцию, хотя бы проблеск чувства, удивления…

Ничего. Тьма равнодушна и Люцифер, как эта самая тьма, ставшая выше ангела, демона, человека и самой смерти не выражает ничего. Люцифер отложил листок в сторону и спокойно сказал:

–Собери ближний круг.

Азазель кивнул и поспешно рванул из покоев господина и друга, снова для очистки состояния и досады, замахнувшись на стража.

***

На сегодня ближний круг Люцифера включает в себя Азазеля – на правах друга, Асмодей – на правах демона хаоса, он силён, определённо силён, и ещё умён; Вельзевул – этот всегда нужен, знаток законов, поправок и договоров; Марбас – демон относительно высших слабый, но хитрый; и, конечно – Элигор, он же Элигос – демон-воитель, практически единственный, кто может повести всех демонов и нечисть Подземного в бой.

Азазель никак не мог понять, по какому принципу Люцифер порою пропускает в Ближний круг тех, кто, казалось бы, не должен там находится. К примеру – пару десятков лет назад в Ближний круг входил демон Буер – из первых, кто упал, но откровенно слабый. Всё его силы и всё его покровительство уходило на философию, свойства трав и растений, искусство диалектики. Зачем он был нужен? Люцифер к нему во время заседаний напрямую и не обращался! А держал…

С другой стороны он никогда не вводил в Ближний круг Левиафана – а тот был демоном хаоса и создан был ещё до Люцифера! Азазель никак не мог понять этого принципа, этого подбора. Он видел, как в Ближний круг попадали и слабые демоны, и как попадали сильные, и из числа тех, кто упал в один день с Люцифером и из числа совсем новых. Они менялись, исчезали, совет превращался в три-четыре демона, или разрастался вдруг до двух дюжин. И это никак не давало покоя Азазелю и его соратникам.

Но сегодняшние были уже давно, и не было видно такого, чтобы их планировали убирать. Люцифер, как и всегда, сидел во главе стола, и был спокоен. Он ждал, когда все ознакомятся с копией послания, перехваченного Азазелем. Прочли. Молчали. Наконец Асмодей решился, спросил:

–Я, наверное, ещё раз прочту. Можно?

Люцифер не отреагировал и это было ответом. Демоны воспользовались передышкой и уткнулись в листки. Азазель не мог усидеть на месте. Он понимал – они тянут время, а вдеь надо было действовать, действовать прямо сейчас!

–Господин, – Асмодей понял, что притворяться больше нельзя и отложил листок, – позвольте спросить, правильно ли я понял… Владыка разозлился на своё же творение и теперь хочет устроить большой потоп?

–Великий Потоп, – поправил Люцифер.

–И уничтожить весь род людской, кроме…– Асмодей заглянул в листок, – Ноя и его семейства?

–Расклад такой, – согласился Люцифер.

Снова помолчали. Азазель не выдержал:

–Надо действовать! Они же обезумели! Они хотят…он хочет уничтожить всех!

–Не всех, – поправил Марбас, – просто, если уже выдвигать обвинения, то давайте строить обвинения правильно. Он хочет уничтожить не всех. Он оставляет целый род – некоего благочестивого Ноя, его двух жён и кучу детей…

–А ещё животных, – вставил Вельзевул и ослепительно улыбнулся Марбасу, – если уж мы формулируем обвинение, давайте это делать правильно. Как там…

Вельзевул заглянул в лист:

–По паре.

–Надо действовать! – Азазель едва не вскочил. – Они же…это же люди! И он их сам создал. И ангелов создал, чтобы служили те людям. И теперь?.. мне передали, что он был семь дней в трауре по созданному ему миру, что так разочаровался в людях, увидел их разврат…

–А нас не пригласил посмотреть, – усмехнулся Элигор.

Азазель шутку не оценил:

–Каждый из нас карал людей и в ангельском обличии и в демоническом. Но всё это мы делали для баланса, для великого противостояния, для борьбы! А теперь? Он просто забирает почти всех забирает потому что захотел. Но это и наш мир! Это наше общее стадо.

Азазель оглядел демонов, ожидая поддержки. Он был в ярости, взбешён и слеп в этом плетении чувств. Он не понимал почему они все молчат и не бесятся вместе с ним, и тянут время? Это ведь и их собственность! Не милосердие, нет, не оно, двигало Азазелем. Уязвлённая гордость! Люди были принадлежны и их Царству, а теперь Владыка решал их судьбы по какой-то непонятной причине, по какому-то разочарованию. Немыслимо!

–Скажу одно, – вздохнул Асмодей, – если бы я из-за каждого разочарования всё бы уничтожал…

Он махнул рукой.

–Как поступим, господин?

Люцифер медленно, как-то очень картинно повёл плечами, мол, я ещё не решил. Асмодей кивнул:

–Мы найдём решение.

–Что ты пишешь, Вельзевул? – спросил Люцифер, переведя взгляд на знатока законов и дополнительных соглашений, заключённых между Царствами. Азазель спохватился, перевёл на него взгляд – в самом деле, демон что-то сосредоточенно записывал на обратной стороне копии донесения. Услышав слова господина, Вельзевул подобрался и ответил:

–Господин, я пишу образец протеста.

Люцифер улыбнулся и Азазель понял, что Вельзевул погорячился с решительностью. Знал он эту улыбку.

–Господа, – призвал Люцифер Ближний круг, – прошу внимания. Наш дорогой и бесценный соратник, наш мудрейший советник нашёл решение, пока мы всего лишь его обсуждали. Более того, он избавил нас, как великодушно с его стороны, от какого-либо участия…

Вельзевул побледнел. Азазель вообще полагал, что это для Вельзевула невозможно – демон откровенно давно потерял всякий стыд, но сейчас был белее мрамора. Ближний круг понимающе хихикал и улыбался. Все хорошо знали эту манеру Люцифера, когда он не опускался до ярости и бешенства, а так, вроде бы ласково, вроде бы совсем мягко распекал кого-либо, но за этой мягкостью было такое зловещее молчание тьмы, что становилось жутко. У Вельзевула дрогнули руки, он беспомощно огляделся на соратников, пытаясь выпросить у них заступничество, взглянул на Самого, пытаясь сказать, что хотел всего лишь выслужиться, что ничего плохого не держал в уме…

Но слова застряли в его горле. И все видели это. Элигор даже не скрывал насмешки. Он очень любил своё положение и обожал Люцифера так, как, наверное, ни один пёс не обожал своего хозяина. Он служил ему не из-за справедливости убеждений или страха, алчности или корысти. Он служил Люциферу потому что тот был Люцифером. И Элигор – этот любитель войны, который, как поговаривают, периодически спускается в мир людей, чтобы повоевать самому, чувствовал в Люцифере необыкновенную силу, открывающую будущую войну между Царствами.

Азазель, кстати, Элигора недолюбливал. Азазель стремился в войнах карать грешников, а Элигор просто любил лить кровь и убивать. Но Азазель давно научился молчать и не выказывать своего недовольства или презрения.

–Что же вы написали, дорогой Вельзевул? – Люцифер продолжал улыбаться, но глаза его были неподвижны и холодны.

–Я…– Вельзевул взял себя в руки, – если позволите, мой господин, я прочту.

–Не стоит, – равнодушно не позволил Сам, – просто перескажите. Если уж взяли на себя ответственность избавления нас от ненужных обсуждений и составления протеста, то держите эту ответственность до конца.

Вельзевул сглотнул. Попытка выслужиться обернулась для него кошмаром, и он понимал, что это только начало.

–Я… господин, это только набросок. Только моё предложение!

–К делу! – велел Люцифер, и у Вельзевула не стало выбора.

–Я предлагаю подать протест Небесному Царству. Согласно всеобщему договору равенства сторон наше Царство имеет такое же влияние на совершение исторического хода и рождение, существование, истребление…

–Это всё? – перебил Люцифер.

–Я предлагаю поставить ультиматум Небесному Царству, – выпалил Вельзевул. – Если они не согласятся оставить свою затею о потопе, то мы…мы вступим в войну.

Элигор даже облизнулся от удовольствия, но увидев, как иронически улыбнулся Люцифер, нахмурился и всем своим видом показал, как ненавистно ему предложение Вельзевула, хотя причины этой ненависти он не знал.

Вступил Асмодей:

–С вашего позволения, господин, я вмешаюсь в предложение Вельзевула и напомню, что он говорил от своего лица. Я лично не считаю, что мы должны ставить ультиматум. Грозить войной… это славно, но я полагаю, что глупо развязывать войну из-за скольких там тысяч человек? То-то же. неравно. Были бы миллиарды… тогда можно было бы. А так? К чему тратить нервы наших собратьев и наших солдат?

Азазель понимал умом, что Асмодей прав. И это не облегчало его состояния. Он не понимал, почему ему так паршиво. Да, глупо гнать сотни демонов на войну, что разразится, из-за нескольких тысяч человек. Ведь будут уцелевшие. Будет Ной и его потомки снова заселят землю. И тогда можно будет…

Но почему-то он не мог заставить себя смириться. Он чувствовал, как у него отнимают собственность и просто уничтожают, обещая выдать что-то другое взамен.

–Но меня не устраивает, мой господин, не скрою, та лёгкость, с которой Небесное Царство отправляет своих же детей в погибель, не спрашивая нас и не советуясь с нами. Они как бы крадут у нас эти души. Так что здесь я разделяю ярость Азазеля…– на этих словах Асмодей глянул на Азазеля со смесью насмешки и сочувствия, – и полагаю, что мы должны действовать.

–Протест – наш законный повод! – тонко пискнул Вельзевул. – Согласно всеобщему…

–Надо сказать людям, – Марбас-умница! Понял, что сейчас Вельзевул опять попытается оседлать любимого конька, который, как видно, не понравился Люциферу, и будет настаивать. Потому и позволил себе перебить более сильного.

Вельзевул смерил его злым взглядом, но не посмел возразить. Люцифер заговорил с Марбасом:

–Объяснись.

–Мой господин, – Марбас был нерешителен и робок, но было видно, что прежнее его молчание было причиной задумчивости, во время которой он искал решение, – я согласен, что мы должны действовать, но протест… нет. Мы должны сказать людям.

–Людям, что потонут! – хмыкнул Вельзевул. – Мой господин, открытый протест…

–Закрой пасть, – посоветовал Элигор, верно уловив взгляд своего хозяина, – не с тобой говорят!

Вельзевул обиженно засопел. Он не понимал, почему не пойти бы законным путём? Хорошо, без ультиматума, но протест же! всё по договорам.

–Мы должны сказать людям, кто погубил их род, – продолжил Марбас.

–Людям, которых унесёт потоп? – поинтересовался Асмодей. – Оригинально.

–Нет! – испуганно зачастил Марбас, решив, что его неправильно поняли, – не этим людям. Не мёртвым людям. А тем, кто будет. Будет после…

Замолчали. Решение вырисовывалось. Да, было понятно, что официальным протестом многого не добьёшься. Если Владыка пошёл на потоп, значит, уж перед бумажкой, даже подписанной всем Подземным Царством не остановится. Но будущее можно было бы выгадать. И в этом будущем раскрыть Людскому Царству, что потомков их погубили не демоны, не сам Люцифер и его слуги. Совсем не они.

–Это хорошо, – промолвил Люцифер медленно, – мы получим разрешение на это. Потому что это правда. И мы попросим Небесное Царство написать эту правду и оставить её для потомков нового людского рода.Вельзевул, дорогой наш, сделай полезное дело, возьми перо и лист…

У Вельзевула дрожали руки, но он честно попытался выполнить требуемое.

–Помоги, – велел Люцифер Элигору, заметив, как дрожит лист в руках Вельзевула, – придержи ему лист.

Элигор радостно выполнил и от души могучей пятёрней приложился к листу. Вельзевул не поднял на него глаз, потому что знал, что не увидит в них ничего, кроме тени Люцифера. А ему хватило и живого присутствия Самого и страха за собственную участь.

Люцифер принялся диктовать:

–Подземное Царство к Царству Небесному. От сего числа, сего лунного месяца и года… Мы, обитатели Подземного Царства, служители того, что Царство Небесное признаёт порочным, жестоким, яростным и неблагочестивым, получив известие о готовящемся плане Владыки о всеобщем потопе, который должен повлечь за собой уничтожение многих людских душ, сообщаем:

Мы не возражаем против проведения подобного действа и имеем представление о человеческих жертвах;

Мы не желаем принимать участие в подготовке, проведении или расчистке последствий этого действа;

Мы называем себя невиновными и снимаем с себя всякую ответственность перед Людским Царством.

И, наконец, мы требуем, чтобы Небесное Царство, передавая эту историю потомкам уцелевшего рода и будущим людским родам было справедливо и не обвиняло нас в участии, подготовке или каком-либо вмешательстве в это действо. Мы выступаем за правду и не желаем быть связанными с тем, что должно произойти.

Мы, имеющие право на ультиматум, борьбу и противостояние, принимаем решение Владыки и просим не вмешивать наше Царство в то, что должно произойти… Всё.

–Потрясающе! – льстиво заметил Элигор, – пусть утрутся!

Люцифер взял написанное Вельзевулом, поставил быструю подпись и велел:

–Отправь это в Небесное. Только посмотри, чтобы обязательно поставили регистрационный номер на письмо, а то знаем мы их трюки. Остальным – спасибо, совет закончен.

***

–Чем ты недоволен? – спросил Люцифер, когда Азазель остался в зале. Ближний круг ушёл. Элигор ещё долго сам с собою восхищался решением Люцифера, но звучал искренне и даже не раздражал.

–Но те, кто живёт сейчас…– Азазель не верил в то, что Люцифер так просто решил тысячи людских судеб, – Люцифер! Они живут сейчас. Они принадлежат и нам, не только им…

–Сядь, – велел Люцифер устало. – Сядь и послушай меня. Ты слишком много думаешь о людях, может быть от того, что ты так близок к ним, а?

–Я не…

–Я не спасу ни тысячи, ни десятка, ни даже одной жизни в этом замысле, – продолжил Люцифер, не дав возразить Азазелю на замечание о себе. – Не спасу не от того что я не могу или не желаю конфликта с Небесным Царством, и не потому что я боюсь гнева Владыки. Я вообще не боюсь ничего. Ни смерти, ни пустоты, ни поражения, ни победы. Это, кстати, утомляет… но речь не обо мне. И не о тебе. И даже не об этих обреченных. Я не спасу их, потому что мне это не нужно.

–Это же потенциальные души! – не понял Азазель, – и грешники, и черти… там есть и невинные, и уже опороченные.

–И что? – поинтересовался Люцифер, – тысячей больше, тысячей меньше… грешники были и будут, без клиентуры не останемся, без тех, кто проклят, тоже.

–Я не понимаю! – Азазель потёр виски, у него болела голова. – Я совсем ничего не понимаю. Неужели ты не хочешь щёлкнуть по носу Владыку? Напомнить ему, что он не прав?

–Зачем мне это делать? – Люцифер искренне расхохотался, серебром зазвенел его смех в пустой мрачной зале совещаний, отозвался от непрошибаемых стен мрака, и снова собрался в центр, где истаял. – Зачем, Азазель? Он сам сделает это. Он сам себя щёлкнет по носу. Он сам создал этот мир. Их ошибки – его ошибки. Он себя не простит. Возможно, он даже хотел бы, чтобы мы взбесились и пошли против, и тогда он отдал бы нам часть жертв… а мы не пойдём. И не спасём. Мы заставим его нести этот груз на плечах до конца его эпохи. Мы заставим его помнить, что он сделал со своими созданиями и видеть, как он бессилен в будущем. Мы заставим его помнить… а ещё мы заставим помнить людей, что это не мы, гады такие, подняли воду и утопили всю землю, не мы совсем, а те, кого они называют добродетельным и милосердным. Это его ошибка, не наша. А вот наша задача – держаться в стороне.

–Но мы могли бы оповестить живых… они бы молились, просили бы прощения, – неуверенно предложил Азазель.

Ему было страшно. Не за себя, не за людей. А за Люцифера, который, как теперь оказалось, обыграл того, кто его низверг. Люцифер смотрел далеко вперёд и считал справедливой ценой за страдания владыки тысячи смертей.

–Люди помнят как мы упали, – покачал головой Люцифер, – строго говоря, это действо, этот потоп, и нам нужен. Но владыка разочаровался в людях, а мы нет. Мы не возлагали на людей надежды, и потому мы теперь не разочарованы.

–Нам?

–Нам, – подтвердил Люцифер. – Они помнят что мы были ангелами. Помнят, что были его рабами, что созданы были им. А грядущие поколения будут принимать нас как данность, как силу, что возникла в противовес его силе. В будущем, мой друг, всё слишком смешается, нам дадут сотни имён и десятки обличий, и забудут наши происхождения. Видишь, как владыка полезен и нам? Надо это принять. Люди будут. И мы будем. Другими. И будет правда – это не мы устроили массовую гибель. Мы не при деле…

Азазель помолчал минуту, пытаясь осознать всё, что услышал, и, наконец, кое-как совладав с собою, спросил:

–Почему ты так откровенничаешь со мной?

–Владыка всегда твердил архангелам о своём замысле, и они верили. Я пошёл против, потому что захотел узнать правду, а не получать отговорку, мол, это всё для замысла, который непостижим. Поплатился.

–Я не пойду против, – заверил Азазель и даже поднялся со стула, – Люцифер!

–Не суди о том, чего не можешь обещать, – посоветовал он и улыбнулся, – у меня есть ещё одна причина. Мне просто надо с кем-то иногда поделиться своим планом. А то так нет ощущения величия. Но, к несчастью, большая часть либо не поймёт, либо примет к сведению и возьмет на вооружение, либо начнёт трепаться.

Азазель прижал ладонь к сердцу:

–Я никогда…

–Не обещай, – напомнил Люцифер, – но упаси тебя тьма от неверного и глупого шага. Тогда уже будет моё разочарование.

Люцифер направился к выходу из залы. Он мог пройти сквозь пространство, но почему-то всегда предпочитал проходить через двери, как проходил бы любой смертный. Этим и задал моду высшим демонам, которые были недовольны тратой времени, но раз так поступал Сам, они покорялись и тоже ходили, по крайней мере, в его присутствии, через двери…

–Мой господин! – окликнул Азазель, и лёгкая полуулыбка из горечи и прозрения оттенила его бледность.

Люцифер замер, но не обернулся.

–Мой господин, а как так получилось, что Владыка всерьёз не стал оповещать Подземное Царство официально о своём намерении? Нет ли здесь какого-то сговора? Простите мою дерзость, господин, просто помнится мне одна история… об архангеле, который однажды, наблюдая за рождением жизни, сказал, что жизнь должна умереть там, где началась – в воде.

Люцифер обернулся, на этот раз абсолютно серьёзный и даже мрачноватый:

–Вода опаснее и страшнее, чем пламя, потому что пламя – это орудие и тьмы, и света, пламя бывает добродетельным и бешеным. А вода равнодушна. Ей плевать, какой силе она служит. Всё это понял тот бывший архангел, и всё это сказал однажды владыке…может быть, он вспомнил сам. Может быть, ему напомнили.

И не дожидаясь ответа, Люцифер вышел прочь, оставив Азазеля в горечи осознания и в бессилии перед неизбежным. Люцифер разложил ему всё логически и подробно, но Азазель понимал – его самого долго ещё будут долго терзать мысли об обречённых душах, весь грех которых был в одном – они были от людского рода, что разочаровал своего создателя.

Просьба Марии

Архистратиг Габриэль лениво проглядывал бумаги, которые за время его отсутствия успел услужливо разложить крылатый вестник. Архистратига не было всего с четверть людского часа, а бумаг накопилось так, будто его не было два дня, не меньше!

–И чего все так любят писать? – задумчиво вопрошал у пустоты Габриэль, проглядывая наскоро бумаги. Рутина, конечно, но и ею надлежит заниматься, чтобы не допустить хаоса. Служебные записки о просьбе реставрации крыльев и доспехов, прошения об отпусках (а работать кто будет?), стандартные доклады о прошедших дежурствах – изо дня в день всё одинаково. Иногда Габриэль даже скучал по временам, когда его посылали в бои и на миссии – сейчас это было редкостью, а вот разные отчёты, доклады, совещания – суровой обыденностью. Большая часть дел просто не требовала вмешательства такого сильного существа как архистратиг, обходились малыми силами, и Габриэль порою не удерживался от ворчливого замечания:

–Раньше было лучше!

Раньше кипел океан, легионы тьмы шли по пустыням, кровь лилась реками и заливала всю землю, повсюду бушевало едкое пламя…

В те дни Габриэль мечтал о покое, о, хотя бы одном дне без боя, без меча в руках. Теперь же ему отчаянно не хватало драки. Настоящей, а не дипломатической.

Но реальность разочаровывала. И деться от этого было нельзя. Вот и оставалось архистратигу, покорному воле своего Владыки, сидеть и разгребать раз за разом рутину. Впрочем, отчёт молодого ангела из числа дежурных его даже позабавил: ангел писал, что видел демона, шедшего в булочную.

Писал с ужасом. После слов «демон» и «булочная» ставил по три восклицательных знака. Впечатлился, бедняга. Хотя все по опыту уже знают, что демоны в большинстве своём – сладкоежки, да и вообще большие любители хорошо поесть и выпить в людском мире, если представляется такая возможность, и писать про них подобные заметки уже просто неприлично. Это равнозначно тому, что демоны в своих отчётах будут указывать про ангелов, которые направляются в лавки с обувью при первой возможности – ведь всем хорошо известно, что ангелы очень любят ботинки и туфли.

Нет, вообще-то их сотворили босыми. И долго они шли босыми, пока Адам и Ева, изгнанные из Эдема, не ввели моду на сандалии. Ангелы посмотрели и подхватили. В сандалиях было в бою удобно, но чего-то не хватало. Потом уже пошли в историческом ходу разные новшества, и в итоге сейчас для ангелов представал удивительный мир обуви, когда правый и левый ботинок стали шиться по разным лекалам! А некоторые обувных дел мастера и вовсе тачали свою обувь по разной ширине стоп!

–Ноги как в облаке! – хвастался недавно архангел Рафаэль, демонстрируя собратьям лаковую пару мягких туфель…

Рутина рутин с малым проблеском света.

Впрочем, сонливость вдруг сняло как рукой. Он увидел среди оставшихся бумаг письмо, адресованное коротко и ясно: «Габриэлю». Без титула, без приставки «Светлейший», коротко и информативно. Это было интересно.

Габриэль развернул письмо и прочёл несколько строк, написанных неуверенной дрожащей рукой:

«Заступник людского мира, защитник Царства Небесного, навести меня в моём горе или вразуми меня в моём несчастье.

Мария».

Настроение лучше не стало. Всякое любопытство прошло. Ну вот, и до него добралась Пречистая Дева Мария! Как сама надежду потеряла, как перестала искать заступничества у людей бывших, а ныне апостолов да святых, так и на него перешла. Хорошо знал её горе и несчастье Габриэль. Без всякого визита к ней знал.

Она хотела видеть сына. Того самого сына, который не был её, по общему счёту. Да, она выносила его во чреве своём, да, она его воспитала до первых лет осознанности, но это не был её сын – это был сын Владыки для всего человечества. А она хотела, чтобы это было не так, и он был её мальчиком, её ребёнком.

Ей дали после смерти титул в Небесном Царстве, дали почёт и уважение, но она всё искала одной с ним встречи, и не находила. И не радовали её ни радуги, ни арфы, ни чудесные облака. Ничего не радовало. И никто.

Габриэль не навещал раньше Марии Пречистой. Да и сына её видел лишь раз или два по службе. Габриэль вообще старался держаться подальше от всех людских миссий – он был их древнее, и помнил старый порядок мира.

Порядок, который ныне канул в небытие, и который превратил ангелов и архангелов в обыкновенную обслугу людского мира.

Строго говоря, Габриэль мог не идти – он ничем не был обязан Марии. Мог собрать совещание и затянуть бюрократизм до упора так, чтобы все про это письмо позабыли. Но он слишком много времени провёл в людском мире, служа людям, и разучился терпеть их слёзы. Милосердие подняло в нём голову, и Габриэль направился на эту встречу.

***

Между прочим, не так много осталось ангелов и архангелов, что помнили, как выбрали именно Марию. А вот Габриэль обладал прекрасной памятью.

В тот день рассматривали множество кандидатур, замужних женщин и юных дев из выбранного Владыкой города.

–Зачем деву-то? – не понимал тогда (и, если честно, сейчас) Габриэль. – Хватает ведь и добродетельных замужних женщин!

–Надо, чтобы все поняли, что она чиста и это чудо! – сурово обрывал архистратиг тех лет, глядя на Габриэля как на идиота.

–Понимаю, вопросов нет, – соглашался Габриэль, – но неужели это такая большая разница? Иной и в деву не поверит! Не будет же она всем и каждому доказывать? Да и дела грядущего, дела её ребёнка важнее…разве нет? Вспомните Моисея! Он родился в обычной семье, и никто не жаловался!

Но тогда Габриэль был ещё молод душой. Его голос не приняли, и решением архистратига тех лет вычеркнули из списков всех замужних женщин.

Затем начался отбор. Убирали ленивых, сварливых, изнеженных, капризных – чему такие могут служить в благом деле? Здесь Габриэль не возражал. В конце концов, осталось две кандидатуры: Мария и Елисавета – две непорочные девушки, славные и известные добродетелью и трудом.

–Голосуем! – объявил архистратиг.

Габриэль посмотрел на Марию, посмотрел на Елисавету и выбрал вторую. Он считал, что у будущей матери сына Небесного должен быть нрав строгий и дисциплинированный. В глазах Елисаветы и стояли та самая строгость и…печаль. Серьёзный взгляд понравился Габриэлю, и он голосовал за неё, оправдав себя тем, что Мария веселее и вообще готовится к браку.

Голосов оказалось поровну. Архистратиг тогда помрачнел и велел поднять данные о предках той и другой кандидатки. Тут-то и был сделан выбор: оказалось, что мать Марии – некая Анна, долгое время страдала бесплодием. Однажды она обратилась в мольбе к небу и обещала, что посвятит своего ребёнка служению Владыке, только пусть Владыка его ей дарует.

Так и был сделан выбор. Габриэль принял его как и все. Так Мария стала Пречистой Девой, Матерью Небесного Сына и прочее, и тому подобное…

***

–Светлейший, мне бы только увидеть его! – она была скромна по своей сути, но Габриэль уже давно заметил за людьми интересное: если сделать человека избранным, выбрать для него какой-то путь, он быстро уверяется в своей исключительности и жаждет привилегий.

Конечно, Мария не была похожа, например, на Авраама, который требовал на каждом шагу к себе особенного отношения и всех утомил рассказом о своём геройстве.

–Я сына мог любимого в жертву принести! И его не пожалел. А ты?! – была его любимая присказка в последние годы перед смертью.

В посмертии лучше не стало. Он утомил всех и был сослан в дальний угол Небесного Царства. Мария не была требовательна к себе как он, не жаждала внимания и почти всегда прятала лицо, и до сих пор молилась, но тоже невольно уверовала в то, что если она избрана – ей можно и просить, и требовать.

Хотя Габриэль знал другой закон, более действенный: если ты для чего-то избран и кем-то выбран, кем-то, кто сильнее тебя, то и нельзя тебе больше, чем другим, ибо будешь ты примером.

–Не положено, – ответил Габриэль холодно. – Воля небес.

–Он мой сын!

–Он не твой сын. И никогда твоим не был. Он сын Владыки, посланный людям. Он сын Неба для всех людей.

–Разве я не человек? – губы Марии дрожали, она крепилась, хотя слёзы готовы были брызнуть у неё из глаз снова.

–Уже нет, – ответил Габриэль. – Ты – святая. Я же говорил о живых обыкновенных людях. Сын неба для них.

–Он мой сын…– Мария помотала головой, не желая примиряться с жестокостью его слов. – Разве многого я прошу? Я видела его всё его детство, и затем…немного. А в последний раз я видела его на горе. Он воскрес, и лицо его было без следа побоев и крови.

–Да, это была ваша последняя встреча,– Габриэль смягчился. В конце концов, она не виновата. Она была очень молода, когда услышала вестника, сообщившего ей, что явит она сына небесного и умрёт тот вскоре для спасения людского рода. С этим нельзя смириться. Особенно нельзя, если видишь, как взрослеет тот, кому суждено умереть, у тебя на глазах.

Мария обратила на него взгляд. Сколько ещё может она рыдать? сколько ещё в ней скрыто слёз? Габриэль не знал, но знал, что люди по-прежнему продолжают его удивлять.

–Последняя встреча, – сказал Габриэль, – увы! Его не могут видеть в Небесном Царстве те, кто рождён человеческим племенем. Спроси, Пречистая, у апостолов, пророков и святых, что знали твоего сына на земле, что встречали его…спроси их, чтобы убедиться, что я не лгу – видели ли они его здесь?

Мария молчала.

–Не видели, – ответил архистратиг за всех. – Но ты можешь мне не верить. Можешь спросить, да. Но я тебе пытаюсь объяснить, а ты попробуй понять. Он был явлен в людской мир и для людей. Ты видела его, пока была человеком. Теперь нет. Ты не ангел, и не можешь видеть всех, кто…

Габриэль осёкся. По-хорошему, даже ушедшим людям нельзя называть и слова об этой стороне посмертия. Нельзя им знать, что есть множество мученических существ и вообще существ, которых люди никогда не видят, нос которыми живут бок о бок. Некоторые, особенно чувствительные, могут замечать неожиданное касание…лёгкое, почти незначащее. Иные же могут даже видеть шевеление краем глаза или неожиданное помутнение, вплоть до силуэта в зеркале.

Но людей такого рода мало. Да и не верят они тому, что видят и чувствуют. В этом их благо. Не умей они оправдать всё это «показалось» и «усталость взяла своё», пришли бы в ужас, узнав и увидев, кто их окружает.

Но Мария не прислушалась, и не уловила, на счастье Габриэля, опасного кусочка фразы.

–Я просто хочу его видеть, – упрямо повторила она. – Почему Господь не отвечает мне? Почему столько жестокости ко мне?

–Осторожнее, – укорил Габриэль, – не стоит Пречистой Деве, вознесённой в Пантеон Света жаловаться на жестокость. Это пробуждает гордыню и нехорошие слухи. А за это и слететь можно с небес.

–На землю? – глаза Марии полыхнули нехорошим огоньком.

–Ага, размечталась, Пречистая! – Габриэль решил грубо на корню перерубить всякую подобную инициативу. – Про Чистилище слыхала?

Мария вздрогнула. Уже хорошо. Слыхала и боится!

–Но туда же…Светлейший, – она растерянно взглянула на архистратига, – там же души, что умерли в мире с Господом, но нуждаются в…

–Это раньше, – усмехнулся Габриэль, – а потом уплотнение, уравниловка…словом, сейчас это что-то вроде места, куда мы и не только мы отправляем особенно буйных и яростных. Ну там тех, кто не желает мириться со смертью, или тех, кто хочет поспорить с кем… и выход оттуда редкий, можешь мне поверить.

–Ничего не понимаю, – Мария покачала головой, – разве грешная я в своём желании и не чиста я в своей мольбе? Разве много я прошу? Разве смысл света я извращаю?

Габриэль помолчал. Человеческая душа – самая загадочная. Он служил этим душам уже не одну тысячу лет, и до сих пор не понял очень многого. А началось всё с того, что людям очень захотелось явить в себе страдание, ну не могли они без этого. Тосковать начали. Так Адам и Ева, захотели страдать.

Позже Габриэль прочёл в людских книгах, что Адама и Еву искусил какой-то Змей, и повелел им сорвать запретный плод… на этом месте Габриэль захлопывал книгу, зная как очевидец, что не было в Эдеме искусителей. Это всё они. Люди. Им захотелось взять то, чего нельзя. И напрасно Владыка предупреждал их о проклятиях на весь их род – захотелось страдать.

–Люди…– промолвил Габриэль, и Мария вздрогнула, вырываясь из своего страдания:

–Светлейший?

–Что мёртвые, что живые! – Габриэль уже не стеснялся в выражениях. – Вы и без того цари мира. От каждой же жертвы ноете так, словно ноша вам невозможна! Ты, Мария, не сомневайся. Я горе твоё понимаю, но не твоё это дитя. Не собственница ты ему. Не тебе его и видеть. Не тебе решать, появляться ему перед тобою или нет. Ты и без того отмечена, и получила больше его присутствия, чем другие! Так не смей заявлять свои права на то, что тебе не принадлежало! Он не твой сын. Не твой.

Мария беззвучно рыдала. Она привалилась к стене, закрыла половину лица платком, спряталась от его ужасной правды. Правды, которую до неё уже доносили неоднократно и в разной степени мягкости. И та правда, которую она никак не желала принимать, против которой восставала.

–В самом деле, Пречистая! – Габриэля её страдание снова смягчило, – его присутствие растворено в мире. И здесь ты не видишь его, не увидишь, но разве не чувствуешь ты здесь той же благодати и того же покоя, что ощутила ты в день его рождения? Разве нужно видеть солнце непрерывно, чтобы знать, что оно греет тебя?

Плечи Марии вздрагивали. Она понемногу успокаивалась, слова находили отклик.

–Ты видела слепых, Мария? – Габриэль чувствовал подступающую победу, но сохранял мягкость в голосе, чтобы не спугнуть её. – Они не видят моря, но чувствует его свежесть, они не видят дождя, но чувствуют его капли. Они не видят цветов, но чуют их аромат. Ты не увидишь своего сына, но если ты закроешь глаза, ты ощутишь его присутствие, потому что присутствие – это больше, чем зрение и взгляд в глаза.

Мария отняла от заплаканного, когда-то красивого и молодого лица платок, ей стало легче. Срывающимся голосом промолвила:

–Спасибо тебе, Светлейший! Вразумил моё горе… да, я могу и должна укрепиться.

Она кивнула сама себе, подкрепляя свою решительность. Габриэль улыбнулся ей ободряюще:

–Ну вот! Ты была известна кротостью и милосердием, так прояви их и сейчас.

***

Габриэль чувствовал себя героем, возвращаясь назад. Он разобрался с проблемой, которая давно висела над небесным Царством, утешил Пречистую Деву и даровал ей силу к новому дню – чем не подвиг?

«Да, наверное, это единственный вид подвигов, что остался мне, но я всё-таки сделал это!» – размышлял Габриэль, поднимаясь по сотням лестниц всё выше и выше в холодную бесконечность света. Он не любил слёз и считал, что всё сделал правильно. И даже если слова его были грубыми – они нашли отклик и значение в мари, и успокоили её...

Так размышлял Габриэль долгие три дня, периодически возвращаясь мыслями к диалогу с Пречистой. Воспоминания мутнели, и вспыхнули лишь раз очень ярко, в тот самый момент, когда Габриэль, проходя мимо молодого ангелочка-дежурного, увидел в его руках записку, начертанную уже знакомым почерком:

«Придите ко мне, защитник света, и вразумите меня в моём горе или утешьте меня в моём несчастье.

Мария»

Габриэлю сделалось тошно. Слова ушли в никуда – только сейчас архистратиг это понял. Мария так и осталась при своём горе и с той же уверенностью в том, что переспорит положение Небесного Царства. И разница была лишь в том, что для этого молодого ангелочка Мария была Пречистой, Титулованной и очень значимой. А для Габриэля – всего лишь одной из кандидаток. И это означало, что архистратигу придётся присматривать за этим и, может быть другими ангелами, чтобы не натворили они бед и не полезли на Святой Престол спорить.

Что ж, какая-никакая, а всё-таки драка.

Меланхолия

Азазель ненавидел спускаться в самые страшные глубины Подземного Царства, но ему приходилось по долгу своей службы, а еще, потому что в Подземном Царстве свободное блуждание считалось привилегией, и эту привилегию Азазелю подарил лично Люцифер.

Ну и как тут откажешь? Никак. Если отказать Люциферу-господину Азазель ещё мог (всё-таки, Азазель был сотворён раньше, и его предательство Небесного Царства было таким же болезненным, как и предательство Люцифера), то вот отказать Люциферу-другу Азазель уже был не в состоянии.

Да, другу. И да будет проклят святоша Раймунд, пустивший известную ложь о том, что у демонов, как и у всех обитателей Подземного Царства не может быть дружбы – если увидите его, передайте, что он лжец!

Хотя, Раймунда и тут не подловишь. Если вы ему скажете о том, что он – лжец, и заявите, что Азазель с Люцифером дружны, Раймунд вам возразит, что подружились они ещё в Небесном Царстве, будучи ангелами. И вам нечем будет крыть!

Эта дружба не нравилась Владыке, но он покорился ей, и теперь, должно быть, сожалел, что не смог разбить её ещё когда было можно, когда не было ещё бунта, когда Люцифер не поднялся против всего Небесного Царства и не вызвал раскол среди ангелов, навсегда разделив мир.

Разумеется, в тот день, как и во все предыдущие дни, Азазель последовал за Люцифером, и следовал за ним он и в Подземное Царство, в изгнание, в новый мир, и оставался близок к трону своего друга. И так и не научился отказывать ему в том, что было не по нраву ему самому. Именно поэтому раз за разом Азазель спускался в самые глубины Подземного Царства, проходил сквозь пугающие его Долины Гниения и Переулки Утопленных Душ, через провалы Ничто, через судилища, через огненные червоточины, где коротали свои вечности демоны, нечисть и грешники – кто в работе, кто в наказании, кто в праздности…

Но это ещё ничего.Вся мерзость, смрад и скопление боли уже привычны. Но вот перед самыми покоями Люцифера нужно было миновать страшное Ледяное Озеро, и пройти его Азазель без содрогания не мог. Дело было в том, что в этом Озере томились в вечном заточении скорби, боли и безысходности души. Они сохраняли память о своих преступлениях, но не могли шевелиться, обречённые на вечную мерзлоту Озера. Слой за слоем лежали они, не умея теперь моргнуть, но умея только помнить и страдать. Их не били плетьми, их не жгли, не четвертовали и не оскорбляли – с ними не делали ничего, даже лёд, хранивший их, никто здесь не охранял и никто не стерёг – ни к чему. Души сами помнили, сами сходили с ума и их бесконечное горе и муки, их наваленные друг на друга скорби, трансформировались в Лёд, ещё глубже вмораживая их друг в друга.

Это было остроумно – Азазель признавал. И даже гениально: минимум затрат, и души сами создают себе при этом ад, но как же это было жутко. Они видели, они слышали, они осознавали и ничего не могли сделать! Только лежать, безучастно глядя вверх, если повезёт оказаться наверху, или в темноту, если на тебя уже нагрузили другие души, только лежать и помнить.

Азазелю было страшно. Он знал, что не должен говорить о своём страхе, что страх – это удел смертных, но как же было сложно сохранить напускное равнодушие и удержаться от желания пробежать как можно быстрее через это проклятое Озеро! Нельзя, нельзя… нужно идти степенно и важно, словно это тебя ничуть не касается. Каждый раз Азазель справлялся, и каждый раз был уверен, что в другой раз он точно не сможет.

Но на то и существуют Подземные и Небесные Царства, чтобы доказывать, что самое частое явление во всех мирах – это заблуждение.

Миновав в очередной раз Ледяное Озеро, Азазель вошёл в покои Люцифера. Здесь редко что-то менялось, чаще всего на тяжёлом блестевшем от лака столе лежали стопки бумаг и писем, ожидающих резолюции Люцифера, в шкафах стояли самые редчайшие книги (Люцифер их не перечитывал, а просто не мог расстаться с ностальгией по своей молодости, когда был фанатичным коллекционером редкостей). Иногда менялись какие-нибудь приборы или колбы на мелких столиках, ну ещё, пожалуй, менялось расположение Люцифера… чаще всего он сидел за столом, писал или работал, иногда просто прочитывал контрабандой доставленные книги и газеты из мира смертных. Но не в этот раз. Сегодня он лежал на своём обитом мехами и бархатом ложе и на приветствие Азазеля отреагировал весьма лениво – лишь слегка махнул рукой, предлагая Азазелю сесть на любое удобное место.

–Что случилось? – спросил Азазель с тревогой. Он чувствовал, что просто так его бы не вызвали – повода особенного нет, да и час для Люцифера обычно рабочий.

–Разве обязательно должно что-то случиться, чтобы я тебя вызвал? – поинтересовался Люцифер, даже не пытаясь приподняться на роскошно отделанных подушках, чтобы взглянуть на Азазеля.

–Да, прости, – Азазель смутился, и, чтобы не навязываться, принялся оглядывать уже привычный для восприятия кабинет Светоносного князя Тьмы. Люцифер всегда знал толк в роскоши, и, оказавшись здесь полным хозяином, конечно, не поскупился на оформление, призвав лучших художников для росписи стен, и обставив всё дорогой мебелью, обвешать дорогими тканями и каменьями, но каким-то образом умудрившись сохранить во всей этой обстановке отпечаток своего тёмного и мятежного духа.

Так фрески на стенах не умиляли и не заставляли разглядывать их, они заставляли отводить глаза, так бархат, шелка и меха не позволяли расположиться гостям здесь с удобством, так каменья не восхищали, а вызывали болезненную резь в глазах…

В Подземном Царстве многие жили в роскоши, но не все жили в настоящей, не видя разницы между фальшью Подземного и настоящим шиком. У Люцифера было всё настоящее, его вина имели хмель, его пища имела вкус, но Азазель скорее отдал бы голову на отсечение, чем спросил бы у Люцифера: чувствует ли он насыщение, удовлетворение и опьянение?

–Конечно, необязательно должно что-то случиться, – подтвердил Азазель, почувствовав, что пауза затянулась.

–Разве я сказал, что ты не прав? – уточнил Люцифер, всё-таки приподнимаясь на локте, чтобы взглянуть на устроившегося на краешке кресла Азазеля, которому, как и всем, кроме Люцифера, было здесь неуютно.

–Так всё-таки… – Азазель занервничал. Он всегда нервничал, когда не понимал, чего хочет Люцифер, а это было часто.

–Я считаю, что Небесным пора напомнить о том, что мы ещё живы и ещё несём в себе силу, – объяснил Люцифер. – Твоё мнение?

–Я согласен! – поспешно согласился Азазель, у которого единственное мнение было мнение Люцифера, – я считаю, что нам пора напомнить Небесным о нашем величии. Но только…как?

–Они расслабились, – продолжал Люцифер, – я отчётливо понял это, понял неожиданно, когда решил прилечь.

–Прилечь? Ты здоров? – теперь Азазель встревожился по-настоящему. Работоспособность Люцифера была известна всему Подземному Царству.

–Просто такой настрой…– Люцифер пощёлкал длинными тонкими, вечно ледяными с момента погружения в Подземное Царство пальцами, подбирая слово, – что никакой. Я ощущаю странную пустоту и надеюсь, что небольшая встряска ангелочков меня развлечёт.

–Ты меня, конечно, извини, – Азазель слегка склонил голову набок, выражая своё почтение, – но я думаю, что если тебе оставаться и дальше в этих покоях, у этого Озера…

Голос Азазеля дрогнул. Люцифер это, без сомнения, учуял, расхохотался:

–Азазель боится льда?

–Азазель боится клетки, – поправил павший ангел. – Я пошёл за тобой, потому что хотел быть свободным. И я вкусил свободу. И самое страшное для меня – расстаться с нею. Даже Ничто не пугает меня так сильно. Ничто – это всего лишь пустота без времени и чувства, а там осознание своей клети и вечности, что висит над тобой, что давит тебя в лёд, и не отступит уже никогда.

–Азазель боится клети, – задумчиво повторил Люцифер, – это забавно.

–Я рад, что тебя хоть что-то забавляет. Могу идти?

–Нет, это уже прошло. – Люцифер снова опустился на подушки. – Я не сменю своего места. Здесь оно моё, здесь я должен быть.

–Мог бы выбрать место поуютнее.

Люцифер не ответил. Азазель понял, что зашёл далеко. Он давно подозревал, что Люцифер занимается чем-то вроде самонаказания, но скорее порвёт мир в клочья, чем допустит хотя бы слух об этом.

–То есть, чем тебя развлечь? – спохватился Азазель, кляня себя за грубость.

–Как встряхнуть ангелочков? – повторил задачу Люцифер. – Версии?

–Могу собрать сове…

–Не хочу шумихи, – оборвал Светоносный. – Это должно быть простым решением и при этом не иметь к нам близкого отношения. То есть, чтобы было понятно, что привет от нас, но чтобы нас нельзя было обвинить напрямую. Понял?

Азазель призадумался. За века он привык просто слушаться Люцифера и не вдумываться в глубины его души.

–Эпидемия? Какая-нибудь новая чума? – предложил он. – Это всегда работает.

–Да, – саркастично заметил Люцифер, – но у нас заканчиваются места в котлах и рабочие места. И на следующие десять лет всё уже распланировано по их наполнению, так что давай что-то без таких масштабных смертей? Не нарушай план-график.

–Война…– не подумав, отозвался Азазель и сообразил с запозданием, – ой!

–Сила есть ума не надо! – отозвался Люцифер. – Ещё версии?

Азазель примолк. Люцифер, однако, и не ждал от друга гениальных решений, и это подтвердилось тем, что Люцифер сам предложил:

–Как насчёт того, чтобы разбудить Левиафана?

Азазеля прошибло потом. Вот уж чего он не ждал! Эпидемия, война, революции, крестовые походы – это всё понятно, это объяснимо. Но будить древнее чудовище? Чудовище, не присягнувшее ни небу, ни смертным, ни подземелью? Воплощение хаоса, с трудом отправленное в сон совместными усилиями трёх царств?!

И для чего, для развлечения?

Но это сказал Люцифер, поэтому Азазель справился с собой, и лишь утонил:

–Будить Левиафана? Почему его?

–Потому что никто не ждёт его пробуждения, – ответил Люцифер. – А ещё потому что это хорошая идея. Я наткнулся на стишок от смертных, бездарный, надо сказать стишок, но именно он породили во мне эту мысль.

–Стишок? – не поверил Азазель.

–Я люблю стихи. Даже бездарные. Но там точно говорилось о Левиафане. Послушай! – Люцифер прикрыл глаза, и прочёл по памяти: – Его слёзы падают и поднимают чёрную воду, Круг зубов его - ужас! Когти - камня прочней. Океан ему лужа, железо считает за солому, Он состоит из ста тысяч теней...(*)

Азазель понял, что Люцифер давно для себя всё решил, просто, как и всегда, он решил поломать немного комедии, чтобы довести до Азазеля все поручения.

–Но чем я его уговорю? Сам знаешь, Левиафан не присягнул ни одному…

Люцифер поднялся столь стремительно, что даже вскочивший с кресла Азазель со всей своей быстротой, оказался на ногах только вторым. Люцифер стоял прямо перед ним, вплотную, и, хотя он был на голову ниже Азазеля, Азазелю захотелось съёжиться под взглядом Люцифера – именно в этом бешеном и яростном взгляде был проблеск той силы Светоносного, которая и заставила даже самых добродетельных ангелов усомниться в тот день.

–Я хочу сказать, что Левиафана пробуждали уже не раз, и каждый раз против него выходил биться архангел Рафаэль, и каждый раз побеждал, а Левиафан того… – Азазель не договорил. Всякая смелость в нём пропала.

–Думаешь, мне есть дело до победы Левиафана? Он должен проиграть, иначе, он нам сами станет угрозой. Но его роль проста – встряхнуть Небесное Царство.

–Но что я…

–Меня не волнует. Обещай Левиафану что хочешь! Хоть казённое обеспечение, хоть лазаретное обслуживание – мне всё равно. Я хочу, чтобы ещё до захода солнца Левиафан поднялся из своей помойной ямы!

Азазель хотел, было, поправить, что он не в яме. А всё-таки в одной из впадин водного мира, но передумал. Люциферу это известно, и если он говорит про яму, значит, там яма. Да и легко сказать, до заката! Впрочем, для Азазеля давно нет ничего невозможного. Ну, разве что понять Люцифера и пройти через то Озеро без содрогания, а остальное реально и выполнимо.

***

Когда тебя вызывает архистратиг, уже не до копания. Собираешься быстро – архистратиг ждать долго не будет, да и просто так вызывать не станет – всё это архангел Рафаэль прекрасно понимал, но когда прозвучал вызов от Габриэля, всё-таки провозился лишнюю минуту-другую прежде, чем явиться на зов.

Наверное, Рафаэль переобщался с людьми, раз приобрёл в себе лёгкую досаду от присутствия архистратига Габриэля и стал считать его выскочкой и гордецом, и не мог пока избавиться от этих мыслей, хотя честно старался, боясь, что его мысли будут прочитаны Владыкой.

–Ты не торопился, – заметил Габриэль вместо приветствия.

–Прости, Светлейший! – Рафаэль знал, что за ним вина и не отрицал её.

–Бог простит, – отмахнулся Габриэль, – у меня к тебе дело. На закате пробудился Левиафан. Опять.

Рафаэль вздохнул. Три сотни лет назад он лично проткнул это мерзкое чудовище копьём света, и взял с него клятву уйти в сон. А всего дрались они под полсотни раз, и в каждый из них Рафаэль победил. Но раньше ему было радостно от побед, а последние раз пятнадцать невообразимо тоскливо. Да и в жёлтых уродливых глазах чудовища уже была безмерная тоска, надоело ему, похоже, не меньше, чем Рафаэлю. И чего только не уходит в сон? Зачем поднимается раз за разом? Уговаривают его чем?

–К чему он пробудился? – вопрос Рафаэля безнадёжен. Он уже прекрасно понимает, что Габриэль его отправит на очередную тоскливую битву.

–Есть информация, что ни к чему. Нас подразнить, щёлкнуть по носу.

–Это откуда так известно? – по мнению Рафаэля Габриэль сказал откровенную глупость. Ну кто и зачем будет будить хаос в чистом виде только для дразнилки?

–Не твоё дело, – грубо отозвался Габриэль. – Твоё – победить Левиафана и заставить его уползти в яму. Ранить.

И опять же, по мнению Рафаэля, Левиафана надо было убить ещё на третьем-пятом бою. Но нет, архистратиг наказывал держаться одной тактики: побеждать и заставлять уползать в какую-нибудь щель зализывать раны. Поэтому Левиафан и возвращался без боязни.

–Может быть, на этот раз я его убью? – Рафаэль знал, какой будет ответ. Знал, впрочем, и почему. Не один Люцифер желал щёлкнуть по носу Небесное Царство. Для архистратига периодическая вспышка, неожиданный бой тоже был способ напомнить архангелам и уж тем более ангелам, что великое противостояние не закончено, что нужны тренировки и усердие, что нужна крепкость духа.

–Победи его, заставь исчезнуть, – повторил Габриэль приказ.

Рафаэль кивнул.

***

Кипело могучее гневливое море, пенились волны, налетая друг на друга, но Рафаэлю это было уже безразлично. У него более не замирала душа при взгляде на могучую стихию, и сам он был спокоен – кровь не кипела в нём, не рвался священный гнев – всё это было раньше, побед десять-двенадцать назад.

Теперь было лишь желание поскорее закончить.

Одна волна решительно вознеслась к самому небу, и распалась, безобразно забрызгивая всё вокруг, а распавшись, обнажила длинный шипастый хвост чудовища. И вслед за хвостом появилось и серое брюхо, будто бы заключённое в плетение щитов-чешуек, и круг острущих треугольных зубов, и те самые жёлтые тоскливые глаза…

–Ну здрасьте…– Рафаэль видел явление Левиафана уже столько раз, что страха в нём совсем не осталось. Нельзя бояться того, кого видишь чаще, чем Владыку.

Левиафан шумно потянул широкими ноздрями воздух, вынюхивая Рафаэля, затем дохнул ещё раз и потупил треугольную тяжёлую голову, словно оступившийся ученик перед грозным учителем.

–Чего не спим? – допытывался Рафаэль. – Я тебя предупреждал? Предупреждал. Ты мне обещал сон? Обещал. Недорого же стоят твои клятвы!

Левиафан мотнул треугольной головой как-то неопределённо, но Рафаэль прекрасно понял его:

–А не надо валить всё на других! Ты пожирал селения, был воплощением хаоса и смерти, а теперь стал цепным псом Люцифера?!

Левиафан быстро-быстро замотал головою.

–Ой ли! – обозлился Рафаэль, – не при чём тут Люцифер, ага! Сам захотел на променад выйти? Ага. По воздуху соскучился? Знаешь что, утомил ты меня! Каждый раз одно и то же. Одно и то же. Дерёмся, волны кипят, небо дрожит, под землёй тоже дрожь…

Рафаэль даже сплюнул от досады и спохватился: ну точно очеловечился!

–Ты мне в глаза смотри! – Рафаэль решил оставить самобичевание до лучших времён. – В глаза! Что ты отворачиваешься? Знаешь, как я устал? Только захотел прилечь, так вызывает Габриэль, мол, Левиафан проснулся, слова совсем не держит… псом Люцифера подрабатывает. Ну чего ты не спишь? Тебе океан безраздельно почти отдали, только спи, ирод ты этакий! Ан нет, прётся и прётся, посмотрите на него!

На счастье Рафаэля, смотреть особенно было некому. Владыка был занят, и получал доклады от Габриэля, если было нужно. Люциферу было наплевать, он решил устроить день дискуссий и вытащил из разных точек ада в свой кабинет Платона, Макиавелли и Руссо и наслаждался их дискуссией о смысле идеального правления. Мог бы видеть Азазель, но он писал письмо, и был занят…

Оставались только звёзды – слепые и равнодушные звёзды, которые видели картины поинтереснее, но никак не могли перестать смотреть на то, что уже было им скучно, потому что подобно грешным душам Ледяного Озера торчали на покрывале небес.

–Ну что, корова морская? – Рафаэль вздохнул, он говорил даже с сочувствием, праведный гнев отступил, сменился сердечностью, – что делать будем? Пошли драться?

Левиафан мотнул головою, а затем его мерзкие длинные когтистые лапы поползли к щитам-чешуйкам на груди, и когти раскрыли их, образовывая зазор…

Чудовище было старым. Оно хотело спать в водах. Но Азазель умел добиваться своего, если не для себя, то для Люцифера. Левиафану пришлось подняться, но он не обещал драться. Это подразумевалось, но всё же! Кто обвинит усталость?

Рафаэль понял. Между архангелом и Левиафаном было уже слишком много общего, чтобы оставалось меж ними какое-то недопонимание.

–Да, так лучше, – согласился Рафаэль, и занёс длинное копьё для точного удара.

Мгновение, свист непрожитой битвы, свидетели – звёзды, и чудовище с рёвом забилось в волнах, раненое по собственной воле. Потекла в воду чёрная густая едкая кровь, вспенилась, почуяв её яд, вода, и Левиафан медленно принялся погружаться под воду, продолжать прерванный сон.

–Дожили…– пробормотал Рафаэль, – просто дожили!

***

–Победил, – одолжил Рафаэль.

–Молодец, – отозвался Габриэль, – я передам о твоей победе Владыке.

Рафаэль откланялся и покинул архистратига, позволяя ему вернуться к чтению письма, которое прервал своим появлением Рафаэль. Габриэль не сомневался в Рафаэле, потому и не желал знать подробностей, и не имел вопросов: не в первый раз всё это происходило. А вот письмо было интереснее, и Габриэль прочёл его во второй раз:

«Светоносный князь тьмы рассчитывает поднять к полнолунию Сциллу. Будьте готовы. Письмо уничтожьте.

Азазель».

Габриэль уничтожил письмо, как и прочие письма от Азазеля уничтожал уже не первое столетие. В конце концов, Сцилла – древнее чудовище хаоса, обитающее также в воде, это всего лишь очередное чудовище, которое Небесное Царство победит без сомнений. Но Габриэля тревожил другой вопрос: что же так скучает Люцифер?!

И одна насмешливая мысль: как бы демоны ни кичились дружбой, Святой Раймунд был в их отношении прав: дружбы между демонами не бывает.

Но не был Раймунд прав в другом: у ангелов её тоже не отыскать. И там и здесь её подменили преданность, страх, почтение, корысть, тоска и властолюбие. Дружба осталась лишь в мире людей, потому что создана для них.

Хотя, и Сцилла была создана для людей, правда, Владыка?

Но Габриэль не задал этого вопроса. Он просто сделал себе пометку насчёт Сциллы и пошёл докладывать Владыке про очередную победу Рафаэля над Левиафаном. Докладывать без подробностей, как и всегда. Ни к чему они, и без них тоскливо!

(*) стишок мой, старый и, надеюсь, утонувшей в забвении сети.

Подарок

Азазель, в общем-то, привык к постоянным и внезапным подаркам от низших демонов, что желали подлизаться к нему. Это было неизбежно – для них Азазель был другом Люцифера, ближайшим и вернейшим его соратником – могучим и знатным демоном.

Подарки были привычные, но чаще всего они носили вычурный, очень уж явный характер: то золотых нитей наплетут, то алмазами имя его выложат полное, то в шёлковом ковре деву из людского мира притащат…

На всё это Азазель реагировал равнодушно: нити скидывал на пол, алмазы шли в мусорку (кому надо – достанут и там), а очумевшая живая дева возвращалась в мир живых, и там уже от неё зависело за сон она примет своё путешествие в Подземное Царство или за явь.

Но сегодня было совсем не так. Азазель вошёл в свои покои как всегда стремительно и быстро – в Подземном Царстве он чувствовал себя по-настоящему спокойным только здесь, за плотной дверью, что сторожили два демона низшего ранга.

Ворвавшись в свои покои, Азазель скинул плащ, принялся разбирать бумаги и только сейчас увидел подарок, который, в отличие от многих своих предшественников, был аккуратно спрятан, не бросился в глаза, но при этом и был настоящим воплощением роскоши.

Заинтригованный Азазель раскрыл маленькое изящное серебряное блюдо, притаившееся среди бумаг, незамеченное им сразу же при первом взгляде, и на него пахнуло медовым ароматом.Содержимое же оказалось ещё более привлекательным на вид: в золотистом пахучем меду поблёскивали боками орешки. Азазель, не примериваясь, не особенно вглядываясь, заметил сразу же, и фундук, и миндаль, и кедровый орех…

Азазель усмехнулся, коснулся пальцем золотистого тягучего мёда, понюхал – настоящий. И впрямь – роскошь! В Подземном Царстве легко достать и блудников с блудницами, и вина, и яства, да только вкус их ненастоящий. Кому-то из обитателей Подземного удаётся не замечать этого и наслаждаться даже тем, что есть, а кому-то лишь иногда удаётся удивиться тому, что вино не пьянит, а еда не насыщает. А Азазелю не повезло совсем: как и любому демону из высшего порядка, ему было даровано знание о фальшивости и еды, и вина. Конечно, его положение позволяло ему питаться настоящим и дорогим, но этот дар – это серебряное блюдо с такой же настоящей едой – это всё равно было неожиданной роскошью, ведь Азазель не заказывал себе ничего подобного, не желая разбаловаться и потерять ещё и это удовольствие.

Подарок! От кого-то, кто богат, кто может себе позволить доставку еды из людского мира, и кто-то, кто нуждается в Азазеле.

Невольно он оживился, и хотел даже подняться, выйти к стражникам, чтобы спросить, кто и когда заходилк нему, но тут его остановил голос Люцифера – в последнее время он не вызывал к себе Азазеля каждый раз, когда хотел с ним поговорить, он призывал силу и Азазель, где бы не находился, слышал его.

И сейчас:

–Азазель, бери пергамент и перо, есть письмо!

Азазель вздрогнул – ничего не мог с собою поделать, хотя, казалось бы, надо привыкнуть к Люциферу с его внезапным желанием поговорить, или, вернее – отдать приказ.

Прошли те дни, когда они были ангелами примерно одинаковой силы, стояли в одном ряду, облачались в доспехи одного цвета и ранга, прошли безвозвратно! Сегодня они друзья – так умиляются ещё ангелы и всё Небесное, веруя в то, что Подземное может хранить дружбы, но Азазель знает правду.

Горькую правду, и от этого ещё более яростную в своей правде: он при Люцифере как напоминание о том, чего Люцифер достиг. Они были равными, но теперь Люцифер возвысился, а Азазель остался почти прежним, сильным, но по сравнению с ним – в проигрыше. И Люцифер держит его подле себя, чтобы видеть яснее свои достижения. И сам же страдает от этого, потому что Азазель напоминает ему не только о возвышении, но и о тех минутах, когда Люцифер сам себе казался ничтожным, когда проиграл Владыке, когда был сброшен…

Азазель знал, прекрасно знал и не думал даже уверовать в иллюзию, что между ними всё так, как прежде. Просто Люцифер пока не знает: несёт ему Азазель больше утешения или огорчения? Но однажды он определится, и Азазель примет это волю, любую волю, без ропота и малейшего сожаления – нельзя противостоять тому, кто был другом, и кто стал господином.

–Письмо будет к архистратигу, – продолжил бесплотный голос Люцифера и осёкся: – чего ухмыляемся?

Азазель не заметил, как усмешка искривила его губы, и спохватился слишком поздно. Не желая выдать искренних мыслей, которые Люцифер мог бы, при желании, без труда прочесть и сам, отозвался:

–Да подарок нашёл. Орехи в меду. Настоящие.

–Потрясающе…– с непередаваемым издевательством отозвался Люцифер.

–Правда! – заверил Азазель, как будто бы Люциферу было важно.

–Не отрава? – продолжал издеваться тот. – Тебе вреда не будет, но побегать с отравлением по нашим лазаретам…

–Не думаю, – Азазелю стало немного обидно за такое пренебрежение к себе. В конце концов, он столькими ядами уже был отравлен! Уж учует!

–И кто сей благодетель? – теперь в голосе Люцифера послышались лёгкие нотки заинтересованности.

–Пока не знаю, – признался Азазель.

–И на что я держу твою охрану?! – вздохнул Люцифер и затих. Азазель подождал для порядка немного, затем позвал:

–Люцифер? Мой князь?

Тишина. Люцифер потерял интерес или переключился на что-то другое, оставив Азазеля на полуслове. Ну и ладно!

***

Выяснить дарителя оказалось очень легко. Охрана не видела никого и ничего подозрительного, но Азазель и не рассчитывал: если ему сразу не сказали о том, что к нему входили, значит, не видели.

Однако немногие могли позволить себе такой дар. Не у всех есть привилегия. Дальше – проще. Азазель опросил наблюдателей и один из них тотчас сообщил, кто и когда доставил орехи и мёд для Подземного Царства, дальше – для кого.

И вот тут ответ Азазеля огорошил: за этим подарком стояла Лилит!

Лилит – из рода людского, сотворённая Владыкой, поднявшаяся против своего мужа – такого же человека – Адама, не покорившаяся ему, проклятая и сброшенная из Эдема всамую тьму, ныне – безумная демоница высшего порядка!

Но тут надо кое-что отметить. Азазель, Асмодей, Маал, Вассаго, Абигор и прочие – принадлежали к высшему порядку, и были до падения ангелами и архангелами. А Лилит, хоть и принадлежала к ним же, всё-таки, была формально высшей. Её людское происхождение не позволяло знати с нею считаться. С ней считалась мелочь, не понимавшая ещё тонкостей Подземного Царства и не научившаяся подражать своим хозяевам. Лилит была слаба в своей позиции, это был тот редкий случай, когда сила не решала, а решало происхождение.

–Её создали человеком, а значит, она несовершенна! И ни одно проклятие Владыки этого не изменит, – таков был общий вердикт в её сторону, и Лилит, обретавшая силу в своём отчаянии, оказывалась во всё большем одиночестве. Иногда её заступничества искали, но только если не было иного выхода. Она была противоречива: приступы безумства и ненависти сменялись приступами милосердия и сострадания. Это Лилит душила младенцев людского мира в их колыбелях, потому что по проклятию не могла иметь своих; и это именно Лилит могла защитить роженицу от смерти и плод от чумы.

Что ей взбредёт в голову? На что она обрушится? Кого пожалеет? Нестабильная, презираемая, одинокая – она жалела о своём одиночестве и сделала своей специализацией матерей и детей. Она то карала их, то спасала. Её иногда приходилось одёргивать, а иногда можно было и позволить ей, что называется «порезвиться».

И вот это существо, к которому Азазель не испытывал ничего, искало, без сомнения, внимания Азазеля.

Азазель мог легко проигнорировать это. Мог даже пожаловаться на поведение демоницы, что зарвалась, раз решила искать дружбы с самим Азазелем! Мог насмешничать – возможность выбирать и повела его за Люцифером в день бунта, и сейчас, как и каждый день после него – он оставался открыт для выбора.

Поэтому Азазель поступил так, как считал нужным поступить: он не стал играть в игрища, не стал разгадывать загадку, а пошёл в покои Лилит, вызвал её через перепуганную служанку и спросил:

–Чего хотела?

Лилит даже не отпиралась. Она смотрела воспалёнными красными глазами на Азазеля так, словно от него зависело что-то очень важное, и молчала, не решаясь сказать.

–Оглохла? – поинтересовался Азазель.

Лилит помотала головой, и чёрные тяжёлые пряди волос разлетелись по её плечам от движения словно змеи.

–Не гневись, – голос её был низким, грудным. В мире людей она могла бы быть красавицей, если бы не эти красные воспалённые глаза и не мертвенно-бледная кожа, которая ныне на свету покрывалась мелкими рядами змеиных чешуек. – Не гневись, темнейший!

–Говори, мне некогда, – поторопил Азазель, с удивлением ловя себя на том, что говорить с Лилит ему почему-то совсем не отвратительно.

–Темнейший, я хочу…– она занервничала ещё больше, закусила тонкие губы, затеребила край платья длинными белыми пальцами, – устрой мне встречу с Ним!

И обмерла, поражённая своей смелостью.

–С Люцифером? – невинно поинтересовался Азазель, и, не выдержав, усмехнулся: – ничего больше не хочешь?

Он развернулся, собираясь уйти, но Лилит вцепилась в его руку с отчаянием. Её узкие длинные пальцы оказались холодными и сильными, Азазель мог бы её стряхнуть или швырнуть в стену так, что от неё ничего бы не осталось, но почему-то вместо этого обернулся.

–Выслушай! – молила Лилит. Её голос срывался от подступающих рыданий. Азазель их не выносил, и ему казалось, что Лилит это знает, от того и сдерживает рыдания. – Выслушай! Я знаю, что я никто и не нужна. Что каждый из вас считает меня ниже себя. Я не ропщу! Нет! я не ропщу! Я служу господину моему, Светоносному Князю, служу его воле, его мудрости…

–Что надо? – Азазель прервал этот поток, грубо высвобождаясь из её хватки. – Клянусь тьмой, если ты не выложишь причину прямо сейчас, я подам жалобу на тебя!

Лилит осеклась. Она заставила себя остановиться и стала из человека демоном, собралась с духом, сказала как можно твёрже:

–Я хочу просить его о том, чтобы он отдал мне мальчика.

Азазель скривился:

–Из-за этого беспокоить Светоносного? Женщина, ты бы закрывала покои, тебе сквозняк вреден!

–Мальчика, – повторила Лилит, и вдруг щёлкнула пальцами. Из её пальцев выскользнуло сизое облачко, которое обратилось в сферу, посветлело, и в этой сфере Азазель увидел мальчонку лет пяти-шести, людского, конечно, мирно спящего…

Азазель посмотрел на сферу, затем перевёл взгляд на Лилит, она же как зачарованная смотрела на ребёнка, и в её воспалённых от слёз и скитаний по пескам глазах светилось чо-то непонятное Азазелю, что-то нежное, и сильное.

–Кхм…– он изобразил кашель, заставляя Лилит вздрогнуть и обернуться. Сфера с образом лопнула, когда она отвлеклась, и Лилит тонко вздрогнула. – Ну и что это такое?

–Его зовут Филипп, – тихо произнесла Лилит. – Он потерял своего отца и вот-вот потеряет мать…я видела, что она скоро умрёт.

–Не твоими ли стараниями? – поинтересовался Азазель, но в его голосе не было издевательства.

–Нет, – она покачала головой, – не моими. Но этот мальчонка…я могла бы заменить ему мать. я могла бы воспитать его. Я могла бы дать ему всё!

Ага. Душившая детей, спасавшая их – конечно, идеальное воспитание!

Наверное, в глазах Азазеля это и отразилось, потому что Лилит поспешила:

–Я не причиню ему вреда. Я просто хочу почувствовать, понять…понимаешь?

Азазель понимал. Лилит была человеком когда-то. И даже сейчас в ней оставалось очень много от человеческой натуры. Она хотела быть матерью, быть женой. Проклятие отняло у неё и то, и другое.

–Он же может, – умоляла Лилит, – он может! Я точно знаю.

Азазель вздохнул. Он понимал Лилит, но сомневался в том, что мальчонке нужно появиться в её обществе. Она не контролировала себя! И даже если сумеет, какое воспитание она ему даст?

–Прошу тебя, – Лилит не удержала слёз, они покатились – прозрачные, тихие, совершенно отчаянные слёзы.

–Не обещаю, – Азазель сдался. Он не представлял, что скажет Люциферу и вообще. Заговорит ли с ним, но точно знал, что сейчас испытывает сочувствие к ней и сострадание.

Она кивнула, счастливо и совершенно безумно улыбнулась:

–Ты славный, Азазель!

Он поморщился.

***

–Лилит хочет аудиенции с тобой, – Азазель сидел напротив Люцифера. Между ними была шахматная доска и два кувшина с потрясающим фламандским вином. Это был очень тихий и дружественный час единения и спокойствия между старыми друзьями.

Люцифер глянул на доску, оценивая ситуацию, затем передвинул коня. Азазель напрягся: движение коня по шахматной доске ему всегда было очень трудно просчитать, и он предпочитал от них избавляться.

–А я хочу, чтобы архистратиг нашего Владыки не был козлом, и передал в нашу библиотеку наши манускрипты…– Люцифер откинулся на спинку кресла, позволяя Азазелю оценивать ситуацию. – Я написал ему третье письмо, и, клянусь тьмой, если и в этот раз он займётся отпиской, я выкраду то, что принадлежит нам.

–Она плачет, – Азазель с облегчением сделал ход.

–Ну и что? – Люцифер, видимо, ждал от Азазеля именно этого хода, потому что ответный его ход не заставил себя ждать, он словно бы был наизготовке.

–Это было бы милосердно… – неуверенно ответил Азазель.

–Милосердно по отношению к ней? или к тебе? – Люцифер оторвался от шахматной доски, уставился на Азазеля.

Азазель хотел, было, возмутиться: конечно же, это было бы милосердно по отношению к ней! причём здесь милосердие для Азазеля? Но потом осёкся. Он понял, что ему вся эта ситуация с Лилит тоже не давала покоя. Жалел он её, сочувствовал. Не хотел сочувствовать, но иначе не выходило.

–Просто милосердно, – нашёлся Азазель и Люцифер кивнул:

–Что ж, если ты так считаешь…

В Азазеле что-то дрогнуло от этой фразы и от тона. Ему почудилось, что его друг вернулся к нему именно другом и всё будет так, как прежде. Но реальность вернулась беспощадной, и Люцифер добавил:

–Это будет даже забавно.

И снова – чужой, далёкий тон. И взгляд, в котором не сочувствие, а усмешка.

–Пригласи её! – велел Люцифер и Азазель покорно поднялся из-за стола, готовый выполнить приказ. – Ты куда?

–Пригласить…– Азазель совсем растерялся.

–А партия? – Люцифер прищурился. – Ох, Азазель, расстраиваешь ты меня! Заработался?

Азазель сел обратно.

***

Люцифер выслушал Лилит в молчании. Он не перебил её ни когда она распиналась в почтении к нему, ни когда изложила просьбу, ни когда начала убеждать его, что воспитает настоящего человека из этого ребёнка, что возьмёт на себя ответственность и готова справиться с собою.

Азазель не хотел присутствовать при этом, но когда он хотел уйти, приведя Лилит, Люцифер жестом велел ему остаться. И Азазель остался. А как он мог иначе? К тому же, ему самому было интересно, как Люцифер разрешит эту ситуацию с Лилит.

–Я прошу вас, господин, – прошелестела Лилит, когда время слов кончилось и пришло время решения.

–Ты просишь меня о том, чтобы познать человеческое счастье? – уточнил Люцифер. – Мальчонка… почему он?

–У него печальный взгляд, – Лилилт покраснела и опустилась на колени, – господин, я могла его получить другим способом. Я могла убить его и привести в Подземное Царство, но я хочу быть ему матерью. Я хочу видеть как он растёт и улыбается. Как он привяжется ко мне.

–Почему он? – на Люцифера её слова не произвели никакого впечатления. В конце концов, Люцифер тоже много чего хотел.

–Он одинок, господин.

–На свете много одиноких детей, людей и камней, – Люцифера её слова не убедили. – Или ты хочешь его одиночеством исправить своё?

Азазель невовремя отпил из кубка, и, услышав это, поперхнулся: сочувствие не дало ему разглядеть поистине демонический замысел Лилит, который она, быть может, и сама не разглядела.

–Я не…– Лилит перепугалась, её речь стала сбивчивой, – всё не…

–Так чего ты хочешь? – спросил Люцифер. Ему, похоже, становилось всё веселее.

–Милосердия! – горячо отозвалась Лилит и упала ничком перед ним, как будто коленопреклонения было недостаточно.

Люцифер глянул на Азазеля со смешком. Конечно, её легко было презирать за человеческую природу, за полное отсутствие гордости, которую так любили подчёркивать и ангелы, и их «резко спустившиеся вниз» друзья, не любившие слова «павшие».

–Милосердия? – повторил Люцифер. – Это можно.

Азазель напрягся. Всё было так просто? Его что, проняло вслед за ним?

Лилит, не веря, подняла голову, её лицо было мокрым от слёз, а глаза светились безумным счастьем:

–Господин!

–Встань, – предложил Люцифер, и она не поднялась, а словно взлетела, покоряясь его воле и уверенная в скором счастье. – Вот так, да…

Люцифер поднялся следом – легко и быстро. Подошёл к дрожащей, обалдевшей от счастья Лилит, которая так и осталась человеком, которая не поняла до самой этой минуты, что её милосердие и милосердие Люцифера отличаются между собой.

Азазель успел сообразить и отвернуться. А Люцифер коснулся лба Лилит, она расслабленно улыбнулась, готовая принять милосердие, и вдруг лицо её исказилось от боли. Она метнулась по покоям своего владыки, пытаясь обрести спасение, но было уже поздно. Её кожа стремительно трескалась, образовывая огненно-красные расщелины, затем её кожа начала осыпаться уродливыми серыми хлопьями.

Лилит завыла, пала на колени, хватаясь за руки и лицо, надеясь, словно что-то ещё сохранить, но разрушение уже завладело ею.

Мгновение и всё было кончено. Горстка сероватого мусора, хлопья и аромат пыли – вот и всё. Всё, что осталось от Лилит, а её самой не было на свету и во тьме.

–Какая мерзость! – не выдержал Азазель, когда он развернулся и увидел что от Лилит осталась лишь уродливая масса. – О, тьма… за что ж ты так?!

–Она просила милосердия, – спокойно напомнил Люцифер. Его лицо ничего не выражало. Замершая жестокая красота! – Это и было милосердием. Моим ей подарком.

–Можно было отдать мальчонку! – не согласился Азазель. – Что тебе стоило?

–Я демон, а не злодей, – Люцифер улыбнулся, – зачем гробить жизнь мальчонке? Лилит упокоена. Её место теперь среди Ничто. Она сама теперь часть Ничто. И поверь – так много лучше. И для неё, и для того мальчонки… кстати, узнай о нём всё, что можешь. И ещё…

Люцифер улыбнулся.

–И ещё надо бы здесь прибрать. Организуешь? Чудно.

Азазель запоздало кивнул.

Вызов

При свете дня и после хорошей качественной уборки эта комната была бы прекрасной и светлой – два больших окна, много свободного пространства, чем не радость? Но света здесь не было: за окном стояла глубокая ночь, а чтобы луна не увидела всего тайного действа, что плелось в комнате, окно закрыли ещё и шторами и комната погрузилась в темноту, разогнать который не могли и призванные на помощь шесть чёрных свечей, по кругу расставленных на полу.

Что касается уборки, то здесь пришлось бы потрудиться. Во-первых, стереть все меловые линии, все круги и лучи звёзд, непонятные знаки, выведенные нетвёрдым движением. Во-вторых, стереть с пола весь накапавший с чёрных свечей воск. В-третьих, хорошенько проветрить всё помещение от запаха жжённого барбариса и гвоздики…ну и подмести весь мусор, весь пепел и травинки.

Но для этого нужно было бы прогнать из этой комнаты человека. Самого обыкновенного человека – средний рост, обыкновенная внешность, таких встречаешь каждый день и едва ли замечаешь. И этот бы не выделялся, если бы не безумные желтоватые огоньки в глазах (фанатичные, так не идущие людскому роду!), и, ещё, пожалуй, чёрная мантия. На какой распродаже человечек её выкопал – тьма знает! И где эту книгу, что лежала у его ног чёрно-серебряной обложкой-вязью нечитаемых букв – тоже непонятно где отыскал. Но человечек верил в то, что поступает правильно, и полагал, что набрёл на путь спасения своей, как он считал, загубленной жизни.

Три часа, сверяясь ежесекундно с книгой, вычерчивал он на полу ровный круг, затем в нём круг поменьше, а в малом круге – пятиконечную перевёрнутую звезду, в каждом луче прописывал свои знаки. Руки дрожали, он хотел несколько раз всё бросить, то от трусости, то от досады, то от очередного разломавшегося в пальцах кусках мела, но какая-то сила, возможно, что та самая, рождавшая в его глазах бешеное жёлтоватое пламя, не давала ему этого сделать, и он вычертил весь положенный ансамбль меловых линий, и распрямился довольный.

Дальше было проще. Зажечь шесть свечей против часовой стрелки. От последней свечи поджечь в чёрной миске три ветки барбариса и три цветка гвоздики…

Сгорели быстро. Одурманили, опьянили своим ароматом они комнату быстро, на змеиный манер.

И человечек, вдыхая этот неожиданно тяжёлый запах, поднялся в очередной раз с колен, и, понимая, что пути назад ему больше нет, поднял руки, и, глядя в центр начерченных кругов и знаков, провозгласил дрожащим голосом:

–Аппаре корам нэ дэймон! Аппаре, магнэ, Бакхе, нам эго тус сум… э…эт мандо!

Человечек не знал этого языка. И, хвала свету и тьме, мало кто из живущих в людском мире его знал, ибо всяк, кто услышал это ужасное произношение – был бы жестоко оскорблён. Но человечек был уверен, что произнёс правильно, и эта уверенность внезапно подтвердилась, когда подземное царство отозвалось на его зов, шатнуло пол комнаты и наполнило комнату дымом. И когда дым посветлел и расступился, человечек покорно рухнул в обморок: ритуал сработал и демон по имени Бакхе, известный также как Вакхе, Вакхус, Бакхалиус и ещё три десятка вариаций, с тоскою оглядел комнату.

***

И чего этим людям неймётся? Наглые, просто ужас! Что, скажете, ворчу? А вы бы тоже ворчали, если бы вернулись с оперативного совещания, неспешно побрели бы к себе в кабинет, где по плану у вас вселенская скорбь и сокрушение о ничтожности мира, а к вам подбегает слуга, перехватывая вас уже у порога кабинета, и говорит, что вас опять вызывают, и ни куда-нибудь. А в людской мир!

В лени и в раздражении я, конечно, как всякий демон потребовал вводную. Выяснил, что человечек не просто недоучка по всем мистическим наукам, а дилетантище высшего порядка, настолько, что даже стыдно за такую его самоуверенность!

–Пентаграмма начертана неправильно, три угла незамкнуты, то есть, ловушки для демона нет, – докладывал слуга поспешно, – заклинание произнесено неверно. Семнадцать ошибок!

Он не удержался и поцокал раздвоённым языком, выражая полное пренебрежение к такой породе существ.

–Вот же ж…– я поперхнулся ругательством, что ж я никак не научусь сдерживать эмоции? Демон всё-таки, а веду себя как какой-то человек!– Ладно, вывод?

–Явка необязательна, но, если хотите моего мнения, то забрать его душу будет легче лёгкого. В конце концов, до завершения планового сбора…– тараторил слуга, но я жестом велел ему заткнуться.

Слуга понял и испарился. А я пошёл в людской мир, посмотреть – кто там и что вытворил своим вызовом и кому я понадобился.

И при первом же взгляде самое страшное предположение подтвердилось: дилетантище высшего порядка! Мантия из китайского маркетплейса, свечи совсем не церковные, барбарис засушенный, да и в комнате пыльно…атмосферу, что ль пытался соблюсти?

Я откашлялся. Затем, вобрав в тон свой всё бешенство и силу древней своей природы, спросил:

–Как смеешь ты, смертный, меня беспокоить?!

Смертный от моего явления, как и ожидалось, едва не сделался мёртвым. Вот народ, а! сами вызывают, а когда являешься – валятся без чувств. Моя б воля, я бы вообще перестал на такие вызовы являться, надоело за тысячи лет, но я не Люцифер и не Азазель, которые не являются на зов смертных аж никогда, чего бы эти смертные не говорили – мне иначе душу сложно получить, направление моё давно попало под уплотнение, и теперь я так, перехватываю по сотне душ за век, пока себя оправдываю. Перестану оправдывать – швырнут в Ничто и не вспомнят.

Человечек оказался робче, чем выглядел. Услышав грозу в моём голосе, он окончательно померк и заполз в дальний угол, бешено вращая глазами и тыча в меня пальцем.

–Чего звал? – я вздохнул и поубавил в голосе гнева. В конце концов, этот человечек мне был нужен больше, чем я ему.

–Ты…ты…– человечек не мог исторгнуть из себя ничего более умного, – ты здесь!

–Я-то здесь, – согласился я, – ты сам меня звал. Помнишь? Я – Бакхе, Вакхе, Вакхус и прочее. Ну?!

***

Наверное, где-то в глубине всех страхов человечек был разумен, потому что ему понадобилось ещё минуты три, и он, наконец, зафункционировал. Подполз к пентаграмме, вгляделся в моё тело, сплетённое из чёрного дыма, оглядел кривые рога, заметил недовольный мечливый хвост, и почему-то успокоился.

–Ты Бакхус? – спросил он, поднимаясь, наконец, с колен. Даже в полный рост он был ниже меня, но да ладно, я не переломлюсь и голову слегка склонить.

–Аз есмь.

–И ты явился на мой зов? – в голосе человечка прозвучал восторг. Безумный восторг. Наверное, его долго считали сумасшедшим, пока он заказывал и искал мантию, книгу, мел и свечи.

–Ну…– на самом деле, я явился на неправильный зов, чтобы забрать его душу, но забрать я всегда успею, а вот развлечься хоть как-то от этой рутины может и не всегда, – типа того, да.

–Значит, я твой господин?

Я фыркнул. Ага, как же! У меня уже есть господин! И он не любит конкуренции. Я не видел его ни разу лицом к лицу, но, клянусь всей тьмой, я и не горю желанием. Люди занятно всё усложнили, явив мир господ и рабов. Я думаю, что здесь дело в ангелах – они были созданы Владыкой бесправными слугами, а люди свободными. Оттуда и пошло.

А может и нет. Я не знаю. Я не помню неба. Я помню лишь падение и тьму.

–Круто, – человечку не требовалось моего ответа. Видимо, он давно уже жил в своей реальности, и подстраивал под неё всё, что только мог. – Я верил!

–Ага, поэтому и обалдел от ужаса, – я кивнул, – ну-ну.

Человечек нахмурился:

–Ты как говоришь со мною? Ты видишь, что стоишь в пентаграмме? Она станет тебе ловушкой, и ты не выберешься из нее, если не будешь мне подчиняться!

Его слова имели бы какой-то смысл, если бы эту самую пентаграмму он нарисовал бы правильно, но я, разумеется, и виду не подал, лишь угрюмо кивнул, мол, да-да, всё так.

Человечек остался доволен моим кивком, и даже присмирел, а присмирев, спросил:

–А Бог есть?

Пентаграмма не обязывала меня к правде: неверный рисунок позволял мне делать всё, что я хочу, но я всегда верю в то, что если работа накатывает на тебя проклятой волной, то попробуй поискать в ней хоть какое-нибудь удовольствие, и тогда, быть может, всё пройдёт не так мерзко и тленно.

–Смотря для кого, – отозвался я. – И смотря кого считать богом.

Человечек кивнул, сделав вид, что понял.

–А дьявол?

Дьявол не любит, когда его называют дьяволом. Но это так, служебный секрет. Он вообще не любит, когда его упоминают, а если уж приходится, то либо по титулу, либо мы называем своего господина как «Он» или «САМ» и многозначительно смотрим вниз.

–Ну? – допытывался человечек. – Есть Дьявол?

–Смотря для кого. И смотря кого называть Дьяволом, – отозвался я и возмутился. – Ты зачем меня вызвал, смертный?

–Хочу, чтобы ты исполнил мои желания.

Ну снова классика! Как по учебнику! До сих пор помню: «Базовые столкновения демонической силы со смертными», раздел первый: «наглецы и мечтатели».

–Я могу исполнить только одно желание, – я напомнил правила как можно доброжелательнее. – Разве об этом в твоей книге не сказано?

Ручаюсь, что сказано. Допускаю даже, что где-то там написано про правильное составление пентаграммы. Где-нибудь в самом конце, в указателе важных правил, до которых ни один нетерпеливый чудак не доходит, полагая себя умнее всех.

Человечек покраснел, быстро глянул в сторону книжонки.

–Да, сказано… – в его тоне была неуверенность, но я не стал его стыдить или издеваться над ним. Над блаженными и дураками смеются только мелкие вурдалаки, а я выше их по рангу. И моё поведение должно быть другим.

–А ещё я беру плату, – продолжил я спокойно.

–Моя душа? – человечек прижал руку к сердцу, почему-то все люди, при слове «душа» норовят приложиться к сердцу, хотя, на самом деле, куда вернее прикладываться к голове – душа имеет и чувства, и память, а это всё от разума.

«Душа твоя и так уже моя, да и торгуешься ты ею просто…» – подумал я, но вслух сказал:

–Мне твоя душа неинтересна. Души я любые видел и щупал. А вот кое-что ты предложить мне правда можешь.

Человечек напрягся. Но я не позволил ему снова скатиться в обморок, и поспешил:

–Бутерброд мне принеси, смертный!

***

–Первый раз вижу демона, который ест бутерброд, – признался человечек, глядя на то, как здоровенный кусок исчезает у меня во рту.

–А ты много видел демонов? – поинтересовался я. Бутерброд очень даже кстати, Человечек старался – сложил мне качественно. Не пожадничал, и я даже проникся к нему за это. Сами посудите: толстый кусок свежего белого хлеба, на нём щедрый ломоть колбасы, на колбасе колечки огурца и лука, сверху томат и восхитительный ломтик мягкого сыра! – Кстати, я в первый раз вижу смертного, который при фразе про бутерброд приносит действительно один бутерброд.

–Ой…– человечек подорвался, – я сейчас ещё принесу.

–Сиди уже! – обозлился я. – Теперь уже не надо, настроение не то. Это я тебе так, на будущее! А вообще, даже хорошо, что он один был. А то помню, подсалили меня на такие хрустящие картофельные кружочки…

Человечек смотрел на меня во все глаза.

–Чего хотел, смертный? Какое желание? – дух профессионализма поднял голову.

–А…– он спохватился, заморгал, наконец, взял себя в руки, и дрожащим голосом объявил: – я хочу, чтобы моя Эллин полюбила меня за то, что я любимый сын, профессионал своего дела, остроумный красавец и богач.

–Ай-ай…– я покачал головой. – Обмануть демона так по-детски? Плохо ныне у людей с соображалкой. Ну да ладно. Я могу помочь, мне сдюжить. Но тебе это надо ли?

–Конечно! – человечек вскинулся, взмахнул рукой, и я жестом велел ему застыть. Затем, пока он остолбенело моргал, не находя в себе силы пошевелиться, подплыл к нему бесплотной дымовой завесой и вгляделся в его желтоватые глаза, считывая всю его жизнь.

–Нет, оно тебе не надо, – я отпустил человечка. – Слушай меня, Уильям Томас Фишер! Слушай меня внимательно. Ты увяз в своих страхах, в своей собственной слабости. Свою Эллин ты не любишь, ты просто хочешь доказать своему старшему брату, что достоин её, хочешь сделать больно ему, хочешь превратить её в трофей.

–Нет, я…– Уильям Томас Фишер дёрнулся ко мне, но куда там! Человечек, не лезь ты в игры с силой, которую не знаешь!

Его швырнуло на пол к моим ногам. Неудачливый хозяин бешеной силы, потеха и ничтожество!

–Знаешь, чем кончится? Твои родители не будут тебя любить больше, чем его. Они будут сочувствовать своему любимцу, твоему брату. Они отпишут ему ту часть наследства, которую ты мог бы получить в равной доли с ним! И все судебные тяжбы буду тебе напоминанием о том, что они всё равно не предпочли тебя!

Человечек заплакал, взвыл:

–Тогда убей его!

–Брата? – я удивился. – У нас это обычно плохо заканчивается, друг мой. И потом… думаешь, его Эллин полюбит тебя? Родители его забудут?

–Тогда убей меня…– на этот раз Томас Уильям уже рыдал. Мои слова не имели веса для демонов, но в голове человечка восставали образы, один за другим: его забывают. Его презирают, отвергают опять и снова.

–Чего ещё ждать от труса! – этой фразой Уильяма часто дразнил старший брат, ненавидимый им ныне, но когда-то горячо любимый. К сожалению, любовь обернулась злостью, непримиримой яростью, и поглотила Уильяма с головою, да так, что он даже обратился ко мне.

–Тогда сделай меня счастливым! Сделай! Сделай! Я приказываю! – заорал Уильям и рыдания заглушили его крик.

Я успокоил свою силу, и голос мой сделался самым обыкновенным:

–Это можно. По сути, ты неплохой парень, Уильям. Просто очень хотел быть ближе к брату, а потом увидел, что ваши родители поступили нечестно. Он первенец и любимец, а ты…ты это ты. И всё-то ему, как тебе кажется, легко доставалось. И все его успехи превозносились. Это тебя травит, да?

Человечек кивнул.

–И Эллин…ты её даже не замечал, пока твой брат не привёл её в дом родителей и не заявил о помолвке. Верно?

Молчание? Что ж, в данном случае, мне и не нужно подтверждений – я всё видел сам.

–Послушай моего совета, Уильям, – я заговорил мягче, хватит его пугать и над ним издеваться. – Езжай куда-нибудь к морям, путешествуй, покинь отчий дом, живи своим умом, без оглядки на брата и родителей. Найди себя, в конце концов. Может быть, тебе не повезло с семьей, но ты можешь создать свою, с теми, кто тебя будет любить, и кто наконец-то будет тобою гордиться…

Я угадал. Не любовь, а больше гордость его занимали. Его любили, о нём заботились, но у него не было ни достижений, ни собственных успехов и даже устремлений.

–И работа твоя…не по тебе. Где-то в мире есть то место, которое тебя ждет, и которому ты предназначен. Но оно не здесь, не в фирме твоего отца, которая перейдёт к твоему брату после его смерти. Оно где-то на морском побережье или в джунглях. А может быть во льдах? Ты не пробовал жизни, но уже в ней разочарован так, что хватаешься за книгу чёрт знает какого происхождения и взываешь к силе, которая тебе явно неподвластна!

Уильям тихо всхлипывал. Мои слова находили в нём отклик. Если сравнивать их с движениями, они были, пожалуй, как материнские руки, которые могут гладить тебя по спине и говорить что-то в духе: «все получится, не сегодня, но завтра получится». И ты начинаешь верить…таков человечек. Любой человечек.

Впрочем, демоны тоже далеко не ушли. Я не помню неба, но помню, как утешали меня за первый провал чьи-то голоса:

–Не всем быть ангелами, кому-то нужно и быть свободными.

И я тогда поверил. И встал с земли, встал – разбитый, обескрыленный, умытый слезами и кровью. И пошёл во тьму.

–Ну хватит ныть, – усмехнулся я, – с тебя за подобный разговор профессионал из мира людей сдерёт кучу золота, а я попросил один бутерброд!

***

Человечек пришёл в себя нескоро, но пришел. За это время я успел немного подремать, сидя по-турецки в центре незакрытой пентаграммы, уязвимость которой я не желал раскрывать и упрямо держал себя в рамках её лучей.

Он поднялся совсем другим. Его глаза были нормального светло-серого цвета. Теперь в нём была какая-то уверенность и что-то, похожее на силу. Человечек через голову стянул с себя идиотскую мантию и повернулся ко мне:

–Ты…ну того… спасибо, в общем.

–Дожили, – проворчал я, – демонов благодарят! Смертные, вы такие безумцы, что я поседею!

Человечек криво усмехнулся, пытаясь быть веселее. Его всё ещё трясло от недавних рыданий, наверное, он никогда не плакал так сильно и так яростно. Но сейчас он поднялся с пола, имея какое-то решение в своей душе и готовился этому решению следовать. Это состояние мне нравилось больше, чем его фанатично-нелепое при моём появлении.

–Хочешь ещё бутерброд? – спросил Уильям Томас Фишер.

–Нет, не стоит, в портал перестану попадать, – отмахнулся я и из любопытства (а что, я свободен, и имею право спрашивать что хочу!), спросил: – чего решил?

–Поеду в Испанию, у меня там дядя живёт, давно звал, – отозвался человечек. – Буду искать себя и своё место.

–Хорошее решение! – я одобрил без колебаний, поднимаясь с пола.

–И тебя я тоже отпущу. Тебе, наверное, пора, – человечек подошёл к пентаграмме и принялся задувать свечи по часовой стрелке. – Извини, что так долго тебя держал в ловушке.

–Ничего, – отмахнулся я. – Но мне действительно пора. И тебе пора…тоже.

Он не сразу понял, что я ему сказал, но когда до него дошло, и он взглянул на меня испуганными светло-серыми глазами, мир вокруг него выцветал. Потому что нужно читать инструкцию! Потому что нужно соблюдать технику безопасности! Потому что нельзя связываться с той силой, о которой не имеешь и представления!

А ещё потому что мне нужно собирать сто душ за сто лет, чтобы оправдать своё существование и ни один бутерброд, даже с сыром не перекроет этой потребности.

А ещё…пожалуй, ещё по тому что я демон. А демон и смертный не друзья. И не рабы друг другу. Я упал, чтобы быть свободным. И ни один смертный не отнимет у меня этой свободы. Я всегда был и буду хищником.

Прощай, Уильям Томас Фишер, не светит тебе солнце Испании! Да и в комнате этой, похоже, никто ещё долго не уберётся. А жаль – окна замечательно большие, от них стало бы светлее.

Спасение

–Архистратиг, зайдите ко мне, – голос Владыки спокоен, но архистратиг Габриэль прекрасно знает, что этот спокойный голос без тени сожаления отнимает покой у других ради общего блага, и потому ему не становится мирно на душе, напротив, зарождается недовольство, едва уловимое, складывающееся в беспощадное слово: «опять!»

Архистратиг Габриэль не боится труда. Он принимает на себя ответственность за смертных и за Небесное Царство каждый день, но ему очень не нравится личный вызов Владыки – там, как правило, нет ничего хорошего.

И точно. Стоит Габриэлю предстать перед Владыкой, и тот изъявляет свою волю, на этот раз ему угодно, чтобы к работе вернулся архангел Тагас, вернулся не приказом, а своим желанием.

Габриэль с трудом подавляет вздох. Тагас был архангелом средней руки, на взгляд Габриэля не проявлял никакой решительности и вообще звёзд с неба не хватал. Но Небесное Царство даёт всем шанс, и Тагасу было дано задание в мире смертных. Задание он провалил, но не это было самым страшным. Страшнее всего было то, что Тагас подхватил людские мысли от мира, которому должен был служить, и, вернувшись в Царство Небесное, слёг с тоскою.

Он не ел, не пил, не искал беседы и не ждал утешения. Ему всё сделалось безразлично. Габриэль навещал его несколько раз, взывал то к совести, то к гневу, то к долгу, то к любви Владыки, и каждый раз натыкался на беспощадный и непонятный ответ:

–Это всё бессмысленно.

–Но это закон Небесный! Это воля Владыки! – возмущался тогда Габриэль.

–И это тоже бессмысленно. Люди смертны. Мы нет. и смысла нет ни в том, ни в другом, – и с этими словами Тагас переворачивался на другой бок.

В лазарете целители сошлись в едином мнении: здоров, никаких повреждений. А то, что схватил тоску, так это ерунда – по неопытности и молодости.

На том и решили. Габриэль справлялся периодами о Тагасе, но надежд не питал – архангел был слаб, духовно слаб, и про него было проще забыть, чем пытаться поставить на ноги и тут такое!

–Ты слышал меня, – глаза Владыки запечатлели первозданный свет, из которого он явился, но Габриэлю и от этого не легче.

–Слышал, – соглашается Габриэль. – Я просто не понимаю…Светлейший, вы можете поднять его одним приказом, так зачем…

–Мне не нужны приказы, – мягко, но очень твёрдо перебивает Владыка, – мне нужно, чтобы он захотел вернуться. Найди подход, архистратиг. Это тебе по силам.

Сам Габриэль в своих силах сомневался, но вслух, конечно, такое сказать не решишься. Если Владыка говорит, что в силах, значит, в силах!

Габриэль кивает:

–Да, Владыка.

***

Но Тагас не шевелится. Едва-едва реагирует на приход могучего архистратига.

–Вставай! – велит Габриэль и в очередной раз заводит свои речи о том, что Владыка ждёт его в строю, что Тагас залежался, и теперь ему пора возвращаться, что мир смертных и долг ожидают его присутствия, и всё прочее, подобающее случаю.

–Зачем? – Тагас закрывает глаза. – Без меня небо такое же синее. И я ничего не значу. Небо не падёт, если я не встану, и твои слова, Светлейший, всего лишь очередная бессмыслица.

У Габриэля от бешенства даже дыхание перехватывает, но он быстро вспоминает о том, что является архистратигом, и не по рангу ему так реагировать на наглость нижестоящих, потому он круто поворачивается на каблуках, и выходит прочь преисполненный достоинства.

И только у Врат, Габриэль не выдерживает и заходится бранью, да так громко, что на шум выходит апостол Пётр, видимо, сегодня его черёд дежурить.

–Светлейший? – в голосе Петра удивление. Габриэль спохватывается: позорище! Апостол слышал, как он, архистратиг, ругается!

–Всё в порядке, – слабо отмахивается Габриэль, – работа.

Апостол светлеет лицом:

–Понимаю, Светлейший! Ночью тоже всех матерей ада вспомнили по именам. Шутка ли – какие-то мерзавцы пытались проникнуть в наше Царство, бились в Врата, кривлялись…

Пётр осекается – лицо Габриэля выражает скучающее добродушие, конечно, это для Петра событие, для архистратига это данность, и не слушать рассказики о дежурстве спустился сюда Габриэль!

–Вам это…помочь? – Пётр чуть косноязычен. На земле, говорят, в мире людей, он был красноречив как греческий торговец, но здесь изрядно подрастерялся в словах. Да и латынь ему толком не даётся.

–Я к телефону, – мягко улыбается Габриэль, слегка отодвигая апостола в сторону, и Пётр понимающе отходит дальше, чтобы не слышать разговора.

Письма, это, конечно, хорошо, как и порталы. Но вот телефон пока незаменимая вещ, и даже костному Габриэлю понятно превосходство этого аппарата, один из которых стоит в кабинке Дежурного Небесного Царства, а другой в Царстве Подземном.

Как же там?..

Габриэль, не задумываясь, чуть более грубо, чем следует (а всё с непривычки), вращает диск, набирая шесть шестёрок…

И вот, гудки! Длинные, тоскливые, и Габриэлю кажется, будто бы издевающиеся.

–Наама слушает, – низкий грудной женский голос неожиданно разрывает гудки. Габриэль теряется лишь на мгновение, затем с трудом вспоминает, что Наама была демоницей, покровительствующей блудницам, пока её не сместили, но это информация ему сейчас не особенно нужна.

–Э…я архистратиг Габриэль, у меня…

–Минуту, я вас соединю! – тут же отзывается Наама, и, не дав возможности Габриэлю что-то сказать, видимо, переводит его звонок, и архистратигу остаётся слушать только издевательские тянущие гудки.

–Богоматерь! – шипит Габриэль, скосив глаза в сторону Петра, который деликатно делал вид, что не слушает.

–Дагон у аппарата! – на этот раз голос отрывистый.

–Я Габриэль, архистратиг. У меня есть просьба к Подземному Царству, она заклюю…

–Соединю! – голос отрывистый и быстрый, снова Габриэлю приходится слушать гудки, и архистратиг кусает губы в нервах. Как эти демоны всё усложняют!

–Герион желает вам хорошего настроения, – на этот раз голос ласковый. Габриэль же не выдерживает этого издевательства и ехидно спрашивает:

–А вы уполномочены вести переговоры с архистратигом или принять от него сообщение?

–Сомневаетесь в моей профессиональной карьере? – всё также ласково уточняет Герион и Габриэль спохватывается, устыдившись:

–Нет, я…

–Ну и зря! – Герион заливается смехом, но тут же смех его перестаёт звучать так резко, словно парализует его что-то. И в самом деле, не успевает Габриэль высказать всё, что лежит на его душе, трубку перехватывают, и спокойный, опасно-спокойный голос говорит очень просто:

–Слушаю.

Нормальный ангел, архангел и уж тем более архистратиг такому голосу не обрадуется, но Габриэль выдыхает с облегчением: у трубки Асмодей – один из древнейших демонов, высшая знать, над которой не смеют потешаться в Подземном Царстве, один из немногих, кто способен вести переговоры и даже быть милосердным.

–Здравствуй, Асмодей, у меня есть просьба от нашего Царства вашему.

–Я слушаю, – уверяет Асмодей всё также спокойно, подобные звонки его давно не удивляют, слишком долго он живёт на свете.

***

–Да, идея хороша! – Владыка улыбается, но Габриэлю не по себе. – В самом деле, нам нужны взаимодействия с Подземным Царством, да и чего таить…у них, и только у них есть специалисты, которые могут помочь. Ты молодец, архистратиг!

Сам Габриэль такой мысли не разделяет.

–Владыка, – Габриэль нервничает, – они обещают вывести Тагаса из этого…тоскливого состояния.

–Это хорошо, – замечает Владыка.

–Но они хотят цену, – Габриэль, чуть дрогнувшим движением протягивает Владыке лист, на листе пять имён смертных. – Они хотят, чтобы мы сняли свою власть с этих людей. По одному имени на каждую букву имени архангела.

Владыка проглядывает список:

–Что ж, этого следовало ожидать. Они оказывают нам услугу и просят за неё цену. Согласись.

–Что? – Габриэль не верит своим ушам, а может быть и не верит Владыке. – Как? Светлейший, вы видите имена? Эти люди... там король, два министра, один приближённый ко двору и один фанатик! Вы понимаете, что только наше влияние удерживает эти людей от того, чтобы началась война?!

Владыка смотрит светло и спокойно. Габриэль затихает, понимая, что Владыка всё это знает лучше Габриэля.

–Если мы снимем контроль, – архистратигу не хочется сдаваться, – то тогда демоны овладеют ими в полной мере, и тогда война, война! Вы же не…

–Всё-таки годы мы держали контроль над ними, – замечает Владыка, – это что-то значит, ты так не думаешь?

Габриэль кивает, принимая слова Владыки. Он не может определить, что ему не нравится во всём этом, но всё же, если он так говорит, значит, так надо – именно вера в прописанную высшим светом добродетель и отличает ангелов от демонов.

Габриэль спускается до Врат, Пётр уже спокойно отпрыгивает в сторону, давая возможность звонить и разговаривать без свидетелей. Габриэль крутит наборный диск, отмеривая шестёрки, проходит через гудки, на этот раз над ним не издеваются, после четвёртого гудка Асмодей берёт трубку:

–Слушаю.

–Мы согласны на ваши условия, – отзывается Габриэль и в трубке повисает долгое молчание.

–Алло? – Габриэль выдерживает для приличия почти минуту, и Асмодей, наконец, произносит:

–Мы свяжемся, чтобы обсудить детали.

И кладёт трубку быстрее, чем Габриэль успевает спросить хоть что-то.

***

–Они согласны, – сказал Асмодей спокойно. Но этим покоем он никого не обманул – присутствовавшие тут же и Азазель, и сам Светоносный Люцифер, услышали озадаченность.

Вообще Азазель был удивлён, когда Люцифер пришёл сюда из-за какой-то мелочи. Но, разумеется, ничего не сказал, во-первых, потому что был ему другом ещё на Небесах; во-вторых, потому что Люцифер был ему господином.

–Что? – не выдержал Азазель. – Они отдают нам пять человек? они ослепли!

Азазель усмехнулся, ему почудилось, что Небесное Царство ослабело, раз так легко отдало пятерых значимых людей под власть демонов.

–Это вряд ли, – возразил Асмодей и посмотрел на Люцифера. – Господин, что скажешь?

Люцифер молчал. О чём он думал, мог бы сказать и то лишь примерно – только Владыка, но он не заглядывал в Подземное Царство, чтобы не встретить здесь изменивших ему подданных и детей.

–Может быть, им важен этот архангел? – неуверенно предположил Азазель, видя, что Люцифер не реагирует на вопрос Асмодея. – Да, он проявил себя как бездарность, и мы готовы были к торгу, специально хотели подразнить святош, но если они так легко согласились на наши условия, то я полагаю, что этот архангел им просто важен. Может быть, они пророчат его в серафимы?

–В серафимы? – ответ Асмодею не понравился, но предположить что-то удачнее он не мог, и кивнул, – хорошо. Так что делать, Люцифер?

На этот раз он обратился напрямую, желая показать, что Азазель ему, конечно, соратник и коллега, но услышать голос Темнейшего всё-таки тоже хочется.

–Как что? – Люцифер изумился, – помогать! Обещали же.Азазель, ты решишь или поручишь решить – мне всё равно – о месте встречи, дате и тех, кто будет присутствовать.

–Понял! – Азазель не спорил. Не в его это было привычке.

–А ты, Асмодей, подумай, кого можно поднять из специалистов, – на этот раз Люцифер снизошёл до демона. – Ну или привлечь из живых.

–Может быть Протагора? – предположил Асмодей, тоже разумно решивший не спорить и просто подчиняться. – Или твоего любимого Сенеку разыскать, господин?

–Сенека в круге Пустоши, – заметил Азазель, – ну это я так, к слову, если будешь искать.

Люцифер только усмехнулся:

–Этот архангел более современный. Это моя душа требует общества Диогенов, Эпикуров и Сенеки, а душа этого Тагаса ещё юна. Ему и Буридана какого-нибудь хватит за глаза.

–Может быть, Кампанелла? – Асмодей задумался. Его потянуло к деятельности.

–Мне всё равно, – заверил Люцифер, – вернитесь к работе и сделайте всё в лучшем виде.

Асмодей не заставил себя дожидаться повтора. Он поклонился и вышел, прикидывая, кого отыскать в нитях Подземного Царства для исполнения замысла. Азазель же помедлил, задержался у стола, хотя, казалось, готов был уйти.

–В чём дело? – Люцифер заметил, конечно, сразу, но дал Азазелю ещё шанс уйти в молчании и покорности.

–Тебя не настораживает то, что Небесные так легко согласились отдать нам пятерых? Они не могут ослепнуть настолько, чтобы не видеть войны в результате такой отдачи, и это…

Азазель не закончил, развёл руками. Показывая, что, мол, странно всё это.

–Примись за работу, – посоветовал Люцифер, – я ничего тебе пока не скажу. Я в раздумьях.

Азазель пошёл к дверям, сдаваясь, но на пороге не выдержал, обернулся:

–Темнишь, Люцифер!

Люцифер махнул рукой. В этой ситуации темнил совсем не он.

***

Габриэль не находил себе места. Сопровождать Тагаса выпало ему, что, конечно, было логично, ведь по прошению Габриэля Подземное Царство вытащило своих специалистов из своих глубин.

Габриэль предпочёл бы даже, чтобы его пропустили в кабинет, где сейчас с Тагасом говорили непонятно о чём и непонятно как, явившиеся из Подземного с сопровождением два мудреца, облачённые в старые шелка и бархат.

–Не суетись, – посоветовал Асмодей, представлявший Подземное Царство, что тоже было логично. – Они просто поговорят с ним и всё.

–Поговорят! – проворчал Габриэль, – разве разговором лечится дух? Молитвой и делом! Верою…

–А если веры нет? – поинтересовался Асмодей и добавил без тени издевательства, – к тому же, ваш Тагас не имеет недуга. У него просто расстройство чувств. Наверное, у людей подхватил чего. Может депрессию, может меланхолию, может просто зафилософствовал.

–А они ему помогут? – тревога Габриэля не сходила с лица.

–Должны, – Асмодей пожал плечами, – опытные ребята, не первую сотню лет жарятся в котлах, давно должны были понять всё за суть Бытия и за пределами Его. Хуже точно не будет.

–Обнадёживает, – Габриэль закусил губу, посмотрел на часы. Прошло всего четверть часа, а он уже извёл сам себя, к большому неудовольствию Асмодея.

–Не суетись, крылатик, – повторил демон, удобнее устраиваясь в кресле, – в глазах рябит.

Габриэль взял себя в руки, выдержал честно ещё пять минут, затем заговорил опять, на этот раз осторожно, стараясь не сказать лишнего, но выразить смутные опасения:

–М…Асмодей? А тебе не кажется странным, то есть, не хочу сказать, чтобы прямо странным, но скорее необычным, вернее, даже не необычным…

–Не юли, – посоветовал Асмодей, – все свои, уж разберусь.

–Я хочу сказать, – это одобрение от демона оказало неожиданно благотворное влияние на Габриэля, и он осмелел, – что это странно? Имена вы дали, а мы, не торгуясь…

–Кажется ли мне, что Небеса темнят, легко соглашаясь на очевидную потерю пятерых влиятельных фигур? – уточнил Асмодей, его самого занимали те же мысли.

–Да, – Габриэль покраснел, – не совсем так, но да.

–Нет, не кажется, – ответил Асмодей без тени смущения. – Я вообще не люблю всякие «кажется», и прочие слабости людского рода. В конце концов, это ваше дело.

–Хорошо, хорошо, – смутился Габриэль, – мне тоже не кажется, совсем.

Асмодей усмехнулся: они поняли друг друга без лишних слов. Обстоятельства могли меняться, могли исчезать и кружиться, а между ним – демоном высшей знати и архистратигом лежала пропасть, и в то же время царило удивительное понимание.

Скрипнула дверь, из неё неторопливо совещаясь, не замечая ничего, вышли, вернее даже выплыли, мудрецы, призванные Подземным Царством.

–Вы не понимаете, сущность искусства состоит в том, чтобы оно служило людям, а не являлось привилегией богатства и ума. Оно должно быть одинаковым.

–Это вы не понимаете, – возражал второй мудрец, совсем не замечая ни Асмодея, ни Габриэля, – одинаковость лишает искусства самого понятия искусства. Искусство ли народная песнь?

Асмодей и Габриэль проводили мудрецов мрачными взглядами.

–Не расползаемся, собаки! – рявкнул демон, и рванул за ними.

Габриэль же заглянул в комнату, и встретился лицом к лицу с Тагасом, который впервые за сто пятьдесят лет встал с ложа, и был бледен.

–Светлейший, – Тагас был слаб от столь долгого лежания, но внутренняя твёрдость была в нём, – я хочу вернуться в строй. Спасибо, что проявили столько терпения, я даже боюсь представить, что стало ценой моего спасения!

–Я тоже, – мрачно согласился Габриэль, поражаясь тому, что мир ещё не рухнул.

***

–разве я не заслуживаю правды? – спросил Азазель в отчаянии.

Люцифер взглянул на него с равнодушием, затем смягчился или, по меньшей мере, сделал вид, что смягчился:

–Что ты хочешь знать?

–Пятеро перешли под наш контроль, а ты спокоен. Хотя это грозит войной, а ты спокоен! Не улыбаешься, не торжествуешь! К чему твоё равнодушие?

Люцифер взглянул на Азазеля с непередаваемой, даже убийственной жалостью, и сказал:

–Моё равнодушие не призвано тебя оскорбить. Пятеро перешли под наш контроль, потому что так согласилось небо, предоставило нам пять душ, которые могут ответить за войну, которых мы можем легко стравить.

Азазель не понимал, но почтительно молчал. Люцифер продолжил:

–А сделали они это не от слепоты, не от глухоты, и даже не от того, что им был нужен тот архангел. Ручаюсь, что его имя едва ли кому известно и едва ли будет кому известно.

–Тогда зачем? Им что, нужна война?

–Им нужна не просто война, – заметил Люцифер, – им нужна война, к которой они не будут иметь отношения. За Крестовые Походы им до сих пор аукается, а это значит, что сейчас они будут осторожнее и будут в дальнейшем желать лишь одного: остаться в чистом, чтобы на них не пал клинок осуждающей истории. Люди помнят, но хуже всего – Небо помнит ещё лучше. Владыка желает войны, но не хочет развязывать её сам. А здесь…пятеро схлестнулись, потянули за собой остальных, погрузили мир в войну, в пламя и в смерть. А виной всему демоны, Подземные гады и мерзавцы.

–Это подло! – не выдержал Азазель и спохватился, – прости, что прервал.

–Это не подло, это будущее. – возразил Светоносный. – И это просто есть. Допускаю, что так и должно быть. Но не сегодня, не сейчас и не так. Возьми лист, возьми убийц и прекрати существование всех этих…– Люцифер поморщился, – людей.

Азазель испуганно молчал.

–Впрочем, того, в конце списка, пока сохрани. Он нам пригодится позже. А пока заверяю тебя, – голос Люцифера стал торжественным, – Небеса получат войну, но они будут виноваты в ней сами, и никогда больше наше имя не станет нести гибель и отвращение, и вещать о заведомой смерти.

–Мы покажем слабость перед небесами, – Азазелю показалось, что он увидел то. Чего не увидел Люцифер.

–Небеса ничто. Они служат людям, – Люцифер же только улыбнулся, – они хотят мир людей. Что ж, мы тоже. И мы, показав слабость, однажды победим.

Азазель только кивнул, покорно принял лист из рук Светоносного, и вышел, готовый, как ему казалось теперь, ко всему.

Страна Недостижения

Ангел Ремиэль, в Людском Царстве сменивший имя на Рене, должен был воодушевлять людей и укреплять их дух. Раньше для этого ему приходилось носиться за ними по пустыням, искать крупицы надежды среди чумных госпиталей или пробиваться через толпу стражников, а вот в эти дни ему достаточно было вести тренинги и семинары.

Плюсы были очевидны. Во-первых, безопаснее: никто не пытался облить его святой водой или заколоть мечом, и Ремиэлю не нужно было показывать своей настоящей сущности, он жил в людском обличии и по людским законам, имел документы и радовался спокойствию. Во-вторых, те. Кто к нему приходил, уже хотел что-то изменить и желал найти воодушевление. А вот раньше с этим бывали проблемы: гонишься, бежишь за каким-нибудь Моисеем, потом долго втолковываешь ему что отчаиваться нельзя, и всё это,на минуту, не взирая на жару и отвратительное собственное настроение! А что в ответ? В ответ он посмотрит на тебя, вздохнёт и скажет:

–Я, конечно, пойду дальше, но воодушевления во мне уж никакого нет. Третий десяток ходим…

И Ремиэлю по новой. Или вот ещё – прорвёшься к кому-нибудь знатному с тем, чтоб его воодушевить, а он выслушает тебя, и вдруг как заорёт:

–Сгинь, нечистый!

И бесполезно ему доказывать, что ты не нечистый, а очень даже наоборот. Словом, хлопотное это было дело. А тут – красота. Чистый зал, кулер, два ящичка – один с растворимым кофе, другой с разными видами чая, упаковка с печеньем, а главное, к тебе за воодушевлением приходят те, кто этого хочет. Нет, бывают, конечно, и тут накладки, некоторые приходят и не воодушевляются, но процент всё равно ниже. Да и ладно! – хоть не гоняться в чистом поле за ними. Сиди себе, набирай новую группу, осваивай интернет-пространство, да маскируй свои ангельские способности под чисто людские.

Но признаваться, конечно, в радости переменам не стоит, не оценят. Особенно после того, как мелкие чины Подземного Царства тоже начали проводить свои тренинги – Ремиэль видел. Все эти поганые курсызамаскированного и не очень замаскированного инфоцыганства и тренинги уровня «семь шагов к становлению стервой» – это их творение, видимо, и эти тоже устали бегать по чистым полям, замкам и пустыням, сбивая с пути людской дух.

Ремиэль переставил стулья поплотнее – сегодня он ожидал тринадцать-четырнадцать гостей. Большие группы он не любил, да и слаб был, чтобы распыляться на массу. Да и с малой группой хранилось ощущение дружеской, более доверительной посиделки, и это, по наблюдению Ремиэля, становилось дополнительным рычагом по воодушевлению.

***

–Итак, я очень рад всех видеть! – ангел Ремиэль, он же тренер людского духа, он же ангел воодушевления, и он же – коуч (Ремиэлю не нравилось это слово, но надо было как-то себя называть) по имени Рене.

Ремиэль оглядел присутствующих. Всего их было двенадцать: четыре женщины (одна равнодушная, одна настороженная, ещё одна уже с приготовленной для записи тетрадью и последняя вроде бы с отсутствующим видом, но глаза выдавали её интерес); восемь мужчин – двоих Ремиэль-Рене уже знал – они были его постоянными клиентами – у первого из них – Джерри – была непроходящая тоска, у второго – Стива – неприятие ко всем и конфликтность. Остальная публика была незнакома: один мужчина средних лет со скучающим выражением; ещё двое вроде бы не при делах, явно не знающие, где найти себе место поудобнее и как сложить руки – явноволновались, боялись показаться смешными; один с чистыми, очень ясными глазами (Ремиэлю аж не по себе становилось), но кроткий, вроде бы даже добродушный; ещё один – молодой, но с очень тяжёлым, мрачным взглядом (здесь Ремиэлю тоже было не по себе), с какой-то насмешливостью…и последний – спокойный и готовый к началу.

–Спасибо, что добрались! – Ремиэль решил, что расклад не такой уж и плохой. Двенадцать – это немного, с этим можно работать и работать хорошо. Всем хватит внимания. – Для начала, всем ли комфортно?

Женщина с тетрадью усиленно закивала, ей не терпелось начать. Стив буркнул что-то вроде «пора б уже!», остальные отделались молчанием, и не сводили взгляда – самого разного – от насмешливого до настороженного и равнодушного – с Рене-Ремиэля.

–Хорошо. Обсудим простые правила. Правило первое – выключаем мобильные телефоны, избавляемся от наушников. Это знак взаимоуважения.

Несколько шорохов, почти все зашевелились – только женщина с настороженным взглядом, мужчина с чистыми ясными глазами и тот, с мрачным насмешливым взглядом остались недвижимы.

–Правило второе – мы относимся друг к другу с уважением. То есть, не переходим на оскорбления, не перебиваем, – Рене-Ремиэль улыбнулся, подбадривая свою аудиторию. – Видите, всего два правила.

Улыбка не сработала. Облегчения среди собравшихся не наступило. Правила были формальностью для всех собравшихся.

–Хорошо, – ангел взял себя в руки, – возле каждого из вас лежит несколько предметов. Это папка-планшет с тремя белыми листами, карандаш, ручка и бейдж. Папка и листы понадобятся нам позже, а бейджи вы можете прикрепить сейчас. Вы можете написать своё, или любое имя, которое вам нравится. Так нам будет удобнее общаться.

–А если я не хочу? – Стив уже начал своё. Ремиэль был в хорошем настроении и потому не стал настаивать:

–Это исключительно для вашего удобства. Вы можете этого не делать, если не хотите.

И всё-таки кое-кто написал и прицепил, стараясь исподтишка глянуть на других. А кто-то, услышав, что этого можно не делать, так и не шевельнулся. В числе таких оказался мужчина с ясным взглядом и тот…с мрачным взглядом. Кстати, Стив, задавший вопрос, бейдж к себе прицепил.

–Всё, спасибо, – Рене-Ремиэль решил начать всё-таки основную тему. – Итак, тема нашей сегодняшней встречи «Страна Недостижения».

Решительным движением ангел написал тему на магнитной доске, громко закрыл колпачок маркера, обернулся к собравшимся, подбодрил:

–Есть мысли? Нет? начнём от обратного. Что такое «достижение»?

–Результат? – неуверенно пискнула женщина с тетрадью. В её тетради уже чернел заголовок «страна недостижения».

Рене-Ремиэль пригляделся – она послушно прицепила бейджик и старательно вывела своё имя.

–Да, это результат, – согласился ангел, – большое спасибо, Эмили. Есть ещё мысли?

Он записал под заголовком слово «результат».

–Это успех, – грустно поддержал Джерри. Тоска в его голосе была убийственной.

–Спасибо, – Ремиэль записал и это слово под заголовком. – А теперь «недостижение»? это, по логике, отсутствие результата или успеха.

И Ремиэль лихо перечеркнул красным маркером чернеющие слова «результат» и «успех». Эмили вскрикнула.

–У кого из нас не было недостижения? – вещал Рене-Ремиэль. – Кто из нас не ставил однажды цель, а потом не мог её достигнуть? Наши недостижения ставят нам в упрёк наши близкие, наши недостижения и мы себе не можем простить, а ведь, по сути, что такое «недостижение»? это просто путь, это ошибка, благодаря которой мы ставим себе новые цели и можем достигать иных результатов.

Речь была простая, но публика приободрилась – голос ангела был воодушевлённым. Неудивительно, его силы уже начали действовать на собравшихся. Понемногу, аккуратно, едва-едва касалась его силы их душ…

–А почему же мы попадаем в эту страну недостижения? – спросил Ремиэль. – Ваши мысли?

–Не те цели ставим, – неожиданно предположил мужчина с ясным взглядом. Его голос был тихим, но почему-то легко перекрыл возню в зале. – Невозможные!

Ремиэль пригляделся – бейджем мужчина не озаботился. Жаль!

–Не те цели…–Ремиэль уже хотел записать этот вариант, когда второй, вызывающий опаску у него, тот, с мрачным взглядом, резко возразил:

–Всякая цель возможна!

И какая-то поразительная, почти варварская дерзость прозвучала в этом.

–То есть как это? – Стив, как человек, который всегда искал конфликта, поспешил влезть на опережение другим. – Если я захочу поменять законы физики, я что, сделаю это? или, быть может, я воскрешу мёртвых?! Вы говорите чушь!

Взгляд «мрачного» не потерял насмешки. Напротив, он, кажется, наслаждался гневом Стива. Но всё же ответил:

–Когда-то и электричество казалось невозможным.Когда-то и колесо было верхом достижения. Когда-то не было самого понятия «физика». Так почему вы считаете, что изменить её невозможно? Разве застыла она на месте?

–Когда-то не было и законов Ньютона! – вступилась нарочито равнодушная женщина с живым взглядом.

Ремиэля против воли передёрнуло. Он хорошо помнил Ньютона. Как же он устал за ним бегать! Его надо было воодушевить, дать опору, но Ремиэлю казалось, что Ньютон не особенно и нуждался в этом. Но дело есть дело!

Ремиэль однажды явился перед ним в саду, во всём своём обличии, подгадав, когда Ньютон был один. И что сделал этот чудак? Глянул невнимательно, кивнул, мол, ага, вижу, а затем углубился в свои записи. Долго водил пером, пока Ремиэль стоял пред ним дурак-дураком. Но это ещё ладно! А вот потом перо у Ньютона сломалось, и он, не долго думая, вырвал новое из ангельского крыла!

«Да ну тебя!» – обиделся Ремиэль и сделался невидимым. И только тогда Ньютон встрепенулся, отложили записи, и взглянул на опустевшее пространство.

А спор нарастал. Мужчина с мрачным взглядом не участвовал в споре, он с удовольствием наблюдал, как Стив спорит с женщиной, упомянувшей Ньютона. От равнодушности её не осталось и следа – лицо закраснелось.

–Современная медицина уже способна на чудеса! – кричала она, забыв притворяться равнодушной. Эмили старательно краснела, остальные смотрели на них.

–А я тоже верю в воскрешение! – промолвил кто-то из мужчин, но Рене-Ремиэль, пытаясь навести порядок, даже не заметил кто это был.

–Прекратите, пожалуйста, давайте вернёмся к теме? – взывал он. Его не слушали, и он отвернулся на мгновение от спорщиков, чтобы перевести дух, и услышал насмешливый и тихий вопрос от мрачного к мужчине с чистым взглядом:

–А ты веришь в воскрешение?

–Это всё антинаучно! – ругался Стив, – основные законы физики не опровергнуть, даже если задаться целью!

–А вдруг у нас просто нет знаний? Или органа для восприятия? Или технологии?

–Тише! – Ремиэль навёл порядок, хотя вопрос от мрачного его немного самого сбил с толку. Какой-то был свойский, и всё-таки издевательский тон у него. – Ну тише, ну?

–И всё-таки, сейчас это невозможно! – Стив желал остаться при своём мнении.

–А я не говорил про сейчас, – отозвался тот, с мрачным взглядом.

Стив аж задохнулся от возмущения, но «мрачный» поспешил добавить:

–Разговор был про «возможность» и «невозможность». а не про сиюминутную возможность.

–давайте к следующему! – взмолился Рене-Ремиэль, жалея, что всё-таки не в пустыне. Сегодняшнее собрание ему категорически не нравилось.

И не нравился ему мужчина с чистым взглядом, который с такой настороженностью глянул в сторону мрачного…

***

–Итак, – Рене-Ремиэль продолжал встречу. Относительное спокойствие всё-таки воцарилось. Не без споров, но без ярости смогли выделить различные причины недостижения. Список этих причин чернел на магнитной доске. Он начинался с «неправильно поставленной цели» и насчитывал дюжину пунктов. Последний гласил коротко и ясно: «разочарование в цели».

–Цель не достигнута, потому что в ней больше нет необходимости, – сообщил Джерри. – Нету цели. И ничего нету.

Наконец ангел дал небольшое задание. Оно было призвано для того, чтобы каждый из присутствующих разобрался в себе. Но сегодня оно несло передышку для Рене-Ремиэля – сегодня он как-то очень сильно выдохся. То ли Стив был конфликтнее обычного, то ли эти двое мужчинсо странными глазами… но он устал и объявил почти с радостью:

–У вас есть папки с бумагой. Предлагаю вам нарисовать страну ваших недостижений. На выполнение задания двадцать минут, потом обсуждение. Не стесняйтесь.

Эти двадцать минут ангел готов был блаженствовать. Но куда там! Стоило отойти в угол, сесть на своё место, как в него тут же впился взглядом «мрачный». И что-то было в его взгляде такое, что не давало Рене-Ремиэлю выдохнуть. Какая-то тяжёлая мука, и вместе с тем насмешка над сами собою и всеми.

Рене-Ремиэль попытался встать у доски и принялся убирать ненужные уже причины недостижения, но и это не дало ему покоя – да, «мрачный» перестал на него смотреть, но мужчина с чистыми глазами явно наблюдал за его действиями. И от этого тоже было не по себе. Ситуацию спасла Эмили. Она отложила рисунок и спросила:

–Я готова. Можно мне начать?

–Конечно! – ангел давно не был так рад инициативе. – Итак?

Эмили встала, робко показала свой рисуночек. Схематично она изобразила свою Страну Недостижения – в ней были расположены идеально ровно, друг за другом рисунки с грамотами, дипломом, аттестатом и…неожиданно семьёй – угадать можно было папу, маму, саму Эмили и кого-то еще – ещё один ребёнок?

–И кто живёт в твоей Стране Недостижения? – спросил ангел, хотя сам уже всё видел. Таких клиентов у него было очень много. Одинаково несчастные маялись долгие годы, а порою и всю жизнь.

–Я, – ответила Эмили. – Я сама в ней живу. Я есть целиком и полностью недостижение. Я пыталась всегда учиться, потому что думала, что тогда меня будут любить родители. Лучший аттестат, лучший диплом, постоянные грамоты… но родители меня так и не полюбили. Они любили моего младшего брата. А я не знаю что я есть. Моя Страна Недостижения – это я.

Рене-Ремиэль вздохнул: сейчас ему нужно начинать свой обычный монолог про внутренние качества человека, про избрание пути, спрашивать про достижения, выводить на маленькие победы и напоминать, что человеку свойственно не только преувеличивать свои победы, но и приуменьшать их – таков людской дух! Однажды лишённый опоры, особенно в детстве, он навсегда может сам себя отравить, низвести до ничего всё хорошее и помнить лишь плохое. Обиды воспринимаются острее, успехи – меньше.

Рене-Ремиэль говорил. Он говорил с духом Эмили как человек и как ангел. Как человек воздействовал на разум, как ангел – на дух. Эмили слушала, и весь мир таял вокруг неё.

Она села на своё место задумчивая, готовая на что-то решиться, но пока не знающая на что. ей смутно вспоминалось, что когда-то она хотела отправиться в морское путешествие, но не поехала, потому что родители сказали, что это несерьёзно.

А что серьёзно? – Эмили не знала.

–Моя Страна Недостижения – это любовь, – Джерри был тосклив как всегда. Он демонстрировал свой рисунок с разбитым сердцем. – Все, кого я люблю, не любят меня.

На самом деле, Рене-Ремиэль знал в чём тут проблема. Проблема была в том, что Джерри панически боялся ответственности и неосознанно выбирал тех, с кем не получится построить отношений. От провалов страдал.

И последовал новый монолог от Рене-Ремиэля о взрослении и ответственности. Джерри слышал его не в первый раз. Один раз даже проникся настолько, что записался к психологу, пытаясь разобраться в себе, да вот только на сеанс не пришёл. Струсил. Тоска осталась, но Рене-Ремиэль не отчаивался. Он продолжал при каждой встрече обращать монолог не только в сердце, но и в разум Джерри. Когда-нибудь эта стена рухнет, и Рене-Ремиэль победит.

Но по глазам Джерри понятно что не сегодня. В глазах Джерри не только тоска, но и влюблённость. Нашёл очередное страдание.

У Стива рисунок простой. Его Страна Недостижения – это окружающие. Он искренне хочет абсолютной справедливости и свободы. Завсегдатай митингов, жалобщик, волонтёр и несчастный человек. и снова к нему монолог…

Рене-Ремиэль говорил со Стивом о терпении, о мягкости борьбы, о поиске. Но бесполезно. У Стива дух фанатика. Но он не нашёл себе другой идеи, и борется там, где может, и так, как умеет. Он не помнит о себе, о себе не думает. Он жертвует отношениями с окружающими и страдает от одиночества, не понимая, что его недостижение касается других, а не его самого, а значит – оно навечно.

Монолог, монолог…

У всех разные, но по-людски схожие Страны Недостижения: семья, карьера, дом, богатство, известность. Всё это Рене-Ремиэль уже видел, не раз, конечно, видел.

–Это что? – на рисунке «мрачного» Рене-Ремиэль не выдержал. Тот изобразил что-то вроде трона.

–Это? ну, считайте, что это должность.

–Это ваша Страна недостижения? Вы не получили какой-то должности.

–Пока не получил.

Ангел готов был начать новый монолог, но человек с мрачным взглядом уже сел на своё место. В словах утешения и воодушевления он не нуждался – это было теперь очевидно.

Как и то, что этот ответ его не был назначен Рене-Ремиэлю. Он был назначен мужчине с чистым, ясным взглядом – это было заметно по бледности последнего. Он оставался один.

–А ваша Страна Недостижения? – происходящее откровенно не нравилось ангелу. Он чувствовал, что происходит что-то такое, чего происходить не должно.

–У меня не страна. У меня мир. И здесь ничего не сделать, – улыбнулся кроткий «ясный» человек и показал три листа. Всюду был нарисован мир – люди, животные, леса…

Рене-Ремиэль не нашёлся что сказать. Он взглянул в лицо кроткому и «ясному» и увидел черты совершенно знакомые и всё-таки безумно чужие. Чуть не пал на колени, но огромным усилием воли сдержался.

Надо было довести встречу до конца.

***

–Я благодарю всех за присутствие, – остаток встречи Рене-Ремиэль был не на высоте. Будь он человеком, закидали б его камнями и чем придётся. а так –ангельские способности как-то ещё перекрыли несостоятельность и встревоженность.

Его благодарили, долго прощались. Даже Стив пожал руку. Но Ремиэль ждал не его выхода и впервые почувствовал досаду, когда Стив его поблагодарил за воодушевление.

«Иди же!»

И наконец он – мужчина с чистым взглядом. Тихий, спокойный, с виду кроткий.

С виду. Ремиэлю доводилось видеть его и в гневе.

–Добрый день, Владыка, – он ещё сомневался мгновение, боясь, что обознался.

Не обознался.

–Здравствуй, Ремиэль. Не пугайся, я так, с экскурсией, посмотреть, как устроился, как ведёшь.

Ремиэль стоял навытяжку. В простое «посмотреть» ему не верилось. Не первый день служил, не первый день знал Владыку.

Знал, а всё-таки нет.

–И как вам?

Владыка пожал плечами:

–Это забавно быть человеком. Очень, но ты действительнохорошо работаешь и приспособился к этому времени. А я, кажется, не могу. Уже мудр должен быть, а всё равно – шучу.

Ремиэль стоял. Понурив голову. Он чувствовал вину, которая не имела к нему никакого отношения. Ведь она была не его.

–Очеловечился, – хмыкнул Владыка. – Что ж, удачи тебе. Неси дело нашего света.

–Владыка, – Ремиэль решился, – а тот…с мрачным взглядом, он же не?..

–Он,– согласился Владыка, и вид его был довольным. – А как иначе нам встретиться и обсудить планы? Он хочет моё место и сказал мне об этом, я хочу мира, и сказал ему. А свидетель один – ты. А людям дела нет. Бывай, Ремиэль!

И Владыка исчез.

Ремиэль постоял в опустевшей зале. Нужно было убираться, собирать стулья, листы. А у него не было сил. Он подошёл к доске, на которой чернела надпись «Страна Недостижения» и нарисовал много-много ангелов, что держались за руки и были все на одной стороне.

Оглядел рисунок и тут же, решительным и рваным движением стёр его. Он не мог позволить себе Страну Недостижения – того, что мог позволить себе и Владыка, и Светоносный. Все могли! Кроме него. Ведь это его задача как ангела – поддержать дух. Но кто поддержит его, если он позволит себе свою Страну Недостижения?..

Спасибо за прочтение!