Обложка Идущий на жизнь

Идущий на жизнь

Владимир Рогач

0% прочитано
Стандартный
Владимир Рогач

Идущий на жизнь

1

- Идущие на жизнь прощаются с тобой! Прощай!

Он смотрел им вслед. Он прощал их. Идущих на жизнь…

Они шли на жизнь. На любую жизнь. И жизнь отступала перед ними. На жизнь, как на дикого зверя. Из всех уголков, где та пряталась, гнали её, как псы, и вели на выстрел. Умело вели. И сами стреляли.

Они шли на жизнь. Они были смертью.

***

Он открывал глаза. Он первый раз видел мир. Который уже раз. Который уже мир. Он сбился со счёта…

Женщина, считавшая себя его матерью, была слишком спокойна. Наверное, потому, что была. Она перестала кричать за миг до того, как он в очередной раз встретился с миром. Ему стало больно. Так же, как за миг до этого было больно ей. За что?.. Зачем?!! И он закричал. Едва ли кто-нибудь понял его первые слова. И хорошо, что никто не понял.

Он снова родил себя. Сам. Насильно. Жестоко. Ублюдок. Сам себе отец и сын. Где духу набраться для жизни? Набраться… Как часто он это делал. Раньше. И теперь наберётся. Для начала терпения. А потом уже и духу, и жизни. Чтобы вдрызг. Допьяна. Чтобы блевать потянуло этой жизнью. Этой… И всеми прежними.

***

«А это что за хромой урод с удавкой? За мной? Торопишься… Тебе страшно? Но чего? Не меня же, в самом деле. Нет, не меня, а того, что считает себя моим отцом. Хорош отец. Вон золото всюду, серебро, благовониями так и несёт. И урод этот с удавкой… Подошёл? Ну, загляни мне в глаза, не бойся, последний раз всё-таки смотришь. Ну, что? Заглянул? Увидел? Ну, куда же ты?.. Долго кричит – значит высоко падает. Жаль окно разбил – красивые были стёкла, цветные».

***

У князя тряслись руки. Страшно было князю. Малодушный был князь. Не в том смысле, что душ мало имел, а в том, что своя маленькая – грех на такую - и то боязно взять. А с душами всё в порядке – этого добра навалом. И имел их князь. Много он душ имел. И все по-разному. Вон, одну душку поимел… Не хорошо поимел, силком. Любил князь, чтобы так, чтобы с криком, с кровью, и сделать ничего не могла – молоденькая была душка, лет тринадцать. Так и любил князь. А вот с княгиней – не мог. Там как бы самому не закричать… Только с такими вот, с душками. Своя-то душонка мала, но на такой грешок хватило. С лихвой хватило. Что только делать теперь с лихвой-то этой. Не княгине же представлять – так, мол, и так, прости, дорогая, так получилось. Ещё ведь и спросит, стерва холёная, почему, мол, с ней-то не получается. А почему? Кто ж его знает? Один раз получилось, с тех пор и мучается князь. И с княгиней, и с тем, что получилось. С наследником, то бишь. А тут ещё один наследничек получился. Только лишний он по всем статьям этот ещё один. Лишний. Хотел князь по-хорошему всё уладить, слугу любимого (не в том смысле любимого, в этом смысле князь был без всяких там…) послал, сам удавочку в руку вложил. А хромой слуга птичкой-то прикинулся, да так, что оконце даже растворить забыл. Убытки одни. В смысле, стекла разбитого жалко. А вот с сыночком-то что делать? Самому удавочку накинуть? Так это ж вам не с душками развлекаться, силу свою показывать. Это ж боязно. Маловата для того душонка. Да и с душком – попахивает, в смысле…

- Поди-ка сюда, дурак! И не ухмыляйся глумливо, рожа шутовская! Видишь щенка? Снеси в монастырь – скажешь, что подкидыш. Они там хоть и святые, но отцы, так пусть растят. Своих-то нет…

- Ну, а Вы им тут и пособите малость, ваша милость. Может, и законного наследника святым-то отцам сплавите?

- Давно плетей не пробовал, дурак?!!

- Да уж давненько. С хромым-то что делать? Тоже к отцам-настоятелям, или так зарыть?

- Что мелешь, дурак?! Он же самоубийца. Нужен он им, как мне сейчас! Зарой эту падаль, чтобы не воняла. Никогда ничего путёво сделать не мог…

- А что ж он сделать-то был должен, а, князь?

- А это уж не тебя касается, рожа лошадиная! Да, и девчонку… Знаешь, в общем, что делать.

***

«Всегда это начинается одинаково. Мёртвая мать… Урод хромой с удавкой, в глаза мне заглянувший… Трупы. Всегда так. Куда ты несёшь меня, шут? В монастырь? А я уж подумал, что при князе, в замке… Хотя рановато мне думать-то пока… Эх, уйду в монастырь! Неси меня, шут».

И он перестал думать. Он начал жить. Начал идти.

СОН

Гладиаторы приветствовали толпу. Трезубцы и сети, короткие мечи и щиты пока молчали. Сейчас говорили люди.

- Идущие…

Они шли. Шаг. Ещё шаг. Ещё один шаг на пути к свободе.

- Идущие на смерть…

Смерть. Яркое мгновение. Яркая кровь. Сколько крови уже впитала в себя эта арена, но каждая новая капля, кажется, становится ещё ярче.

- Идущие на смерть приветствуют…

Они приветствуют друг друга. Да, именно друга – только друг может взмахом руки сделать тебя свободным. И не важно, что в этой руке – меч или трезубец. Они приветствуют и тех, что визжат сейчас на трибунах, хвалясь своим правом поднять или опустить большой палец, считая, что это они решают судьбы. Глупцы. Они кажутся себе богами и смеются, глядя на свои пальцы. Безумцы. Толпа. Ты хотела зрелищ? Смотри! Ты хотела хлеба? Жри! А эти, на арене, они приветствуют тебя.

- Идущие на смерть приветствуют тебя!

Тебя. Ты один. Такой – один. Ты тоже приветствуешь их – идущих на смерть. Ты – идущий на жизнь. Ты даже завидуешь им. Ибо с жизнью ты умеешь справляться, как никто другой умеешь. А они идут на смерть. И они приветствуют тебя. И ты знаешь, что они победят то, на что идут. Они уже победили, когда их руки взлетели в едином салюте.

- Идущие на смерть приветствуют тебя, Смерть!

И тебе становится страшно. Потому что Смерть – это ты...

***

…Ты просыпаешься. Они не победили. Хорошо ли это? Ты не знаешь. Но они научили тебя бояться. И это, наверное, хорошо.

***

Не то, чтобы монах ни разу не видел детей. Видел. И не раз. И своих, небось, парочка где-то в городе есть. Миряне (и мирянки) не только ведь милостыню дают. Миряне, бывает, так надают, что кости трещат… Да и миряночки, бывало, давали бедному монаху от щедрот своих… Да и как не дать, мужик он видный, хоть и в рясе. Вот и бегают, наверное где-то свои-то. А этого вот испугался. Плохой ребёнок. Неправильный.

***

- Фу, бестолковый! Куда несёт тебя, неслух? Не видишь разве, что братья в мир собираются? А тебе там что делать, в миру-то?

- А я для того и шёл, чтобы в мир. В этот, потом в другой…

- Что ты мелешь, сопля? Какой такой другой?

В самом деле, какой такой другой? Откуда ты это взял, мальчишка? Откуда ты пришёл с этим? Ты не помнишь ничего и не особенно стремишься вспоминать. В мир. В этот. В другой. Из мира в мир. Как братья из монастыря, так и ты… Как? Откуда? Куда? Нет, не хочется вспоминать.

***

- Ах ты, неслух, княжий выкидыш! Ты что ж это, змеёныш, творишь? Почто брата Амрасия кусил за палец? Что, комара тебе жалко стало, или сам себя комаром почуял? Так тебе, как и комару – шлёпнуть по причинному месту, чтобы место мокрое и осталось. Кусаться он!

Комаром себя почуял. И за палец… Кем я только не был уже. Может быть, и комаром был. Потому и не люблю когда шлепком – и лишь мокрое место. Потому что сам так не единожды… Когда только? Где? И кого, главное? Не помню. Не хочу помнить. Потому и люблю букашку мелкую – она человека за палец, тот почешется, поругается и всё… Уж лучше так, чем шлепком - и лишь мокрое место. Пусть теперь брат Амрасий выпорет. Ничего, он ещё пойдет в баньку, попариться. Уж я ему кипяточку-то на причинное место плесну… Мокрое место - пусто не бывает. А в бане – кто разглядит, кто кого облил. Да и опять же, глянуть, как голые братья друг друга мутузить будут по моей-то милости, да от моей шалости– весело будет!

***

- Вижу, смышлён ты, малыш, да только что ж людей так не любишь?

- А за что их любить, людей-то?

- А не любить - за что? Ты вон к животине хорошо относишься, с кобелём цепным, какого только с палки длинной и кормят, потому как подойти боятся, ластишься, и он тебя привечает – ты один, на кого он не скалится. А людей что бежишь? Чем они зверины неразумной хуже?

Чем хуже. Спросит тоже настоятель! Чем хуже. А чем? Разве злее, потому как умнее. Пёс он глупый, его обидели, он и скалится. Комар тот же – кусил и полетел. А люди? Давеча братья вернулись – одному голову лихие разбойники проломили – на милостыню позарились, другому руку в двух местах… Разве ж то люди? Зверьё. И как их любить таких?

- Не все же злы, люди-то, - словно мысли прочитал настоятель.

- Так ведь и добры не все, - говоришь ты ему.

- Коли б все добры были, чтобы мы о зле знали, парень? Может, тогда бы и добро теперешнее злейшим злом считали? Так что притерпись к людям-то, паренёк, может, они не лучше скота неразумного, но ведь и не хуже намного? Может, и ты - как они? Тогда, тем паче, что бежать-то людей?

В самом деле, что сторониться? Не людей же я боюсь, в самом деле! А кого тогда? Не себя ли?

***

«Люди. Звери. Всё едино. Предо мной - едино. Ибо всё - жизнь». Откуда пришли к тебе эти слова? Откуда? Не хочу знать! Помнить не хочу. Но откуда всё-таки? А! Всё едино!

***

Как лишним в княжьем тереме оказался да в монастыре очутился, так Лишкой-то и прозвали хлопца. Лишка он, Лишка и есть - лишний, значит.

Да и чудной какой-то. Людей сторонится, а зверину какую углядит, умиляется малец. Легче ему со зверинушкой-то, чем с людом простым. А люд – куда уж проще, все монастырские, одеты в чёрное, души белые (не светлые, светлые лишь у младенцев и бывают, а именно белые – замоленные молитвами, как белилами зачищены. Вроде и чиста душа, а что под белилами – кто поймёт…).

Попривыкли монастырские к Лишке, да и Лишка к ним помаленьку начал не хуже, чем к зверью своему любимому относиться. Тоже бывает, глянет, как на кролика пушистого, умиляется. Удавом-то глядит, но в том ли дело? Не плохой парень. Со странностями, так кто ж без них?

Тот монах, что из рук шутовских парня принял, вроде отца ему стал, хоть и сторонился поперву больше других. Наукам разным учит, танцам забавным. Бегают с утра пораньше по двору, аки журавли глупые, руками машут, словно крыльями всё равно, только не летают. Тот монах в миру часто бывал, много видел, чего не видел – сам додумал. Потянулся к нему Лишка. Слушает, смотрит, и всё-то ему интересно. И опять же – журавлём прикидываться монах его научил, а малому радость, чуть не курлычет, когда по двору носится. Только Симеон-настоятель, бывало, глянет на Лишку, птицей танцующего, да и вспомнит. Вспомнит, как монах, что отцом Лишке наречённым стал, вот так на горной тропе среди толпы разбойников вооружённых, на монашью милостыню руки протянувших, такой же птицей прыгал… Что-то теперь с теми разбойниками? Ноги протянули, поди. Сам настоятель тогда монаху грех отпустил. А Лишка, похоже, скоро батюшке своему приёмному достойной сменой станет. Вот подрастёт ещё немного малец, и можно в мир посылать - и себя, и товарища оборонит. Лихо учится парень. Лихо… Может, Лишка-то и не от «лишний» вовсе, а от «лихой»? Кто ж ты в самом-то деле, малец, княжий подкидыш, дар шутовской, поповский приёмыш? Поглядит, бывало, настоятель на паренька, улыбнётся сперва, а после нахмурится. Всем вроде парень хорош. Нужен такой обители. А в глаза посмотришь – нужен ли? Такой?

***

- Здоров будь, святой отец!

- И ты здравствуй, не святой сын мой, - неприветливо ответил настоятель Симеон прохожему бродяге неопрятному. - Вижу, много в тебе греха, уж не исповедаться ли хочешь?

- Уж исповедаться и хочу. Стар я стал, на новые грехи меня уж не хватит, а старые замаливать пора.

Нищий, в ворота постучавший, после долго жил при монастыре. До самой смерти своей. Вроде и прожил всего полгода, но уж больно долго, по мнению настоятеля. Сколько умов монашеских скромных попутал – не счесть. Парочка юных отроков даже покинули обитель – больно россказни старого прелюбодея про жизнь грешную, непослушную понравились, что говорится – в душу запали. Что сталося с ними после – никто не ведает. Кто поумнее – из обители не бежали, но как вырвутся за стены – за милостыней, али ещё за чем, так сразу проверять – не соврал ли нищий, так ли оно сладко? После приходили, подвигами хвалились. Кто себе какую «подцепил» (так прямо и говорили, святые-то братья), и за что её, родимую, хватал. А некоторые такого подцепили, настоятель только охал, да травы стогами в них лечебные запихивал. Они-то, травоеды, отмалчивались, зато другие, будто лошади глупые ржали. Или жеребцы, что вернее будет. А ещё нищий жуть всякую болтал. Про Архистрата столичного, что проповеди странные читает, а люди от тех проповедей разум теряют, грызутся-режутся, зверями друг на друга кидаются. А сам Архистрат, знай себе, посмеивается, на людишек-то глядючи. Сперва болтал нищий при всех братьях, после настоятель ему пригрозил, сам-один стал убогого слушать. А после уехал в кои-то веки настоятель из обители. Ненадолго, правда. Кого с собой брал, те хмурые вернулись, сам настоятель Симеон будто тучей грозовой лицо прикрыл. А потом и строже стал к братьям. И речи завёл туманные, да пугающие. Что-то происходило в мире, что-то менялось. А каменными стенами от перемен не отгородишься. Все то чуяли. Хотя вроде и не видно перемен тех. Глянешь со стены – то же небо, то же поле, те же люди, и грешны так же – не больше и не меньше. Всё то же. Да всё не то, да всё не так.

***

«Что-то происходит в мире, что-то меняется. Не пойму что, но не хочу тех перемен. Что-то страшное идёт. И стенами не отгородиться от него. Как от себя не отгородишься, не закроешься, так и от перемен этих пугающих. Может, потому и не отгородишься, что от себя? Может, не мир, а я меняюсь? Только что ж за перемены такие? И куда от них бежать, куда идти, когда они во мне? Куда идти…»

***

Не больно-то торопились перемены. Мир стоял, как прежде, только реже с грехами люди в монастырь стали идти. Может, оно и лучше? Может, грехов меньше стало? Или былые грехи уж и не грехи вовсе? Кто его разберёт? А жизнь шла своим чередом. Зимы, лета. Кто мал – росли, кто стар – умирали. А кто и не мал, и не стар, те умнели, или глупели – тут уж кому как повезёт. Настоятель Симеон суровее стал, говорит иногда вещи странные, а то и страшные. Пусть говорит. Слухи доходят пугающие, да путающие. Пусть доходят. Жизнь идёт своим чередом. Чей черёд? Её. Идёт жизнь. Не стоит на месте. Идёт. Того и гляди, наступит, раздавит, и как звали не спросит. Дальше пойдёт. Жизнь. Иди ты, жизнь…

СОН

Хороший сон. Только не помнишь ты его. Просыпаешься, хватаешься, как за соломинку тонущий… Уходит сон. И ты просыпаешься. И не знаешь – хорошо ли это? А потом снова засыпаешь, и видишь хороший сон. А просыпаешься и не помнишь. Может, он тем и хорош, что не помнишь его? А может тем хорош, что всё же просыпаешься? Ты не знаешь. Никто не знает.

***

А жизнь и правда шла своим чередом. И даже, можно сказать, вернулась в свою колею. Что там в столицах – нам ли о том думать? И не думали монахи. Или делали вид, что не думали. Так же жили, как и прежде. Как и после жить собирались. И ведь собирались жить. И зима снова на носу.

***

- Эй, Лишка, айда на реку, деревенским рожи немытые полоскать! Батька твой наречённый, прежде, чем его настоятель приблизил, первым на лёд бежал, да и был первым бойцом! Али ты ему уступишь? Айда!

Ну, уж коли батька тебе наречённый, то на речку грех не пойти.

- Айда!

***

Весело зимой на реке. Особо, когда монастырские да деревенские сойдутся в кулачной забаве. Сначала другу дружке слова обидные, а после и бока помять. И чтоб руки пусты – то закон. Коль у кого кулак не чист, железом или деревом украшен, ту руку ему в трёх местах – не скоро в неё ложку взять сможет, кормить такого до следующей зимы с рук будут. С какой руки попадёт, да куда попадёт. Пока позора с себя на следующей зиме не смоет в проруби, да на лёд вместе со всеми не станет. А на льду – хороша забава! Монастырские всё про отца да сына, деревенские про мать больше. Ну и на каждый «аминь» такого можно услышать… А бьются монастырские хорошо. Небось, у себя там, на безбабье-то звереют, вот и машут кулаками во имя отца и сына и святого духа. А последний год вышел с ними парень молодой – лютый боец, девки, что издали глядели (на лёд-то их не пущают, там забава молодецкая, дело не бабье), спрашивали после увальней-то своих деревенских - что, мол, за молодец? Многие любопытные после дома сидели с неделю – рожу-то женишком битую совестно из избы высунуть. А молодцы, с подружками разобравшись, и сами задумались – кто таков? Не было такого промеж монастырских прежде. Сущий медведь в драке – как шавок, раскидывал гордость деревенскую. А телом-то и не могуч вроде, даже хрупок со стороны, строен, что девка, лишь глаза, как у рыси, светятся. Такого ночью встретишь, и ляжешь будто пред рысью, как старые учили, мертвяком прикинешься, шею спрячешь – авось не тронет, мимо пройдёт.

2

«Вроде, люди ко мне привыкли, вроде, как все живу. А не могу, как все. И хочу, а не могу. Лишка. Имя дали. А ведь правы. Куда не кинь – всюду клин, куда не стань – та же срань, как нищий говаривал, что в прошлом годе пришёл грехи в обители замолить. Настоятель после его исповеди три дня молился непрестанно, пунцовый весь был, всё с искушением боролся. Монахи… Такие же люди. Как и все. Только я - Лишка. Плохо мне. Не думать плохо. Жить так бездумно плохо. А вдумаюсь – что делать буду? Куда пойду? Пойду… Ходок… Нет, не ходок, не ходок… Идущий! Идущий на… Тот нищий сказал бы мне, куда идти, за словом бы в карман не полез. Что забыл я такого, чего вспоминать не хотел столько лет? Я ведь шёл куда-то. С самого начала шёл. С самого начала. С самого… С начала…».

СОН

Взмах…

Хороший взмах. Как крылом взмахнул. Только не взлетел.

Удар…

Вниз. Всей тяжестью. Как от неба оттолкнулся. Как небо тебя отбросило, да собою сверху придавило.

Взмах…

Удар…

Взмах…

Много работы. Много, раб…

Удар…

Устал, палач. Но остановиться не можешь. Не смеешь просто иначе. Как же, остановишься. И тогда замахнётся другой. А ты полетишь – голова в одну сторону, душа в другую. Нет, ни к чему это палачу. Тебе это ни к чему. А потому…

Взмах…

Удар…

Слишком много работы. Слишком много, раб…

***

Ты проснулся. Кажется, ты всё ещё умеешь бояться. Но теперь уже не знаешь, хорошо ли это. Ты боишься, что если не взмахнёшь топором ты… Топором? Или тебе привычнее коса? Ты начинаешь вспоминать… Ты так хочешь забыть… Но поздно. Ты уже прощён. Ты ведь помнишь?..

- Идущие на жизнь прощаются с тобой! Прощай!

Он смотрел им вслед. Он прощал их…

Он? Или ты? Не ты ли простил их? Или всё-таки простили тебя? Но за что прощение? В чём ты виноват? Что ты сделал? Что сделаешь?

Ты не знаешь пока ответов. Как не знал их уже много раз. Наверное, это хорошо. Но ведь ты вспомнишь эти ответы. Не можешь не вспомнить. И это, наверное, плохо. Плохо… Страшно…

***

«Плохо мне… Страшно…»

***

- Плохо мне, отец-настоятель. Страшно. Всё в последние дни на меня навалилось. Мысли крамольные. Искуситель разве что сам предо мной не является. Просыпаюсь посреди ночи и чую, не один я в себе. Как два человека разных. Как не в себе. Ум за разум заходит. Будто бес меня путает, да гложет изнутри, коли не слушаюсь… Страшно мне, отец-настоятель, плохо мне…

- Успокойся, Лишка. В каждом из нас свой бес, в каждом свой бог.

- Как же так? Как же - в каждом? Сам же учишь, что один он…

- Верно, один. Но в каждом. И в каждом свой. Бог и бес. Один на один. С тобою один на один.

- Чью же сторону принять?

- Не сторону. На сторону твой отец приёмный ходит, когда из монастыря вырывается. Тут на сторону не встанешь. Как ты не поймёшь? Тут один на один. Понимаешь? Один. Вот ты и должен стать одним из них. Либо богом в себе…

- Либо бесом?

- Либо бесом. Тут уж, как сам решишь, кому кукиш, кому шиш.

- А коли не хочу? Ни богом, ни бесом? Коли собой хочу быть, человеком?

- Неразумный ты человек, Лишка. Что есть человек, без бога да без беса внутри? Труп, Лишка. Наши боги и бесы то суть наши души.

- Тому ли отрока учишь, настоятель? Опять ересь свою проповедуешь?

Ни настоятель, ни Лишка не услышали, как вошёл в келью человек новый. Новый для Лишки. А настоятель вдруг потемнел лицом, подал знак какой-то Лишке, да не понял тот, на пришельца уставился. Редко такие в их монастырь приходили. По наряду видно, что в сане великом, может сам Архистрат, которым настоятель с недавнего времени пугал молодых монахов? И впрямь, страшен был вошедший, и глаза у него сумасшедшие, сумасбродные. Улыбается, что волк, или того хуже… Кто ж такой?

- Как можно, Архистрат? Откуда ересь в моём монастыре? А ты, Лишка, сгинь, нам с Архистратом побеседовать надо. Да батюшку своего названного кликни. Понадобится он мне здесь…

- Стой, щеня, тварь божья, неразумная! Ни к чему настоятелю твой батюшка названный. Мы ведь драться с тобой не будем, Симеон? А ты - Лишка, кажется? Постой здесь. Посмотри, чтобы уроки мои не канули впустую. Будешь ты почвой под мои посевы.

- Не дождёшься ты от парня желаемых всходов, Архистрат. Он себе на уме. В нём силу великую вижу…

- Пугаешь? Силой меня страшишь? За псом своим бойцовым мальца гонишь? Не потому ли пугаешь, что боишься меня?

- Не тебя боюсь, Архистрат. Того боюсь, во что ты превращаешься. Зверем становишься и сам того в себе не видишь.

- Так ведь сам же ересь свою несёшь, что, мол, в каждом и богово, и бесово. Али не так?

- Так ведь то боги и бесы. А в тебе зверь, Архистрат. Лютый зверь…

- Надоело мне с тобой болтать, старик. Смотри, малец, смотри и запомни мой урок для неслухов.

Смотрел Лишка. Ничего не понял, ничего не увидел. Посмотрели настоятель и Архистрат друг на дружку, посмотрели… Ан нет, не ладное что-то с Архистратом. Глаза, как стекло, а под стеклом - как змея ползает, кольца чешуйчатые крутит. Жутко стало Лишке. А на настоятеля взглянул… И чуть не закричал… Не было настоятеля. Был, и не стало. Только уголья на полу кельи дымятся. Оглянулся снова на Архистрата, а того уж и след простыл. Не слышим появился, не слышим исчез. Лишка - из кельи, вокруг глянул… Огонь. Всюду огонь… Люди в огне, звери в огне, вода в чанах - и та полыхает.

***

«Кто же ты, пришелец, убивший мой спокойную жизнь? Или - добивший её? Из жалости, чтоб не мучилась, спокойная-то? Архистрат? Пугал тобой настоятель, да кто ж знать мог, что ты на самом деле такое? Кто ты? И кто я? Может, ты знаешь ответ, безумец, убивающий взглядом? Что не сказал ты мне, настоятель Симеон, о своей религии за эти годы, что жил я в монастыре? Многого не сказал. Ведь я видел, что ты не просто в гляделки играл с чудовищем этим. Ты ведь с ним на равных… Не я ли вина твоего поражения, настоятель-еретик? Я, так и не заплакавший, глядя на догорающий монастырь, где провел семнадцать лет, где начал верить, что смогу прожить так и дальше, до самого конца... Не смог. Потому что с самого начала я шёл этой дорогой, дорогой смертей. Шёл. На жизнь. Я вспомнил. Сотни миров, сотни лиц, и жизнь – одна на всех. И в каждом одна. Ты был прав, настоятель Симеон. Но не бог в каждом и один на всех, и не бес. Жизнь. Она проклятущая. Одна на всех. Против всех одна. Даже против тех, кто вроде и не против неё».

***

Архистрат. Что-то неуловимо знакомое ты увидел в нём. Ни в чертах, ни в словах… В чём же тогда? Знакомое до боли. До жуткой боли. Так, что хочется завыть и побежать. И ведь побежал. И завыл. Это на пепелище не заревел, запоминал. Такое не забывают, Архистрат, или кто он там. И ты запомнил, чтобы припомнить ему, когда встретишь. Ему, сжегшему последний день твоей спокойной жизни. Что там впереди? Замок? Княжий замок. Тоже знакомое что-то. Только что – не помнишь. Эх, мать-перемать! Мать?.. Помнишь теперь? Начало пути. Здравствуй, княже! За тобой должок. Не расплатишься.

***

«Как неожиданно легко я стал думать о смерти. Как о себе. И ведь больно, и ведь страшно. И теряешь так, что уже не вернёшь. Ни кулачную забаву на льду зимой, ни мудрого настоятеля Симеона, ни монахов, строгих на вид, но лишь до тех пор, пока на виду, ни того, что заменил тебе отца… Никого не вернуть. И мне вдруг стало легко. Живи – не хочу. И не хочу. Легко – не хочу. Я хочу, чтобы мне стало больно от этого. А мне не больно. И поэтому ещё хуже».

***

- Чего хочешь, парень?

- Работать хочу. Не найдётся ли чего?

- А что умеешь?

- Да всё, что покажешь.

- А сколько хочешь?

- Да было б где спать, да что есть.

- Это будет. Только будет ли тебе, когда спать – то вопрос.

- А ты на работу возьми, будет и ответ.

- Да я-то что, я тут так – шут, иногда пугалом подрабатываю, иногда чучелом. Князь у нас сердит, но работничков дешёвых любит. А ты парень крепкий, ему такие нравятся…

- Так-таки ему и парни нравятся?

- Тьфу, дурак! В этом отношении у князя всё в порядке. В этом отношении ему никто уж давно не нравится. У княженки его спроси. А что парни молодые... Так ведь война скоро. Коль наймёшься, да приглянёшься, то дадут тебе медный таз да ржавый меч, будешь под княжим стягом воевать. Авось и навоюешь чего.

- А скоро ль война?

- Да вот тебя сейчас князь к себе возьмёт, недельку навоз покидаешь, дровишек порубишь, и вперёд – за подвигами.

Вот и поговорили. А князь-то обеднел с последней встречи. А вот и сам, лёгок на помине. Нет, не лёгок. Тяжёл стал князь. Вона как перекатывается. Видно, что великий воин, одним видом испужает. А уж коли съест не того чего-нибудь перед битвой, то его можно сразу к врагу задом повернуть, и, считай, выиграл битву… Славный воин князь. Под его знамёнами можно и повоевать. А заплатить ты мне, князюшка, всегда успеешь. Время нынче у нас есть, время нынче у нас военное. Так что заплатишь князь. За платья на матери моей руками жирными рваные. За души, что никакими заплатами уже не залатаешь. За дорогу, которую ты для меня открыл. По которой я пойду. Поспевай, князь. Я ведь куда – я ведь на жизнь. А уж коль ты за мной не поспеешь, то и от неё отстанешь. Навсегда. Поспевай, князь…

- Хорош холоп. Где ты его нашёл, шут?

- Так он сам пришёл, князь.

Поспевай, князь. За мной поспевай.

- Работы хочешь?

- Хочу, княже, и не боюсь работы.

- Не боишься? То хорошо. Годишься. Про войну слыхал?

- Да уж наслышан.

- Пойдёшь за мной?

- Да за тобой, князь, хоть на край света!

- Слыхал, шутило гороховое? Вон шалопай пришлый меня только увидел, а уже на край света за мной! Учись, старый пень!

- Как бы он тебя на том краю в спину не подтолкнул, княже…

Но князь уже не слышал старого шута. И зря не слышал. Не так уж тот был и не прав.

***

«Не прост ты, старый смехач. Смех твой порастрясся за годы, улыбка выцвела, кожа обвисла. Да ведь за неискренним смехом чего только не было. Чем ты теперь это прикроешь, когда устал смеяться? Ты отнёс меня к воротам монастыря, ты и встретил меня, когда я оттуда вышел. На твоих руках я попытался разучиться думать и помнить. Уж не рядом ли с тобой я этому вновь научусь? Шут, который не смеётся. И не смеет заплакать. Наверное, это тяжело, когда ты привык смеяться над всем и не можешь иначе, но вдруг видишь, что смешного-то и нет ничего. Наверное, это тяжело. Наверняка».

***

Шут оказался прав. Неделя среди навоза, дров и мусора пролетела незаметно. Князь уехал в столицу, княгиня с ним. Вернулся князь один, нарядил челядь во что поновее, дал каждому железку подлиннее и приказал: «Вперёд!». С кем воевать – никто не знал, похоже, и сам князь. Но все были важные. Войн не было уж почти век, всяк себя героем чувствовал, заранее подвиги выдумывал, да такие, что сам ужасался – неужто и вправду я такое совершу? И все верили, что совершат. А уж добыча – то само собой. Некоторые такие богатства себе видели, что уж и на князя посматривали свысока. Хотя пешему на конного не с руки свысока смотреть. Только тот иногда от скуки плетью поперёк спины протянет, и все мечты лопаются. Но лишь на время. И смотрели поротые князю вслед и думали о том, когда же битва. И подвиг один на уме уж был – князю поперёк спины. Да не плетью Да не промазать главное. Да первому успеть. Желающих-то вон сколько – три десятка почти рядом с тобой плетётся. И каждый уж не раз княжью скуку спиной прочувствовал. Коли б ещё не полтора десятка близких и не очень княжьих родичей на лошадках, да с железками получше тех, что холопьям роздали, то можно было бы и битвы не ждать. Ну да ладно. Недолго осталось.

***

- Куда идём-то, княже? - это очень далёкий родственник спросил, что лишь вчера догнал их небольшое войско.

Все навострили уши. То, что куда-то идём, то знали все. А вот куда – то только князь. Да и что за война такая – три дня идём, и ни своих, ни чужих. Может, идём не туда? Или не с тем?

- В Усонь идём. К Архистрату под святое знамя. Будем землю от нечисти освобождать.

- Что ж за землю-то освобождать идём?

- А всю, что под ноги попадёт.

- Поперёд свои-то ноги не забудь помыть, княже, а то ведь от одной нечисти освободишь, а своих нечистот натянешь…

Услышал князь старого шута. «Нечистот натянешь». Хорошо за такие-то речи перетянул князь смехача, не умеющего за языком следить. Поперёк лица перетянул. Как глаза на месте остались – трудно сказать. А рот шире стал чуть ни в два раза. Вроде как лыбиться шут стал всё время непрестанно. Только нехорошая улыбка стала. Уж лучше б никакой вообще. Хорошо пошутил князь. Шут теперь над той шуткой долго смеяться будет. Пока лицо изуродованное в могилу не спрячет. Долго будет смеяться шут. Всегда. До самого конца. Чтобы точно посмеяться последним. Хорошо посмеяться.

***

«Что-то творится с людьми. Дикими становятся. Тот же князь. Тот же шут. Те же холопы, вояки недоделанные. Меняются. Все вокруг меня меняются. Меня… Из-за меня, может быть? Или же меня меняют? Меняют. Эти люди, эти дни беспросветные, эта дорога. А сам я что? Давно ли рыдал над жизнью своей спокойной, сожжённой в монастырских стенах? Давно. Давно не рыдал с тех пор. А ты, старый шут, что же? Так и будешь теперь вечно плестись со мной рядом, поворачивая ко мне, то и дело, свою новую улыбку? Страшную улыбку. Смертную. Не благодари меня за то, что я тебя поднял и донёс до ближайшей реки. Не благодари, что возился с тобой следующие дни, промывая гнойный рубец. Не благодари меня. Не за что. Я ведь на жизнь тебя обрекаю. На ту, на которую иду. На новую жизнь, с улыбкой-рубцом через всё лицо. Может быть, было бы лучше, если бы я отвернулся и бросил тебя там на дороге. Но я взял тебя на руки и понёс. Как когда-то ты понёс меня в монастырь. Когда-то, когда я перестал думать и начал идти. Так что и ты теперь не думай ни о чём, шут. Иди рядом со мной и пугай меня по утрам своей новой улыбкой. Страшной улыбкой. Смертной. Наверное, я улыбаюсь так же. Или очень похоже. Так что не благодари меня, шут. И не думай обо мне. Просто иди рядом. И улыбайся».

СОН

Тебе не спится. И сны путанные, ни о чём. И когда ты просыпаешься, ты не только не помнишь снов, ты даже не уверен, что спал. Всё слилось в одну длинную дорогу. Длинную и страшную, как новая улыбка шута. Но ты уже не боишься. Ничего. Нечего бояться. Потому что ты идёшь. А когда ложишься спать, то не можешь понять, видишь ли ты сны. Или только один этот сон. Длинный и страшный, как новая улыбка шута. Вечный сон. Но ты уже не умеешь бояться. Во всяком случае, тебе так кажется. И если прежние сны тебя учили чему-то, то этот не учит. Он пытается тебя напугать. Потому что он сам боится. Он боится, этот сон, что ты проснёшься, и его не станет. Всего этого длинного сна, который ты видишь. Наверное, он прав. Новый сон. Новая жизнь. Она только кажется вечной.

***

Дождались. Чего хотели, на то и налетели. Наклевались, проблевались. Тоже мне, птицы вороны, до смерти охочие. Напоролись. Теперь не залатаешь, не заштопаешь. Подвигов всем хотелось. В битву рвались, пусть каждый за своим, но рвались-то все. И нарвались. И порвались. В мелкие клочья. Откуда появились степняки? Ну откуда, то не вопрос, то и ежу понятно, что из степи. Здесь-то они откуда взялись? Хорошо так взялись. Сколько там было в дружине у князя-то героев? Сколько было… В том-то и дело, что было. Не стало. Ни холопов, ни родственников княжих. Только князь, да грязь, что прилипла к князю. И то сказать – чем не грязь? Шут, что рожей своей рваной степняков-то, поди, и распугал, оттого и жив остался. Родственник любопытный, что знать хотел, куда едет, да так хотел, видно, что решил, не узнавши и не умирать, и степняки его не разубедили. Хоть и родственник, а та же грязь, потому как все они, князи, из неё повылазили. Как прыщи, право слово. Да холоп, которого не разбери-поймёшь, что за птица, да кто ж её снес такую да высидел. Странный парень. Вроде и в самой гуще бился, и жив остался. Странно? Странно. Уж не прознатчик ли чей? Может и степняцкий, кто его разберёт. В евоную рожу хоть гляди, хоть плюй, всё одно не понять, какого роду-племени. Может, и степняк. Может, и свой. Может, и ещё чей. Всё может быть. Всё может. Много может парень. Степняки, как отхлынули, долго потом промеж собой тараторили. Только их «вар-вар-вар» да «вах-вах-вах» им одним и понятно. А было б кому другому понятно, узнал бы, что парень в бою страшнее зверя бился. И глупее зверя. Потому что зверь всё же убивает. А парень бьёт только. Правда, так бьёт, что не сразу встанешь, но ведь встанешь всё-таки. Смеялись промеж собой степняки. Смеялись, смеялись, а после и задумались, залопотали, когда к вождям своим вернулись, что есть такой боец, жизнь не берёт, а самого-то и смерть боится, стороной обходит. Отчего ж не берёт, спрашивали вожди. Да ни от чего не берёт. Стрелой в него – стрелу поймает, пополам сломает, да ещё и обругает нехорошо, по-своему, хоть и непонятно, а обидно. С саблей на него – голыми руками саблю поймает между ладоней, крутнет-вернет, забудешь какой стороной на земле нужно стоять. А на голове-то стоять неудобно, да и больно. Лошадью его топчешь – так не топчет его лошадь. С кулаками на него кинешься, по сусалам-то и получишь. Странный он. Хотел бы – всех убил. Видно, не хотел. Так что ж в том плохого, смеялись вожди. Если враг не убивает, это же хорошо. Хорошо, соглашались воины, а сами думали: а если враг и не умирает – хорошо ли это? Не хорошо, думали воины. И вожди понимали, что не хорошо. И не понимали, как такое может быть, что враг не убивает и не умирает. Не может такого быть. Не должно быть такого врага. Ибо нет для воина врага страшнее, чем тот, что щадит. Ибо жалость врага убивает воина надежнее всякой стали. Если тебя жалеют, значит, ты слаб. А если ты слаб, ты не воин. Ты женщина. А это позор. И когда воины выходили из их шатров, то входили в шатры шаманы. И говорили с вождями. А о чём? Кто ж разберёт их «вар-вар-вар» и «вах-вах-вах» кроме них самих? Никто не разберёт.

3

Идущий на жизнь. Идущий, на жизнь! Бери её! Вот она. Десятки жизней. Сотни. Бери! Но не брал. Бил по отупевшим лицам-рылам с налитыми кровью глазами-бельмами, из сёдел выбивал, в кровь бил… Только не брал. Пусть другие. Но не ты. Идущий на жизнь. И неважно, что тебе снилось, и о чём ты думал. И неважно, откуда ты пришёл и зачем. Потому что не возьмёшь. Даже если хочешь взять. Потому что нашёл в себе силы. Силы не брать. Ты что-то начинаешь понимать, ты начинаешь думать, что начинаешь что-то понимать. Ты начинаешь. В какой уже раз? Всё равно. И вот она мысль, вот она вера, что всё наконец-то правильно… Вот она вера.

А вот и безверие вокруг. Ты не брал. Ты оставил другим. И они набрались вдоволь. До отвала набрались. И отдали столько же. А если бы взял? Может быть, всё было бы иначе. Почему шут с укоризной глядит тебе вслед? Ты ведь не мог спасти всех? Или же не захотел? Кто они для тебя, в конце-концов? Никто. Жизнь. Может быть, не оставляй ты жизнь одним, она осталась бы у других. Может быть. Но чья дороже? Чем степняк для тебя хуже тупого холопа, мечтающего убить такого же тупого князька, или самого этого князька? Или чем он лучше для тебя? И важно ли это – хуже он для тебя или лучше? И почему для тебя? Кто ты, если чья-то жизнь для тебя? Или ты для чьей-то жизни… Снова тупик. И путь продолжается. И ты идёшь по этому пути. По своему ли пути? Ты пытался свернуть. Свернул ли? Где ты теперь? Или по-прежнему на нём? Или идёшь по кругу? Путь. Жизнь. Ошибки видишь лишь тогда, когда уже их совершил. Сколько ещё ждёт тебя ошибок? Сколько тебя ещё ждёт? И кто? И зачем…

***

Усонь. И не то чтобы город был мёртв. И не то чтобы город спал. Просто что-то в нём было не так. Просто кто-то в нём был не тот. И не всякий мог это понять, а кто понял – навеки умолк. Остальные молчали и так. Остальным уже наплевать. А умеющий повелевать составлял из молчавших полки. И из тех, что умолкли навек, и из тех, что не смели сказать. Молчаливый – не значит, что мёртв. Значит, что всегда промолчит, а умеющий повелевать скажет - и останется прав. Потому что никто в ответ не скажет ему: нет. Потому что не стало таких, что умеют сказать «нет». А молчат, это значит - он прав. Он, умеющий повелевать. Город спит, и не то чтобы мёртв. Или мёртв, и не то чтобы спит. Как красавицы древних легенд – поцелуешь, откроет глаза. Только что ты увидишь в них? Может, зря ты её целовал? Может, стоило мимо пройти? Не прошёл - и стоишь у ворот. Город спит, что там ждёт внутри?

***

Утро. Пожалуй, городок и красив в лучах рассвета. Да, красив. Усонь. Что ж за люди здесь и есть ли они здесь? Есть. Вон парочка. Издали не сразу и поймёшь, что у каждого в руке - нож.

- За что дерётесь, люди добрые?

Глянули, зыркнули, друг на друга покосились, плюнули и разошлись. Молча. Вот тебе и люди добрые. Какие ж здесь злые-то? Да и есть ли здесь ещё кто, кроме парочки с ножами? Есть. Вон ещё парочка - вооружены, и не чем попало, и не как попало. Славные доспехи-то на воинах. Королям впору такие носить, а у воинов-то даже и гербов нет. Видать, всем такие дают, кто к Архистрату пришёл на поклон. Князю, и тому завидно стало. Хорошо вооружил своих воинов Архистрат.

- Видишь, Лишка, какие справные воины у Архистрата? Не пожалеешь, что со мной вместе воевать пошёл под его святейшества штандарты. Скоро и сам в таких же славных доспехах, как на этих славных бойцах, будешь ходить! – это князь.

- Ага, если перед этим снимешь с одного из этих славных бойцов его славный доспех, – это шут.

- Кто такие? – это один из славных бойцов.

- Тебе ли о том спрашивать? – это князь снова. Горд собой, хоть и завидует доспеху. Но гербов-то у славных воинов нет, так что можно и погрубить.

- Зато тебе на это отвечать! – это другой из славных бойцов.

- Оробел никак, князь? – это снова шут.

- Вж-ж-ж-жих! – это плеть.

- Ох! – это снова шут. Никак ума не набёрется, старый дурак. Хорошо, хоть в этот раз не по лицу. Хотя и не важно уже, может даже красивей бы стал… Нет, хорошо, что на этот раз не по лицу.

- Хм! Наш человек! – это снова один из славных бойцов. Похвалил, стало быть князя.

- Любит таких Архистрат, – это снова другой из славных бойцов.

- Сними-ка, Лишка ты с них их славные доспехи, да покажи, какие люди нужны Архистрату, а какие нет, – это снова шут. Не понравились ему славные бойцы.

- Сниму-ка я с тебя шкуру, старый дурак, – это молодой дурак, то есть родич княжий голос, наконец, подал. А голосок-то проти-и-ивный. Но туда же, за князем - в самую грязь. Тоже, видно, хочет полюбиться Архистрату.

- Это верно, сними! – это оба славные бойцы в один голос. Понравилась идея молодого шалопая. Вон и сами за кнутами потянулись…

И тут тебе это надоело, и ты снял-таки славные доспехи с обоих славных бойцов.

- Ты что же это творишь, холоп? – это князь, молодой дурак и оба славные бойцы в один голос. А голосок-то у всех - проти-и-ивный.

- Прав твой шут, князь. Показать надо Архистрату, что мы ему нужны, – это ты. И князь согласился. Видно, не дурак. И вот уже славные бойцы бегут перед княжеским конём, и кричат его имя, и славят древность рода, и хвалят личную доблесть. Ну а за его личной доблестью и твоя скроется до времени, безличная. Так до самого храма и доехали, под крики славных бойцов.

Много перед храмом стояло славных бойцов в славных доспехах. Много и без доспехов. А на вершине храма… Ты просто не мог его не узнать. Но не узнал сначала. Архистрат. Вот и дождались перемен, от которых не скрыться за стенами монастыря. Нет больше тех стен. Нет больше того монастыря. Правда, и ты уже не скрываешься. И не только потому, что не можешь, но и потому, что не хочешь уже. И Архистрат тебя не узнал. Сначала. Ничего, узнает ещё. Он ещё узнает... А так, принял Архистрат вас. И князя, и молодого шалопая, и старого шута (посмеялся ещё – больно смешная рожа, мол, у того), и тебя с ними. А после была проповедь. А после кто-то рядом с тобой ударил кого-то рядом с тобой ножом в бок, и кто-то рядом с тобой упал. Кто-то начал кого-то ногами пинать, кто-то кулаками кого-то в лицо начал бить. Рядом с тобой. Вокруг тебя. И Архистрат смотрел в твою сторону, и скорчившийся у твоих ног старый шут выл от страха. А вокруг была жизнь. Она лилась из ран, она текла рекой, она кричала и хрипела, а ты не мог этого понять. Ведь это была жизнь. Но это была смерть. Рядом. Вокруг. И ты в центре. На грани между ними. Между жизнью и смертью. Между жизнью и жизнью. А Архистрат смотрел в твою сторону. Он не узнал того мальчишку, на глазах у которого убивал настоятеля Симеона. Но он узнавал тебя. Он что-то в тебе разглядел. И что-то изменилось. Перемены, которых ты ждал, боялся, от которых прятался, и навстречу которым летел, сломя голову, поглотили тебя. Что-то менялось в тебе. Что-то в тебе становилось кем-то. Кем-то чужим. Чуждым тебе. И идущие на смерть приветствовали тебя и кидались друг на друга с ножами в руках. Они прощались с тобой, и ножи падали из их рук. И сами они падали. Падали. Падали… И вороны чуяли её запах, и собаки уже пробовали её на вкус… И всё остановилось. Оставшиеся в живых целовали руки Архистрату и благодарили за урок. И среди живых был князь. А среди мёртвых был молодой шалопай, узнавший, наконец, куда же он ехал. И только двое на площади перед храмом не целовали рук Архистрату. Ты. И шут, который смеялся, но при этом боялся отойти от тебя. Ему не было смешно, но он не хотел, чтобы было страшно. Хороший урок, Архистрат. Я отблагодарю тебя за этот урок. Позднее. Но Архистрат уже скрылся в храме. Потом. В следующий раз. Смейся, шут. Пусть эти на площади смотрят на вас с удивлением. Пусть они начинают смотреть на вас со страхом, когда разряженный глашатай появится в дверях храма и проорёт во всю глотку, что Архистрат почтил вас двоих своим священным вниманием и призывает к себе. И ты идёшь в храм, и шут с тобой. И сейчас ваши с ним улыбки, и правда, похожи. И люди шарахаются от вас. Даже мертвецы, кажется, хотят уступить вам дорогу. Дорогу. Путь. И ты идёшь по нему.

***

- Кто ты?

- Так ли ты хочешь это знать, Архистрат?

- Хочу. Раз уж ты пришёл ко мне, то я хочу знать, кто ты таков.

- Я тоже это хочу знать, Архистрат. Знать, кто я такой. Так ведь не знаю.

«А ведь и, правда, не знаю. До сих пор не знаю. Может, у него и спросить?».

- В самом деле? Так, может, я смогу объяснить?

- Я уже видел, как ты объясняешь… Хотя попробуй, Архистрат. Может, именно такое объяснение мне и нужно.

- Это ведь про тебя степняки болтают, что тебя смерть боится?

- Я не знаю, что болтают про меня степняки, а смерть, и правда, не встречал до сих пор, боится она меня, наверное. Только ты-то почём знаешь, что степняки болтают?

- Степь она ровная, там блеснет, а здесь видно, там шепнут, а здесь слышно. Она тайн не скрывает, только прислушаться надо уметь.

- А ты не только прислушаться, ты и зубы заговорить можешь, я вижу.

- Могу. Так про тебя, стало быть, болтают?

- Не слыхал я тех разговоров, не прислушивался…

- А ты попробуй.

«Что ж за глаза у тебя, Архистрат? Что ж за глазами этими? Куда тянут они меня? Чего хотят? Что увидел в них тогда настоятель Симеон, что покажут сейчас они мне? Что?».

И тут ты услышал. Ты просто оглох от шума голосов. Крики, стоны, проклятья, благословенья, шёпоты, хрипы… Они вливались тебе в уши, в душу, проходили сквозь тебя, эхом отражались и возвращались вновь. Десятки, сотни раз. И это была не степь. Это была память. Это была жизнь. Твоя жизнь. Твои жизни. И чужие. Все, как одна. Жизнь. Я иду!!!

- Нет!!!

Крик вернул тебя в стены храма. Ты по прежнему смотрел в глаза Архистрата, а он… А он пытался отвести взор. И не мог. И он кричал. И змеи в его глазах меняли кожу, сворачивались клубками, завязывались узлами, переливались всеми цветами радуги… А потом его глаза погасли. Он потерял сознание. И только сейчас он смог отвести взгляд. Когда он снова открыл глаза, он не выглядел испуганным. Не выглядел. Он был испуган. До смерти. Испуган жизнью, той, которая в тебе. Той, которую он услышал вместе с тобой. Да, Архистрат, это не степь, в которой там шепнули, а здесь услышишь. Это жизнь, Архистрат. Там шепнули, а здесь оглохнешь.

- Уходи.

- А как же объяснение, Архистрат?

- Ты сам все поймёшь. Позднее.

Шут ждал тебя у входа. Он не хотел оставаться один, но ещё меньше он хотел идти с тобой внутрь. Он ждал тебя. И ты слишком поздно понял, что ждал не только он. Удар по голове - это очень больно. Во всяком случае, сначала. Потом ты просто ничего не чувствовал…

СОН

Мир. Вот он, перед тобой, его лица, его голоса. Только почему они жалуются? На что? Стоны, шёпоты. Но ни крика, ни смеха. И темно. Царство тени. Царство теней. Тени…

- Что ты делаеш-ш-шь…

- Что ты делаешь здесь…

- Что ты делаешь здесь, живой?

«Живой»? Почему кто-то спрашивает об этом? Почему кто-то спрашивает об этом тебя?

- Ты лучше спроси, почему кто-то спрашивает тебя об этом здесь?

- Кто говорит со мной?

- Я? Я твоя тень.

- Тень? А кто ещё здесь есть?

- Тени.

- Чьи тени?

- Ничьи. Сами по себе тени. Ничьи. Вечные ничьи. Ни поражений, ни побед.

- А судьи кто? Неужто, трудно решить вопрос о том, кто победит?

- Вопрос решён, и некого судить. Не потому, что победителей не судят, а потому, что побеждённых нет, и нет побед. Здесь царство тени…

- Значит, рядом свет?

- О, нет! Здесь тень отбрасывает только тень, и темнота слила их воедино. Не правда ли, всё это очень мило?

- Какой-то бред. Тень не живёт там, где не видно света!

- А, может быть, наоборот? И только тень там и живёт? И тысячи подобных ей?

- Но мир теней печален, если он и есть всё то, что вижу я вокруг и слышу…

- Но ты не видишь и не слышишь ничего! Ты глух и слеп. Ты ничего не понял! Уйди, здесь нет ни времени, ни места для живых. Здесь только тени…

- Но я ведь здесь!

- Ты – исключение. Я - твоя тень. Но у других, что видишь здесь, нет тел, к ногам которых можно пасть и следом плыть. Все их тела мертвы. Лишь ты один со смертью можешь быть на «ты». Но ты не понял ничего. Иди. Ищи. Я жду тебя. Я вечно здесь, а ты… Ты вечно там. Ты вечно жив. И по твоей вине они мертвы…

***

Голоса. Говорят. О чём? О тебе.

- Они мертвы, Архистрат?

- Конечно, нет.

- Конечно?

- Именно, что конечно ещё нет. Это лишь самое начало их смерти. А! Вот он уже приходит в себя.

Место, где ты открыл глаза, даже отдалённо не напоминало выход из храма, где тебя заставили их закрыть. Скорее, оно напоминало темницу. Ещё скорее, оно и было темницей.

- Ты именно это имел в виду, Архистрат, когда говорил, что я всё пойму позже?

- Именно это, мой мальчик. Мы поймём это вместе. Попробуем понять.

- Но почему ты не смотришь мне в глаза, Архистрат?

- А что я не видел в твоих глазах, мальчишка?

- А что ты увидел в них?

- Ничего…

Сначала ты решил, что Архистрат просто не хочет отвечать на твой вопрос. А потом ты понял, что он ответил на него. Он действительно увидел ничего. Ничто. Вот, что он увидел. Он не понял! Он слеп и глух. Это царство теней, которым не нужен свет. Он же не понял этого. Он просто не увидел. Ничего.

- Ничего, Архистрат. Ещё увидишь.

- Ты пугаешь меня? А если я выколю тебе глаза, мальчишка?

- Тогда тебе придётся смотреть в мои пустые глазницы. И то, что ты увидишь в них, будет ещё страшнее.

- Так ты думаешь, что я испугался?

- Я знаю это, Архистрат.

- Ты знаешь слишком много, чтобы быть живым.

- Может быть, я слишком много был живым, потому и знаю столько?

- Может быть… Может быть. «Слишком много был живым». Так ты хочешь умереть, мальчишка? Нет, не отвечай! Быть живым – это и правда слишком много. Хочешь умереть за меня, мальчик?

- А ты сможешь за меня жить, Архистрат? Ты сможешь донести мою жизнь до конца?

- Жизнь - не оковы, её не трудно нести. Я с лёгкостью приму на себя и твою.

- И сколько ты их уже принял на себя, Архистрат?

- Достаточно, чтобы чувствовать себя живым.

- Только чувствовать? А ты не разучился быть им? Живым?

- Нет, мальчик. Но я многих отучил от этого.

Да, Архистрат, многих. И твои уроки они запомнили на всю жизнь. Ты хороший учитель, Архистрат, но боюсь, я не самый прилежный ученик. Тебе нечему меня научить, потому что я знаю, что значит не быть живым. Вот если бы ты мог научить меня, что значит быть… Но ты не сможешь. Видно, и дальше мне придётся идти самому. Без поводыря. Ибо ты слеп так же, как и я сейчас. Ты ничего не увидел в моих глазах.

- О чём задумался, мальчик? - спросил Архистрат.

- Ты не поймёшь.

- Так, может, попробуем понять вместе.

- Попробуем. Но не в этом месте. Не сейчас. Позже.

- Позже может уже и не быть.

- Может уже не быть «раньше». «Позже» будет всегда.

- Ты любишь играть словами.

- Это лучшая из игр.

- Не хочешь сыграть со мной?

- Какова ставка?

- Жизнь. Твоя жизнь.

- Хорошо.

***

И игра началась. Ты играл с упоением. Ты играл. Ты понял, что играл всю жизнь. Всю. А не только свою. Ему было этого не понять. Он считал, что играет с тобой, как кошка с мышкой. А на самом деле ты играл с ним, и не только с ним, как актёр, не выучивший роль. И слова не имели смысла. И все актёры, маститые, известные, они все были вынуждены подстраиваться под твои импровизации. Потому что ты не учил эту роль. Потому что ты сам её придумал. И сам играл её. Занавес. Свет. Прощай, царство теней. Я вечно здесь. Я вечно жив.

***

«Архистрат играл хорошо. Но он играл в игру. Я же играл роль. Ну что, шут? Ты тоже, наконец, пришёл в себя? Как тебе моя игра? Впрочем, ты тоже не поймёшь. Пока это понятно только мне. Другим я это объясню потом. А сейчас мой ход».

***

- Почему ты пришёл ко мне, мальчик? - спросил Архистрат.

- Потому что я искал того, кто поможет мне понять себя.

- И я помог тебе?

- Не знаю. Во всяком случае, себя я ещё не понял. Может быть, мне нужно понять тебя, Архистрат?

- Ты любопытен, мой мальчик. И что же ты хочешь понять?

- Что движет тобой? И куда ты направляешь тех, кто приходит к тебе?

- Я не направляю, ибо путь у всех один – от рождения до смерти. Этот путь зовется жизнью. Я просто указываю им кратчайший.

- А сам идёшь по длинному?

- Нет. Сам я стою в стороне и смотрю. Поверь мне, это забавно.

- Позволь и мне взглянуть.

- Пройди сначала мимо меня. Я посмотрю на тебя. И, может быть, разрешу стать вместе со мной.

- Хорошо, я пойду. Я всю жизнь куда-то иду, поэтому пройти мимо тебя мне не составит большого труда. Только не боишься ли пожалеть, когда я пройду мимо, о том, что ты уже не сможешь угнаться за мной?

- Я не боюсь, мальчик. Все вы идёте по кругу.

«Который уже раз. Который уже мир…» Он знает? Нет, он просто играет словами. И это лучшая из игр. И тебя вполне устраивают её правила. Что за правила, спросит кто-то? Их нет. Разве только одно, которое гласит, что сначала было слово.

4

Орда расплескалась, как огромная жирная клякса на пергаменте неаккуратного писаря. Её отростки-щупальца тянулись во все стороны света и делали эти стороны тьмой. Орда входила в города, но выходила из степи. Везде, откуда она выходила, чтобы двинуться дальше, оставалась степь. Ни городов, ни лесов, ни людей. Голая степь. И нечем было её прикрыть, и некому. Только легионы, получившие уроки Архистрата, шли навстречу Орде. А когда они сходились, казалось, что наука Архистрата одинаково знакома и тем, и другим. И всюду была смерть. Смерть, голая, как истина или степь. Ничем не прикрытая смерть. Смерти не нужны маски, потому что некого бояться и не от кого прятаться. И всё новые и новые легионы шли навстречу туменам степняков. И одним из идущих в их рядах был ты. Идущий на жизнь. Смешно.

Когда шут впервые увидел тебя в новом наряде, он засмеялся. Ты уже привык к его смеху. Но к нему ещё не привыкли те новобранцы, что стояли в тот момент рядом с тобой. Они видели его впервые – шута в маске смеющейся смерти. Один из них даже предложил на всякий случай убить старика. Того спасло только то, что он сказал, что одним своим видом распугает всю Орду. Ему сразу поверили. Новобранцы засмеялись, засмеялся и сам шут. И они постарались отойти подальше, чтобы не видеть и не слышать его смех. А потом шут пошёл вслед за тобой. Молодцов легионеров забавляло его уродство. Но когда ты становился в ночной караул, никто из них не хотел идти с тобой в паре, потому что знали, что рядом с тобой обязательно будет шут. И никто не хотел спать в твоей палатке, хотя она и была на четверых. Просто они боялись увидеть ночью, как смеётся старый шут. Только ты этого не боялся. Потому что ты знал, что по ночам старик плачет. И это было страшнее его улыбки. В сотни раз страшнее. Лучше бы он смеялся.

***

Степь не спешила уничтожить вас. Или тот, кто вас вёл, не очень спешил скормить вас ей. У Архистрата были хорошие командиры, лучшие. Тот, что вёл вас, был одним из самых лучших. Поэтому Архистрат и отослал его. И тебя с ним.

Степь. Там аукнулось, здесь откликнулось. Иногда вы выходили к пепелищам, бывшим недавно деревнями, или даже городами… Было уже не разобрать, чем были эти пепелища. Выходили и к местам сражений, где не заставали уже ни победителей, ни побеждённых. Только мёртвых, а мёртвый не может победить живого или проиграть ему – они слишком разные – мёртвые и живые. Они слишком одинаковые – мёртвые. Потому что смерть не знает различий. Поэтому все мёртвые одинаково мертвы. А знает ли различия жизнь? Одинаково ли живы все живые?

Шут всё время был рядом с тобой. Никто уже не смеялся над ним, но и бояться его потихоньку перестали, даже в лицо иногда смотрели без страха. В его лице не было страха, но на нём был ужас. Но на этот ужас они смотрели без отвращения, потому что видели уже многое. И знали, что ещё очень многое увидят. Если повезёт, конечно.

***

- Лишка, зачем тебе всё это? – спросил тебя шут. Не первый раз он уже спрашивал тебя об этом. Не понимал. Ты и сам не понимал. О чём и говорил ему не раз. Но он снова спрашивал. И снова не понимал. И он, и ты.

- Почему ты не уйдёшь? Что держит тебя в рядах этой армии смертников? - не отставал шут.

- Наверное, именно то, что это – армия смертников.

- Сейчас таких армий – каждая первая, - замечал шут. - В любую иди – не ошибёшься. Разве что, Орда – но ведь и они там все смертники. Чего им надо? Скачут, жгут, убивают… Зачем? Ты не задумывался? Земли им что ли мало? Так ведь много у них земли, на всех хватает. Скучно им разве? Так ведь и война – то ещё веселье. Одно объяснение – жить они не любят, надоело им жить. Другого я не вижу.

- Может, ты и прав – надоело жить, - отвечал ты. - А надоест умирать – так и закончат сразу.

- Как же! - не соглашался старик шут. - С одного-то раза не очень оно и надоест – умирать-то. Мало один раз умереть, для того, чтобы надоело. А вот если бы каждому дали хотя бы две жизни…

- Зачем? - не понимал ты. - Что дадут им несколько жизней, если смерть - одна? Вот если бы смертей у каждого было хотя бы две – чтобы дорожили, чтобы после первого раза надоедало умирать-то… Так ведь нет – мало того, что жизнь одна на всех, так ещё и смерть одна…

- На всех?

- Нет, у каждого - одна, - сказал тогда ты. - Если бы смерть была на всех одна…

- А жизнь - у каждого своя, - договорил за тебя шут. - Чтобы один умер – за всех, а остальные пусть живут.

- Пусть.

***

"Одна на всех смерть. Ты сам это придумал, шут? Что это – пустые слова? Смерть, которая одна на всех. За всех – одна смерть. Чтобы другие жили. Только чья это должна быть смерть? Одна жизнь, одна смерть… Одна. На всех. За всех".

СОН

- Жаль, - сказал ты кому-то в белой тунике, кому-то, кто смотрит на тебя преданными глазами побитой собаки. Боится он тебя. Не уважает, не любит… Впрочем, и ты его тоже не уважаешь. Зато любишь от души. Часто любишь. Иногда на людях, и никто слова не скажет. И не одного его ты любишь. Ты – император, а император должен любить свой народ. Мужчины, женщины – всё едино. Ты и любишь их всех. Может, жениться на этом, с преданными глазами? То-то смеху будет. Белоголовые придурки в сенате будут, конечно, возмущены, но какое тебе дело до них? А может, самому выйти замуж за этого, в тунике? Как его зовут-то? Хотя, какая разница – как ни позови, откликнется.

- Жаль, - повторяешь ты, одеваясь. Любовь любовью, но к народу выходить обнажённым не стоит. Да и волосы эти на теле, рыжие, да и само тело, говорят, воняет. Спросить что ли у этого, воняет ли твоё тело? Так ведь соврёт. Или умрёт. Или от страха, или за то, что правду скажет. Потому что, и правда, воняет. И правда воняет, и тело твоё, покрытое рыжими волосами… Всё, рыжая шерсть скрыта под туникой. Ну вот, можно и к народу выйти.

- Жаль, что у этого народа не одна на всех шея. Что нельзя эту шею перерубить одним ударом меча. Жаль.

И этот – с помятыми глазами – кивает. Соглашается. Нет, на нём ты не женишься. И замуж за него не выйдешь. Другого найдёшь. А этот? Соглашается? Ну так ему шею одним ударом и перерубить…

Меч с длинным клинком, варварский, красивый меч, очертил полукруг, и недавний твой любовник перестал трусливо кивать в ответ на каждое твоё слово. Какая у него тонкая шея. Жаль, что таких шей много. И таких, и других. Вот если бы она была на всех одна… Жаль.

***

Опытными у Архистрата были только командиры. Остальные были просто так – проповеди на площади слушать, да друг дружку потом душить-резать. Остальные были… Тоже ведь опытные. Кролики. На них опыты ставят. Режут их на части, и сморят, что из этого получится. Те ещё бойцы. "Опытные кролики". Это откуда ж ты такое извлёк? Это где же такое бывает? Не важно.

Степь не спешила вас пожрать. Ждала. Ждала, когда наслушавшиеся Архистратовых проповедей сами себя погубят. И так бы, наверное, и случилось с вами. Но степь слишком не спешила. Поэтому вы однажды догнали один из разъездов её лихих детей. Они так и звали себя – Дети Степи. Орда. И вот перед вами – малая её часть. Капля в море. Или, вернее, песчинка в пустыне. Да, так вернее.

Даже ваш опытный командир не ожидал нагнать степняков, но уж очень они не спешили. Не спешить-то не спешили, но, увидев вас, спешиваться не стали, а повернули коней – и навстречу. Мало их было – ордынцев. Мало было вам самой степи, так теперь ещё и дети её. Мало их конечно, но - мало ли что? И командир приказал сомкнуть ряды – командир был опытный. Но у Архистрата опытными были только командиры, а остальные – так… Не успели, в общем. Мало было степняков, обычно их больше гораздо, но на этот раз вам хватило.

Пока командиру удалось построить какое-то подобие фаланги, ваш отряд уменьшился на четверть. Потом ещё на четверть, пока подобие фаланги стало хорошим подобием фаланги. Не привыкли к такому те, с кем рядом ты шёл. Неровным таким рядом, но всё равно – плечом к плечу, щитом к щиту. А позади ещё несколько таких же рядов. Ты был в первом, тебе это было не впервой...

Степняки плевали в вашу сторону стрелами и ругательствами, но командир у вас был опытный – ни стрела, ни острое слово никого больше не вытянули из ваших рядов. Вы набирались опыта, становились бойцами. Чего не сделаешь со страху? Люди рядом с тобой хотели жить. Жизни они хотели – своей, и тех, впереди, на низкорослых лошадках. Причём по-разному хотели они эти жизни – свою сохранить, а тех, впереди – сократить. Чтоб сегодняшним днём и оборвалась та жизнь, которая впереди, на низкорослых лошадках. И ведь оборвётся жизнь. Та, которая впереди.

***

"Жизнь. Каждый хочет её, каждый любит. Свою любит просто так, чужую любит отбирать. Тоже зачастую просто так. Но не всегда её так просто забрать, чужую-то жизнь. Чужие ведь тоже любят жизнь по-разному. Свою – просто так, за то, что есть, а чужую – любят, чтобы её не было. Потому что чужие. А я? Свою не люблю, да и не знаю я, какая она – моя жизнь. А чужую? Не понимаю я её, чужую. Потому что чужая. А может она и вправду – на всех одна? Одна на всех жизнь, чужая для меня. Есть ли она вообще на свете – моя жизнь? И на каком свете она есть? Для меня… Сколько длится это ожидание своей жизни? Ожидание жизни, которое самой жизни хуже. Уж лучше смерть, чем такое ожидание, потому что перед смертью всё-таки жизнь бывает. Перед ней. Один на один – жизнь и смерть. А что между? Я со своим ожиданием?".

***

Это продолжалось долго. Невыносимо долго. А потом степняки плюнули в вас человеком. Смолкли брань и гул стрел, говорил только он. И только он один смеялся. Один над всеми вами, сильный над слабыми, смелый над трусливыми. На него действительно было страшно смотреть. А подумать о том, чтобы выйти с ним один на один и вовсе жутко. Но кто-то должен был выйти – он для того и красовался перед вами – гора мускулов, коверкающая ваш язык, отчего ругань звучала стократ обиднее.

Ваш командир был опытным, но вышел именно он. Может, потому, что из себя вышел, а может потому, что понял, что степь всё равно поглотит вас. Рано или поздно – какая разница? Он решил, что лучше рано от ран, чем потом, когда влаги в теле не останется даже на то, чтобы плакать от бессильной злости, не говоря уже о том, чтобы потом покрываться. А может, он и не думал ни о чём подобном, кто теперь разберёт?

Командир был опытным. Пройдя половину пути до ордынца, он побежал. Красиво, мягко побежал навстречу пустившему в галоп своего коня степняку. Так же мягко он вышиб из седла степняка, а из самого степняка дух…

А потом воздух вновь наполнился гулом стрел, но они летели не в ваш строй. Они все летели в человека, стоявшего между вами и ими… Кто теперь разберёт, зачем вышел ваш командир один на один с ордынцем? Да даже если и разберёт кто – что это даст? Жизнь даётся раз. И только раз берёт смерть. Того, посредине, она взяла, сейчас возьмётся и за вас.

Нет, видно, быстрая смерть от ран была не для вас. Она была против – не нужны вы ей были. И те, что стояли против вас, сорвались с места и ускакали. Наверное, у них тоже был опытный командир, и он был у них до сих пор, и долго ещё будет. А ваш командир был именно до сих пор. А с этих пор его не стало. Только, как ёж, утыканное стрелами тело рядом с телом убитого врага среди безжизненных песков. Песков, таких же безжизненных, как и эти тела.

***

- И что теперь?

- Куда мы теперь?

- Как же мы теперь?

Теперь. Никто уже не загадывал на потом, само это слово – "потом" – никто не говорил. Будет ли оно – потом? Только теперь и осталось.

- И кто вы теперь? Воины или тряпки? – спросил у одного из них шут.

- Заткнись, рожа рваная!

- Сам заткнись, рваные мозги! Распустили сопли! Что, без няньки остались? Некому подтереть? Так скоро не у кого подтирать будет – все на сопли изойдёте, одни только сопли и останутся.

- Не останутся!.. – голос кричавшего был тонок до визга.

- Верно. И соплей не останется!

Шуи умирать не хотел. И хотел, чтобы и эти не хотели. Не то, чтобы они хотели умереть, просто жить так дальше они уже не хотели – страшно так-то. А шут хотел жить – пусть так, пусть страшно, но жить. А умирать он не хотел. Он умел это делать – не хотеть умирать. И их учил.

- А кто же нас поведёт дальше? Ты, что ли, старый урод?

Хороший вопрос. А вот ответ шута мне не понравился совсем. Он не ответил. Он на меня показал. А потом сказал.

- Он вас к жизни выведет, - сказал.

К жизни. А куда ж ещё могу вывести я – идущий на неё? К ней и выведу – а там поглядим. Откуда только я вас выводить должен к жизни? Из себя, разве, вас вывести, чтобы сами дошли?

***

"Из себя вывести. К жизни. Что ж там у меня – в себе? Кто там у меня? А выведу – сам кем стану? Когда опустеет внутри-то?".

***

Думал Архистрат. Много думал, да надумал мало. Кто этот парень? Что за человек? Откуда? Не зря ли отослал от себя? Не пожалеть бы потом. Хотя, что его жалеть, маленького урода? Глаза… Не живые, не мёртвые глаза у парня. Будто не хватает чего. Где только не хватает? Лишка. Лишний, значит. Здесь лишний, а где-то, стало быть, не хватает. Кто ж так придумал, что если в одном месте лишний, то в другом обязательно не хватает? В другом месте, в другое время.

"Уж не боюсь ли я его?" – спросил себя Архистрат. "Уж не боюсь ли". Уж. А в глазах у Архистрата ядовитые змеи плели свои кольца. "Нет уж, не боюсь. Потому что не уж". И змеи в глазах Архистрата брызгали ядом. Если бы кто глянул сейчас в эти глаза – умер бы на месте. В этом месте умер – а в другом его уже перебор. Потому что здесь – не хватает. Не хватает. Значит, где-то лишнее. И змеи в глазах Архистрата вновь и вновь вонзали зубы в свои хвосты. Вечность изображали. Гибкую, красивую, страшную вечность, отравленную собственным ядом. Она такая и есть – вечность… Но змеи в глазах Архистрата не были вечностью – они лишь изображали её. Лишь изображали лишнее. Кому она нужна – отравленная сама собою бесконечность?

Почему именно змеи символизируют бесконечность? Глупый вопрос – а кому же ещё её символизировать – бесконечность-то? Только змеям, гадам ползучим. Конечности-то нет даже одной, и никуда от этого не уйдёшь. Забавно, правда? Никуда не уйдёшь. Никуда.

"Не боюсь я его," – говорил себе Архистрат. Но бесконечности в его глазах плели свои странные узлы, как бы напоминая, что никуда от этого не уйти. Страшные такие бесконечности.

***

Жизнь текла во все стороны. Текла, текла, да, как сквозь пальцы, проходила. Или просто смотрели на неё сквозь пальцы – вот и утекала? А она всё течёт – сквозь пальцы да в песок. Ищи её теперь в том песке – глаза проглядишь, не увидишь. Да и песчинки, опять же, в глаза – как брёвна, всё равно. Утекала жизнь. Не досмотрели.

***

Стоять во главе многих людей трудно, так же, как на голове стоять – со временем привыкнешь, научишься держать равновесие, но всё равно это не станет естественным, и так же будет кровь приливать к голове…

Так же, как сейчас.

- Зачем мы тащим на себе этот хлам железный? – спрашивают тебя несколько десятков недовольных. Недовольных, конечно, больше, но говорят пока только эти. А уставших тащить на себе этот "железный хлам" – ещё больше.

- Зачем мы тащим на себе все эти железки? – снова спрашивает тебя один из них – совсем молодой парень с наглыми голубыми глазами. Он-то устал меньше других, скорее, от него устали многие. Хотя тянет он, как все, но ему ещё столько же можно навесить. И ещё столько же. Тогда он, наверное, немного устанет. Ты тоже от него устал. И от него, и от пройденных просторов под глумящимся с недоступной высоты солнцем, и от вечных жалоб уставших и не очень… Ты устал не меньше их всех. Наверное, даже больше их всех. Вместе взятых. Взять бы их всех, да… Да.

- Что молчишь, командир?

В самом деле, что ты молчишь? Сказать нечего? Сказать-то есть чего, да не хочется отвечать на глупые вопросы. Зачем эти мечи на перевязях, копья на плечах, щиты на спинах?..

- А затем и несёшь на себе это железо, чтобы, когда жить надоест, лечь на него – и вперёд, вечный отдых, – это шут встрял. Пошутил. Любит он поговорить. Думать не любит, что говорит, просто говорит. Что на уме, то на языке.

- Может, нам прямо сейчас на мечи лечь, Лишка? – парень демонстративно обращается к тебе. Не к шуту, ответившему ему, а именно к тебе. И не "командир" ты уже для него, а снова "Лишка".

- Много болтаешь, парень, - ты всё же решил ему ответить. – Болтаешь много, а думаешь… Даже не мало – вообще не думаешь. Не для того сталь на себе тянете, чтобы с жизнью легче прощаться было, а для того, чтобы не пришлось с ней прощаться. Налетит Орда…

- А мне наплевать!

И ведь плюет. Прямо тебе под ноги. Дурак. И он, и ты тоже. Потому что ты ударил его. Так, чтобы было и больно, и обидно сразу. Очень обидно, и очень больно. Так надо ещё уметь ударить. Ты это умеешь. И именно так ты его и ударил. Потому что больно – это не смертельно. Озлится - жить захочет. Чтобы когда-нибудь и тебя так же ударить. Очень обидно и очень больно. Жизнь – это иногда очень тяжело, когда её не отняли, а оставили. Когда лучше бы убили сразу, потому что потом обидно и больно.

- А теперь, - закончив обидный и болезненный урок, говоришь ему, - можешь оставить всё "железо", что несёшь на себе, и проваливать отсюда на все четыре стороны. Или остаться - и молча нести на себе всё это "железо".

Он промолчал. И пошёл в строй. Неся на себе "это железо". Жить будет. Долго ли? Долго. Пока долг не вернёт. Обидно и больно. Другие теперь тоже умолкли.

Иногда кажется, что человека действительно лучше убить, чем оставлять ему жизнь. Лучше убить. Ещё лучше. Всё лучше и лучше. Убить… Потому что жизнь – всё хуже и хуже.

Стоять во главе – это трудно. Почти так же, как стоять на голове. Даже если научишься долго сохранять равновесие, кровь всё равно притекает к голове.

Как сейчас…

5

Жизнь, казалось, замерла вокруг группы людей, бредущих через пустыню. Бредущих неизвестно куда, неизвестно зачем. Каждый день они видели вокруг себе одно и то же – песок и небо. Одно небо и песок. Небо – тоже песок. И песок – то же небо, только под ногами. Потому что не выпьешь его, не умоешься. И что горячей из них – пойди разбери. И шли. Уже не разбирая, куда. И тащили на себе железо, в котором, глумливо смеясь, отражалось солнце. И жизнь замерла вокруг. Или умерла. Не было вокруг жизни. И смерти пока не было. Пока. И люди шли, бряцая своим бессильным железом. Бессильным против этих песка и неба.

СОН

Этой ночью ты видел много снов. Каждый оканчивался одинаково. Ты убивал себя. Точнее, не так. Точнее, тебя убивал тот, чей сон ты видел. Потому что сны были чужие. Тех парней, которых ты вёл через пустыню. Вот ты… Точнее, один из них, смеясь, отрубает тебе голову. Этот вместе со всеми закидывает тебя кучей железа, которое осточертело тащить на себе - вот он и свалил его всё на тебя. Этот… Этот… И этот тоже. А вот ещё один сон. В этом сне ты, то есть он, бьёт тебя – долго, больно и обидно. Сон того самого парня с наглыми глазами. Спит и видит… И ведь тоже знает, как надо бить, чтобы и больно, и обидно. Знать-то знает, а не умеет он так. Самому, что ли, научить его? Хорошая мысль… Вот ещё один – этот просто голову отрубает, просто и незатейливо. Ещё один… Тьфу! Это кому ж такое снится? Извращенец! Ещё один – этот просто убивает, без всяких там… И этот… И этот тоже. И этот.

В последнем из виденных этой ночью снов ты тоже убиваешь себя. На этот раз действительно ты. Себя. Просто и незатейливо. Как там сказал шут про то, зачем мы железо это на себе тянем? Когда устанешь жить – ляжешь на него – и вперёд, вечный отдых.

Ты много снов видел этой ночью. И все – чужие. Даже твой собственный. Точнее, не твой, а тот, который ты видел. Но одного сна ты не видел этой ночью. Что снилось старому шуту? Может быть, именно твой сон? Но не тот, который ты видел, а твой… Интересно, о чём он?

***

Никто никого не стал убивать следующим утром. Утром усталые люди в доспехах, вооруженные до зубов, сжав эти самые зубы до судорог в висках, снова шли через выжженную пустыню, бывшую когда-то землёй. Через бывшую землю.

- Что творят сволочи! – сказал парень с наглым взглядом, шедший сразу за предводителем.

- Ничего они не творят, - ответил ему предводитель. – Они разрушают.

- А мы?

- И мы ничего не творим.

- Почему?

- Наверное, не хотим, чтобы они разрушали. Не хотим, чтобы им было, что разрушать.

Они шли долго. А рукотворная пустыня стелила им под ноги всё новые и новые расстояния. Потом они разбили лагерь и спрятались в душных палатках от знойного неба. А вечером пошли дальше.

- Как воры идём, - заметил кто-то. – По ночам.

- А как иначе? Поймает тебя днём ясно солнышко, постучит лучиком в темечко… Даже "кто там?" спросить не успеешь.

Так и шли. Так и шли бы дальше, пока не вышли. Да не вышло. Утром стало не до сна. Солнце, выглянувшее из-за горизонта, ещё засомневалось – подниматься ли дальше? Потому что красного и так хватит, чтобы горизонт залить. И не только на востоке. И не только горизонт. На всё небо хватит…

- Ты спрашивал, зачем железо это на себе тянем? Вот ради них и тянули.

- А как думаешь, Лишка, будет, кому это железо дальше тянуть?

- Будет. Будет тебе, парень. Ты и понесёшь.

- Я один всё не унесу. Сдохну я один, под железом этим всем.

- Ты сперва попытайся живым остаться под всем этим железом – не зря же оно на тебя надето.

И измученные люди становились измученными воинами. Потому что воин – не человек. Это больше, чем человек. Потому что человек - он один, а один в поле не воин. Поэтому воин всегда больше, чем один. Поэтому и больше, чем человек.

И на пути у конницы стояли не люди. Воины. Не больше, не меньше. Больше их точно сегодня не станет, в смысле, больше чем было, а не вообще больше не станет. Хотя, кто их знает, сколько их не станет, если их станет меньше… Время покажет. А пока жжёт надумавшее всё же подняться солнце. И рассвет кроваво-красен. Каким-то будет закат?

- Каким будет закат, Лишка?

- Поживём – увидим.

А потом солнца стало не видно, и стрелы ордынцев вонзались в кого-то, кто-то кричал, кто-то падал молча, кто-то так же молча продолжал стоять. Потом стрелы перестали находить людей, скрытых поднятыми, как надо, щитами. Потом конница хлынула навстречу замершей стальной черепахе…

Пеший конному не товарищ. Как и голодный сытому. Конные быстро в этом убедились. Убедились-пригорюнились. Оступились, да и отступили. Стоят, курлыкают что-то по-своему. Да кто ж их "вар-вар-вар" разберёт? Чёрт бы их побрал!

А потом из рядов тех, что пешим не товарищи, выехал один – гора мяса, да язык лопатой… Был уже один такой. Точно такой и был. Тот, которого вышиб из седла ваш командир. Впрочем, они там все на одно лицо. По этому бы, да по лицу… Все они на одно лицо, да и лицо у них, похоже, одно на всех. И голова, должно быть, тоже на всех одна – как и лицо. Кто ж на одну и ту же удочку два раза клюнет? Мы? Нашли дураков! Не там искали, одноголовые, поищите ещё где-нибудь.

А этот – гора с лопатой – долго крутился перед строем. И ругался, и бранился, да как-то и не обидно даже. Смешно, разве что – коверкает чучело узкоглазое не свои ругательства. Объяснить ему что ли, как они на самом деле звучат, да что означают? Ведь половины же не понимает чурка косоглазый. Но не стали объяснять. Как стали молча, так и стояли. Пока эти, что голодным… То есть, пешим не товарищи, не укатили.

Солнце было удивлено, что так мало крови пролито. Но закат всё равно будет красным.

- Я же говорил тебе, парень, увидим закат.

- Ты ещё говорил, что поживём.

- И поживём ещё.

А что им оставалось? Только жить. И идти.

***

"Что им ещё остаётся? Только жить и идти. Им остаётся. От кого остаётся им это? Не я ли оставил это за собой? За собой? Или всё ещё впереди? Как много вопросов на этом пути. Есть там кто-нибудь впереди? Молчат. Нет, наверное, никого. Но ведь путь есть, значит, кто-то его проложил? Прожил… А может и правда – я прошёл? По кругу иду, сам за собой. На жизнь, на ту, что впереди. А впереди-то – я сам. Так, получается, если по кругу? Сколько вопросов. А остаётся одно – жить и идти. И мне, и тем, кто рядом со мной".

***

Степь да степь кругом… Может, и правда – кругом? По кругу, может, идут легионеры? А как по-другому объяснить, что степь не кончается? Ведь входили, была у неё граница. С пути сбились? А был ли путь? Откуда, куда – помнит ли кто-нибудь?

- Степенней шагайте, парни!

Это дурень с рваной рожей шутки шутит. Смешно ему, он-то на себе хлама железного колюще-режущего не тянет. Вот тянет душу паршивец. Из каждого тянет – умело, зло. А за душами и тела подтягиваются – не хотят отставать. "Душа гуляет – заносит тело". Так, кажется, в песне поётся? Заносит. А остановишься – занесёт с головой. Так что идут. А она, душа-то, всё заносит. Пусть уж она, всё лучше, чем песок. Заносит. За нос водит. Или не заносит, а занозит? Тоже ведь верно – сидит что-то иголкой внутри. И больно, и без неё нельзя. Иголка-заноза, и вся жизнь белыми нитками шита. Или же - красной нитью через всю жизнь? Душа. Душно…

- Ничего, ребята! Постепенно привыкнете! Ко всему привыкнуть можно, если постепенно.

Это опять шут. Тянет сволочь душу. И приходится идти за ней, за душой. Ничего – выйдем, побеседуем. Со сволочью… Не отстать бы только. А-то ведь занесёт.

***

Площади пожирали новые жертвы. Когда смерть со всех сторон, а к жизни никто уж и не стремится. Где-то там, на востоке – Орда и кровавые восходы. Где-то здесь, на западе – Архистрат и кровавые закаты. Степь и смерть. И степь – смерть. Смерть да смерть кругом. Чем смерить эти круги? Сколько их этих кругов? Что в центре, что за краем?

Жизнь металась из стороны в сторону и не находила себе места. Между восходом и закатом, между кровью и кровью металась жизнь. И где-то рядом с ней шёл тот, кто шёл на неё. На неё? Может, на её место шёл? Может, покажет, наконец, где это место. А пока мечется жизнь из стороны в сторону и не находит его. Того, кто укажет ей место. На место её поставит, беспокойную. На место.

***

"Мир меняется. Мир меняет. Меня. Их. Всех. Кто меняет мир? Я? Они? Кто они и где? И на что они меняют этот мир? Что равноценно миру? Только мир. Ну, может быть, ещё война. И ещё, и ещё, и ещё… Что будет потом, когда кто-то поменяет мир? Заменит его. Заменит на другой, или же просто заменит – его собой. Кто скажет: мир - это я. И что скажут другие?

Сколько миров я сменил, сколько меняли меня. Я менял мир на мир – я вспомнил об этом. Я менял мир на мир, меняя каждый из них. А на что меняли эти миры меня? Меняли. Что оставил я взамен себя тем, прежним мирам? И оставил ли? Оставил ли я что-нибудь тем мирам, оставил ли я, вообще, эти прежние миры? Или я всё ещё там, в них? Меняю, меняюсь, размениваюсь по мелочам…

Вот и сейчас. Тяну за собой этих людей по этому миру. Куда, зачем? Они не спрашивают меня, они просто идут.

А я? Ведь я хочу спросить… Но тоже просто иду. Потому что некого спросить. Ну, и нечего тут спрашивать. И, разменявшись по мелочам, я в который раз иду по миру. Помру я, наверное. Именно в этом мире. Потому что – лишний, даже имя… Вот именно. А где я не был лишним? Где я не был? Где не был, там не был и лишним. Но буду ещё. И буду лишним".

***

А степь всё не кончалась. Если идти по ней – то она не кончается. Можно лечь в неё – и всё кончится. Но хочется верить, что где-то она и не начинается. Где-то ж есть такие места? Где-то.

Люди шли и шли. Шли – и не шли, как будто. Но шли. И будь, что будет, знать бы только – что. Не может же быть, чтобы ничего не было больше! Больше чем что? Чем пустыня эта, которую по привычке степью зовут? По привычке. Ишь ты, привыкли уже. Ко всему привыкнешь, если постепенно. Даже к степи этой, если всё время по ней идти. Всё время. А другого времени и не было никогда, только это – в степи. Всё время. Всё.

***

Мираж. А что же это ещё? Никто уже не верил в воду и зелень. И это, перед глазами – мираж. Кое-кто даже плюнул от злости. В глотке сухо, но, как это зрелище увидел, аж слюнки потекли. Так что плюнули – не пожалели остатков драгоценной влаги. Да и что там жалеть-то? Не оставалось никакой уже влаги в иссушённых телах. А то, чем плюнули, больше на песок похоже, чем на слюну.

- И я после этого – дурак?!! А вы кто? Тупицы!

И старик с порванным лицом побежал в сторону миража. И все смотрели на него – кто с насмешкой, кто с удивлением, кто и со злостью…

- Ну? Кто вы после этого?

Кто-кто – дураки! И смотрели – кто с завистью, кто с жадностью, кто со злостью, но с другой злостью. И все – уже на бегу. А потом пили. Столько, что через некоторое время смотреть на воду уже не могли. Но смотрели, и насмотреться не могли. Вода…

- Что не пьёшь, командир? – спросил парень с наглыми глазами.

- Жду, когда вы напьётесь.

- Так уже всё.

- Еще подожду – и если не подохнете с этой воды, то и сам напьюсь.

Это ты вроде как пошутил. А потом все смеялись. Не потому что смешно, а потому что весело. Легко на душе, когда на животе тяжело. Вода так и лезет отовсюду. Даже на степь смотрели с каким-то снисхождением – что, мол, родная? Съела? А потом снова пили. И смеялись. Не потому что смешно, а потому что весело.

***

Люди, идущие за тобой, провожали глазами теряющийся вдали оазис. Проводили. Про воду теперь только и думают. А о чём ещё?

- О чём думаешь, Лишка? – спросил тебя шут. Он любит спрашивать тебя об этом – о чём ты думаешь. Будто от этого зависит что-то – от того, о чём ты думаешь, и думаешь ли вообще о чём-нибудь. Но он любил спрашивать тебя. А ты любил отвечать. Потому что этот человек любил тебя, хотя ты и сам не знал, за что.

- О чём думаю?

В самом деле – о чём? О том, почему шут именно на тебя показал, когда эти люди спросили, кто сможет их вывести. О том, почему парень с наглыми глазами, его, кстати, Справом зовут, идёт за тобой – неужели, только затем, чтобы ударить когда-нибудь в отместку за тот твой удар, болезненный и обидный? И идёт, как привязанный. А когда ты учил его, учил бить, он учился с охотой. У тебя учился, чтобы тебя и бить? Может, и сможет когда-нибудь, был бы хороший учитель. Почему идут за тобой остальные? Потому что Справ пошёл? А знают ли они, зачем он идёт за тобой? И что сделают, когда он всё-таки ударит тебя?

Ну вот, лезут в голову всякие глупости. Бить тебя все собрались! Видать мало тебя били… Убить тебя мало. Хотя бы немного убить. Чуть-чуть. Интересно, бывает так, чтобы чуть-чуть убили? Наверное, бывает. Говорят же про некоторых – еле-еле живой. Так значит можно быть и чуть-чуть мёртвым.

О чём ты думаешь? Шут любит спрашивать тебя об этом. Именно тебя. Иногда ты говоришь ему: "Обо всём". И тогда он смеётся и неожиданно спрашивает о какой-нибудь ерунде, а потом хохочет, когда ты не знаешь, что ответить: "А говоришь, что думал обо всём!". И ты понимаешь, что действительно не обо всём подумал, что-то забыл. Иногда ты отвечаешь: "Ни о чём". Тогда он переспрашивает: "Ни о чём? Значит о ком-то? О ком?". И ты не знаешь, что ответить. Потому что о себе ты не думаешь, а думать о ком-то ещё - занятие более неблагодарное, чем думать за кого-то. Потому что две головы хорошо, а своя лучше. Иногда ты в ответ молчишь, делаешь вид, что задумался. Делать вид проще, чем думать. И ты делаешь вид. А иногда ты спрашиваешь его: "А о чём думаешь ты?". И он отвечает: "Я не думаю, я говорю. А ты?".

- Я не думаю, я делаю. Только сам не знаю, что и зачем.

- А ты подумай.

- О чём?

- Обо всём. Ни о чём. О ком-нибудь. О себе. Просто делай вид.

И ты делаешь то, что он говорит. Делаешь вид. Делаешь вид, что живёшь, делаешь вид, что идёшь.

***

"Какая разница, о чём я думаю? Что зависит от этого? Что зависит от меня? Столько вопросов – кто бы мог подумать! Кто бы мог подумать за меня и всё сделать за меня? Всё, что надо. А что надо? И кому? Ну, кто за меня? Может ты, Справ? Или ты, шут? Или - каждый сам за себя?".

***

Конница Орды появилась из ниоткуда. Десять минут назад перед отрядом лежала чистая, гладкая степь, по которой в отдалении носилось не больше десятка чёрных точек - ордынских лазутчиков, за которыми просто не имело смысла гнаться. Не больше десяти ордынских лазутчиков. Не больше десяти вздохов понадобилось им, чтобы стать неисчислимой ордынской конницей, с трёх сторон несущейся на застывших от неожиданности легионеров. Не больше десяти вздохов… И в трёх полётах стрелы уже тёмной волной, девятым валом катится враг. Страшный враг. И тебе остаётся лишь слиться со стоящим рядом с тобой в единый гранитный монолит, о склоны которого разобьётся эта волна. Разобьётся, оставив склон влажным от оставленных капель-тел. Но их убитые – лишь капли в море. А волна откатилась и вновь ударила в грудь утёса, часть которого – ты. И гранит трескается. Волны точат камень. Волны и время. Время… Его уже нет. И утёс рушится, и первые его осколки уже тонут в набежавшей новой волне. А волна снова откатывается… Волны и время – они заодно. Вот ещё одна волна… Что дальше – ты не помнишь. Эта волна накрыла тебя с головой…

***

Приходить в себя было тяжело. Голова раскалывалась… Нет, к счастью (или к несчастью?), это всего лишь шлем, а голова вроде цела и вроде на своём месте. Остальное… Тоже где-то здесь, рядом с головой. Рука, вторая, ещё одна… Нет, это не твоя, это… Это просто рука. Как вон то – просто голова. Слишком просто. Как говорится, своя голова - хорошо, а чужие жалко… И особенно жалко вот эту голову – синеглазую, даже сейчас хранящую в зрачках наглые искорки. И вроде всё есть у той головы, что нужно для жизни, только грудь в одном месте пробита, да руки нет, а так всё вроде есть… Но чего-то не хватает для жизни, что-то она там не нашла и ушла…

- Вар-вар-вар, - раздалось над тобой.

- Что? – спрашиваешь ты.

- Вар-вар-вар.

- Сам такой, - на всякий случай говоришь ты. Вероятно, твой тон не понравился степняку, и через миг голова взрывается болью.

"Убьёт?" – думаешь ты.

- Вар-вар-вар, - снова повторяет степняк. Не "вар-вар-вар", конечно, но кто ж его поймёт, что он там бормочет?

"Лучше умереть стоя, чем жить на коленях", - неизвестно откуда вспоминается фраза. Сколько стоя? И на чьих коленях умирать? Неважно. Ты пробуешь подняться. И понимаешь, что умереть ничего не стоит. А ещё – что умирать лучше всё-таки лежа, чем вот так вот пытаться подняться. Пытаться. Это и впрямь пытка. Но ты всё равно поднимаешься. Зачем? Наверное, чтобы жить. Стоя хоть чего-нибудь, хоть самую малость.

Только-только ты с трудом поймал за хвост равновесие, как степняк, смеясь, легонько толкнул тебя, и равновесие, пойманное с таким трудом, вырвалось из рук, а вслед за ним и земля из-под ног. Стоило ли подниматься? Разве это – жизнь? Подниматься, чтобы упасть… Нет, жизнь – это упасть и найти силы, чтобы подняться снова. Не нашёл – вот и нет её, жизни той. И этой нет, и вообще никакой. А найдёшь – снова упадёшь, и снова будешь искать силы подняться. И ты искал. И находил. И так раз пять. А потом ты не стал подниматься, ты повалил степняка, оборвав его дурацкий смех. Вот теперь вы с ним на равных. Кто первым поднимется? Он, конечно, у него-то с головой всё в порядке. А у тебя, похоже, не всё в порядке с головой. А дурная голова, как известно, ногам покоя не даёт. И ты снова сбиваешь степняка с ног. Ногами, теми, которым не даёт покоя больная твоя голова. Хлестко сбиваешь, зло. И смеёшься – так же, как недавно смеялся он.

Но, как известно, хорошо смеётся тот, кто смеётся без последствий. Ты смеялся плохо, и последствия не замедлили сказаться.

- Вар-вар-вар, - сказал кто-то за твоей спиной. Не "вар-вар-вар", конечно, но кто ж их разберёт? Их. Их было шестеро. И все шестеро – на одно лицо. Били они тебя, конечно, не по одному только лицу – по всему били. Судя по всему, им было совершенно безразлично, останешься ли ты жив или нет. Они даже не смеялись. Не до смеха им было, потому что ты тоже бил в ответ. На одно лицо они все только на первый взгляд. На одно лицо, да все на твою голову. А боль уходила, и голова становилась яснее. Наверное, так и должно быть – когда причиняешь боль другим, своя отступает. А чтобы эти другие чувствовали боль, они должны быть живы, потому что мёртвые боли не чувствуют, он вообще ничего не чувствуют. И ты не убивал их, ты бил. Бил и смеялся, больно и обидно.

"Смотри, Справ, смотри, парень. Я хотел научить тебя так же бить, может, лишь за тем, чтобы однажды ты так ударил меня, но всё равно смотри".

И он смотрел. Даже после смерти его глаза были наполнены какой-то необъяснимой наглостью. Его глаза не были пустыми.

"Смотри, парень".

И ты бил их. Больно и обидно. Не убивал – пусть живут, вспоминая твой смех и свою боль. Вспоминать, какими сильными и ловкими они были до того, как встретили тебя.

"Смотри, парень".

Ты калечил их. На всю жизнь. Дико, страшно. Твой наречённый отец в монастыре научил тебя этому когда-то, и ты был хорошим учеником. Каким уже не станет этот парень с наглыми глазами. С мёртвыми глазами.

"Смотри, парень".

И ты, идущий на жизнь, понимал, что не обязательно убить человека, чтобы отнять у него жизнь. У этих – покалеченных тобой степняков – никакой жизни уже не будет, хотя и не сразу, и не скоро придёт смерть. Смерть от голода, от стыда, от одиночества, от гордости… Не так уж и важно, от чего. Идущий на жизнь, ты щедро раздавал эту жизнь, которая хуже смерти. Бил и смеялся, смеялся и бил…

Но почему-то не мог, не смел просто убить. Это ведь так просто – просто убить. Так – просто, и так – тоже просто. Но ты не убивал. Просто так. Это тяжело – идти на жизнь, ступая по трупам. Но ведь и по покалеченным живым идти было не так легко. Но не убивал.

А ордынцев становилось всё больше и больше, пока не стало больше, чем ты мог справиться. Ещё чуть больше – и они уже смогли справиться с тобой.

Когда бьют по голове – это больно. Особенно, когда не первый раз. Но если ударят достаточно сильно, то боль можно не успеть почувствовать. Тебя ударили не достаточно сильно, поэтому больно было. Правда, не долго. Потом было темно и пусто.

6

Ордынец подошёл к человеку с рваным лицом и сказал ему… Нет, не "вар-вар-вар".

- Кто этот воин? – спросил степняк, указав на дерущихся. И шут понял его, он был очень стар этот шут, он много чего понимал. В том числе и "вар-вар-вар" степняка.

- Это? Это воин, - сказал шут. Может, другим бы и послышалось "вар-вар-вар", но степняк понял его.

- А почему он не убивает? – спросил ордынец.

- Он знает цену жизни, - сказал старик с улыбкой-шрамом.

- И сколько стоит его жизнь?

- Больше, чем жизнь.

- Больше, чем моя? Чем твоя, старик?

- Нет. Больше, чем любая жизнь – моя, твоя – вся.

- Стоит ли жить такой жизнью, которая столько стоит?

- Спроси об этом его самого. Если твои воины, конечно, не убьют его раньше.

- Не убьют. Я приказал. Но кто же он?

- Я не знаю.

- А он сам?

- И он не знает. А когда узнает, жизнь ничего не будет стоить.

- Вся?

- Нет. Только его.

***

"Что стоило им убить меня? Почему они не сделали этого? Чего и кому стоило оставить мне жизнь? И стоило ли оставлять? Зачем этот кто-то оставил её? Оставил её мне. Может, надеется, что и я когда-нибудь отвечу ему тем же? Оставлю ему свою жизнь? Или свою смерть?".

***

Усонь ждала Орду. Архистрат тоже ждал. Проповеди были каждый день. Сильнейшие выживали, чтобы назавтра встретить сильнейших себя. Змеи-вечности в глазах Архистрата вязали время в узлы, и время, казалось, замирало над площадью-алтарём. И выжившие дважды – сильнейшие из сильных – одетые в красивые доспехи, шли навстречу Степи. И одним из них был князь – тот самый, что пришёл когда-то в Усонь "под штандарты". Под ними он и шёл теперь. Сильнейший из сильных. Кто бы мог подумать? Хотя, зачем думать, если есть тот, кто решит всё за тебя? И не думал князь – шёл, куда посылали. Как и другие. И лишь один смотрел им вслед, стоя в стороне. Стоя. "Лучше жить стоя, чем…". Чем идти навстречу смерти. Пусть идут другие, а он подождёт, посылая кого-то вместо себя. Чтобы у старухи с косой было побольше работы там, чтобы не скоро дошла сюда, где стоит он. И смерть застряла где-то там, в стороне, куда идут эти глупцы, которых посылает он. Они не идут по кругу, он обманул наивного мальчишку, отправляя его туда же – навстречу смерти. Смерти, которая давно уже не ищет его, стоящего в стороне.

***

- Ты – неправильный, - сказал ордынец.

- Почему?

- Ты не убиваешь.

- А разве это правильно – убивать?

- Да. Потому что оставленная тобой жизнь хуже смерти.

- Я не оставил жизнь. И она меня пока тоже. Во всяком случае – эта…

- Ты оставил её другим. Тем, на поле. Как они будут жить дальше?

- А как будут жить те, у кого они отняли жизнь? Пусть подумают об этом. И живут.

Ордынец молчал и смотрел на тебя. Он был стар, и его жизнь тоже, наверное, была ненамного лучше смерти. И намного ближе к ней, чем, например, твоя. Ну, это ещё как сказать, чья же смерть ближе. Хотя своя – она, как рубашка, то есть у самого тела…

- Оставленная тобою жизнь хуже смерти, - снова повторил старый ордынец. – Поэтому и я оставлю тебе жизнь. И пусть она будет тоже хуже смерти.

- А так ли плоха смерть? Есть ведь и хорошая смерть – красивая, яркая…

- Но есть и плохая жизнь – уродливая, тусклая. Твоя теперь будет такой.

- Знал бы ты, какой она уже была - моя жизнь. Хуже уже не будет.

- Но и лучше не станет. Теперь ты – раб. Раб тех, кому оставил жизнь. До тех пор, пока они живы. Или пока жив ты. Пусть твоя жизнь скрашивает их жизни.

Так она и началась, эта жизнь, которую некоторые почему-то считали хуже смерти. Что они знали о смерти, эти люди? А что знал о ней ты?

***

"Жизнь. Хуже ли она смерти? Кто измерял их и сравнивал? Моя новая жизнь забавляет меня не меньше окружающих меня калек. Она и похожа на них. И я скрашиваю их жизни. Они уже почти забыли о том, что по моей вине стали такими. Они смеются надо мной, потому что я – раб, а они – свободные Дети Степи. А я не против быть рабом. И их насмешки и оплеухи, их дурацкие желания и капризы… Да-да, я понимаю их язык и удивляюсь, что не понимал его раньше. Я понимаю не только их язык, но и их самих. Серая жизнь и яркая смерть. Та яркая смерть, которой я лишил их, которой они уже никогда не умрут, оставшись живыми в бою со мной. Оставленные мною живыми. Лишь умирающий в бою – герой, достойный песен. И они поют – о себе, о врагах, о друзьях. О яркой смерти, которой у них не будет. Всё просто – жизнь и смерть, одно, как подготовка ко второму. Слишком просто. А я? А для меня? Что для меня жизнь? Что смерть? Я вспомнил когда-то это забавное сочетание – "идущий на жизнь". Вспомнил. Или придумал? Всё так непросто – жизнь, смерть…".

***

- Подойди ко мне, глупоглазый! - кричит былой богатур. Его ноги вряд ли когда-нибудь снова пойдут или сожмут бока норовистого коня, и в этом виноват я. Или он. Это с какой стороны посмотреть.

Ордынец смеётся. И его дружки тоже. По их мнению, то, что сейчас произойдёт - смешно. Я считаю, что это скучно.

- Падай, - кричит мне этот, с ногами, которые уже не ноги. – Падай, чтобы тебе было больно, а мне смешно.

И я падаю. Много раз. И корчусь от боли, которой не чувствую. Потому что я падаю так, чтобы было не больно, а только смешно. Так смешно, чтобы эти, которые смеются, не замечали, что мне не больно. Я умею это, а они -–нет. Если бы они умели так, то сразу бы поймали меня на жульничестве. Но, не пойман – не вор. И они смеются. А я падаю. Самое смешное в этой забаве то, что падать я должен в навоз. Это не больно, это смешно. Им. А мне неприятно. Иногда я нарочно падаю особенно удачно, и капли вонючей жижи долетают до моих верных зрителей. Они начинают тогда ругаться и плеваться – на меня. Они считают, что это обидно. А мне уже наплевать, я разучился обижаться. Мне плевать на них, на себя. Мне скучно от этих несмешных забав…

Иногда, когда тоска душит меня особенно сильно, я падаю. Так, чтобы мне было больно. Я умею так падать, чтобы было больно. И смешно. Обязательно смешно. И я смеюсь, и они – мои жертвы и мои господа, мои верные зрители. Они смеются вместе со мной, и это очень смешно, когда человек теряет человеческий облик. Это смешно со стороны. Но это с какой стороны посмотреть… Они ведь тоже его теряют.

- Станцуй для нас, глупоглазый, - просят они иногда.

И я танцую. Так, чтобы им было смешно. А потом так, чтобы им стало обидно и завидно. Так, как сами они уже никогда не смогут. И им становится не до смеха.

- Падай!

И я падаю. В липкую, отвратительно пахнущую жижу. Падаю, чтобы снова встать. И снова упасть. Так упасть, чтобы комья этой жижи долетели до их разинутых пастей. И они начинают плеваться. А мне плевать. Они кидают в меня камнями и палками, и я не пытаюсь уворачиваться. Мне плевать. Я оставил им жизнь, которая хуже смерти. Которая хуже моей жизни. Мне даже становится их жаль. Пока не вспоминаю снова то поле, на котором остался Справ – парень с наглыми глазами, который мечтал меня ударить, и другие, которых я обещал вывести… Пусть степняки смеются.

***

- От тебя пахнет, как от навозной кучи, Лишка, - сказал человек с рваным лицом второму.

- Я и выгляжу так же. Я, наверное, и есть навозная куча, - сказал второй человек. Или всё же навозная куча? Так они вроде не разговаривают.

- Почему ты не спросишь, почему я ещё жив?

- А что тут спрашивать – ещё не умер, вот и жив. Ещё.

- Смешно.

- Конечно. Я в последнее время только тем и занимаюсь, что смешу других. У меня здорово получается.

- Я всегда думал, что из нас двоих только один шут – я.

- Я тоже думал когда-то. А теперь не умею – разучился я думать. Зато падать умею – засмотришься! Хочешь, покажу?

- Да я видел уже. А насчёт думать – ты зря. Попытайся.

- Может, мне ещё и помыться?

- Может. Хотя, я не представляю, кто тебя теперь сможет отмыть.

- И я тоже не представляю. Кстати, почему ты ещё жив?

- Потому что не умер ещё – что ж тут не понятного?

- В самом деле… И не страшно?

- Что? То, что ещё жив?

- Нет, то, что ещё не мёртв.

- Ещё чего!

- В самом деле – чего ещё? И не мёртв, и жив. И не страшно.

- А бывает иначе?

- Говорят, бывает. И жизнь бывает, которая и не жизнь уже, потому что хуже смерти. И смерть, что и не смерть вроде, потому что лучше жизни.

- А что лучше-то? Жизнь или смерть?

- Что лучше? Лучше – "или". А жизнь и смерть всё хуже и хуже.

- А есть ли оно, это "или"?

- Поживём – увидим. Или помрём – увидим. Или.

- Ты всё же попробуй помыться.

- Попробую.

И человек с рваным лицом ушёл куда-то. А человек с рваной душой остался. Где-то. Не здесь…

СОН

Ты - песчинка. Маленькая. Одна из… Сколько их? Точнее, сколько вас? Бесчисленное множество. Песчисленное множество. И ты – один из. Такой же, как все. Такой же похожий на других, как и все. Глянуть издали – сплошная масса, все на одно лицо. Да и лиц-то нет. Так, песок один. Один из.

А ведь кто-то смотрит сверху, тот, кто видит эту вашу сплошную массу. Кто это? Важно ли это?

Он берёт вас пригоршнями - многих из многих, одних из многих. Всё равно. Все равны. Он ссыпает вас в какое-то сито, поднимает, несёт. Ячейки сита слишком малы. Слишком. Никто из вас не может просыпаться вниз. Вниз. И сквозь эти ячейки ты видишь бездну. Страшную, глубокую, пустую. И тот, кто смотрит сверху, в каком-то остервенении трясёт своё сито. Ваше с ним сито. Его, того, кто держит сито, и вас, тех, кого сито держит, не пуская сквозь свои ячейки. А потом у вас появляется страх – один на всех. Страх, что этот, который смотрит сверху, устав впустую трясти своё сито над бездной, просто бросит его туда – в пустоту этой самой бездны, которая смотрит снизу. И становится страшно. Страшно, что от тебя уже ничего не зависит. Зависит от ширины ячеек, от терпения того, кто держит сито… Но не от тебя.

И ты, один из многих, один из всех, меняешься. Ты отращиваешь себе руки и ноги, и лицо – не одно на всех, а своё, ни на кого не похожее. Ты хочешь, чтобы что-то зависело от тебя. И ты растягиваешь ячейку под собой своими руками и ногами, которых нет у других песчинок, которые есть только у тебя, потому что ты хочешь, чтобы от тебя что-то зависело. И ты просыпаешься вниз, в эту самую бездну под тобой… Ты слышишь истерические вопли остальных, одним из которых ты был. Одним из которых перестал быть. От них ничего не зависит. Зависит от ширины ячеек, от терпения того, кто держит сито… И от тебя, порвавшего ячейку под собой и со смехом просыпающегося вниз. Пусть в бездну, но сам! А эти, от которых ничего не зависит, просыпаются вслед за тобой, одинаково истерически крича. А тот, кто смотрит сверху, кто держит это сито, улыбается, глядя на твой полёт. Ты первый. Пусть остальные потом засыплют тебя своей трусливой массой где-то на дне этой бездны. Но это – где-то и потом. Да и будет ли дно?

Будит дно. Ты всё ещё просыпаешься вниз, сквозь прорванную тобой ячейку, и остальные песчинки безликой массой просыпаются вслед за тобой. Просыпаются. Утро.

***

- Ему не место среди калек и навоза, вождь.

Шут не ушёл и не умер. Ордынцы не гнали его, и он шёл вслед за ними. И старик-вождь слушал иногда старика-шута.

- Ты не боишься указывать мне, где чьё место, старик? Не боишься, что я решу, что место твоей головы не на твоих плечах?

- А на чьих? – смеётся шут. – На твоих? Хочешь себе такую голову, вождь?

Ордынец тоже засмеялся.

- Не хочу, старик. И голову твою рваную, и язык твой глупый – не хочу. Из-за языка и порвали тебе лицо, так ведь?

- Так. Но этому парню всё равно не место среди калек и навоза, вождь.

- А где его место?

- Не место ему здесь. Или убей его, или отпусти.

- Кто он тебе? Что он сделал для тебя?

- Он спас мне жизнь.

- А нужна ли тебе такая жизнь, старик?

- Жизнь, она одна. На всех одна. Поэтому нужна. Это он мне объяснил.

- Он? А про то, что смерть тоже одна, он тебе не говорил?

- Говорил. Что смерть одна, что у каждого своя. Говорил. Потому он и не отнимает жизнь, что она на всех одна - где вторую взять? А смерть у каждого одна – своя. Отнимешь – а дальше что?

- Дальше - жизнь, старик.

- Всё дальше и дальше, старик.

Они смотрели друг на друга. Старики. Их смерти были близки, и жизни пока при них. А тот, с кем столкнула их жизнь? Где его место?

- Может быть, ты и прав, не место ему среди навоза и калек. И убить его не могут – многие пробовали, не берёт его смерть. И жизнь его не отпускает, держится. Жизнь не пускает – мне ли его отпускать?

- Тебе ли держать его?

Вопросы. Один за другим. Кто ответит? Ещё один вопрос…

***

- Научи моих воинов не умирать, - приказал мне вождь. И я учу. Не умирать учу.

Но трудно учить не умирать, надо ведь ещё и жить научить. А я не умею этого – жить, не понимаю я этого. Я умею убивать и не убивать умею – и не убиваю. Умею не умирать – и не умираю. А вот жить… Не умею. Не хватает чего-то.

А ордынцы живут, как умеют. Но ведь умеют же – хоть и так. И жить, и умирать, и убивать. По-своему, но умеют. Стоит ли их учить по-моему?

***

- Чему ты учишь моих воинов?

- Я учу их падать.

- Зачем им это?

- Чтобы могли подниматься.

- Кто выбьет почву из-под ног этих богатырей?

- Другие богатыри.

- Так научи их не падать.

- Не падает лишь тот, кто больше не может подняться. А твои воины пусть научатся падать. И встают.

- Как ты?

- Нет.

- Почему?

- Посмотри на меня, вождь. Загляни в меня. Хочешь ли стать хоть немного похожим на меня?

И вождь глянул. И отпрянул. Он увидел себя в глубинах чужих зрачков. Себя, не похожего на себя. Такого, каким он не хотел бы быть.

- Нет, я не хочу быть похожим на тебя. Даже немного.

- Вот и я не хочу. Но ты хоть знаешь, почему, ты видел, что там во мне. А я – не видел. Не могу я глянуть сам себе в глаза. Скажи, что ты видел там, вождь Детей Степи?

- Я видел себя. Таким, каким я не хотел бы быть. Мёртвым.

- Во мне всё мертво, вождь. Даже чужие отражения в моих зрачках. И я не знаю даже, жив ли я, если всё во мне мертво.

- А если ты умрёшь? Может, что-то оживёт в тебе?

- Убей меня, вождь. Может, и ты оживёшь в моих глазах? Станешь таким, каким хочешь быть, или хотя бы таким, какой есть.

- А если нет? Да и не смогу я тебя убить. Все говорят, что не берёт тебя смерть.

- А что ей с меня взять? Что я ей дам? Мёртвые отражения внутри моих глаз?

- Не отдавай, - кивнул вождь. - И учи моих воинов падать. И подниматься.

И я учу.

***

"Я не испытываю к ним ненависти. Было мгновение, когда я видел трупы тех, кому был что-то должен и не смог дать. А потом опять возник этот вопрос: чем одни лучше других? Или чем хуже? Ведь и хороший парень с наглыми глазами точно так же убивал этих степняков, как и они его. Ведь и возле него лежали трупы. И не один. И возле других. Они ведь и шли сюда для того, чтобы убивать и умирать. И вёл их я. Может быть, вёл я их и не за этим, но какая разница, зачем я их вёл? Куда важнее то, куда они шли. Чем они лучше убитых ими ордынцев? Чем они хуже? Они равны. Они мертвы. А то, что я жив – не моя вина. Или моя?".

***

"Всё внутри меня мертво. И лишь снаружи я жив. А если умру? Умру снаружи и выпущу всё то мёртвое, что внутри меня? Что умерло во мне? Может, это ещё можно оживить? Где только взять эту жизнь для того, что мертво, для того, что во мне? Или для того, кто во мне. Кто?".

***

Мир перестал меняться. Или, скорее, я перестал замечать его перемены. Мир перестал замечать. Серая, вязкая, липкая масса, клубок чужих тел, желаний, воль. Вонь. Боль. Я уже ничего не чувствовал – ни вони, ни боли. Будто и не было их – неотъемлемых частей любого мира. Вонь и боль. А нет их – будто и самого мира нет.

Но ведь был! Хромой урод с удавкой, выбросившийся в окно. Князь, не решившийся меня убить. Шут, несущий меня в монастырь. Настоятель Симеон, вспыхнувший факелом под взглядом Архистрата. Снова шут. Снова князь. Снова Архистрат. Парнишка с наглыми глазами по имени Справ. Его труп и другие трупы. Степь. Ордынцы. "Падай!". Вождь их. Шут снова. Шут, который скулил у моих ног во время проповедей Архистрата, шут язвивший в лицо своему князю. Шут, пошедший за мной… Или со мной? Или же - поведший меня в степь, как когда-то нёс в монастырь? Вечный мой спутник. Я веду его за собой, или же вынужден сам идти за ним?.. И степь. С большой буквы – Степь. Навоз, грязь, плевки и глупый хохот. Удивление, злость… Узкоглазые богатыри, учащиеся падать. И я… Я уже не вижу, не замечаю всего этого, не хочу видеть. И мир перестал меняться. Та его часть, которая во мне, которая мертва. А всё остальное, всё то, что вне меня… Плевать я на всё это хотел. А теперь даже плевать не хочу. Ничего уже не хочу. И мир перестал меняться. Потому что я перестал замечать его перемены.

7

Легион с неправильным мальчишкой исчез. Погиб? Может быть. Скорее всего. Архистрат затем и слал их, один за другим навстречу смерти. Чтобы занять её работой, чтобы задержать её там, не пустить сюда. И смотреть со стороны. Смотреть, иногда дразня смерть своей близостью, дразня себя её близостью – на площадях во время проповедей. Но потом снова отсылая её подальше от себя. Не стоит вводить в соблазн старушку. А проповеди? На это стоит посмотреть самому. Чтобы не забыть, какая она – Смерть. Чтобы не забыть и не подпустить по забывчивости слишком близко. Одна смерть – хорошо, но чужая лучше. А своя? Кто сказал, что она у каждого своя? Одна она на всех, тяжело ей. Кой о ком и забывает в трудах праведных. Вот о нём, например, забыла. И стоит Архистрат в стороне – смотрит. Стоит так постоять, посмотреть. Чтобы не забыть, какая она, чтобы слишком близко не пустить. Как там говорится? Не принимай близко к сердцу? Про смерть говорят.

А что же парень этот – Лишка? Степь шептала о нём. О том, кого смерть не берёт. Почему не берёт? Не всё ли равно? Не берёт, так не берёт. И направил его ей навстречу – пусть старушка помучается, делом займётся.

Куда же он делся? Неужто, взяла? Со всем, что было в его глазах, со всем, чего в его глазах не было? Или же не взяла? Да какая разница, лишь бы было дело у костлявой, лишь бы сюда не заглянула, не вспомнила, близко не подошла.

Архистрат боялся смерти, и потому боялся забыть о ней. Только о ней и думал. А жизнь? Да что о ней думать?

***

Представь себе Смерть, научившуюся отдавать. Вампиры, упыри, вурдалаки, прочая нечисть. Люди – без голов, без рук и ног, люди, похожие на кровавые лохмотья. Те, кого отдала Смерть, но не взяла обратно Жизнь. Не умеет она брать, она отдаёт только, Жизнь-то. И их не принимает. А Смерть отдаёт, она научилась этому, ей это даже нравится. Смерть, научившаяся отдавать… Кто ж учил её этому?

***

Сегодня Архистрату стало страшно. Ему приснилась Смерть. Впервые за столько лет. За сколько? Он потерял им счёт, да и не вёл его никогда.

Смерть в виде парня с наглыми глазами и отрубленной рукой подошла сзади, похлопала по плечу тем, что осталось от руки, и засмеялась в лицо, когда он обернулся.

- Ну что, - спросила Смерть, – хорошо провёл время, старик? Да забыл ты, видно, что время не проведёшь.

Время не проведёшь? Врёшь, Смерть! Тебе мало работы? Ты находишь время смеяться? Чьё время ты находишь? Уж не моё ли, то самое, которое я так ловко провёл?

Умирать было страшно, и, проснувшись, Архистрат провёл свою лучшую проповедь. И вдоволь насмотрелся на ту, которой испугался во сне. Вот она, Смерть, рядом. Вот она – в пустеющих глазах, в пробитых навылет, изломанных телах, бессильно опускающихся на мостовую. Вот она. И глаза, такие же наглые, как во сне…

Ну что же, Смерть, я дам тебе работу, много работы, и ты забудешь обо мне на время. На время. Дай время! Ещё, ещё!..

И новые легионы направились в Степь. И кольца змей в глазах стоящего в стороне походили на вечность. На вечность. Дай вечность. Любую вечность, какая есть, но дай! Дай вечность! Дай! – требовали эти змеи, шипя, рыча, крича… Дай вечность!

У Смерти будет много работы. У тебя ещё будет время. Как ты проведёшь его? Время не проведёшь.

***

- Легионы вошли в степь! – кричали гонцы.

- Легионы идут по степи! – говорили вожди.

- Легионы останутся в степи! – говорили шаманы.

А если кому и слышалось в их словах "вар-вар-вар"… Не в словах ведь дело.

А легионы шли. И тучи пыли клубились над ними. И горы песка осыпались под их ногами. И песок скрипел на зубах, и песок слезил им глаза. Песок Степи, большой, пустыни. Легионы не выйдут отсюда, они останутся здесь - шаманы правы.

И тумены Детей Степи мчались навстречу легионам. Чтобы убивать и умирать. У Смерти будет много работы, Архистрат.

***

- Ты пойдёшь со мной, мертвоглазый? – спросил вождь.

- Кто не с нами, тот против нас, - сказал вождь.

- Я хотел бы, чтобы ты был с нами, - подумал вождь.

Я не знал, что ответить ему. Я молчал. А потом мне подвели коня, и я сел в седло. И мир изменился. На глазах. Тот самый мир, который недавно перестал меняться, который я устал и перестал замечать, который… Нет, другой мир. Совсем другой. Потому что он изменился, и я заметил это. Здравствуй, Смерть. Почему такими знакомыми кажутся мне твои глаза?

- Я не пойду с тобой, вождь. Пойдёшь ли ты со мной?

- Куда?

- Ты не сказал "нет".

- Я подумал "да". Куда, мертвоглазый?

- Поворачивай свои тумены, вождь. Я укажу дорогу.

Что знакомого я увидел в глазах Смерти? Я увидел умение отдавать. И мне стало страшно. Потому что глаза Смерти были знакомы мне. Это были глаза знакомого. Очень наглые глаза.

- Поворачивай свои тумены, вождь.

- Мои воины не боятся смерти.

- Зря не боятся. Кто тот однорукий, которого привели твои лазутчики?

- Это шпион Архистрата. Что в нём такого?

- В нём ничего такого, вождь. В нём всё не так. Твои люди пробовали убить его?

- Мои люди убили тех, кто был с ним, но…

- Но?

- Но они не умирали. Пока их не разрубили на мелкие куски. Этого же удалось взять живым.

- Живым? Я был с ним, когда твои люди поймали меня. Помнишь? И этот человек был мёртв, вождь. Из всего нашего отряда остались лишь двое живых – я и шут. А этот человек был мёртв, вождь. Он и сейчас мёртв.

- Ты шутишь, мертвоглазый. Я знаю, в твоих глазах всё становится мёртвым, но этот пленник – не в твоих глазах! Ты шутишь надо мною?

А потом вождь заглянул мне в глаза, в глаза человека, которого называл мертвоглазым. Он увидел отражения в глубине моих глаз. Обычные отражения, какими они бывают в моих глазах – мёртвые отражения. Своё и своих воинов мёртвые отражения видел вождь. Но не было отражения пленного однорукого легионера. Потому что в моих глазах отражалось лишь то, что могло умереть. А уже мёртвому там не было места.

- Поворачивай свои тумены, вождь. Ты увидел Смерть, умеющую отдавать. Надо найти Жизнь, которая сможет брать.

И вождь кивнул. И согласились шаманы, бывшие при каждом тумене. Дети Степи не боялись смерти. Но бессмертие их испугало. Такое бессмертие…

А человека с наглыми глазами они везли за собой. Чтобы отдать его Жизни. Или Смерти, если она согласится взять обратно то, что отдала.

А где-то позади в песке и жухлой траве копошились разрубленные тела – руки, ноги, дергающееся сердце… Смерть научилась отдавать. Готовы ли вы к её дарам? Смерти нравилось это новое для неё занятие. И даже те, кто не боялись Ммерти, снова стали бояться её. Они без страху кричали ей раньше: "Возьми!". А теперь умоляли: "Не отдавай!". Они боялись. А Смерти нравилось это. И она отдавала. Пусть боятся.

***

Архистрат откупался от Смерти. Он столько раз встречался с ней лицом к лицу, что стал похож на неё. И змеи в его глазах вгрызались в вечность. Он боялся Смерти, а кто её не боится? Он боялся своей смерти. А чужие? Своя жизнь ближе к телу. В каждом свой бог, в каждом свой бес. А что было в Архистрате? Что было, и что осталось в нём? Мёртвая бесконечность, которая желала вырваться наружу. Бесконечность. И ей нужны были руки, ноги. И он стал ими. Он столько раз встречался со Смертью лицом к лицу, что она привыкла, что повернулась к нему спиной, отвернулась… Одна Смерть, одна, у каждого своя.

Архистрат видел сны. И безликая Смерть в его снах встречалась с ним лицом к лицу, и он становился её лицом. Он становился её телом, её голосом. Он отдавал ей всё, и она давала ему взамен вечность. Себя. Она поселилась в нём и жила им. Смерть жила. Это было ново. И Смерть начала отдавать. Не сразу, не всё, но отдавала. И по миру зашевелились умершие. Вставали, двигались, убивали… Они не рождались, они просто были. Они когда-то были живыми. И это было страшно. Смерть отдавала. Всё больше и больше. Но что может дать Смерть? Только себя. И она отдавалась с радостью, старая шлюха, наслаждаясь молодыми телами, зрелыми телами, старыми и дряхлыми телами. Тела были разными, но ни одно из них не было живым. Но и мёртвым уже не было. В каждом из них жила Смерть – одна, но у каждого своя. Смерти нравилось жить, как это может нравиться только Смерти. Она и жила, как может жить только Смерть.

Смерть забирала то, что давала Жизнь, а давала что-то своё – не-жизнь. А Жизнь? Она умела только отдавать. И она отдавала, всё отдавала своей вечной сопернице, и та брала и просила ещё, и отдавала обратно то, чем уже попользовалась.

- Дай! – просила Смерть.

И новые проповеди читал Архистрат.

- Дай!

И новые легионы шли на верную смерть. Верную Смерть. Они не предаст, она возьмёт… И отдаст. От всей души. Верная Смерть и преданная Жизнь.

- Дай!

И навстречу легионам мчались тумены Детей Степи. И в боевых криках и тех, и других слышалось:

- Дай!

И Смерть отдавала не скупясь.

И никто не говорил:

- На, возьми. На, Жизнь. На, бери же!

Никто не говорил. И Жизнь не брала. Не умела, а никто не научил.

Идущий на Жизнь, возьми её и научи брать! Её, умеющую только отдавать. На, Жизнь. Бери. Учись.

***

«О чём болтали шаманы степняков? Смерть меня не берёт, болтали. Не берёт, потому что не может взять, нечего ей брать. А Жизнь? Что она может мне дать? Что нужно мне от Жизни? Ничего мне от неё не нужно, всё отдам. Забирай всё обратно, Жизнь. На, отдаю, не жалко…

В том-то и дело, что не жалко. А отдавать нужно самое дорогое. То, о чём будешь жалеть всю жизнь. Свою смерть ей отдай. Что ещё можно отдать Жизни, которая сама раздаёт себя налево и направо без остатка, ничего не прося в замен? Не шлюха, нет. Просто любит она всех и всё, и готова отдавать им всё. И отдаёт.

Всё, что у меня есть – твоё, Жизнь, ибо ты мне это и дала. Что же дать тебе взамен? От чего ты не откажешься? Я отдам тебе свою смерть, одну свою. Кто ещё отдавал тебе что-то подобное? Бери, Жизнь, бери и не отдавай обратно».

***

У князя тряслись руки. Малодушный был князь. Малость душно было князю под этим расплавленным солнцем, обжигающими каплями падающим с небес на его тело. Капли солнечного металла пролагали тропинки среди обильных телес князя. И капли пота, испаряясь с кожи пожилого уже дворянина, казалось, шипели: «Пожил, князь. Пожил и хватит. Хватит тебя сейчас солнечный удар. Или налетит сейчас ордынская конница, и один из узкоглазых богатуров хватит тебя сабелькой по шейке. И отхватит твою пожилую голову. Пожил, князь. Пожил и хватит». Не только испаряющийся пот, но и шелест высыхающих одежд, и шёпот песка под копытами двугорбого корабля пустыни (где только взял их Архистрат?) - всё говорило о том, что… О том, что появилось на горизонте перед их легионами. О том, что Степь и её узкоглазые дети на пару с плавящимся солнцем сейчас хватят кое-кого по голове, прервав отсчёт кое-чьих лет.

Времени, чтобы перестроиться из походного в боевой порядок, требовалось немного, и перестроились быстро. Но степняки делали что-то несуразное и летели в обход, минуя ровный строй легионеров слева. Ха! И умелые (и не очень) бойцы перестраиваются, готовые принять бой со всех сторон света, и даже в полной темноте (поскорее бы!) готовые сражаться. А ордынская конница (да сколько же их!) летела мимо. Что они там увидели по левую руку от Архистратовых войск?

- Да это же наши!

- Где?

- Отставить разговорчики!

- Так наших же бьют, командир!

И впрямь – из-за горизонта, со стороны, противоположной той, откуда выскочили тумены Детей Степи, шагали воины Архистрата. Совсем немного. Ещё совсем немного, и конница ордынцев смела их – жалкую горстку воинов одного из легионов, что ушли в Степь раньше. Или позже, и теперь пытавшиеся догнать остальных… Орда смела их, смела легко, будто и не было их… Но бой продолжается, и ордынцы разворачивают коней и наполняют небо стрелами и криками ужаса. Что ты видишь, князь, сквозь трубку с выпуклыми стеклами, отобранную когда-то давно у оборванца, звавшего себя учёным? Хорошо видно в эту трубку, даже не верится… И так хорошо видно, что князю стало плохо. И не при чём здесь оплавленное солнце. Князь просто узнал лицо одного из горстки «наших», на которых налетели ордынцы. Как же ему не узнать это лицо? Вместе с ним он въезжал когда-то в Усонь. Кого ты увидел, князь? Шута с вечной улыбкой? Простоватого холопа Лишку? Нет, не их. Там, вдалеке, так далеко, что без чудесной трубы и лиц не разглядишь - там был княжий далёкий родственник. Тот самый, которого князь своими руками убил во время первой проповеди Архистрата.

- Я же убил его… - шепчет князь.

А далекий родственник, такой близкий благодаря трубке с выпуклыми стеклышками, поворачивает лицо и, кажется, смотрит прямо в глаза князю, своему такому далёкому родственнику. А потом идёт в его сторону. И стрелы в груди и горле не мешают ему радостно улыбаться и приветливо махать правой рукой, которую он держит в своей левой.

- Куда едем-то, княже? – кажется, спрашивают губы далёкого родственника. Не поймёшь отсюда, что спрашивают эти губы. Не поймёшь отсюда, надо ближе подъехать.

И с истерическим визгом князь гонит свой корабль пустыни на приближающегося далёкого родственника.

- Я убил тебя! – кричит князь.

- А я тебя ещё нет, - беззвучно двигаются губы далекого родича. Ещё нет. Тебя ещё нет, князь. А я уже есть. И ты будешь, князь. Будешь таким, как я. Как мы.

У князя тряслись руки. Князю было страшно. И отрубленная голова далёкого родственника смеялась, неведомо чем зацепившись за клинок. Смеялась. И князю было страшно.

***

- Нашим шаманам страшно, но шаманы – как женщины, они всего боятся, потому и умеют много, чего другие не умеют. Хуже то, что боятся наши воины, не знавшие страха, плевавшие в лицо Смерти стрелой, слюной и песней. Боятся наши вожди, я сам боюсь. Смерть не берёт наших жертв. Что мы можем ей дать, чтобы она приняла? Что ей нужно? Мой родственник, глава сотни, решил, что если Смерть не берёт сама, нужно ей помочь, подать ей то, что ей причитается – кровь храбрых воинов. И вся сотня отдала ей свои жизни. Но Смерть не взяла. Она дала им что-то ещё, и мне пришлось своей рукой разрубить родича на двадцать частей и смотреть как его отрубленная рука ползёт ко мне, желая дать мне то, что имеет сама, то, что дала моему родственнику Смерть. И я сжёг эти движущиеся останки человека. А он, уже сгорая, звал меня за собой, стать таким как он – не живым, не мёртвым. Вечным. А я не хочу таким. Хочу жить и умереть. Ярко, красиво и навсегда. Я, старый болтливый воин, никогда не боялся Смерти и спокойно ждал её прихода. А чего мне ждать теперь?

- Ждать… Не стоит ждать, вождь. Ты говоришь, твои шаманы могут многое. Что они знают о смерти?

- То же, что и все – она есть.

- Смерти больше нет, вождь. Есть что-то большее, чем смерть. Или меньшее. Или просто – другое. Не-жизнь. Шаманы пробовали сделать что-нибудь?

- Что они могут? Шаманы – они ведь как женщины…

- Не говори так о женщинах, вождь. Женщина может родить новую жизнь, а ты это можешь, мужчина? Не можешь. А женщина может. Новую жизнь. А шаманы, которые как женщины, может быть, они смогут сделать новую Смерть? Или хотя бы найти её – новую? Смерть, она ведь - как жизнь. И кому создавать то, что как жизнь, как не тем, кто как женщины? Где твои шаманы, вождь?

- Это тайна Степи, мертвоглазый. Шаманы уходят, а куда – не знает никто, и сами шаманы не говорят – то ли не хотят, то ли не могут. Потому что, возможно, это и для них самих тайна. Попробуй найти их. Они всегда уходят в одну сторону – иди туда же.

И человек с мёртвыми глазами пошёл. Они всегда уходят в одну сторону. В одну сторону...

***

Ну, и что здесь тайного? Тайна Степи! Громкие слова, не стоящие нарушенной ими тишины. Верно сказано, что слова – серебро, но молчание – золото. Тайна Степи. Обычный мёртвый город, убитый временем и песком. Мёртвый город. Мёртвый… По-настоящему мёртвый город, среди живущих не по-настоящему людей, людей, не могущих умереть. Мёртвый город – завидуйте ему, люди, от которых отвернулась Смерть. Может, именно поэтому уходят сюда шаманы? В поисках настоящей Смерти?»

8

- Постой, Лишка!

- Постою, старик. Как ты нашёл меня здесь, шут?

- Вождь сказал, что ты пойдёшь сюда.

- И тебе тоже сказал? Хороши же у них тайны в степи!

- Так он ведь по секрету!

Оба засмеялись. Смех получился каким-то неживым, ненастоящим… Как отдающая Смерть. И смех смолк. Умер. Ему можно было позавидовать.

- Был у меня один знакомый… - задумчиво произнёс Лишка.

- Я его знаю? - спросил старый шут.

- Конечно, он же нас и послал сюда, в степь.

- Архистрат?

- Он самый. Так он говорил, что в Степи так: там аукнулось – здесь услышали, там блеснуло – здесь увидели. Нужно только уметь присмотреться и прислушаться. А ведь прав, шельмец! Такая она и есть – Степь. Даже тайн у неё нет!

- А может, есть? Просто нужно сначала научиться присматриваться и прислушиваться?

Может быть. Двое живых людей стояли против мёртвого города и учились прислушиваться и присматриваться. Что там блеснуло, что шепнули? Понять бы.

- А что мы стоим? – спросил шут.

- Думаем, стоит ли идти. Или стоит ещё постоять – подумать, куда идти.

Город мёртв. Где шаманы, что уходят сюда? Что за ритуалы они совершают в нём? Мёртв город.

- Помнишь Усонь, Лишка?

- Ещё бы. Ты тогда ещё боязливым таким прикидывался, чуть за пазуху мне не прятался.

- Я не прикидывался. Мне действительно было страшно. Я не мог понять, чего именно боюсь.

- А теперь понял?

- Не знаю. Просто так вспомнил. Когда ты доспех примерял, я по городу шлялся. Певца встретил…

- Врёшь. Там не пел никто.

- А он и не пел. Он говорил… Сейчас вспомню, что… А! «И не то, чтобы город был мёртв, и не то, чтобы город спал…».

***

«Шут пересказывал мне чьи-то строки, лишь раз случайно услышанные. Хорошая память. Или же врёт, нигде он это не услышал, а сам сочинил? Кто б мог подумать, кто б мог заподозрить в изуродованное старике рифмоплёта? Не поют в Усони, молчат там. Потому что – «и не то, чтобы город был мёртв, и не то, чтобы город спал…». Не то. Потому что не поймёшь – то ли сон, то ли смерть. Обычно сны бывают в перерывах между жизнью, а там – между смертью. И не то, чтобы город был мёртв. А вот этот – мёртв. Просто мёртв. В городе нет жизни, в нём есть смерть. А в Усони нет смерти, но и не жизнь то, что в нём есть… Сон. Дурной сон. Какой город, такие и жители – ни жизни, ни смерти, просто дурной сон, сон, который всё усложняет. И нет просто смерти, и всё становится сложным. Какой город, такие и жители. Или наоборот? «Просто что-то в нём было не так, просто кто-то в нём был не тот…». Ты сам придумал это, шут? А если нет, то кто тот певец, от которого ты услышал это?

Вот передо мной мёртвый город. Просто мёртвый. А в нём – всё, как должно быть. Надо зайти сюда, присмотреться, прислушаться. Что-то непременно аукнется».

***

Шаманы были мертвы. По-настоящему. Только один был не совсем мёртв, но не потому, что Смерть отдала его, а потому, что ещё не успела забрать. Ещё чуть-чуть – и заберёт. Навсегда, как и должно быть. Но пока он ещё жив…

- Не умирай, мудрец! Подожди! Расскажи, что знаешь…

Но шаман умирал. Он плакал - от жалости к вам, или от радости, что может умереть по-настоящему. Неважно, почему он плакал. Потому что рядом стояла Судьба и хохотала так, что осыпались остатки штукатурки с мёртвых стен. Шаман был нем, от рождения нем, до самой смерти. Той самой смерти, которую искал в этом городе – настоящей, берущей без возврата. Шаман был нем, Судьба слепа, а Лишка оглох от хохота слепой дуры. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу… А в результате – ничего не знаю, ничего не могу, ничего уже не хочу.

Слепая Судьба, сопровождаемая вертлявым поводырём – Случаем, повернулась спиной и шла прочь от мёртвого города, от мёртвых людей в нём, от мёртвой надежды в людях живых… Нет! Стойте, сволочи! Надежда умирает последней, а судьба и случай ей не указ. Не умирай, красавица, живи. А эту стерву слепую мы ещё догоним, повернём к себе лицом!

А шаманы были мертвы. Теперь уже все. Что вы узнали, мудрейшие из Детей Степи? От кого узнали? Подскажите… Молчат.

***

Город мёртв – он не жив и не спит.. Просто мёртв. И двое живых людей обошли его вдоль и поперёк. Долго ходили, всё облазили, да и у самих кожа стала облазить с разбитых в кровь рук и ног, разодранных о кости-плиты, о стены-черепа, о пустые глазницы окон. Ничего. А что искали-то? Смерть? Да вот же она – куда ни глянь, где ни стань, где ни оступись, что ни задень. Всё мертво и ничего нет. Просто ничего. Может она такая и есть – смерть? Просто ничего.

***

- Что ты надеешься здесь найти, Лишка? – спросил шут, переворачивая очередную плиту и едва не роняя её себе на ногу. Под плитой был очередной подвал, или чем он там был.

- Что-то же нашли шаманы. Чем я хуже?

- Шаманов много. Ты заметил, что за шаманы у ордынцев?

- Мне не довелось с ними встретиться.

- А мне довелось.

- Это когда же?

- Давно. Так давно, что тебя ещё не было… здесь.

- Здесь – это где? В этих развалинах? Так меня здесь ещё совсем недавно не было.

- Не в развалинах. Здесь… Точнее, не в этих развалинах…

- Ну да ладно. И что же с этими шаманами?

- С этими? Они мертвы.

- А что было, когда они были живы?

- Один из них был нем. От рождения.

- Это я успел заметить!

- Второй был глух, третий…

- Дай, я сам угадаю, - перебил старика Шишка. - Третий был слеп?

- Твоя прозорливость достойна восхищения.

- Но шаманов четверо. Что же было у четвёртого? Точнее, чего же у него не было? Какой у него был недостаток?

- Четвёртый был безумен, если это, конечно, недостаток.

- Не вижу, не слышу, не говорю, не думаю… Получается, что вроде как и не живу.

- Получается.

- Странно, что среди них нет безруких, безногих… Хотя – зачем? Не вижу, не слышу, не говорю, не думаю… Мёртв.

- Есть ещё кое-что. Шаманы всех племён Детей Степи зовут себя Советами Пяти. Пятый шаман…

- Пятый и есть – мёртвый шаман. Или даже сама Смерть… Во что верят Дети Степи, старик?

- Они-то? В Смерть. Яркую смерть в награду за яркую жизнь.

- Почему Орда хлынула за пределы Степи?

- Потому что Советы Пяти осиротели. Пятый ушёл. Смерть ещё не научилась тогда отдавать, но уже отвернулась от Детей Степи. И шаманы – Советы Четырёх всех племён, объединили Степь и повели вслед за Пятым Шаманом. Пятый Шаман для всех племён был один. Шаманы знали или догадывались о том, что послужило причиной ухода Пятого.

- Архистрат?

- Они не знали имён. Они знали направление - и Степь двинулась туда.

- А Архистрат слал ей навстречу свои легионы. А потом…

- А потом Пятый Шаман начал отдавать.

- Откуда об этом знаешь ты?

- Пока ты валялся в навозе, я жил. И шаманы ещё не ушли в мёртвый город. Я беседовал с безумным.

- Как раз для тебя собеседник!

- И для тебя.

- Это он рассказал тебе всё это?

- Нет, но я именно так его понял.

- Он сказал ещё что-то?

- Нет, он смеялся. А потом они ушли.

Тишина подошла к этим двоим, посидела рядом, потом вскочила, вспугнутая вопросом того, что был помоложе, и отбежала за угол.

- В каждом племени, говоришь, были Советы Пяти? Как попасть в другое племя?

- Сначала нужно вернуться в своё, - пожал плечами шут.

- Или ждать здесь прихода остальных четвёрок, - предположил Лишка.

- В степи может быть много мёртвых городов. Хотя, может быть, и нет. Но если другие всё же есть?

- Тогда другие шаманы могут пойти в другие города, - задумчиво кивнул Шишка.

- Пока мы будем ждать их здесь.

- Мы не будем ждать! Мы возвращаемся.

Тишина выглянула из-за угла. Двое уходили туда, откуда пришли. Тишина устроилась поудобнее, посмотрела на четверых мертвецов, словно сомневаясь – не заговорят ли эти? Нет, не заговорят. И тишина осталась, вслушиваясь сама в себя. Ничего не слышно. Даже шороха шагов двух тающих в темноте фигур.

- Здравствуй, Темнота, - промолчала Тишина.

- Здравствуй, Тишина, - ответила Темнота.

Темнота и Тишина. Может, это и есть – Смерть? Но четверо, лежащие на улице заброшенного города не ответят, а больше здесь никого нет. Тишина и Темнота. А две беспокойные фигурки уже растворились вдалеке. Они бы и рады были ответить, но не знают этого ответа. Его и ищут. А зачем тогда ушли? Может, ещё вернутся? Не важно… Тишина и Темнота.

***

- Я приветствую вас, мудрые!

Трое посмотрели на меня. Трое услышали моё приветствие. Трое ответили мне. Трое задумались о том, кто я такой. Трое. Четверка шаманов.

- Мы приветствуем тебя, глупый, - сказали трое, и промолчал четвёртый.

Мы с шутом встретили их случайно, и вертлявый поводырь Судьбы подмигнул мне из-за спины одного из шаманов (какого только – безумца или глухого?).

- Что ты хочешь от нас? – спросил один. Точно не немой. Какой же?

- Я ничего не хочу от вас. Я хочу вместе с вами. Того же, чего хотите и вы.

- Откуда ты знаешь о наших желаниях, глупец? – спросил второй. – Уйди с дороги чужак! – Этот явно не немой и, скорее всего, не глухой. Слепой или безумец?

- Я пойду за вами.

- Ты никуда не пойдёшь, - сказал третий, и в его глазах блеснули огоньки безумия. – Ты никуда не пойдёшь, потому что я сломаю тебе ноги. И руки…

- Или я сломаю тебе шею, безумный мудрец, и Пятый Шаман отдаст тебя Жизни. А она не возьмёт. И существо с твоим лицом будет бродить по Степи, одинаково далекое от жизни и смерти.

Безумец засмеялся и ударил. И промахнулся.

- Это твой труп будет ходить по степи, глупец, - сказал он мне.

- А я умру, как человек, - сказал он мне и ударил ещё раз. И снова промахнулся.

- Только - как человек, безумец, - сказал я и ударил в ответ. И попал. – Как человек. А я собираюсь умереть человеком.

Я не хотел убивать их. Или хотел? А впрочем, они ведь и были мертвецом – четверо живых были одним мёртвым. Не думаю, не вижу, не слышу, не говорю.

Они не могли меня убить, даже если бы захотели. Я не знаю, почему, но был в этом уверен. Или всё-таки могли? И один мертвец смотрел на меня тремя парами глаз, кричал тремя глотками, слушал тремя парами ушей, и тремя головами думал, что же делать со мной. И при этом бил меня четырьмя парами рук и четырьмя парами ног. Бил ни слова не говоря, с безумной силой, не слыша и не видя моей боли. И кому бы из этих четверых ни доставались мои удары, они доставались мертвецу, которому были безразличны. Эти четверо были на три четверти живы. А четвертая, неживая четверть, перетекая из одного в другого, подставлялась под мои удары. Это был странный бой. Будто сам ты бьёшь мертвеца, а трое живых лупят тебя. Причём, никогда не поймёшь, где мертвец, а где живые. Им было куда как проще – я был один, и я был жив. Я думал, видел, слышал, говорил…

А потом всё прекратилось. Эти трое (четверо?) оказались достойными соперниками. И я проиграл…

СОН

По казарме носилось это упоительное слово – «дембель». И вместе с упоительным словом по казарме шлялись упившиеся «старики», отнюхавшие военного ремесла вдоволь и собиравшиеся домой. И наши «деды» решили устроить мне напоследок несколько уроков. Они уже не интересовались другими «молодыми», даже пускали некоторых в свой круг и милостиво разрешали принести себе пива из ближайшей (и единственной на сто километров вокруг) деревни, или поделиться содержимым посылки. А вот я вызывал у них просто нездоровый интерес. Не знаю почему.

Они называли это «уроками». Они учили меня жизни. И в тот раз тоже.

Я не сопротивлялся особенно – побьют, устанут, бросят. А злость только придаст силы для продолжения «урока». Я уже не помню, с чего всё началось в этот раз. Да и какая разница? Их было семеро, и они сами себя называли «великолепной семёркой». Я ещё однажды спросил, кто в их семёрке единица, кто двойка, а кто шестёрка… Они обиделись тогда. Все семеро. А сейчас они все были пьяны. И не только от самогона и пива. Чёрт их знает, где они доставали «кубы» в этой глуши.

- Да ты не мужик, - сказал один из шестёрок, в очередной раз ударив меня. – А если ты не мужик, то ты баба. А мы – мужики! Правда, мужики?

То, что случилось дальше, вышло совершенно автоматически. Наверное, мне сильно досталось по голове в этот раз…

- «Правда, мужики?» - передразнил я его. – Что, сам сомневаешься? Других решил спросить? Убедиться?..

Это сорвалось с языка само собой. Но слово не воробей, как и курица не птица, как и баба не человек. Меня они человеком не считали. А себя считали мужиками. Во всяком случае, один из них, тот который спрашивал остальных на этот счёт. Они тоже считали его мужиком. А меня – нет. Поэтому и держали, пока он доказывал мне, кто из нас кто, а кто – никто… А эти держали.

Потом я стоял на улице и блевал. Долго, причём, не только ужином, но и кровью… Наверное, я выблевал что-то ещё. Может быть, душу? Не знаю.

На другой день я заступил в караул. «Настоящие мужики» были ещё здесь – автобус обещали только через неделю, больше добираться было не на чем.

Когда сменщик спросил меня, тяжело ли в армии женщине, я достал свой штык-нож и сунул ему в живот. Достал и снова сунул. И ещё, и ещё…

Потом я взял его автомат и подсумок и пошёл к казармам. Они учили меня жизни. Я учил их смерти. Этих семерых я оставил напоследок и учил довольно долго. А этого, который сомневался и спрашивал, мужик ли он, я учил самым последним. Я отстрелил ему ноги, а потом отрезал предмет его мужской гордости и швырнул на пол. Пол, так сказать, поменял.

- Ты попадёшь в рай непорочной девой, - сказал я ему и достал штык-нож. – В отличие от меня, тебя никто насиловать не станет. – И я снова достал нож. Потом я доставал его ещё пару раз, а потом не стал доставать – оставил в нём. И ушёл. Армию называют школой жизни. У меня оставался ещё один рожок. Ещё один урок я им успею преподать...

***

Когда я очнулся, рядом был только шут.

- Где они?

- Наверное, уже в мёртвом городе.

- Наверное, уже мертвы… Ты ходил за ними?

- Нет, я не мог оставить тебя. Я не хотел бы, вернувшись, застать оживший труп с твоей рожей. Даже если из-за этого я не смог узнать тайну смерти.

- Куда пойдём?

- В племя. Или в мёртвый город. Не знаю.

- Город может быть и не один.

- Но шаманы могут идти только сюда.

- А могут и куда-нибудь ещё.

- Могут. Поэтому возвращаемся в племя и ищем других шаманов.

***

- Вы вернулись?

- Вернулись, вождь.

- Я вижу, что вернулись. Я спрашиваю: вы ли это?

- Мы.

- Что сказали шаманы?

- Ничего. Мёртвые не говорят.

- Теперь мёртвые говорят. И живут. И убивают.

- Шаманы умерли по-настоящему.

- И ничего не сказали?

- Мы догнали их слишком поздно.

Вождь замолчал. Наверное, представлял, как могут молчать мёртвые. Потом усмехнулся – видно, понравилось ему то, что он представил.

- Что ты видишь вокруг, Лишка?

- Шатры Детей Степи.

- Сосчитай их.

- Детей Степи больше, чем песчинок в пустыне – кто сочтёт бесконечность?

- Льстец. Детей Степи стало меньше.

И в правду, шатров было меньше. Гораздо меньше, чем было. Что случилось?

- Что случилось, вождь?

И вождь рассказал. О Детях Степи, верящих в Смерть, живущих рядом с ней, и потому умеющих её не бояться. О шаманах – Советах Пяти, и о Пятом Шамане, садящемся с ними рядом во время ритуалов. Об уходах шаманов и их возвращениях. Об уходе Пятого Шамана. Об уходе веры. Об уходе Смерти. О страхе того, что будет после жизни. Об уходе шаманов и их невозвращении. Нет шаманов, нет смерти, нет веры… Что осталось? Страх. Дети Степи не привыкли бояться. И появилась новая вера. Вера в бессмертие. Страшная вера в страшное. И некоторые верили, желая забыть о страхе. И вскрывали себе вены и животы, прячась в шатрах, или же варили ядовитые отвары, и пили их. Чтобы потом выйти из шатров бессмертными. Или безжизненными. И звать остальных за собой – уговорами, силой… Началась резня, в которой не было убитых, хотя живых становилось всё меньше. Вождь был в отъезде, и когда вернулся, ему не понравилось то, что он застал. И поборников новой веры разрубали на двадцать кусков. А потом – огонь.

- Нас стало меньше. Но я не хочу, чтобы стало больше их. Не хочу. И умереть хочу, мертвоглазый. Так, как это вижу в твоих зрачках. Ты сможешь меня убить? Чтобы совсем?

- Нет, вождь. Но смогу. И ты сможешь. Мы с тобой погибнем в бою, как люди. И наша смерть будет яркой и настоящей. А пока надо жить.

9

- Здравствуй, Справ.

Ордынцы просто забыли о нём. И в одном из возов по-прежнему лежал этот… Человек?.. Не человек?..

- Развяжи меня, живой. Ты обидел меня когда-то. Я хочу отомстить.

- Ты помнишь об этом?

- Помню. Мне было больно и обидно. Теперь ты не сможешь сделать мне больно, а значит, и обидно не сможешь. И я смогу отомстить.

И я развязал его. И он пробовал ударить меня. И не мог. А я бил. И он не чувствовал. Я бил так, чтобы убить, как никогда ещё не бил. Я убивал его каждым ударом, но ему даже не было больно. И не вспыхивала наглая искорка в мёртвых глазах. Не вспыхивала. И я бил снова… Снова…

А потом он заплакал. И наглость блеснула на секунду в его взгляде. Обиженная наглость, живая.

- Убей меня, Лишка, - попросил он. – Убей по-настоящему. Я знаю, ты сможешь. И я хочу этого. А пока свяжи меня снова и вези за собой. Потому что скоро я снова не буду хотеть этого, снова стану таким, каким стал. А я хочу не быть. Убей меня, Лишка.

Я связал его. И с жалостью увидел тонущую искорку наглости и обиды в умирающем взгляде не могущего умереть тела.

Когда-нибудь я убью тебя, парень. И ты ударишь меня напоследок. Больно и обидно. Как я сам учил тебя когда-то. Как когда-то я сам тебя ударил, чтобы заставить хотеть жить. Как бил тебя сейчас, желая заставить хотеть умереть.

***

- Дети Степи, бегущие боя. Мы видим легионы городов и бежим! Мне стыдно. Мне больно. Мне страшно, мертвоглазый. Научи моих воинов не умирать. А если умирать, то по-настоящему, как должен умирать воин. Я не хочу видеть страх в их глазах…

- Есть простой способ, вождь, - встрял шут. - Есть простой способ не видеть страха в их глазах – не смотреть.

- А я хочу смотреть в глаза, старик! А страх, который я вижу – отражение моего страха. От этого не освободишься, закрыв глаза или отвернувшись.

Подбежал ордынец.

- Легионеры, вождь…

Вождь посмотрел на воина. Потом на старика с порванным лицом. И на его молодого спутника.

- В твоих глазах – Смерть, мертвоглазый. Пусть она убьёт мой страх. Потому что я приму бой. Я не могу бояться вечно.

- Сможешь, если проиграешь в этом бою.

- Может, я только выиграю от этого? Страх, ставший вечным, притупляется, становится привычкой, перестает быть страхом…

- Как и жизнь, ставшая вечной, перестаёт быть жизнью. Может быть, лучше бояться сейчас, вождь, чем бояться вечно?

- Может быть. Я сравню свой теперешний страх с вечным страхом, Лишка.

- Для этого тебе ещё надо проиграть.

- Я уже проиграл. Воин со страхом в сердце проигрывает битву, ещё не начав её. А я начну. Уходи, мертвоглазый. А когда вернёшь нам смерть, вернись и сам. И убей меня. Вечный страх – это, наверное, очень тяжело… И освободишь меня от этого страха ты. Я верю. Уходи. А от сегодняшнего страха я избавлюсь сам.

***

Кимур-шан был смелым вождем, что бы он ни говорил. Я не смог остановить его перед этим боем. И я тоже сел в седло. Я был рядом с ним в этой битве, видел, как он делит своих врагов надвое – от ключицы до седла, или на голову и тело. У меня не было меча, и я по-прежнему не мог позволить себе взять чью-то жизнь, особенно сейчас, когда взамен мог им дать то, чего боялся смелый вождь Детей Степи. Я оставлял им жизнь. Я оставлял её жизнью, глядя на то, как Кимур-шан убивает своих врагов, и как Смерть отдаёт их обратно, и как ряды неживых сжимаются за нашими спинами…

Мы почти прорвались, когда случайная стрела пронзила шею старого ордынца… Я оглянулся. И даже сквозь шум битвы услышал, как он прошептал, будучи пока ещё живым, просто живым…

- Я поборол свой сегодняшний страх, Лишка. И я верю, что ты избавишь меня от страха вечного. Я верю. И поэтому не боюсь…

А потом он умер, чтобы встать уже другим, с вечным страхом внутри. Но это – потом. А пока я сказал ему:

- Верь. Я избавлю тебя от вечного страха.

И я помчался дольше.

Избавить от страха вечного? Кто ты, вечный, перед которым испытал страх Кимур-шан? Кто ты?

***

Я снова ехал к мёртвому городу. Один. Шут пропал куда-то ещё до битвы. Хотя, этот не пропадёт. Где бы он ни был…

- Ну и где ты был? – услышал я знакомый голос, подъехав к этому самому городу. Шут не пропал.

- А где был ты?

- Здесь тебя ждал. Вождь же сказал тебе: уходи.

- Но он не сказал этого тебе.

- Но кто-то же должен был послушаться старика. Я сделал это ничуть не хуже тебя, в смысле, ушёл. Кстати, не один.

Только сейчас я обратил внимание на возок возле стены одного из домов.

- Я подумал, что ты захочешь взять его с собой. Прости, конечно, что я подсмотрел ваш разговор наедине с этим… - шут запнулся на мгновение. - Но уж очень искренне он попросил тебя возить его с собой.

- Но он не просил об этом тебя, - сказал я и засмеялся, хотя смешного ничего не было.

- Но кто-то же должен был послушать парня. Я сделал это ничуть не хуже тебя.

Шут тоже засмеялся, хотя ему тоже было не смешно. Просто улыбка, навеки врисованная кнутом князя, была ему ненавистна. И он смеялся, старался смеяться сам, чтобы эта вечная улыбка уступала место мимолётной, страшной, но своей, а не подаренной кем-то. Своя улыбка, как своя жизнь. Вечность ей не к лицу. А к лицу ли вечности улыбка? Не шутка ли это вечности – бесконечная жизнь? Дурацкая такая шутка.

- Здравствуй, Справ, - сказал я тому, кто был в этом возке.

- Здравствую, Лишка, - ответил он. – Хочешь со мной? Здравствовать?

Я не ответил. Потому что не знал – а вдруг хочу? Здравствовать? Вечно. Нет…

- Солнце заходит, Лишка, - сказал шут. – Пора спать и видеть сны.

- Пора, - ответил я…

СОН

- Ведьма! – кричали люди и плевали тебе в лицо.

- Ведьма! – кричали люди и кидали в тебя камни.

- Ведьма! – кричали люди…

Вон того ты спасла от слепоты…

- Ведьма!

Дочь этого вылечила после укуса змеи…

- Ведьма!

Этого подняла на ноги после того, как медведь порвал ему брюхо и чуть не оторвал голову…

- Ведьма!

Эти люди говорят: «Сделал добро – брось его в воду». Того, кто сделал тебе добро. Сказано – сделано.

Коли выплывет – ведьма, на костёр её. А утонет – ну, что ж? Погорячились. С кем не бывает?

Тонуть не хотелось. Поэтому дальше был огонь. А потом – медные трубы…

- Ты - ведьма? – спросил вельможа в бархатном костюме.

- Я…

- Вылечишь князя – уйдёшь живой и с наградой. Не вылечишь – я сам разведу для тебя костёр.

И ты лечила. Князя кидало из жара в холод, твои мысли – из воды в пламя. Болезнь князя называлась смерть. Травы и наговоры были бесполезны. Со смертью нельзя договориться. Или можно? Не всё ли ей равно, чью жизнь взять? Предложи ей сделку, князь, я буду посредником. Потому что очень хочу жить, как и ты. Ты согласен на сделку со смертью, князь?

- Да…

И ты оставила в стороне травы и перестала шептать наговоры. Ты положила руку на сердце князю и ждала последних ударов…

Откуда ты знала, что именно последний удар будет последним? Ты не можешь объяснить. О чём ты говорила со смертью князя, рядом с которой стояла твоя собственная смерть? Ты не можешь вспомнить. Только помнишь о том, что смерть у тебя – одна. И у князя – одна. И ты одна у своей смерти. И он один у своей.

- Я дам тебе больше, - сказал князь.

- Дай, - сказала его смерть.

И ты испугалась.

- Я ничего не дам тебе, - сказал ты своей смерти. И ты чувствовала, что у тебя хватит сил ничего не дать ей…

- Отдай её мне, - засмеялась смерть князя.

- Возьми, - ответила твоя смерть. И научилась отдавать.

- Дай мне ещё, - сказала смерть князя.

И князь встал с постели.

- Эй! Поднимайте дружину! Князь хочет войны!

- Да, мой князь! – и глаза вельможи светились радостью за своего повелителя, победившего смерть.

А две смерти свернулись клубками змей в глазах князя, тогда ещё князя. Смерть, умеющая отдавать, но ещё не вошедшая во вкус, и смерть, умеющая брать больше дозволенного, уже входящая во вкус.

А ты? Что стало с тобой? Ты…

***

Ты?!! И ты просыпаешься в страхе. Нет, не ты. Это чужой сон. Это… Кто ты, ведьма? Где ты? Что стало с тобой?

***

Шаманы пришли под вечер. Наверное, хотели умереть на закате. Символично.

Всё-таки они все шли в этот город. Во всяком случае, многие. Эти были уже четвёртыми. Одну из четвёрок я пропустил, но видел их трупы. И Справу показал. Мне даже почудилось, что в его глазах мелькнула зависть. Наверное, показалось. Наверняка.

Эти были ещё живы. Почему они не ведут за собой своих соплеменников? Хотя, они правы – зачем спешить умирать тем, кто ещё жив? Но ведь они-то сами спешат. Хотя бы показали стальным путь… Или пройти по этому пути могут только они – шаманы? Незрячий, ведомый безумцем, и немой, отвечающий глухому. Безумие… Я не замечаю ваших бед, я не слышу ваших просьб о помощи, я не подскажу вам выход… Зачем же нужны такие шаманы?

Я не стал убирать тела их предшественников. Они сделали это сами. И заняли их места. Почему раньше я не обратил внимания на то, что они собираются в одном и том же месте в этом городе? Даже садятся на те же самые места. Не сойти мне с этого места! Ведь и верно – на те же самые! А вон, в центре, и место для Пятого.

Сидят. Ждут. Придёт ли?

А солнце заходит. И место в центре квадрата, по углам которого сидят шаманы, украшается странным сочетанием света и тени. На человека похоже… Пятый? Только-то? Просто игра света и тени?

Что вы бормочете, четверо глупцов? О чём думаете, слепцы? Чего ждёте, немые и глухие? Пятого шамана? Призрак, созданный закатными лучами?

А призрак менялся. Медленно, как садилось солнце. И человек (призрак?) в центре квадрата рос, старел, умирал… Это было больше, чем игра. Это было искусство. Чужое, прекрасное… Закатный призрак превращался в старика, мне даже казалось, что я вижу его лицо, морщины, улыбку… Такую же, как и улыбка шута, стоявшего рядом со мной – улыбка смерти. Потом призрак стал высохшей мумией, скелетом, ничем… Тьма. Темнота и тишина. Слова ушли, теряя смысл. Их никто не произносил и не слышал. Потому что никто не видел в них смысла. Смыслы и не было. Было безумие, бессмыслица, слепота, глухота и немота. Тишина и темнота. Смерть. Сон. Я не заметил, как уснул.

СОН

Воины шли в белоснежных нарядах, и провожали их прекрасные женщины, тоже в белом. Чело каждого украшено венком. Тело не отягощено доспехом, душа – сомнением. Позади них звучала музыка, их движения были подобны танцу, впереди них рождалась песня. Пели клинки в их руках, пели они сами. Они улыбались в глаза смерти, они сами были смертью. Такой, какая она есть – красивой, чистой, неотразимой, как самая прекрасная из женщин. Они не знали страха и не чувствовали боли…

А белые одеяния становились алыми. И венки увядали вместе с жизнями тех, чьи головы украшали. И люди ложились наземь подобно увядшим цветам. Они не боялись смерти, ибо не боялись уже ничего, ибо некому уже было бояться. А смерть снова становилась такой, какая она есть, к какой все привыкли – грязной, кровавой, уродливо страшной. И поле, на котором только что звенела песня битвы, стало просто полем, а песня – воем и карканьем. И люди в изодранных белых одеждах уже не напоминали цветы, что недавно украшали их головы. Они стали холодными, кровавыми трупами с пустыми глазами. Женщины, провожавшие воинов музыкой, не встретят их – некого встречать, некому встречать. Женщины ушли вслед за своими мужчинами, сами, не дожидаясь милости победителей.

И какое имело теперь значение то, что врагов погибло в десять-двадцать раз больше? Песня умолкла, цветы увяли. Остались грязь и кровь. А об этом не поют. Теперь вообще не поют. Разучились…

***

Когда я проснулся, шаманы были уже мертвы. И место в центре квадрата пустовало. Смерть ушла, мелькнув перед глазами солнечным зайчиком. Солнечным волком. Солнечным человеком? Глупости всё это. Просто человеком. Человеком, в глазах которого вили свои кольца две смерти – умеющая отдавать и умеющая брать больше дозволенного. Архистрат…

Кто ты была, ведьма, договорившаяся со Смертью? Когда ты была и кто ты сейчас?

Шут предложил мне остаться в мёртвом городе ещё на пару дней, сказав, что здесь он успокаивает нервы – в мёртвой тишине. Он так смачно произносил это – «мёртвая тишина», что тишину и правда хотелось убить. Криком. И я кричал. Просто так, чтобы убить тишину и время. Я учился убивать.

А я ведь и в самом деле не умею этого – убивать. А мне придётся научиться, чтобы выполнить свои обещания. Вождю Кимур-шану и парню с наглыми когда-то глазами по имени Справ. Если мне удастся вернуть смерть, смогу ли я поднять руку на чужую жизнь?

«Вечный страх – это, наверное, очень тяжело. И освободишь меня от него ты. Я верю».

Я освобожу тебя от вечного страха, вождь.

«Убей меня, Лишка. Убей по-настоящему. Я знаю, ты сможешь. И я хочу этого».

Я постараюсь, Справ. Очень постараюсь. Осталось совсем немного – научиться убивать.

И я кричал, чтобы убить тишину и время. И убивал. У меня получалось.

А ещё через день пришла новая четвёрка шаманов.

***

Снова закат играл лучами и тенями, изображая подобие жизни, превращающейся в ничто. В смерть. В Смерть. И шаманы сидели на тех же местах… На тех, на которых сидят. Старые засранцы.

Снова менялась фигура в центре их квадрата. Кто ты, мастер, создавший это? Или это – игра природы, случайность, рождённая мёртвыми руинами? Или игра воображения? Надо будет посмотреть на это место на рассвете…

Ты не знал, зачем сделал то, что сделал. Стоявший рядом шут слегка подтолкнул тебя в спину, ты сделал шаг и замер, испуганный хрустом под ногами. Но ни шаманы, ни, тем более, фигура в центре не обратили внимания на твоё появление. Так и остались на своих местах, меняясь от жизни к смерти. Все пятеро.

Они не обратили на тебя внимания, и тогда ты пошёл к ним и стал рядом с солнечным призраком… Нет, не рядом, в него стал. И всё исчезло – солнце, шаманы, мёртвый город. Ты снова и снова рождался, жил, умирал… По-настоящему. Человеком, зверем, кем угодно. Сотни, тысячи жизней, длиной в этот закат, играющий чью-то жизнь. Может быть, одну из твоих? Или все? И не только твои…

А потом что-то заставило тебя очнуться. Удары. Безумной силы, наносимые со слепой яростью, без единого крика, не слыша просьб о пощаде… Но ты и не просил. Ты был более безумен, чем само безумие и потому мудрее мудрости. Ты был слепее слепого, и потому видел больше, чем все зрячие вместе взятые. Ты был глух, более глух, чем сама глухота, но ты слышал то, что не способны были услышать другие. Ты был нем и потому способен выразить то, чего не могут передать слова...

А они били. Били со слезами, с криками. Били.

- Глупцы! – кричал ты им. – Глупцы! Закат играл Жизнь! От рождения до смерти – и потому жизнь! Жизнь, а не Смерть!

Они не верили, они били. Они не верили в то, что место Пятого занимает чужак. А Жизнь хотела учиться. Приходила на место Смерти и училась. Чему? Забирать. И именно поэтому умирали предыдущие шаманы. Но они шли к своему Пятому, отвернувшемуся от них, а встречали Жизнь. И никому уже не могли рассказать об этом. А эти были пока ещё не способны в это поверить. Они были пока ещё живы. И били меня…

И от них отворачивалась Жизнь, пытавшаяся занять место Смерти. У неё не получилось. Не смогла. Она хотела научиться брать, чтобы всё стало как прежде. Не стало. Не может она. Шаманы умирали. Причём же здесь Жизнь? Жизнь теперь вообще стала не причём. Теперь только Смерть. Та, которая берёт больше дозволенного, и та, которая отдаёт… А они всё били меня.

***

Архистрат не мог заснуть. Боялся сна. Одного сна, увиденного им недавно – про Смерть, которая умеет отдавать. «Хорошо провёл время, Архистрат? Время не проведёшь». И ему было страшно.

- Я дам тебе больше, чем кто-либо мог дать, - говорил он.

- Я возьму, - говорила Смерть. – Возьму всё, что дашь.

- И отдам. Больше, чем ты сможешь принять, - говорила Смерть. Другая Смерть.

- Мне не нужно ничего, - говорил Архистрат.

- Тогда я возьму и тебя, - говорила Смерть.

- А потом отпущу, - говорила Смерть.

- Я хочу жить, - говорил Архистрат.

- И я, - говорила Смерть.

- И я, - говорила Смерть.

И жила. И брала. И отдавала.

- Я не хочу быть только твоей смертью, - говорила Смерть. – Хочу быть общей. Одной на всех.

- На всех… - шепнул Архистрат.

- Дай, - тут же откликнулась Смерть.

На всех. Забирай. Отдавай. Что хочешь, то и делай, только оставь меня! Я хочу остаться в стороне и смотреть. Кто-то скажет, что это не Жизнь. Глупцы! А что же Жизнь? Ваши бессмысленные хождения, проблемы, страхи и ожидание Смерти? Ждите. И идите навстречу. А я предпочитаю остаться в стороне. Буду наблюдать за вами.

А я буду жить, - думала Смерть. – Жить в этом глупце, возомнившем себя хозяином жизни и смерти. Хозяин? Раб. Он так и не понял, что уже мёртв, что он был первым, кого я отдала. Тогда это было ново – отдавать, и я долго не могла решиться, но теперь вошла во вкус. Это всё-таки приятно – отдавать.

Смерть уже не была своей, чужой. Она становилась одной на всех. И брала всех. И отдавала. Она не понимала Жизнь, которая была просто одна, но при этом раздавала себя без остатка. Что можешь ты дать, когда ничего не берёшь? А я беру. И имею то, что беру. И отдаю то, что имею.

Смерть не думала о том, что то, что делала она, чем-то было похоже на пожирание – когда убьёшь, потом съешь, а потом… Можно , конечно, сказать, что отдашь, хотя называется это всё-таки иначе. Но пусть будет – отдашь. Переваренное, перемолотое… Но уже не живое.

Смерти было безразлично. Она росла, сливаясь в одну. И глотала, и переваривала. И отдавала. На всех.

Проглотил, переварил, отдал… При определенных обстоятельствах, после долгого воздержания, это может быть и приятно. С облегчением тебя, Смерть.

10

Шаманы остались в мёртвом городе несмотря на уговоры Лишки. Точнее, один – не смотря, другой – не слыша, третьему было бессмысленно объяснять –безумец, что с него взять кроме жизни? Только четвёртый, немой… Сложно ему среди своих. Они ведь все лишены чего-то, что не дает им возможности получать – краски, звуки, смысл… А он лишён возможности делиться чем-то. Тяжело ему среди них. Наверное, потому в той, первой четвёрке последним умирал немой шаман. И в остальных, наверное, тоже. Трудно уйти, чего-то не дав из того, что мог. Не получив – ещё ладно, нет и не надо, обойдёмся. А не отдав?

А что можешь отдать ты, Лишка? Или, так же, как и немой шаман, ты лишён возможности что-то отдать? Потому и не можешь уйти, как бы ни били, как бы ни убивали. Ты ещё должен что-то отдать. Что-то, что должен. Знать бы, что. Или хотя бы знать, как.

***

«И отдам. Без сожаления, без остатка. Знать бы только, как это сделать. Кто подскажет? Так ли уж важно, что именно ты отдаешь? Или всё-таки важно? Тогда что? Что я могу?».

***

- Куда мы теперь, Лишка? – спросил шут.

- Назад, - ответил Лишка.

- Туда-сюда… Как по кругу ходим.

- А как ходят по кругу?

Шут показал.

- Разве ж это – круг?

Шут посмотрел на свои следы.

- Ну, не очень, конечно, но всё-таки круг.

- Это не круг, - заметил Лишка. - Это лишь следы на песке.

- А что же, по-твоему, круг? - возмутился шут. - Следы на воде? Так не оставишь на ней следа.

- А если два раза?

- Два раза в ту же воду, в ту же реку, в то же море? - шут усмехнулся и покрутил пальцем у виска.

- Но может, после первого раза просто след не чёткий? - с надеждой спросил Лишка. - А со второго раза останется?

- В то же море, в то же горе... Горе мне с тобой, умник! - вздохнул шут. - Не войдёшь два раза в одну реку. А если войдёшь, то не выйдешь.

- А что будет, если всё-таки выйдешь?

- Тебе лучше знать, - пожал плечами старый шут.

- Да, лучше бы мне знать, - согласился Лишка.

А связанный человек в возке молчал. Он вошёл два раза в одну жизнь. Второй раз не вышел. Точнее, вышел другим. А если выйти таким же, как был? Можно ли? Можно, - блеснули наглые искорки в синих глазах. Нельзя, - затуманила глаза серая муть. И человек молчал, и глаза его снова были мертвы. Но ведь блеснули искорки. Как следы на воде. Заметил ли ты их, Лишка? Научи войти и выйти два раза в водоворот жизни. Или хотя бы сам научись. А потом отдай – без сожаления, без остатка.

***

Она жила. Жила и сама не знала, жизнь ли это. А если не жизнь, то что? Когда своя смерть отказалась от тебя, отдала, а вторая взяла, взяла твою смерть, слившись с ней воедино – что получилось? В тот раз она нашла в себе силы ничего не дать смерти. И та дала ей… Её? Что она ей дала? Или кому она её отдала? И можно ли назвать жизнью то, что происходит сейчас?

Сколько уже это продолжается? Тридцать, сорок, шестьдесят лет? Сто?

- Посмотри на меня, зеркало. Сколько лет прошло? Где мои морщины? Где седина?

Зеркало врёт. Так не бывает. Да, она ведьма, но кому же, как ни ей знать, что бывает, а что нет? И она знала, многое знала, но всё изменилось… Кроме отражения в зеркале.

Иногда хотелось умереть. Но стоило вспомнить клубки змей в глазах князя, ставшего Архистратом… Вдруг не примет Смерть? Отказалась ведь. Или примет - и вернёт. Такая вечность пугала. Пугала и такая смерть, которая и не смерть уже, и не жизнь. Мёртвая вечность.

А если оставить всё, как есть? Не стремиться к этой неживой вечности, остаться в своей – живой вечности, вечной юности. Вечной? Наверное, это тоже страшно. Но мёртвая вечность еще страшнее. И поэтому женщина снова и снова смотрела в зеркало, снова и снова ему не верила, но снова и снова боялась что-либо изменять. Она уже изменила один раз, сделала то, чего не может быть. Пробовать ещё раз было жутко. Потому что будет только хуже – в этом она не сомневалась. Лучше уже не будет, просто не может уже быть лучше. Потому что всё изменилось.

А Архистрат по-прежнему сеял вечность по миру. И с некоторых пор мёртвая вечность пришла в мир. Смерть-милостивица, спасительница мучеников… Она отдавала. Всё, что брала. А брала всё больше и больше. И хотела взять всё. И даже больше. И отдать.

Что будет потом, когда вокруг тебя, вечно живой, останутся лишь вечно мёртвые? Или тоже - живые? Нет, если своё существование ты не смеешь назвать жизнью, то их – тем более.

Мёртвая вечность. Живая вечность. Велика ли разница?

Женщина смотрела в зеркало. Зеркало не лгало. Хотя и не может быть так.

- Солги мне, зеркало.

Нет, не солжёт. И женщина плакала. Ведьма. Кто кинет камень, кто плюнет в лицо? Ну же! Она заслужила это, она просит об этом. Она снова пойдёт на костёр… Лишь бы всё снова стало на свои места. И не умеющее лгать зеркало не показывало бы то, чего не может быть. То, что есть.

- Посмотри на меня, зеркало…

***

У князя тряслись руки. И душа здесь была не при -:чём – она в пятки ушла, душа его. А руки тряслись. И поджилки тряслись. И наджилки тряслись. И сами жилки мелкой дрожью дрожали. Да и нервишки пошаливали. Так и трясся князь меж трясущихся горбов своего «корабля пустыни», скача по этой самой пустыне. И глаза прикрыть боялся. О сне и речи быть не могло. Потому что во сне был далёкий родственник, который был всё ближе и ближе… Вот он уже рядом. Вот он превращается в кучу кровавых обрубков под взмахами сабли в руках князя… И эта бесформенная, окровавленная масса продолжает приближаться. Все ближе, ближе… Она уже не просто близко, эта страшная куча, она вокруг, она часть самого князя. Нет, сам князь становится её частью, частями – бесформенными обрубками… И собственная рука, перебирая пальцами, оставляя за собой бурую полосу на песке, подползает к лицу, заползает, прикасается… О боже, какой холод! Ледяная рука… Своя… Нет!

Князь просыпается. Где-то в стороне топчется «корабль пустыни». А на лбу лежит маленькая холодная ладонь…

И князь начинает трястись, и страх сжимает холодные твёрдые, маленькие пальцы на горле…

А ладонь исчезает с лица. И исчезают пальцы страха. И становится легко. И рядом – красивая женщина с седыми глазами… Нет, не оговорился, не одумался князь. С лица очаровательной девушки смотрели глаза, глаза цвета… Не белого, не стального, не серебряного. Иначе и не скажешь – седые глаза. Они пахнут, дышат, светятся долгими годами. Прожитыми, увиденными. Седые глаза… Но лицо! Да и фигура…Эх! Князю становится даже жаль, что теперь его мало трогают подобные прелести. А что глаза? В них можно и не смотреть. Раньше ведь никогда не смотрел, даже той душке, которая лишнего наследника-то подарила… Да и эта на неё похожа, как сестра. Да нет, показалось. Да и глаза… А, впрочем, той-то ты, князь, в глаза не смотрел, может, тоже были такие же?

А от этих глаз не мог оторваться князь. Вот так – всю жизнь не смотрел в глаза никому, а тут оторваться не может. Странные глаза. Страшные… Нет, не страшные совсем!

И куда-то уходила дрожь, и душа поднималась из пяток на привычное место. Где, кстати, её место? Осталось ли место для неё, для души-то?

- Ты вставай, путник. Страх и боль я прогнать могу, а вот лень – это уж ты сам. Поднимайся!

И ведь встал. И не тряслось ничего. Будто ничего и не стряслось. И меланхоличный «корабль пустыни» меланхолично стоял рядом и меланхолично двигал челюстями. Эх, плюнул князь на недавние страхи. И забывались страхи. Уже забылись. Были ли страхи?

- Кто ты, красавица?

- Красавица, говоришь?

- Ну, да…

- Сам ты нуда, путник. А я ведьма. Не хочешь кинуть в меня камень? А в лицо плюнуть? А утопить? А на костре сжечь?

- Да ты что, красавица? – опешил князь. А глаза этой… И правда ведьма! И глаза полыхали каким-то странным пламенем. Седым. Видел кто-нибудь, как рыжие кудри костра седеют? Не видел никто безумства пламени, убелённого сединами долгих лет, потому что огонь умирает быстро. Или живёт он быстро? Какая разница, всё равно никто не видел. А костры в глазах ведьмы жили долго. И поседели. И продолжали гореть. И этот мудрый старый огонь и грел, и жёг не в пример своим юным собратьям. И нежнее во сто крат, и во сто крат страшнее.

- Красавица… - тихо шепнула женщина, или кто там она на самом деле. – Не бойся, путник. Не буду я тебя жарить и есть. И глупостей моих не слушай. Я давно уж людей не видела, а тут ты… «Да ты что, красавица?», - неожиданно похоже передразнила князя девка… Девка и есть – не мужик же! – «Да ты что?». Сам ты – что, путник. А я – я кто. Ведьма я. Но ты не бойся, пойдём в дом, говорить будем. Ты рассказывать будешь, я буду слушать. А молчать будешь, как сейчас – съем! Не зря же я ведьма.

И засмеялась шельма хохотливая. Весело ей. Да и князь затрясся. Не от страха, от смеха затрясся. Легко стало на душе. На душе? Значит, есть она ещё? Хорошо-то как!

***

«Странно. Эти люди… Или и не люди уже? Они ведь не живут. Ходят, говорят. Но не строят, не пашут, не любят. Хотя я не видел, может, и любят. Хотя, так посудить, какая у них любовь? Так и ходят – убивают, убивают, убивают… Может быть, это и есть их любовь? Та, которая дарит новую жизнь. Хороши родители, да и дети все в них. Неужели, они забыли, какими были? Или такое существование даёт нечто большее? Что? Вечность, которая пугает живых? Пугает. А эти живут в этом страхе. Вечный страх и больше ничего. Наверное, ты был прав, вождь Кимур-шан, это страх. Вечный страх, который становится привычкой. Что поможет победить страх? Надежда? Та, которая последней умирает? Что толку в надежде, если страх стал привычкой, хотя и остался страхом? Любовь? Видел я их любовь… А наша? Любовь ведь тоже страх. Страх потерять, быть отвергнутым. Но страх. А они уже потеряли все иные страхи, кроме одного – вечного. Что же поможет?».

***

Что-то изменилось. Архистрат даже не заметил, когда. Он давно уже не обращал внимания на то, что творилось на площади во время его проповедей. Не смотрел. Или не видел? А тут заметил. Случайно попалось на глаза лицо в первом ряду. Потом это лицо пропало, и тело осталось лежать в луже крови… Но на следующий день он вновь увидел это лицо. Или другое? На этот раз падали люди вокруг обладателя лица… И на следующий день…

- Легионы ушли в Степь? – спросил он одного из своих офицеров.

- Нет, - чуть слышно пробормотал офицер, уставившись в пол.

- Нет? Посмотри мне в глаза!

Давно забытое чувство своей силы, забытое в этом привычном площадном балагане, жестоком, но рутинном… А теперь! Чувство силы. И горстка тусклого пепла вместо блестящего офицера. А вот ещё один.

- Почему легионы не вышли?

Офицер говорил быстро, много, даже заикался слегка от страха и волнения, и постоянно оглядывался на горстку пепла рядом с собой. Говорил он что-то про то, что Степь отступила. Что-то про Смерть, которая отвернулась от людей. Что-то про людей, возвращающихся из степи, откуда не должен был никто вернуться, особенно эти, которые всё-таки вернулись… Смерть не взяла выкуп, - подумал Архистрат. Но я-то ещё жив! Что же случилось?

- Площадь переполнена, Архистрат. Эти… люди… ждут проповеди.

- Чем тебе не нравится слово «люди», солдат?

- Мне нравится слово, Архистрат. Мне не нравятся те, кого я так назвал.

- Почему же? А, впрочем, время проповеди. Я сам всё увижу.

И он пошёл из зала. А офицер, мельком взглянув на остывшую горстку пепла на полу, облегчённо вздохнул и побежал следом.

А пепел шевелился. Сквозняк что ли? Наверное, сквозняк.

***

А на площади Архистрат увидел Смерть. Не просто смерть, когда люди падают и больше не поднимаются. И не ту Смерть, которая когда-то, глядя ему в глаза, сказала: «Дай!». Он увидел ту самую Смерть из своего сна – безрукую и наглоглазую. Хотя нет, не было у этой Смерти наглости в глазах, да и ничего другого не было. Просто мутная пустота. А руки, ноги, даже головы… У одного вон две головы… В руках. А на плечах – ни одной.

«Хорошо провёл время, Архистрат? Но время не проведёшь».

А потом в нахлынувшем ужасе всплыло ещё одно воспоминание, из глубины прожитых лет, почти с самого дна. Сколько времени прошло с тех пор, а вот теперь вспомнил…

И снова в глаза заглядывала Смерть и просила: «Дай!». А рядом стояла ещё одна и говорила: «Возьми!». И отдавала. Отдавала… Это уже не просто страшный сон, который утром кажется бредом. Это память. Это было.

А рядом с той Смертью, что сказала «возьми!», стояла женщина, девчонка совсем… Ведьма!

***

- Скажи мне, Лишка, сколько времени мы с тобой уже песчинки считаем?

- Знаешь, кое-где время как раз песчинками и считают – сколько их просыплется…

- Ты мне зубы-то не заговаривай! Ты мне скажи, сколько их уже просыпалось, с тех пор, как мы оказались в этой пустыне.

- Не знаю, со счёта сбился. Да и песчинки эти, они ведь всё прибывают и прибывают.

- Это откуда? - спросил старый шут.

- Да вон с тебя песок сыплется!

Потом был смех, бег, даже драка была. Не всерьёз, конечно. А времени и правда прошло – песка не хватит, чтобы сосчитать. Или же хватит, но не хватит терпения тот песок пересчитывать, мерять. А ведь приходится. Так и ходят по пустыне уж который день – меряют песок шагами, время песчинками.

- Ты всё время куда-то идёшь, Лишка. Ты хоть знаешь сам – куда? Зачем?

- Ты всё время меня об этом спрашиваешь, шут. Ты хоть знаешь, зачем ты это делаешь?

- Так ты бы ответил уже старику!

- И в самом деле – уже старику. Сколько тебе лет-то?

- Песчинки считай, недоросль. Когда собьёшься – начинай сначала. И так – пока не надоест.

- А потом?

- А потом снова считай, мальчишка.

- Неужели, тебе так много лет?

- Нет, конечно, но здорово было бы посмотреть, как ты в песке копаешься. На это даже времени не жаль. И всё-таки, куда мы идём?

- Куда глаза глядят.

- А куда они глядят?

- Да куда ноги ведут.

- Тьфу на тебя!

- Тебе бы горб, был бы кораблем пустыни!

- Ага, а тебе бы весло, был бы погреб.

- Причём здесь погреб?

- А причём здесь корабль?

- Плюешься ты очень похоже.

- Ты давай греби, не отвлекайся, погреб. Откуда ты такой взялся на мою голову?

- Так ведь сам меня на руках таскал, старый плут.

- Расскажи кому другому! Таскал я его! Да чтобы я…

- Прямо к монастырю и принёс.

- Что?!! - удивился шут.

- Не что, а кого. Меня и принёс. Шёл, всю дорогу гадости про своего князя говорил.

Шут очень долго после этого смотрел на Лишку и молчал. Потом сказал:

- Тебе бы весло…

- И был бы погреб?

- Нет. И по голове.

Дальше шли молча. Ещё дальше шут снова заговорил.

- Так ты всё помнишь?

- Нет, не всё, но много.

- Кто же ты? – спросил шут. А глаза его стали цепкими, липкими, жёсткими. Страшными стали глаза.

- Я-то? – посмотрел шуту в глаза Лишка. – Я идущий.

- Да иди ты!

- Правда!

- И далеко идёшь, идущий?

- Жизнь покажет.

- Да, жизнь пока… Что она покажет? Было бы на что смотреть. – Глаза шута снова стали какими были. – Ты вон на Смерть посмотри, что в возке у нас валяется. Вот эта покажет. А Жизнь – отвернулась она от нас. Если что и показывает, так всё больше зад. А зад я тебе и свой могу показать, можешь жизнь не ждать. Тощий он у меня, конечно, но зад он и есть зад – есть не просит, он по другому профилю. На нём сидят.

- А мне вот не сидится, старик, - сказал со вздохом Лишка. - И Жизнь я ждать не буду и на зад ей смотреть не стану. Догоню, обгоню, да в лицо гляну.

- Не страшно?

- Чего бояться-то?

- Тебе? Нечего. А другие? Что с ними будет, когда ты Жизнь обгонишь, да лицо своё из-за её плеча покажешь тем, кто следом идут и на зад ей смотрят?

- Другие? Кто? Архистрат? Кимур-шан? Справ?

- Нет. Они – нет. Они уже обогнали Жизнь. Только в лицо смотреть не стали. Не смоги или не захотели. Или там лицо такое, что они дальше кинулись без оглядки. А другие?

- Что мне другие?

- Что… А мне они – кто. Даже ты для меня – кто. А вот для тебя другие – что. Другие они для тебя.

- Тебе бы весло, шут…

- Да по голове?

- Да нет, по голове уже поздно. Просто так – весло бы тебе. Было б чем руки занять. Может, с занятыми руками ты бы язык на время прикусил.

Долго потом молчали. Каждый о своём думал. А потом снова:

- Так куда идём, Лишка?

- Сны мои досматривать.

- А хорошие сны?

- Просто сны. Не хорошие, не плохие. Досмотрим до конца, тогда уж и решим.

- Ну, сны, так сны. А про весло ты всё-таки подумай. Тебе бы весло… Ух! Погреб!

- Тьфу на тебя!

- Ага! И горб бы тебе – был бы кораблем пустыни. Лохань дырявая. И звучит ведь похоже – что Лишка, что лохань. Лохань и есть!

Где-то время песчинками меряют. Так здесь песка вон – море целое. Только что ж это за время? То которое осталось ещё, или то, что уже осталось позади? Мёртвое время. Только ветер иногда с места на место его перетянет, пересыплет. А где-то, говорят, время каплями меряют. Врут, наверное. Какие там капли – песок один кругом. И каждая капля на счету. А может и впрямь, каплями надо мерять? Фляга, фляга, сколько мне жить осталось? И фляга по капле отмеряет тебе ещё один день. А песок вокруг тебя, он мерять не будет. У него этого времени – на всех хватит. Вот он и ждёт всех – меряй, не меряй… Полно у него времени. И если фляга по капле отмеряет, сколько тебе ещё жить, то пустыня – по песчинке, сколько тебе не жить.

Фляга, фляга, сколько мне?… Вот и ещё один день.

***

«…я твоя тень. Но у других, что видишь здесь, нет тел, к ногам которых можно пасть и следом плыть. Все их тела мертвы. Лишь ты один со смертью можешь быть на «ты». Но ты не понял ничего. Иди. Ищи…».

Куда же я иду? Я не знаю, шут. Если я иду на жизнь, то, значит, иду со смерти? Или со смертью. Со смертью на «ты». Лишь я один. Один на один. Один в поле не воин, - говорят люди. А один на один? Где только то поле? Где та смерть, где та жизнь?

11

- Так ты, говоришь – князь?

Князь уже и не рад был, что говорить вообще умеет. Потому что глаза у ведьмы стали – посмотришь и чувствуешь – сейчас съест. И даже чувствуешь, как именно съест. Страшно…

- Ну что ты, красавица! Я ж не виноват. Я ж по рождению.

Женщина отвернулась и говорила, уже не глядя на князя.

- По рождению, говоришь? Знала я одно такое порождение. И сдаётся мне, что не намного ты лучше того, кого я знала. Много в тебе нехорошего, князь. Уходи отсюда, а то ведь…

- От верной гибели меня спасла, а теперь угрожаешь? – князь как-то неожиданно былую уверенность в себе почувствовал. Ну, девка и девка, все они на одно лицо, да до одного места. И вместе с уверенностью оживало у князя то самое место, до которого, значит, все девки. Молодым себя почувствовал князь. А что грозит – пусть. Бабий язык он без костей. А что в глазах увидел? Так почудилось наверняка, с больных-то глаз, с головы нагретой. Ишь! Уходи, говорит. Нет, красавица, я тебя сначала отблагодарю. Знала, говоришь, одного князя? Ещё одного узнаешь.

- От верной, говоришь, гибели тебя спасла? Кому ж она нынче верна, гибель-то? Молчишь? Не знаешь…

- Молчу, красавица, - ухмыляясь, сказал князь и схватил её за плечи. – А что до гибели – какое нам с тобой до неё дело? Мы с тобой сейчас новую жизнь делать будем.

И рванул платье. Даже ударил девку для верности, чтобы строптивость-то сбить. А после к себе повернул. Хороша девка! Всем хороша. И ему сейчас хорошо сделает.

- Ты не сопротивляйся, милая. Ты ж здесь в песке и забыла, поди, о мужиках-то!

А девка и не сопротивлялась. Даже как-то скучно было. Князь кое-как скинул с себя кое-что и хотел уже на пол валить красавицу…

На полу и очнулся. Хохочет тварь бесстыжая!

- Не стоило тебе, князь, такое делать. И впредь не стоит, – говорит стерва, а сама в глаза смотрит. Нехорошо так смотрит. Князь почувствовал, что и впрямь не стоит. Теперь уже навсегда.

- Жизнь, говоришь, будем новую делать? – не умолкала ведьма. – Не нужна миру новая жизнь, и уж во всяком случае, не тобой зачатая нужна. Миру новая смерть нужна. Верная смерть! Всему миру.

И князю стало ещё страшнее. И ожившая вроде спесь пропала навсегда.

А ведьма хохочет.

- Верная смерть! Какая ж она верная, шлюха костлявая? Ей сказали: «дай», она и дала. И всем даёт теперь. И ведь нравится ей это. И сама даёт и других просит: дайте! Верная смерть! Где взять новую? Ты, князь, про жизнь новую болтал? А новую смерть можешь сделать? Я даже родить её готова, новую-то… Да не сможешь ты. Ни жизнь, ни смерть не сможешь, да и сам ты, князь, не рыба, не мясо. Уходи!

Как ошпаренный, вылетел князь из хижины, слыша вслед хохот и вой. Такой хохот, каким смелых пугают. А вой? Бабий вой, жалкий, которого любой мужик настоящий пуще смерти боится. Да и князь испугался, хоть и не настоящий, вроде, уже…

И снова трясся князь меж горбов корабля пустыни. Весь трясся. И подгонял своего скакуна, чтобы только подальше от хохота и воя. Но всё равно в ушах звучат – хоть затыкай уши, хоть вовсе отрежь. Хохот и вой. И сам князь подвывал этому страшному вою. Нет, не подвывал, скулил потихоньку и трясся весь. Маловата была душонка у князя.

***

- Они ждут проповеди, Архистрат.

- Они? - Архистрат выглянул в окно-бойницу. – Зачем им проповедь?

- А как же иначе, Архистрат? – офицер был удивлён. Когда-то он сам стоял на площади. И ушёл с неё живым. Офицер просто не видел того, что видел Архистрат, не замечал…

А Архистрат видел. И боялся. И думал.

- Что ты сделала, ведьма? – думал Архистрат. Он не думал о том, что сделал сам, он был уверен, что стоит в стороне. Он так привык чувствовать себя стоящим в стороне, что уже не верил в то, что когда-то и сам жил, как все эти людишки. Хотя, в то что он жил, он верил. Он и сейчас верил, что живёт. В отличие от этих…

Что ты сделала, ведьма?

Архистрат глянул в зеркало. На себя посмотрел со стороны. И что-то (кто-то?) шевельнулось в глазах отражения.

«Дай!».

И Архистрат вышел на площадь. И дал. Дал всё, что просили, и даже больше.

Я по-прежнему в стороне, - думал Архистрат. И то, что происходит с этими людьми, не касается меня. Я стою в стороне. Я стою в сто раз больше всех их вместе взятых…

Но даже со стороны видеть это было страшно. Так же страшно, как смотреть в зеркало и слышать: «Дай!». Так же страшно, как смотреть сны и слышать: «Время не проведёшь». Страшно.

Что ты сделала, ведьма?

Легко искать виноватых. Легко их находить. И нашёл. Не только ведьма. Ещё ведь и мальчишка этот был, после появления которого всё и началось. Ведьма, может, сдохла давно. А этот… От легионов не доходит никаких вестей. Послать новые легионы? И этих – без рук, без голов… Да, послать. Именно их. А самому остаться в стороне.

Мальчишка… А ведь и правда, с него все началось. Почти сразу после того, как он ушёл. Значит, нужно вернуть. Или догнать? Догнать и вернуть – всё вернуть на свои места.

Что ты наделала, ведьма?

Что сделал этот мальчишка?

Только один вопрос не мучил Архистрата:

Что я наделал?

И мёртвая вечность замирала в его глазах - глазах наблюдателя, Вечного наблюдателя.

Может, пора перестать наблюдать, стоя в стороне? Разные ведь стороны бывают. У той же монеты их две, стороны-то. Монету подбросишь – какой стороной упадёт? Не пора ли поменять сторону? Повернуться на другой бок. На, другой бог. Другой?

***

Где вы, Дети Степи, смеявшиеся в лицо Смерти? Куда делись ваши шаманы, бывшие со Смертью на ты и учившие этому вас? Мудрый Пятый Шаман оказался трусливым подлецом, испугавшимся не боявшихся его. Они умели смеяться Смерти в лицо, потому что лучше всех смеётся тот, кто смеётся в последний раз. И они смеялись, кидаясь в бой, смели смеяться… А теперь? Где ваш смех, герои? Зыбучими песками поглотила его пустыня, оставив молчаливый страх. Страх жизни, страх боя, страх того, что раньше было смертью. Некоторым было стыдно бояться, и они плевали в лицо своему страху, и шли навстречу той Смерти, которая испугала их. Теперь они не смеялись, а плевали ей в лицо… А потом была жизнь, которая уже и не жизнь, или смерть, которая и не смерть вовсе. Что случилось? Молчат вожди, молчат шаманы, не раздаётся «вар-вар-вар» над степью, но тишина не понятна не меньше, а то и больше, чем их странный язык. Не аукнется, не откликнется. Тишина.

Где ты, Пятый шаман? Кто занял твоё место? Кто отучил смеяться смельчаков? Не в лицо ведь тебе смеялись богатыри степей. Не в лицо, а лицом к лицу. И радостна, и весела была их беседа с тобой, и ты смеялся в ответ, Пятый. Почему же смолк твой смех? Почему хочется заплакать храбрецам, почему не искрятся улыбками их клинки? Вернись, Пятый, твои дети устали бояться. Они готовы все уйти к тебе, уйти, как прежде, смеясь. Вернись, Пятый, и улыбнись им…

Не слышит. И не смеются Дети Степи. Молчат. Страшно.

***

Офицер был бледен. Он был молод и горяч этот офицер, прошедший когда-то через проповеди на площади, он был горд собой.

Офицер был бледен. Пройдя площадь, он никогда не смотрел туда больше. Он знал, что вышедших оттуда он увидит в казармах, возможно, и сам будет обучать их. А те, кто не уйдёт с площади – что на них смотреть?

А теперь посмотрел. С площади уходили все, даже те, кто не мог… не должен был уйти. Но шли. А на следующий день снова шли на площадь, чтобы стало ещё больше тех, кто не может… не должен уйти после окончания проповеди. Но уходили. И на следующий день снова возвращались. Офицер был бледен.

- Готовь легионы, офицер, - сказал Архистрат. – Завтра мы выступаем. – Потом добавил: - Готовь только живых, офицер.

Офицер не спросил: «Куда мы идём, Архистрат?». Офицер сказал «да» и побежал выполнять приказ. Он был хорошим солдатом. Живым и послушным. Правда, очень бледен был, но ничего.

Архистрат готовил проповедь. В висках стучало: дай, дай, дай… Он собирался дать. Но уже не стоя в стороне, а находясь в гуще событий, кидаясь в эту гущу. А проповеди? Площадь стала слишком мала для той, что кричала: «дай, дай, дай». Пора было выходить за границы этой площади. И взглянуть на всё изнутри. То есть с другой стороны. Смотреть со стороны, снова, только на этот раз с другой.

На утро гвардейцы покидали Усонь, плотным кольцом окружая Архистрата. А на площади стояли люди… Люди ли? И слушали проповеди. Им уже было не обязательно, чтобы над ними стоял Архистрат. Они самозабвенно пытались убить друг друга, они рвали себя на части, ломали…

Офицер вернулся за какими-то бумагами по приказу Архистрата. Он проезжал мимо площади. Офицеру было плохо. Офицеру было страшно. А обрывки, обломки, осколки человеческих жизней копошились под копытами коня. Пальцы, руки, черви кишок, сердца… И глаз. Просто глаз. Он смотрел на офицера долго, и даже после того как офицер отвернулся. Офицер развернул коня и умчался прочь. Он не стал догонять Архистрата. Он был хорошим офицером. Но он хотел быть живым офицером. Или просто живым.

Архистрат так и не получил те бумаги. Впрочем, они, вероятно, были не особенно и нужны.

СОН

Просто сон. Ни красок, ни звуков. Тишина и темнота. Сон, после которого просыпаешься не в холодном поту и с криком на губах, а отдохнувшим и спокойным. Сон, не как бессмысленная картина, которая то ли из будущего, то ли из прошлого, то ли вообще ниоткуда, а как способ отдохнуть от жизни. Как смерть.

И смерть, которая не приносит отдыха. В которой остаются краски и звуки… И рад бы закрыть глаза, заткнуть уши, но не можешь. Потому что уже закрыл и заткнул, но от тебя уже ничего не зависит. Как во сне. И рад бы проснуться в холодном поту, с криком на губах, но и это уже не дано. Вечный сон, не приносящий отдыха. Краски и звуки, от которых не можешь избавиться даже на миг. И усталость. Вечная усталость. И злость. Вечная злость на весь этот бредовый сон, не дающий отдыха душе, разуму, телу…

Страшно. И ты просыпаешься. В холодном поту и крича от страха. Пока ещё можешь проснуться.

Это был просто страшный сон. Но ты проснулся лишь для того, чтобы увидеть его наяву, таким, каким видит его этот мир, каким видит его этот парень в повозке…

***

- Ты спал, Справ?

- Я убью тебя, Лишка! Когда-нибудь порву эти веревки – у меня достаточно для этого времени – и убью тебя. Потому что ненавижу! И ты станешь как я. И тоже будешь ненавидеть.

Что ты можешь сказать ему в ответ? Разве что, промолчать. Он устал от звуков и красок, но хотя бы от звуков своего голоса ты можешь его избавить.

- Ты спрашиваешь, спал ли я, Лишка? – бесновался парень. – Спал ли я? Да! Когда-то я спал! Даже видел сны. Или не видел. И мог проснуться. А теперь не могу! И ненавижу! Тебя, себя, всех и всё! Чтоб ты сдох, урод! Вместе с этим уродом, что вечно скалится рядом с тобой!

Ты посмотрел на подошедшего шута. На улыбку, вечную, страшную, как вечный сон, не приносящий отдыха. Шут тоже устал от своей улыбки, как устал от своей жизни-сна Справ. Шут и рад бы отдохнуть от неё, но для этого ему приходится смеяться по-настоящему. Смехом, несущим отдых, помогающим забыть о другом, таящемся в вечной и страшной улыбке. Можешь ли ты забыться в настоящем сне, Справ, чтобы забыть о своём нынешнем вечном сне? Нет, не можешь. И поэтому ненавидишь вечную улыбку шута – потому что она может стать настоящей, хотя бы на время. А твоя жизнь – не может. Или всё-таки может?

- Ненавижу!

Может?

- Ненавижу! Ненавижу!

Ненависть. Чувство. Но даже оно в тебе ненастоящее. Ты не испытываешь её, ты просто так живёшь. Или не живёшь. Где искры юной наглости в твоих глазах, Справ?

- Ненавижу…

Ты спал, Справ. Когда-то ты умел это. И умел просыпаться. Как научить тебя этому снова? Этому сну, из которого можно вырваться – с криком, со страхом, но вырваться. Как научить тебя такому сну? Или не сну? А просто научить вырываться из этого сна, который не несёт отдыха.

Ты спал, Справ. Проснись. Испугайся, закричи и проснись…

- Ненавижу!

Нет, это всё ещё сон. Тот же самый. Попробуй ещё раз, парень. И я тоже попробую ещё раз.

***

Зима. Смерть природы, сон природы, отдых природы. Где ты? Как давно твой сон не окутывал мир белым покрывалом безмятежности. Уставшие реки – вечные беглецы, подставляли руки под твои оковы. Зелень платила золотом за право умереть. Золотой кружок солнца в небе становился холодным и бесполезным, каким бывают только настоящие монеты, на которые не купишь лишнего дня жизни. Где ты, зима? Смерть природы, сон природы, отдых природы…

***

- Самое время выпасть снегу, - сказал охотник.

Но снег не выпал. Хотя, в снеге ли дело? И охотник отправился в лес…

… Медведь порвал охотнику живот и горло. Охотник поднялся и отрезал медведю голову. Он отрезал её долго – и пока медведь рвал и расшвыривал в стороны куски его тела, и потом, когда медведь умер. Умер…

… Охотник посмотрел на мёртвого медведя. Потом на себя. Потом он и себе отрезал голову и положил её рядом с медвежьей. Это было забавно. Тогда он взял свою голову в руки, а медвежью водрузил себе на плечи. Так он и пришёл домой. И смеялся зажатой в руках головой, видя, как оседает на пол, держась за грудь, жена…

… А потом они вместе смеялись над его забавной шуткой…

… Другие охотники заперли их в доме и сожгли. Из горящего дома ещё долго раздавался смех. Потом он смолк…

- А голова-то мёртвая, - заметил один из мужиков, глядя на медвежью голову.

- А какая ж ещё она должна быть? – спросил другой. И вспомнил – такая и должна быть. Мёртвая. А не смеющаяся, как та, что держал в руках бывший приятель, которого они только что спалили.

- А чем мы хуже твари бессловесной?

- А чем лучше?..

У каждого своя смерть. У каждого зверя, у птицы… А люди? Чем мы хуже? Чем?

***

- Что ты знаешь об Архистрате, шут?

- Он есть.

- И это всё?

- А тебе мало?

- Я просто хочу понять, как он стал таким.

- Ты хочешь сказать: как он дошёл до такой жизни? – засмеялся шут.

- До такой смерти, шут.

- А какая разница? Теперь?

- Жизнь всё ещё не умеет брать. Когда она научится брать всё…

- То что?

- То всё станет на свои места.

- Скорее, поменяется местами.

- Скорее бы.

Поменяется местами. Лишка не думал об этом раньше, считал, что достаточно просто научить Жизнь брать. Сказать ей: на, возьми… И она станет Смертью. Так ведь нет, не станет она Смертью, она будет всё время помнить об умении отдавать. И будут – неправильная Жизнь и неправильная Смерть. Может быть, люди привыкнут? Люди?

Лишка посмотрел в сторону повозки, где лежал связанный Справ. Люди.

Всё не станет на свои места, а поменяется местами. И те, кто были когда-то людьми, привыкнут.

Где же ты, Пятый шаман Детей Степи? Ведь брал же ты шаманов, приходивших к тебе. Брал, показывая на прощанье иллюзию жизни – от рождения до смерти. Были ли не правы шаманы, приходившие на свидание со смертью, или Лишка, понявший, что они видят лишь иллюзию жизни? Иллюзию. Что-то очень похожее на жизнь, но… Что ещё похоже на Жизнь больше, чем Смерть? И шаманы уходили. По-настоящему. Вслед за иллюзией.

Смерть для каждого своя. И Смерть одна на всех, слившая в себе множество смертей. Но чья была первой? И как велико это множество, слитое в единой Смерти? Неужели, и правда – на всех одна? Одна на всех Жизнь, одна на всех Смерть. Один на один, все на всех. Жизнь, почему ты так легко отдаёшь нас? Оставь хоть немного. Потому что, когда Смерть будет одна на всех, места для Жизни не останется. А сейчас? Есть ли ещё место для неё?

***

Ночью Справ порвал верёвки. А потом бурдюки с водой. А потом оторвал головы степным лошадкам, которые возили его в возке по пустыне. А потом он убежал.

Лошади умерли. Как он умудрился сделать это с одной-то рукой? Впрочем, это и не важно. Важно, что умудрился. Силён, однако.

«Я убью тебя, Лишка».

Хорошо придумал, Справ.

- Хорошо придумал твой друг, - сказал шут. – Он не стал нас убивать, как лошадей. Он дал нам умереть по-своему.

- Он и не мог бы убить нас как лошадей, шут.

- Это ещё почему? Если он одной рукой умудрился оторвать голову лошади, да так, что и не пикнули лошадки, что он, по-твоему, с нами не смог бы так же?

- Так же не смог бы. Потому что лошади мертвы.

- Конечно! С оторванными-то… Хм! И правда мертвы. А, может, он и нас с тобой сможет - так?

- Все мы немного лошади… Но не сможет. Потому что лошади мы совсем немного. А так-то мы люди.

- Ага, много. Не хочу быть человеком, хочу быть лошадью.

- Чтобы какой-нибудь однорукий оторвал тебе голову?

- Именно для этого. Вот поживу ещё немного, пока не надоест, а потом стану лошадью. Иго-го! – заорал внезапно шут. Ну, как? Похоже?

- Очень. Хочешь, я тебе прямо сейчас голову оторву?

- А сам хочешь?

- Что? Лошадью стать?

- Нет. Голову мне оторвать?

- Не хочу. Боюсь.

- Да ты не бойся. Когда мы умрём от жажды, то оторвём друг другу головы, и будем гулять по бескрайним просторам, пиная их перед собой.

- Просторы?

- Головы. Хотя, можно и просторы попинать, конечно.

- Ладно уж, пошли, старый мерин.

- Это ещё почему?

- Сам же говорил, лошадью хочешь стать. А какая ж из тебя лошадь? Мерин и мерин.

- Кто бы говорил! Жеребчик!

- Кляча старая!

- А ты… Почему кляча? Я - кляч. И не старая, а в полном рассвете сил. Ладно, хватит о нас, о лошадях, давай снова о просторах. Куда идти-то?

- Да туда же, куда шли.

- Это куда?

- Это туда, - неопределенно махнул Лишка в сторону половины горизонта.

Шут сравнил обе половины и с сомнением пожевал губы.

- А почему не туда? – указал он в сторону второй половины.

- А какая разница?

- Дойдём – увидим. Веди.

Трудно быть во главе множества людей. Так же, как и на голове стоять. Но то – во главе многих. Там кровь к голове прихлынет, прикрикнешь и дальше идёшь, ведёшь. А когда во главе одного? Ты его, получается, ведёшь, а он тебя доводит, да из себя выводит. Из себя… Во главе, вообще, трудно быть. То кровь к голове, а то и вовсе голову теряешь. Хорошо, что пока не по-настоящему. А то ведь все мы немного лошади, но много – люди. А двое – это много или мало? Ни то, ни сё. Вот и идут по пустыне два… Не люди, не лошади. Два ишака! Ослы! И друг друга так и называют.

Все мы немного лошади, много – люди, а так – ослы. И так тоже. Вот так-то.

12

Справ шел следом за Лишкой и шутом. След был виден хорошо – они особенно и не таились.

«Я убью тебя, Лишка. И ты станешь таким, как я».

Других мыслей у Справа и не было. Хотя нет, была ещё одна.

«Ненавижу!».

Не чувство, а именно мысль. Навязчивая такая, назойливая. А спроси его, что ненавидит-то? Ответит: всё. А спроси его, за что ненавидит. Ни за что не догадаешься, что он ответит.

«За всё», - скажет. И ведь прав будет. За что ещё можно ненавидеть всё, как ни за всё? Вот и ненавидит. И идёт следом. И шаг за шагом:

Ненавижу…

Ненавижу…

Ненавижу…

***

Архистрат наблюдал за битвой. Со стороны, как привык. И думал о том, на чьей стороне выступить. Нет, не так он думал. «Наше дело – сторона», - думал он. Эту, свою сторону он выбрал уже давно.

Архистрат наблюдал за битвой. Сражались ордынцы и один из легионов. Судя по всему, сражались уже давно. Он уже видел нечто подобное на площади во время последних проповедей. Что-то подобное.

Как долго продолжается эта битва? Как долго ещё будет продолжаться? И воины упрямо рубили, рвали друг друга, падали, снова вставали… Откуда такая ярость? Что они ищут в этой битве? Смерти? Они не находят её. Тогда, может быть, забытья? Хотят забыть о том, что с ними стало, обо всём забыть. Забыть обо всём… Это, наверное, тоже похоже на смерть.

И человеческие обрывки, обломки, обрубки ползли, рвались навстречу друг другу и продолжали рвать, рубить, стараясь забыть обо всём и хотя бы так заменить смерть. Эта битва будет долгой. А потом куски людей, не способные уже сражаться и даже просто двигаться, будут вынуждены вспомнить обо всём. Но пока они продолжали сражаться. Пытаясь забыть, хотя бы сейчас, хотя бы на время.

Архистрату не было страшно. Ему было скучно наблюдать за этой битвой. Поэтому он поехал дальше.

А битва продолжалась.

***

Было нечего есть. Что ещё хуже – было нечего пить.

- Нечего, нечего здесь у меня… - бормотал себе под нос шут.

Было не о чём думать и говорить. Разве что, о том, что нечего пить и есть. Точнее, о том, как было бы здорово, если бы было, что пить и есть.

- Слушай, Лишка!

- Что?

- Сдаётся мне, что мы с тобой уже пару дней, как умерли от жажды, но просто не замечаем этого.

- Но пить-то мы хотим.

- А это последнее, о чём мы думали при жизни. Точнее, единственное, о чём мы думали перед смертью. Вот теперь и будем всю оставшуюся нам вечность хотеть пить. И даже когда будем пить, так и не сможем напиться. Хоть море выпей. Это вроде наказания посмертного.

- Сдаётся мне, что у меня иное посмертное наказание – никак не вечная и неутолимая жажда, а гораздо хуже.

- И что же это за наказание? Что может быть хуже жажды?

- Ты!

Они даже смеялись. А потом брели дальше. И хотели пить. Всё-таки они были ещё живы.

***

У князя тряслись… Всё у него тряслось. Кто-то методично и сильно встряхивал его за ворот когда-то богатого наряда. Встряхивал когда-то богатого князя. И когда-то богатый князь, трясясь, приходил в себя.

- Ты кто? – спросил кто-то трясущегося князя. Трясти-то он князя перестал, но князь и без того трясся. Возраст, знаете ли. Да и обстановка…

- А ты что, сам его не узнаешь? – спросил у кого-то ещё кто-то. – Не узнаешь? Так на меня посмотри! Вспомни, как рожу мою рваную промывал, а после на себе тащил. А кто меня разукрасил, помнишь?

- Неужто – князь? Не узнал, - признался первый кто-то второму. – А ведь и правда! Богатым будешь, князь.

Князь, наконец, узнал их обоих. Особенно того, второго, который его первым узнал. Шута своего. Улыбается. Или нет? Не разберёшь теперь, когда улыбка с лица не сходит, а если и сойдёт, то только вместе с лицом. И второго узнал. Лишка его зовут. А ведь и забыл уже про них, думал, что умерли. А, может, и впрямь - умерли? Вон как выглядят – сущие мумии. Как и сам князь.

- Мы умерли? – спросил князь двух знакомых мумий.

- Нет ещё. И сдаётся мне, ты будешь первым, - сказала мумия-шут. Легко так сказала, с улыбкой. Будто пошутила. А потом продолжила: - Ты помнишь, Лишка, я предлагал тебе головами поменяться, а после попинать их по пустынным просторам? Я нашёл голову, которую лично мне будет куда как интереснее пинать. Вот эту, - и на князя, значит, показывает.

- Нет. Не дам, – возразила вторая мумия. – Как-никак, а отец он мне.

Отец вжал голову в плечи и смотрел на Лишку. Какой ещё отец?

- Хороший отец! Я тебе рассказывал, как он к тебе слугу с удавочкой посылал?

- Я и сам помню. И монастырь помню. Это ведь он меня туда отправил, а ты отнёс. И я там жил. Как едва ли ещё когда буду жить. Там у меня другой отец был, но и про этого я не забывал. А ты, князь, помнишь про мою мать?

Князь помнил. Он совсем недавно вспоминал о ней. Напомнила ему ведьма… А теперь ещё одно напоминание. Сразу два. И кого из них больше бояться стоит, это ещё вопрос. Потому что хоть и сказал парень, что не даст голову оторвать… Наследник. Наследил ты, князь. Каково теперь идти по своим следам? Из огня да в полымя.

- Зря, Лишка, - вздохнул разочаровано старый шут. - Я бы всё же оторвал ему голову. Хотя, ты, конечно, прав, тебе же нужно, чтоб он тебя признал, да в завещании помянул. В здравом уме и трезвой памяти. А оторви мы ему голову – кто ж поверит, что он в здравом был уме? А, князь? Меня помянешь в завещании?

- Да, конечно… - забормотал князь.

- Конечно. Видишь, Лишка, с тем, что он умрёт раньше меня, он уже согласен. И это правильно.

- Откуда ты здесь взялся, князь? – спросил Лишка. Наследник, значит.

И князь рассказал. Как корабль пустыни по этой самой пустыне бежал. Как в постоянной тряске уснул князь, да и вывалился из-за горбов корабля. А корабль так и потрясся дальше. А князь дальше уже полз.

- Далеко уполз? Откуда бежишь-то?

- Да ведьма там одна. Чуть не сожрала.

- Ведьма?

И князь рассказал. Не всё. А кое-что и наврал. Чтобы ведьма ведьмой показалась наследнику, чтобы не решил туда идти.

- Ведьма, говоришь?

И князя снова начало трясти. Потому что наследник захотел увидеть эту ведьму. Вот тебе и из огня да в полымя. И обратно. И туда, и обратно сразу. И князя трясло.

- Пошли, пошли, княже. А-то за нами идёт один – он-то тебе голову точно оторвёт. Одной рукой. У него это запросто.

И пришлось идти. А шут всё время оглядывается и рукой машет – будто плетью бьёт. Смешно ему, старому уроду.

***

Ордынцы появились как из-под земли. Хотя, почему – как? Потому что не из-под земли, а из-под песка. Они выкапывались рядом, вокруг, посреди войска Архистрата. И начинали убивать. Начинали – потому что до конца убить сейчас никто не мог. Но и начало было ужасно.

Гвардейцы быстро перестроились и откинули неживых, но те продолжали лезть на копья, прыгали в строй поверх высоких щитов, кидались в ноги… Тогда в ход пошли мечи. Гвардейцы рубили умело – удар, и нет у ордынца головы, удар – и ордынец разваливается на две части… Ордынцев было немного, но даже с таким их числом не было времени, чтобы каждого рубить на двадцать кусков. А иначе с ними нельзя. И Архистрат скомандовал отступление. И сам бежал впереди. Трудно идти во главе многих людей, а уж бежать во главе – во сто крат труднее, потому что всякий норовит наступить тебе на пятки, обогнать… И Архистрат остановил коня, дав себя обогнать. И оглянулся. Позади шевелились обрубки ордынцев, и слышалось «вар-вар-вар». Для кого «вар-вар-вар», а для кого и «ненавижу, ненавижу». Никто в войске Архистрата не понимал языка Степи. Кроме самого Архистрата. Может, именно потому, что именно ему были адресованы эти слова. Вар-вар-вар.

Ненавижу.

Ненавижу…

***

Ведьма. Кто придумал это слово? Её бабку называли целительницей, мать – ведуньей. А её – ведьмой. Даже когда благодарили за что-то. Спасибо, ведьма. А потом отблагодарили сполна. Вода, огонь… И медные трубы, как обещание новых воды и огня. И тогда захотелось жить. И проснулся дар, давший возможность заговорить со Смертью. А ведь ещё бабка крючконосая бормотала: «Видишь, какая я старая, внучка? Старая карга, как говорят люди. А жить хочу. Но не буду. Срок подошёл. Не заговаривай со Смертью, внучка. О чём бы ни договорилась с ней – продешевишь. Не заговаривай со Смертью, внучка».

И не заговаривала. И Смерть стороной обходила. Своя Смерть. Но тогда там была чужая, рядом с которой стояла своя. И испугалась ведьма. И заговорила. «Продешевишь», - говорила бабка. Права была. Слишком дорого обошёлся договор. А как снова заговорить с этой чужой Смертью? Где ты, князь, хотевший жить? Кто ты сейчас? Давай, князь, снова позовем наши смерти и поговорим.

***

- Куда дальше, князь?

Мальчишка хотя бы не звал его отцом, уже легче. Мальчишка… Хорош мальчишка, однако!

- Туда, - махнул рукой князь. Он давно уже махнул на всё рукой. Назад к ведьме? Вместе с шутом, который пользуется каждой возможностью, чтобы показать князю изуродованное лицо? Да, пожалуйста! И князь махнул на всё рукой. И шёл. И вёл. А по ночам оглядывался и не видел никого. «Идёт за нами один. Так он тебе голову оторвёт». Врёт старый урод! Никто за ними не идёт. Просто убить не могут – честные, а отпускать не хотят. Сбежать? Куда?

- Куда дальше, князь?

- Туда.

- Ты в прошлый раз в другую сторону махнул.

- Да? – князь с удивлением взглянул на свою руку, будто впервые видел, будто эта рука сама собой машет, куда хочет. Шут тоже поближе подошёл. На князя глянул, после тоже на его руку уставился. С нездоровым каким-то интересом. Потом потрогал руку, старый урод. Потом понюхал. И укусил.

- Ты что? – заорал вышедший из задумчивости князь, отдергивая руку. – Ты что?

- Сам ты – что. А я – кто. Кто я, Лишка?

- Шут ты гороховый.

- А что ж он меня «что» обзывает?

- Хватит дурачиться.

- Это ты ему скажи, - кивает на князя. – Машет руками как мельница – куда ветер дует.

- Ну и что?

- А мы туда идём, между прочим!

- Куда ветер дует?

- Нет, куда этот флюгер машет! Слушай, Лишка, давай всё-таки оторвем ему голову!

- И у тебя рука поднимется?

- Батюшку твоего завалить? Раз плюнуть. Хотя, может ты и прав, не поднимется рука. Я уже ноги с трудом переставляю, еле-еле силы нахожу языком ворочать, - старый шут покинул усталым взглядом ненавистного ему князя. Вздохнул разочарованно. - Нет, не поднимется рука.

- Так поберёг бы силы, - посоветовал Лишка. - Заткнулся бы на время.

- Не могу. Ноги еле волочу. А вот присяду отдохнуть – и уже не поднимусь, протяну ноги-то. Так и с языком. Замолчу сейчас – никогда уже говорить не смогу… И нечего меня уговаривать! Я знаю, как ты был бы этому рад, но не дождёшься. Не замолчу я. И не присяду…

Так и шли. А шут всё болтал и болтал, без умолку и без толку. Просто так болтал. Боялся, что если замолчит, то уже навсегда, потому и не умолкал ни на секунду. Так и ползут три мумии по пустыне. Живые мумии, если такое бывает. Такое бывает. Просто мумий сейчас уже нет, потому что нет смерти. Только живые мумии и остались. Одни ещё пока живые, другие уже… Хотя, что вам рассказывать? Сами всё знаете.

- Куда дальше, князь?

И снова машет князь рукой.

- Туда.

А потом они всё-таки останавливаются. И валятся на песок. И спят.

***

Князь проснулся. Князю не спалось. "Ведь никто же за нами не идёт, - думал князь. – Ведь врут же оба!". А там, впереди ведьма. И седой огонь в её глазах. И князь побежал. Побрёл. Пополз. Только бы не возвращаться туда. Знать, не на всё ещё махнул рукой…

Однорукий человек смотрел на князя с интересом. Интересно ему было, что же у князя внутри. Князь смотрел на однорукого с ужасом. Князь вовсе не спешил узнать, что же у него (у князя, а не у однорукого) внутри. Ни к чему ему такие знания. Много будешь знать – не состаришься никогда. Князь был и так уже не молод, но всё равно хотел состариться. И побежал. Побрёл. Пополз... Остановился. С одной стороны однорукий с его интересом. С другой – наследник со своим шутом. И где-то ещё ведьма… Куда бежать? Князь остановился, сел и молча смотрел, как подходит к нему однорукий. А тот подошёл, культю на плечо князю положил, вторую руку протянул, ухватился покрепче… И отпустил.

Что, князь, сидишь не жив, не мёртв? Что больше – не жив или не мёртв? Вот и однорукий тебя за своего принял, так что весь интерес к тебе потерял. Что с тобой, князь?

Однорукий отвернулся и отошёл. Князь пощупал голову, шею – вроде всё на месте. Значит, ещё жив. Даже жаль. Князь устал бояться и трястись от сотен своих страхов. Князь умереть хотел. Всё равно как, лишь бы умереть. Лишь бы не бояться больше. А можно ли больше? Всю жизнь боялся – куда же ещё больше? Больше – это ещё и всю смерть бояться. Хочешь ещё и всю смерть бояться, князь? И жизнь, и смерть. И всюду страх. И князь смотрел на однорукого. И боялся. Думал о ведьме. И боялся. Вспоминал Архистрата. И боялся. Оглядывался на шута с наследником. И боялся. Даже не думая, не вспоминая, не глядя, не видя, всё равно боялся, боялся, боялся… Куда больше-то?

***

Сколько снов ты уже видел? Что ты видел в них? Ты убивал и умирал. Умирал и убивал. Кровь, крик. Сотни снов об одном. О тебе. Твои сны. Неужели ты больше ничего и не делал? Только убивал и умирал, умирал и убивал? Жил ли ты? Живёшь ли сейчас? Нет, сейчас ты спишь…

СОН

- Здравствуй, Смерть.

- Здравствуй, лекарь. Я заберу этого человека.

- Я не отдам его тебе. Он ещё слишком молод. Он должен жить.

- Кому он это должен? Тебе? Чтобы утвердить твою веру в свои силы, лекарь? Ты сделал для него всё, что мог. Теперь моя очередь.

- Твоя очередь? И что же я могу сделать для тебя, Смерть? Чем ты больна? От чего тебя вылечить?

Смерть засмеялась.

- Моя очередь? Ты понял это так? Ну что ж, попробуй помочь мне. Хочешь меня осмотреть?

И ты сказал:

- Да. Я хочу осмотреть тебя, Смерть.

И она показала себя. Это был долгий осмотр. Это был твой самый странный пациент. Чем больна Смерть, лекарь? От чего ты её лечил? И кто следующий на очереди к тебе? Жизнь? От чего ты будешь лечить её?

- Не знаю. Я сначала её осмотрю. Это займёт много времени.

А тот больной? Смерть забыла о нём тогда. У неё было занятие интереснее. Она показывала себя тебе. Ты видел её? Что ты знаешь о Смерти? Ты…

И просыпаешься. Что ты узнал о смерти в этом сне? От чего ты её лечил там? Чем она больна здесь?

«Чем ты можешь помочь мне, лекарь?».

Пока не знаю Смерть. Дай, я тебя осмотрю.

«Смотри».

Ты просыпаешься и смотришь.

***

Проснувшийся Лишка смотрел на шута. Оглядывался вокруг и снова на него.

- Где князь? - спросил он убитого жизнью старика.

- Что, соскучился? - ухмыльнулся шут.

- Нет, просто мне сдается, что ты его убил и съел. А потом закопал остатки.

- А тебе жалко? Кстати, остатков и не было, я целиком его… Ещё и пальчики облизывал – сначала его, потом свои. На тебя вот теперь смотрю с каким-то новым чувством…

- Нечего так на меня смотреть! Мало того, что не поделился…

- В том-то и дело, что мало! - кривя в улыбке шрам рта, воскликнул шут. - Вот и не поделился.

- И всё-таки, где князь? - прерывая хатянувшуюся шутку, повторил вопрос Шишка.

- Убёг, должно быть. Наверное, захотел со Справом познакомиться.

- Куда мы вчера шли, шут?

- Туда, - махнул тот рукой. – А что?

- Пошли дальше. Искать князя у меня нет никакого желания.

- А у меня есть одно. Нет, не князя искать. Пить и есть. Мы ведь скоро сдохнем, Лишка. Сколько мы уже так?

- Я не считал.

- И я. Но что-то слишком долго.

- Ладно трепаться, пошли.

Лишка встал и сделал несколько шагов. Сзади раздался смех.

- Что хохочешь?

- Помнишь, я сказал вчера, что если остановлюсь, то больше уже не смогу идти?

- Ага, - подтвердил Шишка, - и если заткнёшься на секунду, то больше уже не слова не сможешь сказать.

- Так вот я и не могу, - давясь смехом, прошипел шут.

- Что не можешь? Ты же сидишь и треплешься без умолку!

- Да иди ты, дурень! - отмахнулся шут. - Встать я не могу! - прохрипел шут и снова рассмеялся. – Иди ты!…

Потом он лёг и закрыл глаза.

***

Ты когда-то нёс меня на руках, шут. В самом начале моей жизни. Что же я теперь - должен тебя всю жизнь тебя на своём горбу таскать? Ох, тяжёлый ты какой! Так ещё и треплешься всю дорогу, старый болтун. Боишься, что если замолчишь, то уже навсегда. И я боюсь. Так что, болтай, трепись, неси всякую чушь, шут. А я буду нести тебя. Не молчи. Говоришь, значит, жив ещё. Впрочем, сейчас и неживые говорят. Нет, ты ещё жив, шут! Потому что не сворачиваешь мне шею, а держишься за неё. Держись. Крепче держись… Вон, почти пришли. Дом… Дом? Держись, шут.

***

- Здравствуй, путник.

- Здравствуй, хозяйка. Помоги ему.

И женщина кинулась к шуту. Помогать. И почему-то ты сразу понял, поверил – поможет. Красивая-то какая… Ты ещё кое-как помог ей занести шута в хижину, увидел бадью с водой, а потом упал. Так и не напившись. И всё время смотрел на неё. А потом она оглянулась, и ты заглянул в её глаза, и только потом… Уснул? Умер? Нет, умирать, увидев эти глаза, не хотелось. Потому что это было похоже на сон. Пусть будет сон…

СОН

…И в её глазах я увидел жизнь. Всю свою жизнь. Все свои жизни. Но меня не было в её глазах – только моя жизнь. Она отняла её у меня так легко, как это делает только смерть. Она. Сама любовь. И в её глазах – жизнь. И мне некуда больше идти. Я остановился перед ней, я останусь с ней рядом. С моей жизнью, которая в её глазах. С моей смертью, которая в её воле. Стоило ей приказать, и я умер бы по её слову. Но она молчала, и ради одного её слова я тоже был готов умереть. Слова "да". Слова, ради которого я хотел бы жить. Я заблудился, я не знал, куда идти дальше, я шёл за ней. За моей Жизнью…

13

- Почему ты всё время молчишь, мальчик? – спросила ведьма.

- Наверное, я умер. Увидел тебя и умер. После этого можно умирать.

- Что, так страшно?

- Прекрасно…

- Шутник. Ты знаешь, сколько мне лет?

- Нет. А это важно? Ты ведь тоже не знаешь, сколько мне.

И они, в который уже раз, встретились взглядами. Седые огни отражались в мёртвых глазах. Отражались рыжими языками живого пламени. Каким и должен быть огонь – живым и юным. Юным, потому что быстро живёт огонь, не успевает стариться.

- Я люблю тебя.

- Как ты можешь говорить такое? Что ты знаешь обо мне?

- А что я не знаю о тебе такого, что могло бы заставить меня разлюбить?

- Ты не знаешь многого.

- И за это я тоже люблю тебя! Люблю…

- Меня? Ведьму?

- Тебя. Больше жизни люблю.

- Больше жизни? Значит, умереть за меня готов? Или убить? Или жить за меня хочешь, мальчик? Хочешь мою жизнь? Прожить её, пройти воду, огонь…

- …Медные трубы, палаты князя-Архистрата и две смерти у изголовья его постели – его и твоя.

- Откуда ты знаешь?

- Я не знаю, откуда я. Из своих снов. Я снюсь сам себе. В одном из этих снов…

- Это хорошие сны?

- Нет. Это кошмары. Потому что в каждом сне надо что-то сделать. И я не помню, когда просыпаюсь, сделал ли я то, что был должен. А это важно. Но – не помню. И, наверное, очень много не сделал. И от меня при этом уже ничего не зависит – проснулся и всё, конец… Засыпаю в одном сне, просыпаюсь в другом. Просыпаюсь другим. Но я видел сон и о тебе…

- Про воду, огонь, трубы медные да смерти разные?

- Нет. Про тебя. Сон, в котором я увидел свою жизнь. Всю её увидел. И знаешь, где? В твоих глазах.

- Другие боятся смотреть мне в глаза.

- А я боюсь больше не заглянуть в них. И ещё… Мне приснилось… Если ты скажешь мне: умри, то я умру. По-настоящему.

- И ты хочешь этого?

- Не знаю, но я готов и на это, ты только скажи…

- И ты убьёшь за меня, умрёшь за меня и даже жизнь за меня проживёшь, если попрошу… Не умирай за меня, мальчик, я сама хочу за себя умереть. Но не могу. Никто в этом мире не может. Даже ты. Даже если я скажу тебе: умри.

- Я смогу. Ты только скажи, и я всё смогу.

***

«И огни в твоих глазах теряли седину, молодели. Сколько тебе лет? Огонь быстро живёт, но огонь вечно молод… Мне не важно, сколько тебе лет. Я не хочу уснуть и проснуться в другом сне, в котором не будет тебя. Это будет на самом деле кошмар. Я люблю тебя больше жизни. Я к тебе шёл через все эти жизни, через все эти сны. Шёл именно к этой жизни, именно в этот сон. Нет! Не хочу, чтобы это было сном. Хочу, чтобы это было реальностью, а всё остальное – сном, пусть даже кошмарным. А если всё-таки и это лишь сон… Что ж, я не буду просыпаться. Я буду жить в твоих глазах. Всю жизнь. Всю, которая есть. И новую хочу создать, ту, которая ещё будет. И только с тобой. Я люблю тебя, удивительная женщина, зовущая себя ведьмой. Наверное, это и называется – околдовать. Не расколдовывай меня, не надо».

***

Шут предпочитал не оставаться в хижине. Не хотел мешать. Он брал с собой флягу с водой и уходил. «Пойду, - говорил, - песчинки посчитаю». Однажды даже действительно начал считать, но быстро бросил. Не так уж и важно было, чем там занимаются «молодые», может, просто сидят молча да друг на друга смотрят. Но даже этому нельзя было мешать. Потому что это слишком личное – смотреть друг на друга. И видеть друг друга. И только.

Он возвращался, и эти двое были всегда рады ему. Дети совсем. Даже хозяйка, которая говорит, что прожила бог знает сколько лет, а то и он не знает… Девчонка совсем. Не смотря на всё прожитое да пережитое – девчонка. И этот, который на жизнь идёт, тоже ведь мальчишка ещё. Пусть сидят, милуются.

Шут был уверен, что, реши он подсмотреть, чем они сейчас занимаются, то застал бы их сидящими друг подле друга и друг другу в глаза заглядывающими. И ведь он прав был. Дети ещё совсем.

Поэтому он старался не возвращаться подольше. Чтобы не мешать им смотреть. Видеть и не видеть. Видеть друг друга и не видеть всё остальное. Какое им дело сейчас до жизни, смерти?

***

Шут уснул. Он опять пробовал считать песчинки, и на этот раз считал долго. А потом уснул. А проснулся от того, что кто-то схватил его за шею.

«Справ, - подумал он. – Сейчас голову оторвёт. У него это запросто - одной левой. Или какая там у него осталась?».

Но рук было больше, чем одна. И даже больше, чем две. Его схватили, связали, заткнули кляпом рот и куда-то поволокли. Человек семь. Вот и лошади их. Его закинули на спину одной из лошадок и уже совсем собрались куда-то везти… «Как там Лишка? Предупредить бы. А-то ведь они там совсем ничего вокруг себя не видят».

А потом раздался крик. Уже темнело, поэтому кричавший показался просто тёмным силуэтом на фоне неба. Рядом с ним был ещё один силуэт, и у этого второго чего-то явно не хватало… Руки! Справ? А кто же первый?

А первый шёл, потом упал и полз, полз в направлении остановившихся всадников, собиравшихся увезти куда-то шута. Справ глянул на этого первого и тоже пошёл к всадникам. И они решили, что смогут с ним справиться. Они обнажили клинки и пошли ему навстречу. А он убил их. Всех. Шут продолжал болтаться поперёк седла одной из лошадок и смотрел на этих двоих. Справ подошёл к одной из лошадей, обнял её одной рукой… А потом начал откручивать ей голову. Это было страшно. Потом Справ отошёл чуть в сторону и стал смотреть на убитых им всадников и лошадь. Всадники начали подниматься. Лошадь осталась лежать. Тогда Справ подошел к убитым им людям и оторвал им головы. Всем. А они снова поднялись на ноги. Тогда он оторвал им ноги. И руки. Потом подошёл к убитой им лошади и лёг рядом. Он тоже хотел бы больше не подниматься - как и она. Но кто сможет убить его так же, как он убил её – навсегда? А чуть в стороне копошились в песке обрывки человеческих тел.

А потом поднялся на ноги тот, чей силуэт шут увидел первым. И этот первый подошёл к ближайшей лошади, снял бурдюк с какой-то жидкостью и начал пить. Шут узнал его – это был князь. Полуживой, но… Полуживой? Не жив, не мёртв. Почему же тебя не убил Справ, а, князь? Не стал проверять, встанешь ли ты с оторванной головой. Может, потому, что ничего живого в тебе уже не осталось? А то, что пока ещё дышишь, и сердце бьётся – в том ли дело, князь? Для Справа – нет, для Справа ты такой же живой труп, как те семеро, разорванные им на части, как и сам он.

Шут и сам не знал, как ему удалось развязаться. Князя-то Справ не тронул. А на шуте очень даже мог проверить – встанет ли тот без головы. Самому шуту проверять это не хотелось. И, кое-как развязавшись, он погнал лошадь прочь от этого места. Справ смотрел ему в след с любопытством, или чем-то очень похожим. Князь смотрел ему вслед с ненавистью – узнал.

***

Разведчики не вернулись. Архистрат не волновался и не боялся. Человеком больше, человеком меньше…

- Куда ушли разведчики, офицер?

Офицер ответил.

- Поднимайте людей, офицер. Мы трогаем туда.

- Всех людей, Архистрат?

- Всех, - сказал Архистрат. И добавил, словно сам себе: - Человеком больше, человеком меньше…

- Что-то ещё, Архистрат? – спросил офицер.

- Нет. Ничего.

Потом офицер быстро поднял людей, также быстро они построились в боевой порядок (о походном они здесь давно забыли), также быстро двинулись. Туда, где пропали семеро разведчиков.

***

Справ смотрел вслед лошади, уносившей незамеченного им человека. Знакомого человека. Потом посмотрел на других лошадей… Что-то прорычал и пошёл пешком. Вслед за тем, что ускакал на лошади.

- Ты куда, мертвяк? Ты не можешь просто так меня бросить!

Справ посмотрел на князя почти с удивлением, будто только что увидел это существо. Это существо шло за Справом, но он был не против. Это существо раз удивило его. Не жив, не мёртв от страха, - говорят люди. О князе тогда можно было сказать то же самое. Не жив, не мёртв – что его трогать? А теперь будто ожил.

- Ты за этим уродом с рваной рожей? Подожди, я с тобой. Я его сам убью, а ты мне поможешь. Подожди только…

Князь привык к своему мёртвому спутнику и перестал его бояться. Не жив, не мёртв от страха? А если страх пропал? Значит, просто жив?

- Подожди, мертвяк, я с тобой…

Справ не стал ждать. Он подошёл к князю и открутил ему голову. Это существо больше не удивляло его. Про него нельзя было сказать: не жив, не мёртв. Он был просто жив – что же в этом удивительного?

Справ подождал ещё немного – поднимется ли этот… человек?.. с оторванной головой? Поднялся. Тогда Справ оторвал ему руки и ноги. А потом пошёл по следам ускакавшей лошади. Здесь его больше ничего не интересовало.

- Подожди, - хрипела вслед голова князя. – Я с тобой. Я тоже хочу его убить.

Справ не обернулся. Он не хотел убить, ему было просто интересно… Но он ничего не хотел. Даже убить. Князь тоже скоро перестанет что-либо хотеть. Не жив, не мёртв. Ничего удивительного.

***

«Твои губы, глаза, волосы… Я задыхаюсь звуками твоего смеха, я тону в глубине твоего взгляда. Каждый твой жест, малейшее движение сводят меня с ума… За что мне это счастье – быть с тобой? Как же долго я искал тебя, именно тебя, тебя одну. Что жизнь, что смерть? У меня есть ты. Я прикасаюсь к твоей ладони, я окунаюсь в твои глаза, глажу твои волосы, целую твои губы… Я люблю тебя…»

***

Шут не помешал им. Когда он вернулся, они снова смотрели друг другу в глаза, но на этот раз видели что-то большее… Когда шут вернулся, они снова просто смотрели друг другу в глаза…

Или всё-таки помешал? Не до этого сейчас, дети.

- Меня чуть не украли, потом чуть не убили!

- Чуть – не считается, шут.

- Да, со мной вообще теперь никто не считается. Но у меня есть новость. Чуть не поймали меня воины Архистрата. Живые. Он что-то ищет. Возможно, нас. Возможно, он и сам здесь…

- Воины Архситрата тебя чуть не украли. А кто тебя чуть не убил?

- Два наших знакомых – Справ и князь.

- Где ты их встретил?

- Там же, где меня поймали легионеры.

- Наверное, они скоро будут здесь.

- Они уже здесь, Лишка, - сказала Она.

Над Степью стояла стена поднятой кем-то пыли. Сюда кто-то шёл. И их было много.

- Мы сможем убежать?

- Нет.

- Тогда побежали.

Они бежали. Но одной лошади на троих мало будет. Зачем бежали-то? Просто чтобы хоть что-то делать. Не убежали.

***

Ты посадил её на коня, а сам остался на пути у Архситрата. Один в поле не воин. Ты не убивал их, ты оставлял им жизнь, но так, чтобы не скоро пришли в себя. Бил, прыгал глупой птицей, взмахами крыльев поднимавшей бурю. Хорошо быть птицей! Спасибо, наречённый отец за науку.

Ты давал ей время уйти. Достаточно времени… Но почему-то ей было не нужно время. Ей был нужен ты. Она вернулась. Зачем? А глупую птицу, которой был ты, сбили на лету. Очередной прыжок закончился падением. Ты умел падать и умел подниматься. Но на этот раз не смог. Мир куда-то пропал. Темнота и тишина. Неужели, смерть? Нет, сон. Непонятный, ненужный, бессмысленный…

СОН

Песок. Арена. Трибуны. Опять…

Толпа. Стадо. Или как это называется по-другому? Публика…

Кричат. Боятся и радуются. Радуются и боятся. Боятся радоваться и радуются возможности бояться. Боятся смело, у всех на глазах. Боятся за того, на арене, вскрикивают от страха за него. За его жизнь… За его жизнь, за которую они заплатили деньги, за возможность радоваться и бояться. Заплатили. За жизнь. Где только взять такие заплаты?

Двое на арене. Изящный человек в кричаще ярком наряде, с кричаще ярким плащом, окруженный криком этой толпы, заплатившей за его жизнь. Он молчит. Неправильная капля в бушующем море. Спокойная капля. Не похожая на все другие, как может не походить на другие капли только капля. Совсем неправильная капля. Неправильный человек. Он устал задолго до того, как вышел на эту арену. Он уже выходил на неё много раз, а теперь устал. И вышел на арену, не думая о том, выйдет ли он с неё. Он думает о деньгах, которые должен. И о деньгах, которые должен получить за этот выход. Если, конечно, выйдет с победой… А если не выйдет? Тогда всё – конечно. Последняя остановка. Человек устал.

Бык тоже устал. Он уже выходил на эту арену. И выходил с неё. Он устал не меньше, чем этот человек напротив. Напротив, он устал даже больше. Устал убивать этих двуногих уродов с красными тряпками в руках. И пока ещё не красными тряпками на худых и гибких телах. Но это можно исправить. И ты исправишь это. Этот человек не выйдет с этой арены – ты не затем вышел на неё, чтобы остаться, но затем, чтобы оставить её гордо, делая вид, что подчиняешься этим трусам, которые появятся на арене, когда человек с красной тряпкой в руках сам станет красной тряпкой.

Бык устал. Он позволил разозлить себя и позволил человеку напротив забыть об усталости. А потом он позволил человеку забыть обо всём.

Только кредиторы остались недовольны – сумма страховки не покрыла их расходов. Они больше не будут давать в долг таким ненадёжным людям, что могут умереть в любой момент.

У быка не было кредиторов и должников. Была сытая жизнь и красивые смерти на арене. Своя жизнь и чужие смерти. Твоя жизнь… И ты устал от неё. Но эти, на арене, регулярно меняя друг друга, так и не смоги тебя убить.

А однажды ты проломил ограду, и эти, на трибунах (толпа? стадо?), пытались спастись. Напрасно. Ты позволил им забыть обо всём. Они больше не радовались и не боялись. Их больше не было. Всё больше и больше…

Они усыпили тебя. Быков убивали лишь эти – с красными тряпками на арене. Убивали или умирали. А те, кто следил за этим – они не убивали вас, они усыпляли. Сон. Ещё один.

СОН…

- Здравствуй, ведьма, - сказал Архистрат.

- Здравствуй, князь, - ответила она.

- Я забыл отблагодарить тебя, ведьма. Вода, огонь… Воды здесь мало, и топить тебя в колодце я не буду. Я тебя просто сразу сожгу ведьма. За то, что ты сделала.

- Я заслужила это, - сказала она.

Ты пробовал вырваться, порвать веревки… Нет!

- Здравствуй, мальчишка. Ты нашёл ответы на свои вопросы? – спросил Архистрат. – Что ты сделал с моим миром, мальчик?

- Что ты сделал с ним, Архистрат?

- Я не делал ничего. Я стоял в стороне и смотрел… Вот и сейчас я вижу со стороны, что тебя волнует судьба этой ведьмы. Ведь волнует? Тогда можешь не волноваться, я предскажу тебе её судьбу. Сейчас её привяжут к столбу и разожгут костёр. Потом я подарю тебе её пепел.

Губы, глаза, волосы… Пепел…

- Сожги меня, Архистрат.

- Ты ищешь смерти, мальчик?

- А кто не ищет её в этом твоём мире? Где смерть, Архистрат? Что в твоих глазах, Архистрат? В них смерть. Я искал её и нашёл. Неужели ты не понимаешь, что смерть – в тебе? Ты виноват в том, что происходит!

- Я не виноват. Я в стороне. Ты ищешь смерти? Ты не найдёшь её. Я оставлю тебя жить. А её сожгу.

Не так много дерева среди песка, и легионеры начали разбирать хижину.

- Это будет славный костёр, Лишка. Вот увидишь.

А потом Архистрат стал смотреть мимо тебя. И что-то испугало его. А потом стоявшие рядом с тобой тоже повернулись. А потом кто-то кого-то убивал у тебя за спиной, а Архистрат смотрел туда и не мог оторвать взгляд, как во сне, когда и рад бы отвернуться, развернуться, побежать, но не можешь. Как во сне…

Архистрат снова видел этот сон про однорукую смерть. Наяву. «Время не проведёшь…».

Веревки лопнули, и ты упал. И поднялся – ты умел это. А рядом с тобой стоял Справ.

- Я буду бить тебя, Лишка, - сказал его мутный взгляд. – Больно и обидно. Ты бил меня, чтобы заставить идти. А зачем буду бить тебя я? Решай сам. Может, тоже затем, чтобы ты шёл.

Губы Справа оставались неподвижны. Кто же сказал это? Не мутные же его глаза. И где-то в мутной тине пробивались наглые синие искорки…

- Я буду бить тебя больно и обидно. Как когда-то ты бил меня, чтобы заставить идти.

И он бил. Так, как ты сам его учил. Больно и обидно.

- Иди! – пробивался голос из трясины мёртвого, мутного взгляда.

- Иди!

Больно и обидно. Ты падал и поднимался. Но этого было мало. Надо было идти. И он бил. Снова и снова. Чтобы заставить тебя…

А где-то на горизонте столбом поднималась пыль.

- Орда, Архистрат! – кричал кто-то.

И воинство Архистрата строилось в боевые порядки, забыв о тебе, о женщине у столба, об одноруком неживом… И Архистрат уже не мог оставаться в стороне, он прятался в глубине строя и всё время смотрел на Справа. А Справ продолжал бить тебя. Иди!

А шут помогал Ей уйти от столба. Губы, волосы, глаза… Ещё одна причина жить, умирать, идти. По-настоящему идти сквозь настоящее. Идти в будущее, если жив, или в прошлое, если мёртв. По-настоящему.

Ордынцы налетели молча. Ты узнал лицо одного из них, пусть даже и измученное вечным страхом. Здравствуй, Кимур-шан.

- Ты обещал освободить меня от вечного страха, Лишка, - кричало его лицо.

- Иди, - кричала муть в глазах Справа.

И рядом была та, в глазах которой твоя жизнь, в руках которой твоя смерть.

Ну же, иди!

***

Её глаза просили меня: «Живи».

Глаза Архистрата шипели мне: «Умри».

Взгляды Справа и Кимур-шана скрещивались с моим взглядом подобно клинкам и требовали: «Убей».

Жить? Для чего?

Умереть? Почему?

Убить? За что?

Живые и неживые. Любящие и ненавидящие. Кого-то не хватало… Мёртвых.

И я посмотрел в Её глаза. И там была не только моя жизнь. Там была ещё одна жизнь – вечная, лишенная смерти. Седые огни… Ты помнишь, я сказал, что умру по твоему слову? Не проси меня жить, прикажи мне умереть.

- Я не могу, - шепнули Её губы.

- Я не умею, - сказал Жизнь в Её глазах. Жизнь, не умеющая брать.

Это просто, Жизнь. Только скажи мне: «Умри».

И Жизнь шепнула: «Умри».

И я умер. Умер от жизни. Она взяла…

На, Жизнь, бери, мне не жаль.

И я успел посмотреть в глаза Архистрата, в которых шевелилась вечная Смерть, не знающая Жизни. И я зачерпнул её сполна. Всю, до дна. И змеи, нет, одна многоглавая змея извивалась в моих руках, а потом вошла в меня и столкнулась с вечной Жизнью, полученной мною из другого взгляда… Жизнь, научившаяся брать и Смерть, умеющая отдавать…

«Убей», - требовали взгляды Справа и Кимур-шана. И где-то на глубине глаз Справа блестели звездами знакомые наглые огоньки, а из глаз Кимур-шана уходил вечный страх.

Убей.

И я столкнул их в себе – ненастоящую Смерть с ненастоящей Жизнью. И убил. Их больше не было. Всё становилось на свои места – не менялось местами, а становилось на свои. Приходила новая жизнь, просто жизнь…

И Её глаза, Её губы снова просили меня: «Живи».

И я жил. По-настоящему.

А глаза Архистрата кричали: «Умри».

И я знал, что умру. По-настоящему. Потому что в его глазах не было змей, похожих на вечность, не было вечной Смерти. В них были усталость и старость. Мне даже стало жаль его. Потому что он тоже теперь умрёт, ему не удастся остаться в стороне…

А Дети Степи снова смеялись в лицо привычной Смерти, Пятому Шаману. И со смехом гнали своих лошадей навстречу легионерам Архистрата. Чтобы умирать по-настоящему, как умирают храбрецы, как должны умирать Дети Степи – в бою.

И легионеры принимали бой. И умирали, и убивали. По-настоящему.

- Спасибо! – крикнул мне Кимур-шан и кинулся на копья бронированной черепахи. Он снова умирал у меня на глазах, но теперь умирал на самом деле, чтобы остаться в прошлом, где и должны быть мёртвые.

Я не заметил, как кинулся в мою сторону Архистрат. Это заметил кто-то другой. Однорукий парень, который уже был когда-то мертв, и теперь снова… Клинок Архистрата застрял в могучем теле, а сам Архистрат, получив солидную оплеуху отлетел на несколько шагов. Справ крикнул ему вслед что-то непонятное: «Время не проведёшь, старик!». Но тот понял. И сжался больше, чем от полученной оплеухи. А потом Справ повернулся ко мне… Он, даже с мечом в груди, жил ещё достаточно долго, чтобы дойти до меня и ударить. Больно и обидно. Как хотел. Как я заслужил. У него была тяжёлая рука и наглый взгляд. А потом он умер, так же нагло глядя в глаза совсем ещё юной смерти. И она приняла его. Он ещё прошептал мне: «Спасибо», - а потом ушёл за ней. За своей смертью. Туда, откуда не возвращаются.

За что вы благодарите меня, умирая? Те, кого я хотел бы видеть живыми? Не за что меня благодарить… Вы и благодарите за это – за ничто. Отдых, сон без сновидений и пробуждения.

Спасибо. Не за что.

***

- Что, Архистрат? Каково это – быть не в стороне, а в самой гуще?

- Я убью тебя, мальчишка!

- Ты и сам умрёшь, старик.

И он понимал, что умрёт. А ещё он хотел убить этого мальчишку, который вернул миру смерть. Всему миру, всему в мире. И ему, Архистрату, тоже. И при чём здесь весь стальной мир? Архистрат не хотел умирать.

- Я убью тебя, и всё станет на свои места!

- Всё и так на своих местах, безумец. Неужели, ты не понимаешь?

Архистрат не понимал. Он хотел жить, не важно как, но жить. Он оглядывался в поисках Смерти, он готов был отдать ей всё, что угодно, лишь бы не брала. Хотя бы только его…

- Ведьма, я заплачу! Помоги мне!

- Все мы заплатим за то, что совершили, князь. И цена для всех одна – Жизнь. Я сама заплачу свою цену. И ты…

- А я не буду! Я не хочу! Слышишь меня, Смерть? Чего ты хочешь? Жизней? Я дам тебе, сколько пожелаешь! Хочешь?

Не хочет она. Она берёт со всех поровну. И со смеющегося ей в лицо Сына Степи, и с шагающего с мрачной решимостью ей навстречу гвардейца-легионера… И с тебя, Архистрат.

***

Снег. Снова шёл снег. Мир снова хотел отдохнуть, и собирался сделать это сейчас. Снег. Здесь? А почему бы и нет? Теперь всё будет начинаться с начала, а для этого всё должно закончиться. И всё заканчивается…

Где-то рядом лежал Архистрат. Случайная стрела. Я видел, как он умирал. Быстро. Можно сказать, повезло. А вот ещё одна стрела… Эта уже моя. Тоже случайная. Что там бормотали степняки? Смерть меня не берёт? Хотя, кто ж их «вар-вар-вар» разберёт кроме них самих? А если и разберёт кто, то поймёт, что ошибся. Вот она, моя смерть… Который уже раз.

- Это снова ты, Смерть?

- Да, это снова я.

- Для каждого своя… Только моя смерть и ничья больше… Куда теперь?

- Сначала ко мне.

- Отдых. А потом – сны. Где я проснусь в следующий раз?

- Я не знаю. Я всего лишь Смерть. Ты готов?

- Нет. Дай мне ещё немного времени. Досмотреть этот сон.

- Хорошо. Я жду тебя…

***

Она стояла возле своей разобранной наполовину хижины. Ведьма… И в Её глазах была вся моя жизнь. Потому что во мне её уже не было.

Шут тащил меня к ней на себе и смеялся. Я тоже смеялся. Я знал, что мне уже не поможет никакой лекарь, будь он хоть трижды ведьмой и колдуньей. Но когда я сказал об этом шуту, он только засмеялся ещё громче. И сказал, что она обязательно поможет мне. И я буду жить. И шут смеялся. Сквозь слёзы. Хорошо смеялся шут. И я смеялся вместе с ним, даже лучше, чем он. Я смеялся в последний раз. Хорошо смеётся тот, кто смеётся в последний раз.

Неси меня, шут. Помоги мне приблизиться к Ней и снова заглянуть в Её глаза. Спасибо, шут…

- Вытри слёзы, любимая. Я же говорил, что в твоих глазах вся моя жизнь. Вытри же слёзы, я не вижу её.

Но Она всё равно плакала. Но моя жизнь оставалась где-то в глубине Её глаз. Её и моя. Наша общая жизнь. Спасибо тебе, шут, за те часы уединения, что ты дарил нам. Особенно за часы в этот, последний день. Часы уединения. Единения. И часть моей жизни осталась в Ней. Я уже не увижу эту новую жизнь, но пусть она сейчас посмотрит на меня из глубины Ее глаз…

- Я люблю тебя, - сказала Она.

- Я тоже люблю тебя, - ответил я.

- Живи, - попросила Она. – Ты же говорил, что будешь жить и умирать по моему слову, ты же обещал…

- Прости. Я больше не буду умирать. Обещаю. Это последний раз.

Я знал, что не сдержу своё обещание. Что снова буду жить и умирать, и в каждой жизни буду искать Её. И обязательно найду. И снова буду умирать рядом с Ней. И каждый раз буду обещать, что больше никогда не умру. Что это – последний раз… Я не хочу больше умирать. Хочу умереть в последний раз, хочу сказать Ей правду…

- Я больше не буду умирать. Это последний раз. Я обещаю.

Но я снова лгу Ей. И снова буду искать Её – в каждом новом сне, в каждой новой жизни…

- Пора, - шепнула моя Смерть.

- Пора, - сказал я.

Она больше не плакала. Я был благодарен Ей за это. Она улыбнулась и поцеловала меня. Я был… Теперь уже – был.

А потом пришёл сон. Новый сон.

СОН

- Идущие на жизнь прощаются с тобой! Прощай!

Он смотрел им вслед. Он прощал их. Идущих на жизнь…

Когда мир меняется, когда всё в нём становится с ног на голову, разбивая её при этом, а потом и ноги ломая себе; когда всё приходит в беспорядок и покидает привычные места, когда хаос захлестывает мир, тогда приходят они. Лекари, убийцы, палачи – кто угодно, кто нужнее. Идущие на жизнь. И ставят всё на места. Откуда приходят? Об этом не знают даже они сами. Кто они? Кто угодно – пророки, государи, палачи и жертвы, поэты и нищие, врачи и сумасшедшие, люди и не совсем люди, и совсем не люди… Кто нужнее, кто способен всё изменить. И они меняют. Простите их за это, когда они уйдут.

- Идущие на жизнь прощаются с вами. Прощайте…

Прощайте. Их, себя… Это не трудно – прощать. Пусть всё забудется, как дурной сон. Пусть всё плохое и будет всего лишь сном. Достаточно только проснуться, и всё станет на свои места. Вот и этот сон закончился…

СОН

- Рота! Сорок секунд – подъём!

СОН

- Доброе утро, любимый. Пора вставать.

СОН

- Сынок, вставай, опоздаешь в школу.

СОН

- Вставай, соня, всю жизнь проспишь…

***

Всю жизнь. А потом ещё одну. И ещё.

Эй! Пора вставать!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге