Обложка И солёной травой...

И солёной травой...

Sergey Semenov

0% прочитано
Стандартный
Sergey Semenov

И солёной травой...

Уроборос

Невзирая на кажущуюся простоту этого слова, можно отметить его действительно философский смысл, скрытый в самом его корне KOLOBOK = KOLO, т.е. "круг, колесо, окружность". Я думаю, нет смысла напоминать о том, что Круг является одним из величайших и древнейших оккультных символов (наряду с Треугольником, Квадратом, Пентагоном и Точкой). Круг, не имеющий начала и конца, является упрощенным изображением Великого Змея - Уробороса. Андрей Кравчук

Он с трудом приподнял веки и окинул всех присутствующих тяжёлым взглядом. Наступил предел болевого порога, шагнув за который, тело становится равнодушным к боли. Да, он не чувствовал боли, её просто не осталось, но оставалась ненависть, пронзительная и острая, словно жало осы. И не к толпе служителей церкви испытывал он это бодрящее на дыбе чувство, и не к палачу, чей взгляд не выражал ничего, кроме равнодушного профессионализма, а к не найденному им убийце. Слишком рьяные поиски вампира, выпившего кровь восемнадцати детей, навлекли подозрение на него самого. Его схватили, когда он следил за маленькой девочкой, гуляющей далеко от дома. Умный воин рассчитывал поймать убийцу возле предполагаемой жертвы, но был пойман сам. Ни осиновый кол в его руках, ни горячие уверения, что он - охотник, а не убийца, не убедили горожан. Его едва не разорвали на месте, но вовремя прибывшие власти, во главе с епископом, не позволили разъярённой толпе лишить себя удовольствия в таком деле, как выбить, выжечь, выломать из странствующего воина признание, так необходимое для всеобщего, пусть и временного, спокойствия. Удовольствия, однако, он им не доставил, потому как признаваться ему было не в чем, а терпеть он умел. Но всякому терпению наступает предел. Вот и у него он наступил. Сплюнув на пол кровь, воин поднял глаза к потолку и прохрипел: - Будь ты проклят, вампир! Клянусь, я и с того света тебя достану… Последнее что он увидел, это сверкнувшие в прорезях маски глаза палача. - Сделай что-нибудь! Он должен признаться публично! – нервно сжимая золотой крест, висящий на груди, выкрикнул епископ. Палач кивнул головой и пошёл туда, где готовил тела казнённых к погребению, где сжигал тех, кому погребения не полагалось, где жил сам. В маленькой, похожей на келью, комнатушке он достал с полки сосуд с тёмной жидкостью и щедро пропитал ею мягкую, льняную тряпицу. Вернувшись, он приподнял за волосы поникшую голову, протёр тряпицей лицо пленника и несколько секунд не сводил с него внимательного взгляда, потом отпустил голову, и она безвольно свесилась на грудь. - Увы, монсеньор… Преступник мёртв. - Ты перестарался, палач, - сквозь зубы процедил священник и, дёрнув щекой, повернулся к окружающей его немногочисленной свите, - Справедливость восторжествовала, хоть и не полностью. Но именно так мы сообщим горожанам: вампир пойман, благодаря Всевышнему, и мёртв, согласно его воле. Раздался глухой стук. Снятое с дыбы тело упало к ногам мучителя. Епископ поморщился: - Расчлени эту мразь и сожги. - Хорошо, монсеньор, - склонил голову палач. - Сейчас сожги! – взвизгнул епископ, - Я хочу почувствовать запах его горящей плоти! - Это не займёт много времени, - усмехнулся палач и взвалил тело на плечо, - Последуете за мной? Епископ, раздумывая, нахмурил брови. Видя его колебание, палач хмыкнул: - Там очень грязно, монсеньор, и дурно пахнет. - Я останусь тут, палач, - епископ обвёл взглядом всех присутствующих, - мы все останемся и подождём финала свершающегося правосудия. Через пять минут раздались глухие удары топора, ещё через десять потянуло запахом горящего мяса, и камера пыток опустела. ***

Он падал в чёрный бездонный колодец. Безобразные руки с корявыми пальцами высовывались со стен, стараясь схватить его и оторвать кусок плоти. Иногда им это удавалось, и тогда острая боль пронзала насквозь. Внизу кто-то громко ухал и хохотал так, что внутри всё леденело, несмотря на удушающий жар вокруг. В последний раз, ощущения были особенно сильные и больные. « Я лечу в ад?» - подумал он, и в ту же секунду почувствовал, как кто-то невидимый подхватил его и понёс наверх к прохладе и свету. Этот кто-то нёс его всё выше и всё быстрее так, что захватывало дух. - Господи…, - простонал он и открыл глаза. - Неее… Не он… Я это, - улыбнулся ему незнакомец, - Не узнаёшь? Что-то знакомое было во взгляде тёмно-карих глаз, но что именно, он не мог вспомнить, потому отрицательно качнул головой. - Ну, потом вспомнишь. На-ка вот, отпей ещё. Жидкость в бокале была тягучей, пряной и тяжёлой. Словно упругий шарик она прокатилась по пищеводу, упала в желудок и за минуту проникла в каждую клеточку тела. - Сейчас ты заснёшь. Ожоги затянутся недели через две. Ещё неделю – на полное восстановление, - пояснил незнакомец и виновато поморщился, - Надо бы восстановиться, воин. Через три недели он начнёт охоту. Обрывки мыслей затрепетали, намереваясь собраться в единое целое и вернуть память. А незнакомец, тем временем, взял со стола круглый медальон, поглядел на него и спросил: - Странное у тебя имя … Уроборос… Откуда такое? - Не знаю… Медальон – древняя семейная реликвия. Такая древняя, что поколения три не помнят её истоков. Таким именем называют каждого седьмого мальчика в нашем роду, - машинально ответил он и вскрикнул от вспыхнувшего болью сознания, - Палач!? Тело немедленно отозвалось ответной вспышкой боли, и палач тут же наклонился к нему с бокалом: - Тихо… Тихо… Да, это я. Давай-ка, копи силы и найди его, - он заботливо поправил подушку, прикрыл воина лёгким покрывалом, - Я поверил тебе… Перед смертью все, кто был тут до тебя, проклинали епископа, меня, естественно, но никто не обещал вернуться с того света и убить вампира.Никто! Уроборос растерянно оглянулся по сторонам: - А как же… Где? Почему?... - Ты задаёшь слишком много вопросов, - нахмурился палач и тут же хитро улыбнулся, - Отвар из трав сделал твоё дыхание незаметным, а кусок старой овечьей шкуры и кости от свиного окорока убедили всех, что ты расчленён и сожжён. Наклонившись над воином, палач прошептал: - Если через три недели вампир не начнёт своей охоты, я убью тебя… ***

Сначала пробормотал что-то наружный дверной засов, потом сонно скрипнули своё «Ой-ёёё-ёй» ржавые дверные петли, и дверь открылась. Палач мрачно уставился на Уробороса: - Двадцать вторая ночь прошла спокойно, воин… Уроборос повертел в руке острый осиновый кол, что оттачивал, и неожиданно бросил его в руки палача: - Держи! Палач ловко перехватил оружие и спросил, прищурившись: - Думаешь, он затаился? Уроборос поднялся с места, сделал несколько шагов по комнате и остановился у крошечного окошка, повернувшись спиной к палачу, сжимающему кол в руке: - Выпусти меня в город, если веришь до конца и не хочешь лишней жертвы. Я думаю его спровоцировать… Иначе он может затаиться надолго. Палач с сомнением покачал головой: - До этого он каждый месяц убивал ребёнка, а два раза - двух. Уроборос задумался: - Я могу ошибиться, но мальчик, которого последним нашли обескровленным, был достаточно крупным… Палач тоже немного подумал и согласился: - Возможно, ты прав. Если он убивал двоих, то это были младенцы или дети до года… Уроборос повернулся к нему лицом и едва успел поймать осиновый кол. Палач усмехнулся: - Держи крепче своё оружие, воин. Снова недовольно проскрипели петли, но засов не издал ни звука. Путь был свободен. ***

Через три ночи город трясло от волнений: в окрестностях появился призрак сожжённого вампира с осиновым колом в руках. Его видели после заката на дороге возле повозки торговца фруктами, потом его заметила на опушке женщина, поздно возвращавшаяся из леса с корзиной лесной малины, на рассвете третьего дня он постучал в окно башмачника и тут же исчез, оставив старика в полувменяемом состоянии. Волосы призрака светились в темноте голубовато-зелёным светом. Так же светились его руки и осиновый кол. Днём горожане с проклятием потрясали кулаками, а вечером прятались в дома. Они даже успели сложить злободневную песенку: «Злой вампир не любит свет. Злее твари в мире нет. Кол осиновый готовь, а иначе выпьет кровь.» Шестилетний побирушка-сирота распевал эту песенку, сидя возле церкви. Спустились густые сумерки, площадь опустела. Парнишка пересчитал монетки и с радостью заметил, что их значительно больше, чем в предыдущие дни. Весело посмеиваясь, мальчуган опустил монетки в карман и уже собрался уходить, когда скрипнула дверь, ведущая на колокольню, и ласковый голос позвал его: - Подойди, дитя, я дам тебе золотой. Что помешало ему кинуться и схватить блеснувшую в лунном свете монетку, он и сам не понял, но вместо того, чтобы побежать со всех ног к человеку в рясе, мальчишка вдруг попятился и яростно замотал головой: - Нет… Нет… Не надо… - Подойди, кому говорят! – громче выкрикнул монах. - Нет… - Стой на месте! - пророкотал он уже грозным басом, и ребёнок испуганно замер, парализованный необычайной зычностью голоса и властной интонацией. - Не подходи к нему! Подойди ко мне, - неожиданно раздался не менее грозный, но более спокойный голос. С высоченного, старого дерева на землю спрыгнул некто в коротком плаще. В его правой руке необычным сине-зелёным цветом светился осиновый кол. Ни минуты не мешкая, паренёк бросился к неизвестному. - Встань возле дерева и никуда не уходи, - приказал ему незнакомец и откинул капюшон. Длинные, светящиеся волосы упали на плечи. - Призрак…, - прошептал монах, истово перекрестившись. Но призрак не исчез, а медленно подошёл к нему, откинул капюшон с его головы и удивлённо присвистнул: - Звонарь? Ты - вампир? - Я - не вампир, - залопотал звонарь, подобострастно падая в пыль перед призраком, - Я только хотел вечной жизни! Если раз в месяц выпивать полтора литра детской крови, то будешь жить вечно! – он забылся на мгновение и приподнялся, назидательно подняв вверх указательный палец, - Это – древнее учение чёрных алхимиков говорит! - Мразь! – прошептал сквозь зубы Уроборос, вонзая кол прямо туда, где трусливо трепетало сердце детоубийцы, жаждущего вечной жизни. Без единого звука звонарь завалился на спину. Уроборос заглянул в стекленеющие глаза, удовлетворённо вздохнул и вздрогнул, почувствовав, как его осторожно потянули за край плаща. Маленький попрошайка глядел на него снизу вверх: - Возьми меня с собой… - В преисподнюю? - усмехнулся Уроборос и провёл пальцем по грязной щеке мальчугана. След на коже тут же таинственно засветился. Паренёк вытер лицо, потёр ладошки и тихо засмеялся: - Это краска такая? – он обхватил Уробороса за ногу и глубокомысленно изрёк, - Нет… Ты - живой… Ты - тёплый… И… Добрый… Воин присел перед ним на корточки: - А вот об этом никто не должен знать, а то подведём к неприятностям очень хорошего человека. Понятно? – Он щёлкнул мальчугана по носу, - Скрываемся тихо. Идёт? - Ага, - прошептал парнишка, хватая его за руку, - Побежали… Прежде чем уйти, Уроборос тщательно вытер кол краем плаща, основательно уничтожив остатки таинственной краски. ***

- И охота тебе взваливать на себя такую обузу? - бурчал палач, придерживая за узду вороного мерина. - Ничего, - улыбался Уроборос, поправляя шляпу на сидящем впереди него мальчугане, - Вдвоём веселее. - Не веселье это, а обуза, - продолжал недовольно высказываться палач, а сам проверял прочно ли сидит мальчишка на лошади. - Мы не быстро, - успокоил его воин, - ночь длинная, пока все очухаются, далеко ускачем, да и вряд ли нас кто-то хватится. - Ну-ну, - снова пробурчал палач и протянул ему увесистый кошелёк с золотом, - Держи. Хватит на первое время. И вот это держи, - на луке седла повисла котомка, - Перекусите, как подальше будете. Уроборос крепко пожал протянутую на прощанье руку: - Спасибо, что поверил… За всё спасибо… ***

Первым на труп звонаря наткнулся епископ….

А боги ли?

Она смотрела на меня, такая красивая, что и в домашнем махровом халатике нежного бледно-розового цвета напоминала кинозвезду с плакатов старого Голливуда: лукавый взгляд, волосы небрежно рассыпанные по плечам и сами плечи - мягкие, покатые, зовущие.

«Боги», - подумал я, жадно притягивая её к себе. Дальше как в юности: из прихожей - прямиком в спальню. Я соскучился, она тоже. Можно было и в прихожей, но хотелось почувствовать её всем телом. Потом мы ужинали на кухне, и она улыбалась:

- Три ложки сахара на бокал – прямой путь к ожирению.

- Четыре, - напомнил я, подумав про себя:" Пустячок, всё равно – боги."

Она уснула, разметав по подушке волосы, а я включил планшет (люблю работать по-старинке). Набросок стиха никуда не годился. «В топку» - решил я и услышал:

- Прочти?

- Да ну… Ерунда. Тебе не понравится.

- И всё-таки…

Я зачёл и приготовился к разносу, другого стих не заслуживал, а она всегда была честной со мной.

Она слушала, закрыв глаза. Пряди пепельных волос безжизненно замерли на подушке.

- Божественно…, - выдохнула она.

- Неужели? – засомневался я и быстро переделал набросок, - А так?

- Ещё лучше.

Я улыбнулся:

- Спи, девочка, - и подумал про себя, - А боги ли?

Она послушно закрыла глаза и через минуту уже спала. Пепельная прядь упала на лицо, но обнажила бархатную родинку на шее. Родинка была чуть больше, чем надо. Чуть больше… Именно этот факт стал последней каплей. Я вышел из спальни и набрал нужный номер. Ни приветствия, ни какой-либо реакции на поздний звонок, только вопрос:

- Есть замечания?

- Модель не соответствует оригиналу. Практически отсутствует собственное мнение.

Пока я спал, она ушла, послушная вызову главного компьютера лаборатории с названием «Мы возвращаем прошлое». А вечером мне позвонили. Голос принадлежал уже не роботу, а человеку. Вздохнув с раскаяньем, он предложил:

- Модель улучшена. Не хотите повторить?

- Спасибо. Нет.

Я вышел на балкон, посмотрел на звезды и спросил:

- Как ты там без меня, родная? Прости…

Это была не она

Она стояла напротив меня, одетая в красную юбку и белую кофточку. Что-то такое летящее, воздушно-прозрачное и при этом безвкусное до изжоги.

Всё та же улыбка-аванс на большее, всё то же длинное каре с чёлкой и всё та же одежда, лишённая любого намёка на элегантность. Я лучше помню её без одежды и не очень определённо готов ответить, что она предпочитала носить чаще всего: брюки или юбки, кофточки или обвислые джемпера, наверное, всё понемногу. Прикид зависел от настроения, места, куда мы отправлялись развеяться, и общества. Чаще всего это были наши однокурсники на дискотеках и в маленьких кафе, реже моя мать, ещё реже шапочно знакомые любители шумно потусить в студенческой общаге или у кого-нибудь на съёмной квартире, например, в новогоднюю ночь. Именно в такую ночь мы и познакомились ближе. Так близко, что я стал задумываться о женитьбе и вместе с ней строил планы грандиозной свадьбы. Она восторженно и подробно описывала какое платье наденет на свадебное торжество, какую фату, туфли, нижнее бельё, и на последнем я обычно не выдерживал, и если разговор вёлся не в постели, волок её в какой-нибудь тёмный уголок, а она совсем не была против, но всегда предупреждала: «Ребёнок нам пока не нужен». Я и сам этого не забывал, ответственность за маленькую жизнь пока что не входила в планы, я только забывал вернуть ей трусики, и «неделька», обнаруженная в заднем кармане джинсов немногим позже, напоминала мне, какой именно день прошёл не зря. Почему я запомнил ту красную юбку и белую кофточку? Наверное, потому что они были на ней тогда, когда всё случилось между нами в первый раз, а для неё вообще в первый раз, и мне было неловко от того что я даже не предполагал, что она девственница, что пятно крови было видно даже на красной юбке, и что этот факт, как мне показалось, расстроил её больше, чем утрата девственности. Про последнее она только и сказала: «Наконец-то я могу считать, что ничем не хуже других!» Она ничего от меня не требовала. Вообще ничего, включая женитьбы, зато мне требовалось её постоянное присутствие рядом. Я не ревновал. Упаси меня Бог и дальше от этого чувства, напрочь лишающего уверенности в себе. Я просто сильно привязался к её неизменной готовности отдаться в любом месте, в любой позе. Я стал почти зависим от её звериных стонов во время секса, от её привычки аккуратно снимать и осторожно класть в безопасное место очки, обнажая (Именно обнажая!) глаза, что без толстенных линз, упакованных в уродливую черепаховую оправу, становились больше, притягательнее, и бешеное желание меняло их цвет с невыразительного блёкло-карего на возбуждающий жгуче-чёрный. В общем, я хотел её всегда, везде и много, но и она хотела меня не меньше, если не больше. Помню, как моя мать – интеллигентка до мозга костей, едва не застукав нас в моей комнате, многозначительно хмыкнула, движением бровей указала на расстёгнутую молнию ширинки и деликатно вышла, позволяя гостье надеть бюстгальтер, потому что тонкая ткань блузки, натянутой на голое тело, просвечивала насквозь. Потом мать уже стучалась, прежде чем войти и пригласить нас поужинать или попить чаю с ватрушками, и всегда была с ней вежлива. Эта вежливость настораживала больше чем, если бы она гнала нас в шею и орала, как соседка с нижнего этажа на Вована - своего сына и моего друга ещё со времён горшков в детском садике: «В этом доме проституции не место!» Дом у нас, действительно, был старинный, с богатой историей и отличным видом на Красную площадь.

Нет, моя мать не орала, не возмущалась развязностью современных нравов, но вежливо предупредила, что я сам могу не прийти ночевать домой, а вот оставлять у себя на ночь никого не должен.

- В моём доме ночевать останется только твоя законная жена, - сказала она и поставила на стол тарелку с глазуньей и тостами, - Кушай, дорогой.

Я не спорил и ничего не доказывал, и не демонстрировал чистоту своих помыслов в отношении единственной из всех предыдущих, каких никогда не приводил к себе. Я хорошо знал свою мать, поэтому просто строил вполне осуществимые планы, каким было суждено рухнуть в один момент.

Я уже говорил, что мне требовалось её постоянное присутствие рядом? И оно было, за исключением пары недель зимних студенческих каникул, когда она уезжала домой к родителям, в свой «Задрищинск», где кроме нового железнодорожного вокзала не было никаких стоящих достопримечательностей. Я был далёк от религии, и рассказ о старинной церквушке с закопчёнными иконами меня не впечатлил. Я ни разу не был ботаником и по сей день предпочитаю хорошо асфальтированные дороги всем «неизведанным тропам» вместе взятым, а завтрак в кафе завтраку на траве, поэтому темы «Лес-поле-речка» отпали сами собой. Оставался один вокзал с его электронными часами, где цифры на табло, размером почти во всё здание, светились ярко-красным цветом, а не зелёным, как у большинства подобных в других городах, какие она проезжала, добираясь в столицу больше двух суток. Она клялась, что их часы ещё и время отбивают, и делают это не хуже Спасских, что если переплавить и продать бронзовый памятник, стоящий на привокзальной площади в окружении голубых елей, то можно купить весь вокзал вместе с часами и елями. О близких она всегда говорила неохотно. Мать у неё работала уборщицей на том самом замечательном вокзале, а отец - путейцем в депо. Жили они в доме барачного типа без удобств, но с отдельным входом. Будку у крыльца занимала рыжая дворняжка Фрося, мелкая, лохматая и злая. Отец выпивал редко, но метко, мать не пила вовсе. Вот, пожалуй, и всё, что я знал о её семье. О двоюродных и троюродных родственниках она высказалась один раз коротко, но исчерпывающе: «Мозги не пропили, потому что не имеют их совсем.»

Она никого и никогда не хотела разочаровывать: ни преподов, ни меня, ни мою мать. Мне кажется, что мать особенно не хотела. Преподы были ей довольны и ставили твёрдые четвёрки, даже тогда, когда понимали, что ответы на их вопросы чаще идеально вызубрены, чем поняты. Я вообще не видел никакого повода для разочарования, а мнение матери меня не особенно волновало, хотя я сильно обиделся, когда однажды, закрыв за ней дверь квартиры, она сказала:

- Буду благодарна Богу, если чрезмерный сексуальный аппетит погубит её, а не тебя. Хотя ты в этом смысле нисколько не лучше, но всё же - мужчина, а главное - не ищешь московскую прописку в квартире со всеми удобствами, потому что у тебя это есть. Какое-никакое, но оправдание. Надеюсь, ты у неё не первый. Если ошибаюсь, всё гораздо печальнее, чем я себе представляю.

Я не стал развивать тему, а только уверенно обозначил для себя время свадьбы – весна. Будущая невеста благоразумно посоветовала зарегистрироваться в конце августа, потому что фрукты-овощи дешевле, купила справку об освобождении от трудовой отработки и укатила домой готовиться. А я уехал в трудовой лагерь на целый месяц.

Лагерь был построен прямо в средине обширных полей свёклы, картошки, капусты и других овощей: десяток деревянных домиков, три душевые для мальчиков и столько же для девочек, деревянные туалеты - тоже по три, столовая и подобие летней эстрады, на которой мы - студенты, отработав дневную норму, вечерами устраивали дискотеки. Самогон в соседней деревне продавали крепкий, преподы ужирались больше нас, девчата были смелы и покладисты, и я не скучал особо, но всё же скучал. А когда вернулся домой, отмок в душистой, горячей ванне и поел наваристого борща, мать протянула мне телеграмму.

«Я вышла замуж.»

Новость меня не убила, но расстроила. С час я молча сидел в кресле у выключенного телевизора, пытаясь понять, что пошло не так. У меня ничего не получалось, и я захотел найти в общаге старшекурсницу с филологического, с какой зажигал в трудовом чисто для поддержки физиологического тонуса, нажраться водки до тошноты и выблевать все невоплощённые, но такие радужные планы, и вокзал с часами, и бронзовый памятник, и рыжую Фроську, и красную юбку с пятном крови на видном месте. Мать вошла в комнату со словами: «Пожалуйста, сделай это дома», - и впервые в жизни поставила передо мной бутылку коньяка. Блюдце с нарезанным лимоном она принесла следом. Я при ней махнул одну рюмку, сразу следом – вторую, потом только зажевал дубово-терпкий привкус лимонной долькой и, откинувшись на спинку кресла, спросил:

- Почему, ма?...

Она включила телевизор, пощёлкала пультом, выбирая программу, нашла передачу «В мире животных» и несколько минут молча наблюдала за львиным прайдом, гоняющим по пыльном саване рогатую антилопу, потом ответила:

- Все ценности в этом мире относительны. Она просто поняла, что девственность не самая большая из них, а желаемой цели можно добиться менее сложным путём и иметь ту цель без каких-либо обременительных нюансов, таких, как к примеру, твоя мать.

Я по сей день благодарен матери за ту бутылку коньяка, за отсутствие даже маленькой толики поучений, за выдержку, с какой она наблюдала наши отношения – за всё.

После зимней сессии я уже встречался с хорошенькой первокурсницей, которая не носила очки и не стонала во время секса, но была весела, податлива и замуж собиралась выйти не за меня. Её интересовали состоятельные старички, а со мной она отрывалась на полную, стараясь сексуально пресытиться, чтобы в замужестве выглядеть степенной и порядочной.

Моя несостоявшаяся невеста перевелась в другое учебное заведение, и до сегодняшнего дня я с ней не встречался.

И вот она стоит напротив, почти не изменившаяся внешне, в тех же очках. Хотя… Нет… Оправа на очках другая – более изящная. А вот юбка…

- Какими судьбами? – спросил я и подвинулся, приглашая присесть на парковую скамейку. Моя голова немного побаливала от нервяка и английского языка, но последний гос был сдан, впереди маячила крутая попойка, мы всем курсом намеревались оторваться по-полной, очередная недевственница обещала сумасшедший секс в подарок, а мать путёвку на пляжи Бали на двоих. Я решил уже, что возьму с собой Вовку-соседа, чтобы он оттянулся без оглядки на материнское воспитание. Но в эту минуту предстоящий тур на Бали, как-то стух в моём сознании. Оно, то сознание, вообще взбунтовалось против какой-либо логики, а только нудно постукивало в висках: «Спроси-почему! Спроси-почему! Спроси!»

На моё предложение присесть она отрицательно покачала головой. Ветер трепал её волосы и юбку трепал, закручивая вокруг ног, стройных, длинных, с круглыми коленями и тонкими щиколотками. Мне вспомнилось, как, я распахивал её, согнув в коленях и взявшись за щиколотки, а в заднем кармане отдыхала очередная «неделька». Но, словно услышав мои мысли, она поторопила:

- Ну?

- Что пошло не так?

Она фыркнула, и глаза её потемнели также, как во время секса:

- Твоя мать так брезгливо морщилась, когда убирала со стола чистый нож из моего прибора!

- А его мать не морщилась?

- Его мать умерла.

- Удобно, - усмехнулся я и задал ещё один, мучивший меня вопрос, - И кто он, если не секрет?

- Он лётчик. Ехал по распределению в том же купе.

- И что? Сразу отдалась?

- Ну, да. И билет поменяла. И уехала с ним.

- За границу, надеюсь?

Она засмеялась легко, как смеялась всегда, сдав очередной экзамен:

- Мы уехали в посёлок на китайской границе. И самое интересное, что там такой же вокзал, как у меня дома. И часы такие же, и памятник…, - она зло прищурила глаза, - и пьяные диспетчеры, которые постоянно путают время прибытия поездов и пути.

- Понятно, - вздохнул я, почувствовав, как окончательно выболела заноза, долго и болезненно саднящая в сердце.

- Ну, пока? – улыбнулась она.

- Ага, - кивнул я.

- Будь здоров.

- И ты не хворай.

Я не смотрел ей вслед, посидел ещё немного, одним глотком допил «Колу» и ушёл из парка, потому что очень неожиданно и сильно похолодало, и меня начало потряхивать от озноба.

Мы славно оттянулись, обмывая дипломы. Недевственница обиделась, узнав, что на Бали я лечу не с ней. Я ни капли не расстроился. Нам с Вованом хватало развлечений всякого рода. Бали – это весело настолько, что устаёшь отдыхать почти так же, как работать в трудовом лагере. В аэропорту я встретил знакомого. Он закончил университет годом раньше, работал в одном из многочисленных турагентств и прилетал на Бали по делам того агентства, но жил в другом отеле. Он-то и сообщил новость, от которой мне до сих пор не по себе.

- Ты знаешь, что я с твоей бывшей из одного города?

- И что? – пожал я плечами.

- Она погибла зимой, когда мужа встречала. Что-то там диспетчеры напутали - поездом сбило.

Мне показалось, что в толпе мелькнула женщина в красной юбке. Я всмотрелся, ощущая тонкую струйку ледяного пота, побежавшую по спине. Это была не она.

И солёной травой

Всё было так, как я люблю: море тёплым, пиво холодным, вобла жирной и только вино от местных производителей оставляло желать лучшего. Крохотную квартиру-вагончик на первой линии я снял один. Чтоб уже совсем никого, раз решился на восстанавливающий отдых. Программа-минимум подходила к концу. Я уже нанырялся до прочной заложенности правого уха. Наплавался до онемения мышц в области проведённой кифопластики и, честно скажу, заскучал. Всё хорошо в меру и море тоже. Но оставались оплаченными ещё четыре дня проживания на отшибе от горластых пляжей. Пышно цвела альбиция. Я ещё не опробовал и половины вкусовой гаммы южных вин и продолжал надеяться нарваться на более-менее запоминающийся вкус. Только вот спина…

О том, где я отхожу от благ и нагрузки цивилизации, знали единицы из тех немногих, кто никогда не допекал меня дежурными звонками на тему: «Как дела?»

Какие дела на отдыхе? Да и вообще: кому нужны чьи-то дела, если они напрямую не связаны с их собственными? Ага. Нашли дурака. Я ж, как-никак, военный психолог.

В общем, когда на сотовом высветился Женькин номер, я напрягся. Женька и по общему-то делу позвонит, если уж сам, ну совсем никак не сможет вывезти.

Ветер погладил море и оно ласково замурчало, словно сонная кошка, и потянулось, потянулось к берегу.

- Старик, как твоя спина? Тебе нужен массаж.

И это было вместо приветствия. Узнаю гусара, точнее напарника: вместо слов - дело.

- Предлагай, слушаю внимательно, - вздохнул я и покосился на персики. Неплохо будет смачно почавкать в телефон, а потом коротко сообщить: «Персики – отпад». Женька любит сей фрукт до слюны верёвкой только при упоминании о нём. Вот пусть обслюнявит свой сотовый, пусть.

Как бы я не изображал недовольство, честно скажу, что успел соскучиться по этому оболтусу с его неуёмной энергией. Я соскучился даже по его несносной манере выпаливать информацию быстро, много и без всяких акцентов – сплошным полотном, где каждое слово непременно архиважное.

Сегодня, на удивление, Жека был немногословен, даже краток.

- Ищи Янку.

- Какую Янку?

На том конце конца вселенной горестно вздохнули.

- Я так и знал, что ты с ней не переспал, на что надеялся весь корпус. Довёл девушку до истерики. Думал, что скончается, рыдая, когда нас провожала.

И тут я вспомнил – Янка! Кареглазое худенькое недоразумение с неожиданно сильными руками и отменной техникой массажа. Почему недоразумение? Потому что я только перед отъездом узнал, что ей не шестнадцать-восемнадцать, а за тридцатник. Хотя это вряд ли что изменило бы в наших с ней чисто деловых отношениях: пациент - массажист. Я не люблю курортные романы, да и Янке, как мне казалось, было не до него: она на квартиру зарабатывала, и зарабатывала честно. Интересно, заработала? Должна была бы. Массажист она от бога. Помнится, что за один раз "включила" мне в работу все мышцы безнадёжно убитой спины.

- И как я её тебе найду? Я даже фамилию не помню.

В трубке вздохнули почище моря, аж пробку из уха вышибло.

- Отключайся и спать ложись, только СМС-ку не сотри машинально. Там будет адрес. Янка тогда ещё купила квартиру, - и удивлённо выдохнул.

- Ну ты и… Эх, мне бы твою харизму.

- У тебя своей, как у меня моря за окном. Всё. Спокойной ночи.

Утром я прочёл СМС-ку, глянул на море, вдохнул липовый запах альбиции и решил: «Нунафиг! Отомнут дома. Там нет моря, а массажистов – пруд пруди. Рыдала она... Делать что ли нечего? Я ничего никому не обещал.»

Телефон я вырубил, а то настырный напарник, рьяно заботящийся о моём здоровье, по моему возвращению схлопочет по ушам за чрезмерную заботу.

Вы гуляли возле вечернего моря там, где никого нет? Когда до ближайшей кафешки нужно идти, как Суворову через Альпы? Если гуляли, то помните то невообразимо чуткое ощущение полного слияния с прибоем, ветром, запахами горькой соли и солёной травы. Когда ты делаешь шаг, а кажется, что взмах. Когда душераздирающие крики взвинченных прибоем чаек раздражают куда меньше, чем одинокая фигурка, бредущая навстречу.

Я сильно пожалел, что поплёлся в это убогое кафе «Пицца у моря» за ширпотребом …Хм… Нет, пиццу там пекут вкусную, не ширпотребную, а чаще эксклюзивную. И если уж заказываешь с морепродуктами, то креветок не жалеют. Да, кафе приличное, не чета тем, что выпекают из чёрте чего чёрте что на центральных пляжах. Ладно… Пусть себе гуляет одинокая леди в белом, а мы бочком-бочком, мимо-мимо…

- Здравствуйте, Саша, а я к Вам…

Понятно… Вездесущий напарник дозвонился-таки до массажистки и сообщил ей во всех подробностях все подробности. Убью…

Янка совсем не изменилась, а не виделись мы приличное количество годиков. Интересно, а сейчас она не испугается моих шрамов? Тогда даже бровью не повела в отличие от массажистки санатория. Та чуть не в голос завизжала и весь первый и единственный сеанс охала да причитала. Я догадываюсь, что с Янкой Жека тогда провёл-таки предварительную беседу, но всяко мне не задавали вопросов, не пищали, не охали, а качественно отмяли застывшие от напряга мышцы. Эффект от массажа был достойный и сохранялся длительное время.

- Евгений Палыч позвонил?

Улыбка у неё была немного рассеянная, да и взгляд тоже: то по мне скользил, то убегал к морю и провожал-тревожил и без того взволнованных мечущихся чаек.

- Да, он позвонил… Пойдёмте к Вам. Я знаю, тут недалеко.

В вагончике было чисто. Я терпеть не могу бардак даже тогда, когда один. Одуряюще пахло персиками и барбарисовым вином.

- Будете вино? Из всего, что я успел опробовать, это самое приличное.

Она покачала головой, отчего её коротко остриженные волосы всколыхнулись всей объёмной массой. Я ещё в первую встречу отметил эту особенность её пышной шевелюры: не рассыпаться при движении. Кажется, даже ветер не мог разметать иссиня-чёрный псевдомонолит. Почему-то тогда я вспомнил Мэри Поппинс. У няни всех времён и народов тоже были гладкие, неподвижные волосы, как у деревянной куклы. Это я тогда вспомнил и запомнил волосы, а сейчас я вспоминал голос. Мне показалось, что он изменился, стал более… Хм… Да, он стал более проникновенным, с интонацией, обволакивающей подобно кучевому облаку, что прячет в себя птицу.

- Спасибо, Саша, я не пью местное вино и Вам не советую. Хотя…, - она огляделась и кивнула на пакет с пустой тарой, - это всё, что Вы выпили?

- Да.

Я услышал её смех и сразу узнал эту рассыпающуюся горсть серебряных жемчужин. Сверкающих и звенящих.

- Для «нормального» отдыхающего – это дневная доза, а Вы тут уже неделю.

Она вдруг заволновалась, закусила губу и быстро-быстро подошла вплотную.

- Саша… Я тоскую по Вас…

Блин… Этого мне как раз и не хватало. Нафиг я потопал за пиццей? Приеду – убью Жеку. Вот точно прибью!

Но Яна только провела рукой по моим отросшим волосам и печально улыбнулась.

- Сашенька, я знаю: Вы никогда не дарите пустую надежду. Никому… И женщинам тоже…

Я протянул ей персик. Она положила его на ладонь и погладила розовый пушистый бок.

- Евгению Палычу он бы точно понравился, а я и персики не люблю. Но этот возьму с собой…

- Смотрю, Евгений Палыч успел сообщить о своих вкусовых пристрастиях? - хмыкнул я, набрасывая чистую простыню на жёсткое ложе кровати. Не люблю мягкие спальные места – спина им никак не рада. И если уж Янка пришла делать массаж, то пусть делает, иначе не уйдёт. А я хотел, чтобы она ушла. Мне было не по себе, как-то непозволительно тревожно. Ещё и море… Оно норовило дотянуться до вагончика, выплёскиваясь из привычной береговой колыбели с силой ребёнка, настроившегося перевернуть мир.

Я задумался прежде чем снять футболку. Шрамы… Новые… Ожоговые… Много…

- Снимайте, - не оборачиваясь чуть не прошептала она, - я знаю о них… Снимайте футболку, Саша.

Жёсткие пальцы мягко скользили по пересаженной чужой коже, разминали витые верёвочные рубцы, отрывали от костей застывшие мышцы и разглаживали их, разглаживали…

Голова, получившая вволю кислородной крови, уплывала медленно, но настойчиво. Я отключался от ощущений, мыслей, действительности… Я уходил туда, откуда вернулся, откуда меня вытащили, рискуя собой. Женька…

- Сбивайте пламя!

- Да там уже…

- Сбивайте, суки! Он живой! Сашка! Всё нормально, брат. Всё будет нормально. Моей кожи на слона хватит, а ты не слон. Дыши. Дыши, мля!

Какие же огненные у неё ладони. И голос… Рассыпается-обволакивает, обволакивает-рассыпается…

- Как Вам только удалось спасти лицо и волосы?

- Не знаю…

- И не надо знать. Спите, Сашенька, спите… Сейчас будет релакс…

Когда я проснулся, в вагончике никого не было, и море успокоилось. Не совсем, конечно, но всяко перестало метаться, просто шептало что-то…

Телефон зазвонил неожиданно резко. Чёрт… Когда успел включить? Не помню.

- Привет, Сань...

На том конце вселенной немного помолчали. Но Жека не умеет долго молчать.

- Сань… Возвращайся, а? Хочешь, я за тобой примчу?

Ну, этого ещё не хватало.

- Завтра буду дома.

- Отлично. Твои девчата соскучились. Я тоже. Ждём…

В гостинец я купил своим целое ведро отборных персиков. Но в купе почему-то пахло не ими, а морем, ветром, горькой солью и солёной травой...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге