Художники судеб

Волки

Драма. Псевдоисторический сеттинг. Оборотни. Кровь/травмы. Открытый финал

В лесу возле нашей деревни живут злые волки. Старцы поговаривают, что это оборотни, но ни моя мама, ни я не верим в это, хотя очень часто сталкиваемся с необъяснимыми вещами, происходящими в самой тёмной чаще, где растут редкие целебные травы. Маме они нужны, ведь она целительница с предками-друидами, однако особой жизни нам это не добавляло, кроме как знаний о том, что у нас был когда-то род.

Мы живём на границе двух уничтоженных королевств, отделённых густыми лесами, поэтому далеко заходить нельзя — запрет. Тех, кто нарушали его, обычно наказывали в деревне у старосты — чаще всего это десять плетей. В прошлом году я и сама испытала такое наказание за своевольный поход — ну, подумаешь, искала лекарство для сына старейшины, чтобы походить на мать не только глазами и волосами, но и будущим призванием. В итоге, конечно же, закончилось всё хорошо, только иногда у меня болят оставшиеся шрамы на спине.

— Ты слышишь?

— Нет, мама, — в отличие от неё, во мне нет ни капельки магических сил. Хоть это и было известно давно, мама не теряла надежду на то, что я буду такой же, как и она.

Воск на лице неприятно мешает, когда прохладный ветер укутывает нас в свои объятия на холмах. Мы приходим сюда редко, но всегда надолго, ведь здесь так красиво… И снова я пытаюсь отковырять свою защиту от людей, правда, тут же останавливаюсь, понимая, что нам ещё надо вернуться. А если в деревне узнают, что на самом деле дочь целительницы первая красотка в их округе — можно сразу выпить яду, нежели существовать после разоблачения. Зависть, женихи, богатства — это всё не для меня, а настоящие ценности у меня и так есть: свобода, лес и хороший собеседник в лице мамы. Другие люди мне не нужны, ведь им свойственно причинять боль, лгать, заставлять страдать и уничтожать те крохи человечности, скрытые в каждом из нас.

— Духи леса предупреждают нас об опасности.

— Нам здесь нечего бояться, — радостно говорю я, не задумываясь о подозрительном шорохе неподалёку, — Ты можешь нас защитить…

Злое рычание раздаётся совсем рядом с нами, напугав до серебряных прядей в совершенно чёрных волосах. Я инстинктивно оборачиваюсь и встречаюсь с зелёными глазами, смотрящими на нас с гневом и желанием убить. Волки реальны, они вовсе не сказки или миф, нет — они опасны, хоть и не нападают на людей. До этого дня было именно так. Лучше бы всё и было по-прежнему, в строках легенд, но сейчас…

Он приближается к оторопевшей матери, словно знает её много лет. Из её ослабевших рук выпадает корзина с полевыми цветами, и теперь они лежат своеобразной дорожкой от хищника к жертве. Волк скалит зубы на неё.

Времени мало, я пытаюсь найти выход…

Моя мама никогда не любила огонь и объясняла это тем, что когда-то её родителей сожгли за колдовство. В детстве я верила, пока однажды мы не пошли на речку, и я не заметила у неё на спине много-много ожогов странной формы, отчего в моём сознании зародилось сомнение, которое росло год за годом. Сейчас мне шестнадцать, а я знаю правду о том, что случилось с мамой семнадцать лет назад, хотя она скрывает это и по сей день.

Изящный взмах рукой — и монстр пронзительно воет, заваливаясь передо мной на бок. Он уже хотел прыгнуть на беззащитную целительницу, но я вогнала нож в его шею быстрее. Пиро я всегда ношу с собой с незапамятных времён, используя его не только в хозяйстве, но и для того, чтобы объяснить «нормальным языком» пьяницам, что меня не стоит трогать — перережу глотку в один миг, они даже ничего не почувствуют. А могу и пытать, долго, наслаждаясь каждым криком боли. Такое уже было однажды, после чего мама смотрела на меня, как на чужую. Так не смотрят на родное дитя, так смотрят на тех, кто разрушил чью-то жизнь, неужели?..

У оборотня я ничего не задела, придётся добивать. Наклоняюсь к его мощному телу без изъянов ближе, так, чтобы можно было убить монстра одним махом руки. Невольно любуюсь редким окрасом шерсти, которую можно было бы снять и продать на рынке, хотя это сейчас неважно. Я вытаскиваю своё оружие и уже вонзаю в артерию, а потом ещё и ещё, мстя за попытку обидеть дорогого мне человека, но потом понимаю, что зверь уже мёртв. Поворачиваюсь к маме — она смотрит на меня, но видит совершенно другого. Встав и подойдя к ней, я пытаюсь коснуться её плеч, чтобы привести в чувство.

— Мама…

— Молчи, тварь! — она орёт на меня, смотря безумными глазами, замахивает руку и одаряет сильной пощёчиной. — Не смей касаться меня, — она понимает, что это я, её дочь, но уже поздно. Щека горит, правда, мне кажется, что это не все мои «награды» за сегодняшний день, — Ой, прости… — мама пытается извиниться, только я ничего не слышу вообще. Внутри меня разливается пустота, в голове складывается ужасная несовершенная мозаика.

Скажи, что это неправда, молю, прошу…

Монстр всё-таки умудряется меня задеть, укусив за щиколотку. Не знаю, в какой момент это произошло, но из-за собственной невнимательности я снова пострадала. Возможно, серьёзно. Крови немного, хотя по ощущениям рана достаточно глубокая, значит, если я не остановлю кровотечение, то могу упасть в глубокий сон от этого. Хочу перевязать укус, да только тело не слушается меня. Я не дышу, я не хочу этого, я не хочу…

— Моргана! — крик женщины приводит меня в некоторое разумное состояние и тогда я слышу чьи-то шаги.

Мы бежим от того, что скрыто в лесах, впервые за свою жизнь.

С того дня проходит неделя, прежде чем мы успокоились. Мама в порядке, ей повезло больше, чем мне. Укус болезненно ноет, поэтому я почти всё время хромала, на щеке алеет синяк. Я теряю силы по непонятной причине. Мама почти не говорит со мной: видимо, ей до сих пор стыдно за произошедшее после убийства волка. Кстати, нож я забыла вытащить из его шкуры — чёрт, он дорого мне обошёлся. И как я теперь буду жить без оружия?

Стук в дверь прерывает мои думы, правда, сегодня к нам никто не должен прийти. Мама приказывает мне молчать, впрочем, мне и самой говорить неохотно. К нам в хижину входит молодой мужчина, явно не местный: одежда из более толстого материала, нежели в наших краях. У незнакомца странные золотые глаза, которые смотрят только на меня. И аура у него странная, вызывающая панику и неудержимый страх. В руках нежданного гостя мой Пиро, который через секунду врезается в стену рядом с моей головой. Волк — а это именно он — ухмыляется, заметив мой испуганный взгляд.

— Моргана… — мама пытается что-то сказать, но оборотень властно приказывает ей замолчать.

В его глазах я вижу свою смерть.

Среди мертвых роз

Драма. Дарк. Ангст. Кровь/травмы. Соулмейты. Открытый финал.

Он ищет её среди молчаливых долин и сжигающих небосвод звёзд, среди городов и деревень, государств и великих держав, но её нигде нет. А может, его истинной не существовало вообще, а его больная душа потеряла покой из-за отсутствия постоянного дома и нормального сна. Без этого, конечно, можно жить, просто ему чего-то не хватает в бесконечных странствиях ветров и морей, словно… вся его жизнь до этого не имела смысла, шла неправильно, только сейчас он, Киллиан, нашёл свой истинный путь света во тьме.

Пара. Варгас вовсе не оборотень, но жизнь подарила ему родственную душу в любом теле, во всевозможной сущности, что может быть в мире грёз и кошмаров (или это не дар, а проклятье?..). Юноше повезло — он Светлый охотник, чья миссия — уничтожать непокорных существ или подавлять мятежи Тёмных собратьев. Иногда ему поручали мирные переговоры, правда, в основном его ремеслом было убийство и устранение опасности, купание рук в реках крови. Он к ней привык, но она…

Её нет нигде, будто его боль лишь фантом, ловушка врагов и обман судьбы, проклятье, обречённость, которых не должно было быть совсем-совсем, только всё это есть в существовании Охотника. Может, это испытание, очередное и вовсе не последнее, ведь их жизнь — сплошная череда битв и жертв, но раньше… такого точно не было. Его бега и поиски по всему миру похожи на помешательство, безумие, которым его наградила судьба. А ещё есть тоска в душе, необъятная и угнетающая, которая мешает Варгасу поднимать меч для финального милосердного удара, а тихий надрывный шёпот тревожит его мысли. Неправильно!

«Спаси меня».

«Найди выход, прошу».

«Спаси меня!»

Киллиан устаёт слишком быстро от этого дрожащего, беспомощного голоса. Всё-таки она реальная.

Он ничего не знает, не понимает, уверенность тает в его глазах и отточенных движениях. С сыном не общается, с его матерью тоже. А ведь обещал же не бросать... Его товарищи хмурятся, когда взгляд Варгаса снова теряется, ведь мысленно он вместе с ней. По ощущениям Охотника он оказывается в подземельях, где жутко страшно и сыро. Да, закалённый в битвах воин боится той тьмы, что струится в едва различимых камерах, а одиночество становится в темнице привычным и нормальным, наполняя его бездонной пустотой. Или это так кажется? Тихий шёпот, неразличимый от песни теней, повторяет несколько слов:

«Помоги мне».

Каждый раз одно и тоже.

«Помоги мне».

Варгас начинает ненавидеть свою пару из-за постоянной дрожи во всём теле, лязга цепей, сковавших её ноги, постоянных всхлипов и просьб прекратить это всё. Насмешки или пытки в темноте, её истинный понять не мог. Иногда она молит кого-то о смерти, сильно-сильно, будто некто в темнице мог исполнить её сокровенное желание. Киллиан каждый раз обещает себе найти её, спасти или убить (для неё одно и то же, если честно). Он не благородный принц на белом коне с идеальными манерами, вовсе нет, Охотники несут в этот мир спокойствие и свободу, в отличие от его персоны. Кровь и смерть. Увечья и травмы.

«Помоги мне».

Он ищет её среди льдов сурового севера, среди рек и буйных лесов, легенд и мифов древних народов, среди сухого вереска и живых бабочек-мотыльков. Её никогда не существовало в этом мире, но связь между ними крепчает с каждым лунным часом, увеличивается и давит на шею, словно удавка закона. Окончательно нить их судеб сплетается в один миг, без его разрешения или одобрения, ведь жизни этого не надо, чтобы сделать что-то своё, внести в существование людей нечто такое, изменяющее всё возможное и невозможное.

«Спаси меня, пожалуйста, спаси… и вытащи отсюда. Пусть это всё закончится».

Но ничему нет конца. Ни его заданиям, которые граничат с катастрофой из-за чёртовой слабости и боли в конечностях, ни её могильно тихому шёпоту, повторяющему одно и то же, наверное, не только он устал от этого всего, может, его пара когда-нибудь прекратит терзать свою кожу чем-то тупым и бесполезным, может, она затихнет когда-то в звёздном омуте одной бренной ночью навек… Нет! Варгас не позволит погибнуть своей паре, как и сыну-малышу своему от бывшей любви. Пусть и переплетается прошлое с настоящим и будущем, и правда сердце тяготит: они не знакомы, но что-то было необычное в её смутных образах, грустных мотивах и бессмысленных воспоминаниях. Охотник цеплялся за них, словно за тонкую нить надежды в шторме, где нельзя ни выжить, ни проиграть. Тот, кстати, слишком близко, а у Киллиана нет шанса убежать (некуда, его дом — ночное небо где-то за гранью туманных проклятий и того, что люди называют свободой, где его никто не знает и не ждёт. У него нет ничего.).

Ещё одно нападение на оборотней, затеявших мятеж против Лунарайской власти. Таких не любят короли, таких считают ошибкой неточной системы, болезнью, которая отравляет уверенность людей в их непобедимости, величии и правильности крови. В этой борьбе нет мирных путей, и он знал это не понаслышке, ведь их элитный отряд посылают в самое пекло разборок разных государств. Ему глубоко всё равно, чья кровь окажется на руках сегодня, ведь так было всегда, но сейчас…

Он слышит невыносимый крик души. Она здесь, среди мёртвых роз и оборотней, рек крови. Всё утопает в бордовых тонах, кое-где распространяется пламя костров, пожирающих небольшое поселение волков. Охотники что-то кричат, убивают, а Варгаса тянет в самый эпицентр сражения, в кромешный ад, где, кажется, остаётся его пара. Она снова что-то говорит, её голос хрипит и срывается, а она задыхается от дыма вокруг. Просит кого-то (его) спасти её, освободить от оков, дать шанс на что-то…

Вожак погибает от его рук быстрее, чем приходит осознание действительности. Подземелья. Те самые, которые он видел через её глаза. Но Киллиан даже не мог подумать о том, что его пара — одна из подстрекательниц, предателей. Или всё-таки нет? Хотя тогда бы её убили вместе со всеми, но нет, она жива, скорее всего. Варгас мчится в подвалы, ничего не объясняя соратникам, бежит к ржавым клеткам и рычит не своим голосом:

— Истинная!

Она сидит загнанным зверем в углу одной маленькой каморки, сжавшись, словно Охотник пришёл не спасти её, а подвергнуть ещё большей пытке, чем пребывание здесь. Её зовут Моргана, как понимает Киллиан по бешеным мыслям в её голове о спокойствии, которого нет. Битва наверху, катастрофа внутри и тишина повсюду. Её разрушают только треск деревянных балок и всхлипы, тихие, режущие слух и сердце юноши.

— Я пришёл спасти тебя, Истинная, — шепчет он, делая маленькие шажки к ней. Крошечная, бесконечно хрупкая и болезненно худая. На вид ей не больше двадцати, но глаза, которые были когда-то прекрасными и яркими, говорят о совсем другой цифре. Боль, страх, безмолвный ужас. Его истинная — человек, ничтожная и непозволительно хорошая. Она не зачинщик — слишком много шрамов на спине и руках, покрытых толстой коркой запёкшейся крови (даже сейчас она красива для него).

Бедная-бедная Моргана.

— Бежим! — кричит Варгас и срывается с цепей прежних планов и замыслов, когда дым добирается и до него. Девушка не двигается, словно ей что-то мешает сделать это, и Киллиан вспоминает о цепях.

Окровавленный меч сам ложится в его руку. Стон железа — и её лодыжки свободны. Пара беспомощно моргает, косится на его шею, пытаясь что-то донести. Может, она не может идти? А потом её спаситель видит одну печальную деталь на её бледном горле с видными следами укусов от зубов. Застёгнутое ожерелье-ошейник, контролирующее её тело. Варгас в ужасе отшатывается. Бесцветные глаза жалостливо смотрят на него. А когда Истинный без лишних слов подхватывает её на руки, прижимая грязное тело к себе, она сильно дрожит. Охотник выбегает из этого места, где становится слишком душно.

Она льнёт к его теплу, или ему только так кажется, пока его голос твердо и уверенно повторяет слова:

— Я обещаю, что спасу тебя. Помогу и прекращу этот ад навеки.

Моргана верит ему. Доверяет и слабо обнимает руками за шею, стараясь удержаться в его крепких руках при беге. В голове — тишина, её рушит хрип мыслей: «Обещаю». «Охотник безумно красив», — слабо отмечает про себя его пара, находясь на грани потери сознания. Иссиня-чёрные волосы, коротко стриженные, глаза цвета самых лучших сапфиров, идеальные черты лица и мягкий, заботливый голос…

Где-то раздаются взрывы, яростные крики и стоны боли. Надо спешить, пока их не придавили горящие обломки, надо бежать на волю, где она сможет избавиться от клейма послушания на шее, подарить себе счастье и покой. Главное, верить в это, и у них всё получится. Или они умрут сегодня, здесь и сейчас, а их останки найдут среди мёртвых роз, которые стремительно растут после быстрых шагов в сторону свободы. Не человек, кто-то другой, иная, чужая, пленённая и похожая на тень. Если Моргана позволит, то он, Киллиан Варгас, исправит всё, что может. Надо только выбраться отсюда…

Среди мёртвых роз злые ветра не найдут ни тел, ни праха Истинных, обрёкших друг друга на страдания. Возможно, они выжили и нашли своё пристанище, а может, их настиг туман, после чего они стали ярко-огненным вихрем. Ходят легенды, что пары по-настоящему умирают в один момент, рядом и вместе, чтобы и в следующий раз быть предназначенными друг другу судьбой. Жаль, что это было не ложью.

Сгорать вместе

Ангст. Дарк. Нездоровые отношения. Психологические травмы. Несчастливый финал.

Когда суровое одиночество в темнице сменилось светлыми покоями с достаточно мягкими подушками и тёплыми шкурами, Моргане было как-то всё равно на весь мир, окрашенный в серый, безжизненный цвет. Конечно, это неправильно, но что-то есть безошибочное в её жалкой жизни? Ничего-ничего-ничего. Железные путы, причиняющие боль, давно спали, клетка была уничтожена тоже, однако кошмары по-прежнему мучают её искажённую сущность, предательскую, никчёмную и слабую, не способную даже поблагодарить Истинного за спасение, позволившее ей хоть немного познать нормальное существование. Ничего-ничего-ничего не хорошо, не в порядке, не в пределах бездны-хаоса, куда медленно катится абсолютно всё.

И как к этому пришло? Почему счастье, похожее на неосязаемое прикосновение древней богини судьбы, ускользает в никуда? Как бы ни старался Киллиан, её не спасти — апатичная темнота и пустота пожирают её изнутри, как паразиты. А может, всё именно так и есть? Пепел деревни восточников-волков осел когда-то давно в их лёгких, а сейчас он заражает их какой-то неизвестной проказой. Так нечестно, словно в их мире всё становится злым, плохим и вообще ужасным, и только милосердное пламя может всё исправить. Стереть и боль, и магию, текущие по венам Истинной Варгаса. Своей силой она никогда не умела пользоваться, и до сих пор её посещают мысли о том, что эта мощь не должна принадлежать ей. Хотя Киллиан доказывает ей обратное каждый раз, стоит ей вспомнить прошлое. На руках, при помощи какого-то зелья из запасов Светлого, появляются искры, а в глазах — пелена безумия, но он не виноват в этом. Нет. Вовсе нет. Он обещает исправить её ошибки холодной водой и нежными поцелуями, заставляющими жить.

Но не её. Эти касания лишь вызывают отвращение. Снова и снова. Раз за разом, однако Моргана молчит об этом — ей бы умереть, а не мечтать об уединении где-нибудь далеко, о благородном огне, сохраняя безвольное молчание порою целыми днями. Неделями. Почти месяцами, когда её пары нет рядом, ведь в окружающем их мире снова война, пострашнее той, что происходит у Морганы в сознании. Хотя там не бьются одарённые дети магов в неравной схватке, нет, здесь определённо хуже, стоит безразличному взгляду бесцветных глаз коснуться кожи, не скрытой плотными одеждами этого края. Даже тёмные ткани, сшитые плотно, способные спасти тело от зубов диких зверей, не могут помочь ей избавиться от следов заключения у злого и страшного волка. Девушка вздрагивает всякий раз, когда бестолковые воспоминания врываются в её память.

Слишком больно. Слишком грязно. Слишком мерзко. До дрожи в руках, до алых следов на коже, до крови на устах — ей всё мало, ей хочется огня, ей нужна тишина, но неравномерный стук сердца мешает. Оно ведь черно, оно ведь такое гнилое — зачем ей оно?! Пусть оно сожжено, пусть черно и мертво — Киллиан не отпускает его никуда дальше реки возле их дома, объясняя это тем, что за ней живёт опасность. Он не прав, конечно же, ведь лес шепчет совсем другие рассказы о происходящем. Деревья и острые скалы правы. Там нет ничего, но именно это ей и нужно. Пустота снаружи, во взгляде, в сердце. И огонь. В мести, что воет жутким голосом непонятного существа, однако слова сами по себе складываются. Сожги это всё. Избавься от ничтожности. Закончи свои страдания. Сожги это всё.

С каждым разом не слушать этот зов становится всё труднее, и от этого начинает болеть тело, которое хочет следовать вою каждой частичкой, оно хочет идти к скалам и потом падать к ним в бездну — туда, где самое место её проклятой душе, испорченному изъянами телу. Моргана хотела быть, как и её мать, такой же смелой, гордой, хоть и сломленной (теперь её дочь могла понять почему), а она… оказывается слишком ничтожной: её прежняя красота остаётся обтянутыми испачканной кожей костями. И что же нравится Киллиану в ней? Слабость? Потребность в сильном защитнике, ведь её неспособность нормально мыслить мешает ей жить? И даже огонь в печи не может разжечь — зачем ему такая Истинная? Зачем ему вообще это всё?!

Никто не знает ответа. Ни шепчущий о войне ветер, ни пустота в груди, ни сам Варгас. И почему всё именно так? Разве есть прок в тех словах, что повторял Светлый Охотник тогда, спасая её? И вторят те фразы про конец ада, каждый раз возвращаясь домой. Иногда это звучит грустно, словно сомнения захватили его разум, а иногда и счастливо, будто воины принесли Лунарайскому народу победу. Но нет. Просто глупое отчаяние заставляет Истинного говорить бред про спасение, что-то хорошее, что-то прекрасное и далёкое. Нет. Она больше не верит его словам, ведь…

Моргану уже не спасти. Её не надо вытаскивать из ада, ибо она горит в нём. Демоны воют о грехах и огне, по рёбрам текут потоки адской лавы, уничтожающей её душу. Магия её рода, колдовство древних друидов, превращается в диких зверей, которые царапают её внутренности, кожу, оставляя царапины, что так болят. Или это не демонические когти рвут на части сердце, а её собственные руки пытаются заглушить эту неистовую просьбу сжечь это всё. Словно ей предстоит сгорать в этом пламени дотла, до пепла и Лунной долины, что подобна тихому острову небытия? Моргана не знает ничего. Моргана снова теряет контроль — плачет, обвиняя свою пару во всех беззакониях и пороках, ведь его нет рядом. Он не поможет сменить ей перевязку на боку, где кроется ожог после случившегося в темнице. Киллиан не сможет остановить её, если она всё-таки решит перейти через реку и сгинуть в проклятых лесах.

Когда его пара думает о них, она понимает, что это всё ложь. И слова о спасении, и девиз Светлых Охотников: «Легенды никогда не умирают». Всё это обман, вечное заблуждение, ничтожная опасная игра — а не то, к чему стоит всем поколениям великолепных охотников стремиться. Они могли бы устремиться к солнцу, а в итоге являются рабами строгой и неоднозначной власти — разве это их судьба? Спасти от проклятий, от гнёта и противоречий хаоса — вот их истинное предназначение, затерявшееся в бурях, восстаниях, интригах и мятежах, мифах и лжи. Это осколками ранит мироздание, оставляя следы, безобразные дыры и искажённые, поломанные души. Спокойствие мира уничтожается по частичкам, медленно, словно решается не его будущее, а звёздная даль бледнеет тоже медленно, красиво и хрупко, в отличие от накала страстей в каждой битве. Моргана в этом полностью уверена. Ведь Варгас каким-то образом передаёт своей паре видения — обрывки сражений, мутные, наполнение агонией поражений или мелких, незначительных побед. Но только благодаря им Моргана начинает что-то чувствовать: тоску по свободе, которую она делила со своей матерью, ненависть к своему существованию, к телу, не способному сравниться с атлетичным и сильным Истинным; грусть от того, что прежний, старый, её идеальный мир умирает в реках крови, только ему ещё можно помочь, а ей нет. Разве что…

Ярый огонь, который может уничтожить всё внутри, снаружи, в милом домике-пристанище, где-то рядом и далеко-далеко, где кончаются звёзды и начинается откровенная пустота. Пламя то так красиво трепещет совсем близко на кончиках стремени, то постоянно ускользает, стоит девушке протянуть руки ближе к нему. Пусть обращаются в пепел все мечты и старания Варгаса, пусть они становятся мотыльками для искр безумия сражений. Пусть всё заберёт огонь, пусть наступит конец их злой игры.

Мир полыхает в языках пламени, спасения нет — война забирает всё и навсегда. То, что было у этой земли, становится ничем, а деревья, пропасти, даже ядовитые цветы кричат и молят Моргану об одном, о том, чего никогда не было и не будет в её наивной жизни. Спасения. Поэтому она сжимает голову руками, стараясь унять боль, визги гибнущей природы, вой демонов и накаляющуюся температуру кромешного ада внутри. Однако и это действие ей не поможет — девушка лишь падает на колени безвольно, словно сломанная скалами кукла, которая бессовестно умирает, медленно, задыхаясь от знакомого запаха гари и слабости собственной. Хотя. Она больше не страшная или важная — воспоминания о Волке возвращаются сильным ударом по сознанию, мутнеющему под действием тлеющего заката. Её уже не спасти…

Ведь безумие уже не остановить, оно становится совсем реальным, осязаемым, с красивыми голубыми глазами и аккуратными чертами лица, чуть подпорченными следами сражений. Или нет, перед ней стоит живой Истинный, а не очередная иллюзия бредового сознания. Даже шёпот такой же тихий, уверенный, донельзя лживый:

— Я с тобой. Сейчас всё будет хорошо.

Ведь война пришла и в их тайный край пещер и скал. Огонь тоже там. Безудержное бедствие, похожее на последний удар острым кинжалом, как тогда, в том проклятом лесу, на той запретной поляне. Разве что в этот раз руки Морганы не окрашены кровью — и снова всё сначала. Пепельный снег летит им в лицо. Они бегут куда-то прочь от врагов, от тьмы, что струится в воздухе страшными демоническими когтями, стараясь их задеть, но ничего не получается — магия Истинной Киллиана отпугивает их, правда, она превращается в суть её тайных желаний — огонь. Такой красивый. Такой смертоносный. Такой невероятный, ведь в нём и предстоит им погибать. Сгорать вместе.

Конец так близок, так желаем, что Моргане остаётся только одно — остановиться, вцепиться руками в Варгаса, будто обнимая его. Он обхватывает её талию руками, пытаясь защитить от обжигающих искр, от танца смерти, в котором они играют главные роли. Но это вообще не важно. Ведь избавление похоже на тягу к неизведанному… И они сгорят вместе, зная, что всегда будут рядом.

Плохой сон

Практически каждую ночь мне снятся кошмары. Это стало уже нормой, так что всё окей. Но иногда это жутко расстраивает, особенно когда ты рядом. Всё вышло из-под контроля. В который раз мы ошибаемся? В первый, десятый, сотый, миллионный? И дальше всё заново…

Разбуди меня.

Всего одна просьба, звучащая болезненной мольбой. Она отражается от стен и уходит в никуда. Тебя нет рядом — чёрт, я так боюсь тебя потерять. Я забыла, что ты где-то там, где твоя семья по крови, где тебе хорошо. Ну и ладно, я же прекрасно знаю, каково это — смотреть на любимого человека и понимать, что он счастлив без тебя. Я привыкла к холоду во всех его вариантах.

Ничто так не отпугивает ночные кошмары, как горячий шоколад и крепкие объятия. Это всего лишь очередная ложь, но что поделать, если ты в неё веришь? Смириться? Хороший вариант, однако и это когда-нибудь надоест. Надоест и притворяться, что всё хорошо, что между нами всё прелестно. А это так? Каждый день ты повторяешь это, как клятву, а я закрываю глаза от усталости и твержу себе: «больше не будет больно». Мы оба лжём, но ты же любишь меня, ты же спасёшь меня?

Смеюсь, зная, что ответом мне всегда будет «нет».

Снятся ли тебе кошмары? Если я прилягу рядом — станет ещё страшнее? Скорее всего, хотя это ты считаешь себя монстром. Я никогда не задавал тебе вопросов, ожидая, что ты сама расскажешь тёмную историю. А ты просто молчишь, улыбаясь, притворяясь, что всё хорошо. Иногда я в это верю, но это же не так? Все люди обижаются — ты тоже, если только ты не человек. Но ты такая же, как и мы? Или всё-таки нет?

Тебе снится очередной кошмар. Я это знаю, иначе бы ты не пустила меня на порог своей комнаты. Здесь холодно, почему-то я удивляюсь, а ведь ты точно такая же.

Как же хочется тебя обнять, но не могу, как и ты, ведь я в другом месте, а рядом с тобой стоит лишь маленькая часть души. Километры несуществования…

Ты пишешь стихи о собственной ничтожности, об этом — ты пишешь обо всём, лишь бы просто быть нужной, чтобы не чувствовать себя сплошной иллюзией, галлюцинацией, больной выдумкой. При этом молчишь о красной нити…

Мне пора, до скорого, если ты будешь писать мне. Ты опять исчезаешь, пропадаешь… Эй, у тебя плохой интернет? Ах да, я же забыл, что ты спишь в персональном аду. Люблю…

Мои кошмары — это совершенно другой мир, выжженный дотла, умерший с рассветом благого солнца, окрашенный в цвета крови. Здесь пусто и одиноко, здесь есть чувства и поступки, которых я боюсь в глубине души, но никогда не показываю, нет: в этом мире не должно быть слабостей ни в коем случае. Предательство. Ну ладно, и это мы переживём. Потеря по-настоящему любимого человека? Сложно сказать, над этим пролито слишком много слёз. Даже монстры плачут.

В этом мире холоднее или это я замерзла изнутри? Ладно, гнить — это терпимо, ладно, цвести — это немного хуже, но всё равно, а сгорать заживо… Лучше не думать об этом, огонь меня не особо волнует. Страшно, словно опять началась паническая атака. Я уже привыкла к ним, а вот ты был в шоке, когда узнал. Доверие? Пора забыть обо всех недоговорках, словно их и не было. Жить дальше, несмотря на кошмары. Они всегда одинаковые.

Психологи и психотерапевты не помогут. Мне не поможет никто: ни маг, ни доктор — с этим надо просто смириться и жить ровно до тех пор, пока ты не найдёшь спасение. Это всего лишь плохой сон. Но…

Близок час, когда не только самые тайные её мечты могут сбыться, но и самые жуткие кошмары — стать явью.

Давай сбежим?

Романтика. Драма. Путешествия. Элементы флаффа.

Когда я вернусь домой, пообещай, что мы с тобой сбежим. Далеко-далеко, где нас никто не найдет, где нежно алеет прекрасный закат, где морские волны расступятся перед нами. Последний лучик солнца укажет место, где суждено нам быть вдвоем. Или всё-таки это будут места? Вдруг, взявшись за руки, мы будем идти вперёд, куда угодно, но только не домой? И, может быть, я услышу столь желанную фразу: «Я с тобой». Не просто слова, не просто человек, не просто отношения, не просто…

Нас почему-то нарекут огнём, холодной сталью, кошмаром всех интриг, золотой богемой. Мы станем счастливой иллюзией ледяного ветра, что осуществит все наши мечты, даже те, что ты считал запретными. От рассвета до заката, от бездны до высоты три метра над уровнем неба, как ты и хотел. Будем путешествовать. От северных гор моей Норвегии до южных портов Марокко, от западных небоскрёбов и тайн до восточной гармонии. Мы будем рядом, вместе, верно?

Мы сбежим туда, где нам будут рады, где мы будем собой. Ты будешь веселиться, а я — рисовать созвездия на руках. Настоящие, живые и любимые. А ещё нужные, как глоток чистого воздуха. Не в этом ли смысл всей жизни? Наше счастье, которое может продлиться чуть больше, чем миг. Три заветных слова. Хорошо, договорились? Не я должна говорить, как важны эти слова, дорогой, поэтому смелее, не бойся…

Мы исчезнем с первыми сумерками и появимся к ночи, пронзив её насквозь, заставив отступить к началу. Мы исчезнем с приходом тумана, а воскреснем с лёгкой росой на траве. «Я с тобой». Сквозь боль и пламя, сквозь печаль и радость, тьму и бездну. Нам суждено быть вместе, несмотря на предопределённые судьбой разлуки или ссоры. Просто так надо, вот и всё.

Мы станем свободными. Мы станем теми, кем всегда хотели быть. Или же превратимся в пыль, стерев все грани, исчезнув, как крик в тишине. Мы растворимся в глубине, чтобы понять, насколько прекрасна эта жизнь. Тени, призраки, свободные птицы, ветер и звёзды… Мы существуем здесь и сейчас. Шаг за шагом мы идём всё дальше, покоряя этот мир, причём совершенно разными способами. Я пишу никому не нужные истории, а ты уверяешь, что я делаю всё правильно, ты видел это во сне, там цветы умирали в огне, а мы были непобедимыми. Ты же сочиняешь чудесные стихи, способные растопить даже тот лёд, что застыл навсегда в моей душе, став неправильным клеймом. Для меня, конечно, всё было так, как нужно, ведь зачем чувствовать, если я уже потеряла свою вечность?

Разве это не прекрасно? Я больше не одна, а мы счастливы. Я вижу твою улыбку. Именно она даёт мне ощущение того, что я совершила что-то поистине необычное или волшебное. Хотя ты зачастую утверждаешь, что я само волшебство и очарование, светлый ангел, спустившийся на холодную землю.

— Я с тобой. Это самое главное, да? Родная? — обожаю. Просто обожаю, когда ты так меня зовёшь. Вся нежность и романтичность собрана в этом ласковом прозвище. Ты — мой повод быть лучше.

— Однозначно, родной.

Расстояние сокращено до предела возможного. Мы вдвоём прячемся от всех проблем среди великих звёзд и обрывков памяти. Глаза в глаза. И переплетённые в объятьях руки. Ладонь в ладонь. И нам вдруг тепло. Приятное видение, лёгкое наваждение и полный абсурд. Или всё-таки нет, ты у меня в венах, в голове, сознании и сердце. Между нами есть всё: неправильная красная нить, города, миллионы безвольных людей. И при этом ничего: расстояние теперь отрицательное. Такое вообще возможно? Или даже этот краткий миг был сном, который подарила мне жизнь?

Мы убежим на край света, где море бушует, слышны раскаты грома, а мир окрашен в чёрно-белые краски. Там скалистый берег затихший и времени бег застывший. Безупречный край света, где нас не найдут…

— Давай сбежим?

Почувствуй себя монстром

Драма. Ангст. Повествование от второго лица. Намеки на отношения.

Город сгорел, но ты до сих пор здесь. Раньше ты часто, практически всегда сидела в наушниках и слушала музыку с громким звуком. Почему? Ты ведь просто хотела скрыться от проблем, от ошибок, которые совершила, от поступков прошлого, что давят на тебя. Правда?

Ты чувствуешь себя этим городом, что стал пеплом из-за пороков людей. Заметь, это не ты создала искру, что сожгла всё вокруг, хотя она в тебе была, только ты её выбросила, как ненужные мечты.

Монстр. Одно слово, а сколько оскалов, ухмылок и дрожи в руках! Раньше ты это считала приговором, а сейчас чем-то обычным. Одно слово, и ты была готова уехать в деревню, в дом, который стал чужим, и всё опять из-за тебя. Тебе жаль. До чёртиков, до разодранных плеч и шрамов на лопатках. Тебе жаль, а ничего не можешь исправить. Святых монстров не бывает. Многие думают, что ты святая, ты могла бы ей быть, но прошлое… оно настигает тебя, когда ты уже не ждёшь. Тебя никогда не предавали. Боятся.

А помнишь, как в феврале ты почувствовала себя Бэтти Купер, когда ее боялась собственная мать. И что? Ты просто улыбалась, надеясь, что всё это пройдёт и всё будет хорошо. Но жизнь не счастливая сказка, верно? Однажды ты потеряла стыд, раздражение, огорчение, жадность, досаду и злость, а потом и всё остальное, кроме вины и любви. А сейчас что ты чувствуешь? Ничего.

— Она ведь знает, что святых монстров не бывает?

Конечно, ты знаешь. Ты знаешь всю правду. Иначе быть не может, ведь распознаёшь ложь в мелочах, в неверной, фальшивой интонации, в лёгкой дрожи воздуха, когда мир чуть-чуть сошёл с ума. Ты могла бы солгать, что тебе нравится, но знай, ты всегда будешь чувствовать ложь. Какая она на вкус?

Ты похожа на королеву: прекрасная, стойкая, красивая и холодная. Ты больше не плачешь. Прямая осанка и венок из чёрных роз. Чёрное платье и пугающе бледная кожа. Выглядишь старше, чем на самом деле, думаешь по-другому. Знаешь факты, которые иногда пугают, но для тебя это нормально, для твоего избранника — тоже.

Мне иногда кажется, что ты хочешь романтики, внимания и любви, как котик. Тебе приходится ждать пять дней, чтобы улыбаться нормально и счастливо. Ты хочешь, чтобы в один чудесный день твой прекрасный принц приехал и забрал. Куда угодно, лишь бы подальше от твоего родного города. Устроите пикник под звёздами, где ты будешь счастлива. Ты таешь и мурлыкаешь, словно маленькая кошечка, стоит ему приблизиться к тебе хотя бы на дюйм ближе обычного. Но ты ведь понимаешь, что такого не будет? А всё из-за денег.

Давай, плачь, тебе всё равно никто не поможет. Скажи спасибо, что есть крыша над головой и нормальная еда, поблагодари за то, что ходишь в элитную школу, у тебя есть работа, питомец, одеваешься красиво, правда, этого никто не замечает. Золото в волосах, яд по венам, шрамы на спине, но ты лишь образ, выдуманный кем-то.

Почувствуй себя тем, кто разрушил жизнь самого дорогого для тебя человека. Верно? Ошибки прошлого. Они уже тут, под твоей дверью. Ждут, когда смогут сомкнуть тьму вокруг твоего горла, вызывая очередной приступ кашля. Успеваешь подумать о том, что смерть от удушья самая ужасная, как понимаешь печальный факт: ты никогда не умрёшь.

Тебе жаль по-настоящему.

Почувствуй себя тем, кто рушил все мечты. Детские. Тебе жаль, но, чёрт, ничего уже нельзя исправить. А ты бы хотела?

Конечно. Как и тот город, что сгорел внутри, где, возможно, ты была бы счастлива. Почувствуй себя монстром, ведь это так и есть.

Шрамы болят, а ты улыбаешься, словно всё в порядке. Нет, вовсе нет. Твой край света закрыт, пора исчезнуть во мгле. Дыши, дыши, дыши, хотя зачем? Ведь так прекрасно не дышать, молчать и не слышать своего сердца. Упс, ты слишком холодная для живых людей. Упс, у тебя нет сердца и души.

А как иначе? Монстр. Ты монстр, смирившийся с этим. Тебя называют святой, но это чушь. Всё оказалось пылью, правда?

Почувствуй себя монстром. И запомни, каково это.

Созвездие на кончиках пальцев

Вечеринка. Клуб. Дружба. Соулмейты. Фейри. Открытый финал

— …Ариадна, когда ты ещё успеешь повеселиться со мной? Скоро экзамены — времени на тусовки будет катастрофически мало, — кричит в трубку телефона моя единственная подруга, желая в очередной раз затащить мою скромную персону на какую-то вечеринку.

Зачем ей это? Эрика, а именно так зовут эту гиперактивную отличницу, всегда хочет, чтобы и я смогла повеселиться в шумной компании одноклассников или общих знакомых, но она не может запомнить одну простую истину: я посвящаю всё свободное время астрономии. Мне некогда ходить на их встречи, как бы я ни любила свой класс и подругу, разговоры о милых мелочах, фильмах и сериалах. С каждым отказом она не отчаивается, наоборот, старается ещё чаще приглашать меня куда-нибудь, надеясь, что я соглашусь, но мой ответ всегда «нет».

— Кэмерон! Прошу, я умру тут без тебя… — я улыбаюсь, слушая её просьбу. Может, действительно согласиться? Всё равно небо заволокло тучами — я не увижу звёзд, даже если пойду в свою обсерваторию.

— Хорошо, я приду, — говорю прежде, чем успеваю подумать о последствиях. — В какой клуб?

— Бар «Другой мир»! Я так рада, Ари, — Эрика рассказывает о чём-то ещё, но я уже не вслушиваюсь в её болтовню, размышляя о том, что мне выбрать из одежды на это незапланированное мероприятие. — Эй, ты слышишь? Костюмированная вечеринка, Ариадна, ты поняла?.. Не джинсы и свитер, давай что-нибудь пооригинальнее…

Хмурюсь, когда она говорит об особенности их веселья, тут же возвращаясь к своим мыслям о наряде. Задача достаточно сложная, но и с креативностью у меня всё хорошо. Итак, пожалуй, я выберу чёрное платье чуть выше колена, без рукавов, с небольшим полукруглым вырезом, что идеально придаёт моему виду немного скромности. Оно держится на бретельках, впрочем, если накинуть прозрачный кардиган, будет вообще здорово. К счастью, на улице ещё тепло: лето только-только кончилось, а осень ещё не смела вступить в свои права. Не знаю, как долго продлится эта погода, но мне нравится гулять часами после школы, наслаждаясь свободой.

Из обуви я выбираю кеды на высокой подошве, тоже тёмные, только на них изображено несколько созвездий, которые я люблю. Если быть точнее, то просто обожаю до отчаянных вздохов родственников, которые должны оплачивать счета за редкие книги по астрономии.

Хм, нужно дополнить образ чем-то оригинальным, как сказала моя подруга. Что ж, единственное, что будет соответствовать моему необычному увлечению небом и подходить к вечеринке, — это рисунки звёзд на коже, или боди-арт, популярный в наше время. Может показаться странным, но я проделывала это не один раз дома, я уверена, что получится красиво. С прошлого эксперимента у меня осталась где-то серебряная краска, которая будет светиться в темноте и казаться белой в свете неоновых прожекторов.

У меня есть ещё несколько часов до начала тусовки, так что я могу не спеша насладиться рисованием каждой точки-звёздочки, тонких линий, соединяющих их в созвездия, которые превратятся в бесконечный эстетичный шедевр искусства на смуглой коже. Я очень часто слышу комплименты о своей внешности, толком не понимая, в чём её особенность. Чёрные волосы средней длины, которые я собираю в пучок или хвостик; чёрные глаза, похожие на воплощение бездны, с серыми крапинками по всей радужке. Пожалуй, именно глаза и привлекают окружающих, они как звёзды в ночи, освещающие мир своим неповторимым сиянием…

Я люблю космос, каждую его частичку, будь то комета или чёрная дыра. Несмотря на опасность, что таится в неизвестности, я всё равно мечтаю о далёких планетах, астероидах, метеоритах и невесомости…

— Ариадна! — кричит где-то Эрика, скорее всего, она ожидает меня возле калитки. За подготовкой к вечеринке я совсем забываю о том, что подруга обещала заехать ко мне и забрать. Впрочем, я уже готова и спускаюсь на первый этаж.

Мне почему-то хочется провести рукой по серым родным стенам, будто прощаясь с ними навсегда, но я же вернусь?.. Мои печальные думы прерывает рык мотора, и я спешу к своей подруге, так и не осуществив задуманное. Выхожу из дома и провожаю его взглядом.

— Здравствуй, Эрика, — произношу немного холодно и надменно, но такое бывает, если я нервничаю, — поехали?

— Да, Ари, секунду, — она смотрит на меня золотыми кошачьими глазами и улыбается хищной улыбкой, явно что-то замышляя. — Возьми, — девушка протягивает мне серьги-гвоздики. Ах да, я опять забыла надеть свои, у меня с детства проколоты уши, и если все «звёздочки» на них, то складывается созвездие Кассиопея. Поблагодарив чудесную особу, я сажусь в машину на переднее сидение, улыбаюсь и быстро надеваю украшения. Я определённо выгляжу красиво, только жаль, никто мне не скажет этого, впрочем, это не так уж и важно… Моя подруга блокирует двери в машине, словно боясь, что я сбегу.

К слову о красоте, Эрика и есть её воплощение, хоть она и пытается скрыть это за мешковатой одеждой. Только нам, её верным друзьям, позволено знать, какая на самом деле это многогранная персона. Тёмная кожа, которая очень близка к благородному чёрному цвету, золотые глаза, хитрая улыбка, идеальные пышные формы, длинная кудрявая иссиня-чёрная шевелюра. Можно сказать, что девушка без изъянов, и это чистая правда. Или только мне так казалось?..

— Эй, Ари, ты здесь? — мы останавливаемся возле многоэтажного дома, каких в нашем городе достаточно много, но именно в этом месте всё буквально кипит роскошью. Похоже, здесь живёт элита, я даже удивляюсь, почему Эрика пригласила меня сюда, ведь, опять же, она знает, как я не люблю богатеньких и избалованных детишек. Видимо, сегодня удача покинула меня, а значит, не избежать мне неприятных встреч.

А может, это тоже не важно…

— Пойдем, мисс задумчивость, — подруга хитро улыбается мне, и через несколько минут мы идём ко входу, где виднеется неоновая вывеска «Другой мир». Нас впускает охрана, они кивают моей спутнице, и мы быстро проходим внутрь, где есть уже как минимум человек сто. Некоторые танцуют на обширном танцполе в свете невероятного неона, а кто-то ждёт своих напитков у бара, куда уже направляется моя подруга, оставляя меня одну.

Что ж, добро пожаловать в «Другой мир»…

***

Что-то определённо на этой тусовке не так, хотя я не могу понять, что именно, а Эрика, как назло, потерялась в танце, отдавая всю себя этому занятию. Пластичные движения меркнут, огненная страсть распаляется всё сильнее, а я… просто смотрю на всё это, делая небольшие глотки безалкогольного мохито. Снова одна, чёрт, я люблю одиночество, но сейчас мне противно от него. Тут веселятся все: девушки в костюмах фей, вампирш, знаменитостей, но ни у кого нет такого креативного наряда, как у меня.

Позволяю себе невеселую усмешку, вновь прислушиваясь к интуиции, которая кричит мне о чём-то, только я не слышу её слов — музыка слишком громкая рядом. Или я опять упускаю какие-то очевидные вещи?..

— Ари, идем танцевать! — зовёт меня подруга, появляясь перед глазами. От неё веет странным сладковатым запахом ванили, который я тоже люблю точно так же, как и звёзды на руках. Только разве не подозрительно, что здесь всё пахнет не потом и алкоголем, а ванилью? Так пахнет дом, тепло и уют, свежая выпечка в кулинарии у дома, любимый латте в ресторанчике у школы…

— Ты чувствуешь это? — спрашиваю я её, оглядываясь по сторонам. Чувство тревоги шепчет внутри, указывая на выход. Ищу взглядом его, но там два человека, которые… кусают друг друга, пьют кровь, как вампиры? Хотя… Я скептик, не верящий в них, значит, просто двое ненормальных решили заняться сексом в общественном месте. Прекрасно, чего-то иного от этого района я и не ждала.

— Нет, — Эрика отрицательно мотает головой, а я замечаю, что хитрая улыбка не сходит с её губ весь вечер. И… её клыки удлинились в несколько раз, кошачьи глаза переливаются зелёным, зрачок стал узким и продолговатым. Мне страшно: здесь происходит что-то необъяснимое, я не знаю, как действовать в таких ситуациях. Может, это галлюцинации, ведь в коктейле что-то было, да? Сейчас я замечаю и другие нереальные детали, проявившиеся в неоне: зелёная кожа у низких людей, видимо, гоблинов, трепет крылышек фей, окровавленные клыки у вампиров, шерсть и хвосты у оборотней. Невероятно…

Мой стакан с недопитым напитком стремительно падает на пол, разбиваясь на тысячи стеклянных частиц, пока я с ужасом смотрю на этот бар. По спине ползут мурашки, руки непривычно дрожат.

— Он ждёт тебя, — бросает она на прощание, исчезая в свете прожекторов и тьме. Я остаюсь одна, не зная, что должно быть дальше, но мне кажется, надо уходить отсюда. Или выхода нет?

«Ради меня и тебя наши линии судьбы переплетутся и образуют созвездие. Просто ещё одно созвездие любви».

Рисунки на коже начинают жечь, мурашки тоже бегут по ней, и я ощущаю заметную дрожь в коленях. Раньше я была непобедимой, но что же изменилось сейчас? Это ведь просто розыгрыш, фейри и других фантастических существ не существует. Моя подруга — обычный человек, который носит линзы, она такая же, как и я…

Ноги несут меня куда-то, и я смутно понимаю, что иду в сторону VIP-зоны, где мне точно не место. Слышу певучий голос рядом, отчего-то смутно знакомый, запах ванили усиливается, и я стою на пороге одной из ниш, но, чёрт, я не хочу быть здесь. Домой…

Звёзды на коже превращаются в кле́йма, я чувствую это, только сделать ничего-ничего не могу. Странный зов тянет меня вперёд, мол, сделай шаг и открой для себя другой мир. Хотя я уже сделала это. Неосознанно и не по своему желанию. Кажется, по моим щекам текут слёзы, а может, их нет, есть только фантомная горечь чьих-то поцелуев, чужое спокойствие и сердцебиение в унисон. Как же хочется домой, к своим звёздам и теплой кровати, любимым мягким игрушкам…

Я останавливаюсь перед диванчиком, на котором сидят несколько существ, похожих на людей, с очень тёмной кожей и странными белыми пятнами на ней, выглядывающей из-под светлых одежд. Они высокие, сильные и властные, я ощущаю свирепые взгляды ониксовых глаз, одинаковых у всех незнакомцев, как будто они братья. Серебряные волосы, собранные в хвосты, заострённые уши. На лице тоже есть белые пятна — веснушки. Острые скулы, прямой нос и надменный вид. Наверное, они благородный народ фэ, прибывший из далёких стран и забытых легенд.

Тот, кто находится в середине, продолжает изучать меня взглядом, пока другие его товарищи отвлеклись на что-то своё. От него пахнет ванилью, а голос, который, кажется, звучит у меня в голове, просто шикарный: такой идеальный, властный, заставляющий подчиняться. Не замечаю, как опускаюсь пред ним на колени, не вижу его довольную усмешку, но чувствую, как он касается моих щёк, смахивая невидимые слёзы, потом переводит свои холодные ладони на шею плавно и осторожно, будто боится ненароком сломать мою красоту. У него на руках — созвездия, а особенно их много на кончиках пальцев.

— Вот и ты. А я тебя искал…

Домой

Драма. Ангст. Отношения на расстоянии. Любовь/ненависть. Повествование от первого лица. Стилизация переписки/чата. Элементы флаффа

Я хочу домой, но он там, где и ты. Порой я забываю этот прискорбный факт и мне приходится импровизировать, когда я возвращаюсь в квартиру нашей семьи. Меня встречает верный пёс, Исчадье Ада, думаю, он принял бы тебя в семью, стал бы любить, слушаться, и мы могли бы вместе смотреть фильмы, обсуждать их, гулять, устраивать вылазки в другие города, но…

Грустная улыбка касается моих губ против воли. И вовсе не из-за проблем с учёбой, нет, просто я соскучилась по тебе, по нашим разговорам; ты это знаешь, но мы ничего не можем сделать. У нас связаны руки законом и цифрами, мы не сможем обнять друг друга сегодня, завтра или даже через неделю. Расстояние давит на нервы — часовые полюса, бесконечность и звёзды между нами. Мы справимся, верно?

Будь ты рядом, я уверена, ты бы улыбался и сверкал, повторяя, что всё будет хорошо. Верю ли я тебе? Скорее всего, я никогда не пыталась искать подвоха в этом вопросе, понимая, что мы можем всё потерять. Я не хочу опять возвращаться к этой точке в нашей истории, прошу, не позволяй сиянию внутри погаснуть. Я думаю, это важно, ведь я чувствую душой, что твои слова — правда. Ты тоже понимаешь это?

Не существует правильных и идеальных слов, которые опишут лёгкость и нежность в нашем общении. Я скучаю по тебе, у нас есть несколько минут рядом, в счастливом сне, только жаль, что это неправда. Потом придут кошмары, я почувствую твою душу здесь, но ничего не изменится. Давай убежим куда-нибудь, например, к океану, где можно будет больше не лгать. Никогда, пока ты не захочешь полетать где-нибудь высоко, а я буду знать идеальное место для этого.

Остановите меня, ведь, даже находясь на пороге своего дома, я хочу домой. Можно мне вернуться в мою сказку холода и диких лесов, туда, где водопады отражают молодость и любовь? Где горы выше облаков, а тени живут в каждой пещерке, расселине между фьордами и реками… Я ребенок фейри, верно? Или леди, в чьём поместье обитают призраки и тайны, сотканные временем и древними сказками?..

Я снова возвращаюсь домой, но сегодня я одна. Совсем. Тут так пусто, холодно и тихо, что я невольно мечтаю услышать твой голос: живой и родной. Он бы красиво звучал в моей пустоте, заполняя изъяны и ужасные шрамы, а песни становились бы маяком счастья в бездне печальных историй. Стихи останутся пеплом желания на губах, в лёгких, там, где летают бабочки и умирают мотыльки, там, где… наш дом.

«Привет. Ты не занят?»

Ты не в сети, но я уверена, что у тебя всё хорошо. Иначе быть просто не может, почему-то я знаю, что ты улыбаешься тепло и нежно. Ответ приходит через минуту, прости, что отвлекаю тебя, я помню, что охота на демонов постоянно отнимает у тебя силы, ты пытаешься скрыть это, только я всё равно чувствую усталость в каждой фразе, сообщении и обещании.

«Здравствуй, сейчас нет».

Мне хочется рыдать, задыхаться от того, насколько сильно эмоции внутри давят на меня, ведь это же безумство. Зря я вспомнила о том, каково это чувствовать, лучше бы продолжалась моя совершенная индифферентность, как когда-то давно, но уже поздно. Любовь… это не только слова, но и тепло, забота каждую секунду, проведённую вместе. Да? Я помню, но снова желаю забыть.

Прошу, скажи, что я ошибаюсь, прошу…

«Как дела?»

Я знаю, что это глупо и банально. А ещё сложно. Я правда стараюсь, пишу вот эти строки для тебя. Давай вернёмся домой?

«Замечательно».

Я рада, честно, просто не знаю, как мне преодолеть все границы и найти наше счастье. Я наивная дура, это я тоже знаю, но мне не нужны слова, чтобы это понять. Может, я к тебе приеду? Наверное, это будет здорово, но я боюсь…

«У меня тоже всё хорошо».

Вру. Я не люблю лгать, просто у меня такая натура: я хочу обмануть всех и вся. Иногда мне удаётся, но потом становится безразлично. Только тебе врать не смею — красная нить на третьем ребре передаст правду, пусть и не совсем красивую, зато точную. Прости…

Я хочу домой, но он там, где и ты.

Та далекая ночь

Дарк. Русалки. Призраки. Любовь. Моря/океаны и кладбища. Воспоминания.

«Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно…» А.С. Пушкин. "Евгений Онегин"

Пройдут года, века и эпохи, разрастутся великие беспомощные города, исчезнут пройденные нами дороги, могущественные моря и океаны изменят свои положения, но я по-прежнему буду помнить тебя. Каждую тайную встречу в коралловом саду, беспечную прогулку по древним руинам городов, дворцов и храмов, ушедших навек в глубину. Там всегда так красиво и спокойно, в отличие от твоего будущего дворца королевства Дерекето. Вернее, он мог бы быть твоим по законному праву, ведь ты единственный принц. Жаль, что я не твоя принцесса, прости, мы были слишком разными, начиная с цвета глаз, заканчивая плавниками русалочьих хвостов.

Это всё осталось в прошлом. Таком далёком, облачном и недлинном, но нашем. Сейчас раннее утро совершенно нового дня, а я иду по тёмному лесу в сторону старого людского кладбища. На моей дороге клубится туман, напоминая мне о том, что уже холодно, поздняя осень царит здесь, скоро начнётся дождь, значит, мне надо будет вернуться к Озеру Слёз. Никто не знал, что в нём есть незаметный для всего мира проход в воды Дерекето, но кто его открыл? Правильно, мы, только сейчас там плавают все: русалки и тритоны, ищущие приключений или бессмертной любви. Кстати, ты помнишь нашу клятву?..

Очередная чёрная птица взлетает вверх, недовольно каркая из-за моего присутствия здесь. Ворота в мир мёртвых закрыты, но стоит подойти к ним — и всё меняется, только я привыкла к этому, не замечая чудес всех миров. Почему? У каждого есть человек, ради которого хочется бороться, не важно с чем, но эта персона приносит счастье в дом, в жизнь, дарит душевное тепло, спокойствие и безмятежную улыбку на губах. Это так, я уверена в данном факте, да и ты точно знал, что волшебство, невероятные чувства тоже существуют. Жаль, что уже поздно.

Белоснежное марево проникает и внутрь кладбищенской территории, скрывая от взгляда все дорожки, ведущие к центру. Впрочем, они не так уж и важны — я точно помню карту: расположение многих безразличных надгробий, могил и склепов среди голых, мёртвых деревьев. Здесь всегда тихо, страшно, но я продолжаю идти куда-то вперёд, несмотря на злое карканье ворон, вой диких животных, тихий шепот призраков и звуки далёкой грозы. Чувствую душой чьё-то тихое присутствие, начинается дождь, благо капюшон спасает меня от небесных слёз — мутных капелек, летящих на обречённую землю.

Сегодня ровно три года как мы встретились. Случайно или, может, это была судьба?.. В подводном королевстве нет времён года, но тебе нравилось мечтать о земных снегах, вьюгах зимой и о прекрасных розах весной. Однажды ты сбежал в мир людей, чтобы посмотреть на них, и не нашел — повстречал таинственную незнакомку на берегу. Не сдержался, влюбился в образ непокорной красоты, непохожий на всех, кого ты видел в своем мире.

Алика. Кажется, даже сейчас я слышу твой нежный шёпот, так бережно и осторожно произносящий моё имя, сверкающее перламутром, жемчугом и лунным светом.

Август. Губы против воли произносят твоё имя. Тихо и незаметно, словно я боюсь спугнуть наваждение. Такими темпами любой бы мог забыть о любви, но мы, русалочий народ, почти бессмертны. И знаешь что? Это всё ложь.

Ты — принц с пронзительными карими глазами, огненными короткими волосами и оранжево-золотым хвостом, чешуйки которого сверкают и переливаются на солнце. Август на суше, говорят, чем-то похож на твой безупречный образ. Алика — безликая одинокая звезда, отражающаяся в морской глади, с белоснежными волосами, серыми глазами и белым хвостом с серебряными бликами, которые ты так полюбил. Я это точно знаю и никогда не забуду, повторяя вновь и вновь имя своей первой любви.

Ты уже никогда не расскажешь о том, что произошло той ночью. Кажется, что-то связанное с тёмным морем. Или, может, в случившемся виноваты люди. В любом печальном случае истина одна — ты мёртв. Бесповоротно и неисправимо, необъяснимо и безвозвратно. Кажется, прошло больше года с того момента, как я впервые пришла на это кладбище, тогда тоже был дождь, алые розы, сорванные для тебя, смотрелись кровавыми разводами на чёрной земле. С того дня моё присутствие здесь стало обыденным. Прости, я потерялась в себе и ужасных мыслях о безутешном. Спаси…

— Алика, иди домой.

Безумство проникает в моё сознание вместе с мерной песней дождя, который усиливается, а я даже не замечаю этого: беззвучный шёпот, зовущий куда-то в неизвестность, перекрывает всё. Я не должна ступать туда, откуда родом смерть и тьма, но сила безрассудности тащит моё тело в свежевырытую могилу рядом с тобой.

— Алика, — нет, нет, нет, ты сгорел, я — осталась жива, — возвращайся в Дерекето, — твой голос звучит отовсюду, кажется, даже из маленьких капелек-слезинок облаков. Ощущаю призрачное дыхание на шее, вызывающее дрожь.

— Август, — бред, выдумка, оживший кошмар желаний. Я понимаю, что это ты, твой призрак шёл за мной по пятам от самого входа, — где ты?

Тёмные тучи наливаются беспросветным свинцом, молнии ударяют по старым деревьям, полуразрушенным склепам, крестам и надгробиям. От ужаса я падаю на колени, пачкая плащ и платье, но мне всё равно. Ливень застилает глаза, но я упорно вижу то, чего не может быть.

— Алика, — в твоём голосе поёт совершенное железо. — Океан зовёт свою кровь, а на суше слишком опасно. Возвращайся домой и будь счастлива, принцесса.

— Что? — смотрю в толщу воды. Скажи, там так же хорошо, как в тёплых течениях? Я не понимаю смысла окрылённых слов, звучащих эхом в гневе природы. — Август…

— Не приходи сюда, это не кончится добром, — ты успокаивающе гладишь меня по спине, мол, всё хорошо, я с тобою на веки вечные. — Не бойся, — переводишь холодные касания на шею, волосы, лицо. Мои глаза закрыты, но я знаю, что увижу напротив себя. Безупречную внешность, немного испорченную смертью, карие глаза, ставшие навсегда хрустальными.

Проводишь рукой по скулам, стирая золотые слезинки (ими плачут русалки), по губам, забирая воспоминания о наших поцелуях-секретах, прикосновения тех чувств, что были раньше. И сейчас.

— Как ты можешь так беззаботно умирать?

Ты тихо смеёшься, а молния ударяет в землю рядом со мной, превращаясь в небольшой камень, гром оглушает на несколько секунд. Страшно. Дрожь охватывает руки, я пытаюсь зацепиться за плащ, но ты перехватываешь их. Ледяные капельки воды режут кожу. Холодно. Правда, я не смею избавиться от нежной хватки.

— Алика, прощай… — говоришь ты и исчезаешь где-то там, в пустоте и безупречном мире, недоступном для нас. Постой, не уходи, я хочу побыть с тобой ещё одну вечность, прошу, Август. Ещё несколько секунд, звёздных мгновений…

Когда-то ты говорил мне, что мы никогда не умрём. Я, наивная дура, верила этому, не подозревая о скрытой лжи, ставшей последней каплей в бесконечном дожде. Попав в небытие, надеюсь, ты обрёл покой, а я… стала принцессой? Скажи, что это неправда.

Чушь. Не верьте призракам, им ведь нечего терять. Будь то корона или драгоценный меч, любовь или абсолютный кошмар. Что же потерял ты? Возможно, ничего, а может быть, всё. Я не знаю, поверь, золотой венец с изящными ракушками не подходит мне по статусу — он слишком безупречен. Думаю, он бы смотрелся лучше на тебе, ведь ты истинный принц, а я не твоя принцесса, но почему-то все говорят иначе. Что-то определённо не так, и это вовсе не связано с алыми розами на твоей могиле, которые расцвели в ту далёкую и почти забытую ночь. Они были самыми прекрасными и живыми, жаль, что ты не знаешь об этом…

***

— Да здравствует принцесса Алика!

Слишком много фальши во всём королевстве Дерекето, она как болезнь, которая медленно пожирает подводное пространство, его глубины и тайны, пока все чествуют новую наследницу престола, избранную покойным предшественником. По печальным глазам понятно, что русалка до сих пор скорбит, прокручивая в мыслях свои вопросы и сомнения: «Август, ты же не мог сделать этого, нет, просто скажи, что всё снова будет замечательно, я буду верить в это, только прошу, не пропадай, оставь хоть что-то, связывающее нас…»

Пройдут года, века и эпохи, разрастутся великие беспомощные города, исчезнут страны и континенты, могущественные моря и океаны изменят свои положения, драгоценный золотой венец превратится в полноценную корону, но она по-прежнему будет помнить о своей любви. Символ власти смотрится на беловолосой голове королевы величественно, великолепно, роскошно, так, словно они едины, созданы одним творцом. В жемчужных очах застыла печаль, подобная последней смертоносной буре, и желание помочь всем, кто её окружает. Быть сильной вовсе не просто, Алика уверена в этом, хотя внутри неё как-то не по-королевски пусто. Кажется, любовь покинула её одной дождливой осенью… Или это было лишь легендой её народа. Двое возлюбленных, чьё счастье разбила смерть, но дождь восстановил всё по частям. Может, это было правдой, а может, всё же выдумкой. Только с тех пор на могилах цветут розы, ливни проходят чаще над дворцом Дерекето, в котором можно услышать тихий, призрачный шёпот:

— Каждый в горе находит своё…

Украденная мечта

Романтика. Драма. Повествование от первого лица. Поддержка/забота. Элементы флаффа

Я боюсь потерять тебя сильнее, чем не найти свою истинную любовь. Не знаю, откуда взялась уверенность в том, что всё именно так. А может, злое змеиное шипение в моей душе — это наказание, а не интуиция, спасавшая меня не раз. Или это всё не то, что я хочу обрести, очередная ложь, которая уже ищет своё место рядом со мной, но его нет. Где-то есть огонь, что сумеет согреть нас звёздной ночью, а до этого момента… Бесстрашные тени клубятся у окон, но я по-прежнему верю, что мы никогда не умрём. Помнишь, я обещала прекратить повторять эту фразу в обмен на сладостный поцелуй? Забудь об этом, ведь мы снова далеко друг от друга. Опять…

Ты чувствуешь это? Мне кажется, да, ты слышишь крик милосердных звёзд в голове, ощущаешь движения пустой силы внутри, не имея возможности к ней прикоснуться. Не бойся, не надо пытаться достать её, натыкаясь на переплетения двух нитей из серебра и золота. Наши судьбы. Давай же, подойди ближе и удивись огню в моих глазах-зеркалах, ужаснись ничтожности в сердце и обними меня. Крепко-крепко, до хруста рёбер и слияния наших душ. Слышишь? Так рождается любовь. Или ложь. Я даю тебе шанс, не соверши ошибку. Что же выберешь ты?..

Давай поедем к океану и найдём спокойствие, так желанное нами? Или тепло, которое спасёт меня ото льда, поглощающего моё тело изнутри. Было бы неплохо найти спасение, только жаль, что его не существует (как и любви). А ты, мой дорогой, веришь в них? Скажи, прошу, скажи… Расскажи мне обо всём, что тревожит тебя сегодняшней ночью. Я знаю, чужие ошибки вовсе ничему не учат, но… доверяй мне, смотри в душу и понимай, что мы едины.

— Ты словно чья-то украденная мечта… — загадочно произносишь ты, кладя свой подбородок мне на макушку, заставляя меня непроизвольно вздрогнуть. Только ты не боишься подходить со спины, обнимать и шептать что-то милое или пошлое, заставляя слабую улыбку сверкнуть на моих губах.

Твой голос отражается от стен в бесконечной мелодии света, пока мрак борется с ней, почти гася все свечи холодным ветром. Тихий шёпот-полустон, случайно сорвавшийся с губ, напоминает мне об этом. Холодно. Ты пытаешься согреть меня объятиями, поверь, это не поможет. Ещё один плед. Тёплое одеяло и горячий чай. Нам уютно и хорошо, мы смотрим любимый фильм и засыпаем вместе. Как долгого ты этого хотел?

— Нет, — зачем-то говорю я, не понимая, к чему это относится. Возможно, к той фразе о мечте, а может, к моим мыслям о дальнейшем. Нам надо домой, но только где он?..

Ни один свет не захочет потухнуть в моей тьме. Он просто избегает меня, но ты не боишься этого. Возможно, зря, и у этого вечного противостояния нет конца, но ты упорно продолжаешь идти вперёд, навстречу новому дню и радостям солнца. Оно вечно ласкает твою золотую кожу, переливаясь и сверкая, как драгоценные камни. А меня его лучи безжалостно обжигают, оставляя ожоги и страх в сердце. Я не человек, в отличие от тебя. Такой нежный и хрупкий… как цветок. Я — другая. Мой наряд соткан из тумана и тайн, длинные золотые волосы украшены короной из серебра и звёзд, которые сияют ярче нас. Браслеты на руках напоминают перезвон колокольчиков на осеннем празднике, а запах — опавшие листья и горячий шоколад. В глазах живет огонь и вдохновение — они мои вечные спутники, которые всегда твердят одно и то же.

«Леди Сияние»

— Почему нет? Ты ведь прекрасна, — зовешь меня именно так, ведь я ненавижу своё имя. А это безобидное сокращение ничего не меняет, может, только немного, ибо май — прекрасный месяц, в который мы встретились впервые.

Помнишь? Ты дарил мне букеты ландышей, повторяя, что я их негласная королева (прекрасная и ядовитая). После этого у меня на окнах впервые зацвели незабудки, а на стенках — амаранты и астры. Я ещё не знала, что это значит, но сейчас… Любовь. Нежность и ласковые чувства до бесконечности. Улыбка, которая дороже жёлтых тюльпанов (нежнее алых роз и чудеснее аконита, растекающегося по венам).

— Если ты говоришь так, значит, это правда, — замечаю хитрую улыбку на желанных губах, хочу коснуться её. Но руки дрожат, непокорно сжимая холодные ладони в кулаки. Твой свет становится ярче, он ослепляет мои глаза, а твои тёплые и лёгкие прикосновения приносят не меньше боли, чем солнце и золото.

Гибрид. Ты не страшишься этого слова, а я — да. Дочь вампира и ведьмы-оборотня. Я непонятное существо, слишком похожая на человека, но лишённая всех магических способностей. Удлинённые клыки, меняющийся цвет глаз и страсть к луне — ничто. Только почему-то ты говоришь мне, что всё иначе, принося новые букеты роз или лилий в нашу комнату.

— Конечно, — на секунду мир меняется и снова становится прежним, беззаботным. — Опять? — ты неуверенно киваешь на мои руки, я теряюсь, пытаюсь найти выход. Но его здесь нет.

— Я уже привыкла, — к холоду, пожирающему меня изнутри, к вечной неуверенности в себе и тьме рядом. Они все напоминают мне о моей сущности: она ужасна, опасна и безнадёжно бесполезна. Я хочу быть писательницей, чтобы стать великой, обрести свой талант. Понимаешь?

— Ты словно чья-то украденная мечта…

Ты повторяешь эти слова снова и снова, впервые целуя меня. Так легко и нежно, страстно и желанно. Кажется, мы сейчас поднимемся выше неба от счастья, сверкая и переливаясь в свете немногих звёзд, становясь теми, кем мы были всегда. В каждой жизни. Рядом.

Счастье — ты и я. Любовь и звёзды. Уют и тепло. Я наконец-то поняла, что значат слова о мечте. Я — сияющая для тебя навеки судьба.

Холодная осень

Драма. Романтика. Забота/поддержка/. Мечты. Элементы флаффа

Дождь беззаботно моросит за окном уже второй день. Мутные капельки воды рисуют на стекле необычные картины, переплетаясь, подобно судьбам и дорогам людей. Даже странно, что не все замечают очевидную схожесть бега слезинок неба и спешки человечества. Хотя… им сложно найти время для наблюдения за простым дождиком, способным заставить вспомнить всё о прошлом. Когда-то было лучше: туман ежедневно и надолго приходил в наши города, он гулял по улицам и путал звёзды, но не смел мешать двум одиноким белым волкам, танцующим в пустоте, где-то в грустной дали, на свободе. Это было так красиво, словно первородная любовь позволила им найти своё счастье со вкусом хризантем и ландышей. Помнишь?

Больше всего я хочу прийти к тебе, лечь рядом и осознать, что у нас есть завтра, неделя, год, совершенная вечность, которая медленно уходит в никуда. Опять, снова, словно шипы и розы были ни к чему, они не смогли научить нас всей правде, а звёзды всё ближе и ближе… Видишь, как птицы улетают на юг? К тебе, к теплу вечного лета и беспечному морю, где пропадают все проблемы и недомолвки. Можно и мне туда? Там чистое голубое небо, живой воздух и моя любовь, там вечера тлеют с наслаждением, спокойствием, а ночь приходит с луною и искренними чувствами, она бесконечно нежная и приятная, словно редчайший шёлк из сказок с счастливым финалом и созвездий далёкого космоса. Как хорошо было бы быть рядом, вместе, идти рука об руку, заключать друг друга в объятия, но…

Я провожу свою холодную осень, далёкую от идеала, в домике в лесу. Здесь тихо. Только пугающее дыхание ветра, стоны деревьев нарушают вековой покой покрова тайн и загадок этих мест. Сегодня всё как всегда: забытые песни, воспоминания и улыбки возвращаются в память неожиданно, даже слишком. Руки дрожат отчего-то, поэтому приходится ставить на стол чашку чёрного чая, остывшего уже давно. Но время, проведённое за очередной главой, невозможно ограничить минутами и секундами, поэтому я теряюсь в часах и днях.

Вдох. Рассвет озаряет эти глухие дали нашей мечты, где в осколках туманной тьмы мы найдём отражение наших легенд и историй. Весь этот мир для нас, пока душа кричит: «Amo!».

Выдох. Полночный трепет мотыльков я ощущаю где-то рядом, а вдохновение в образе совершенной красоты кажется таким обычным, приятным, необъяснимым… и прекрасным.

Я счастлива, что всё это есть у меня, честно-честно, но мне не хватает тебя и тумана. Тепла, которое создаёт камин, недостаточно, чтобы заменить твои объятия. Я пыталась, правда, когда искала стихи под волшебный мотив нашей песни… Я всегда играю лучшие мелодии. Понимаешь? Это любовь, желающая стать единой, это млечный путь, стекающий по лопаткам вниз, это звёздный свет, что щекочет безупречные черты лица, напоминая о вечном сиянии в душе, которое обязательно станет легендой.

Шум моря дарует то, чего нет в горах, степях или лесах, ведь осень там имеет некоторое безбожное очарование, а здесь… холодно и иногда слишком одиноко. Но зато хватает бездны космоса и ароматного чая. Ты говорил, он вкусный, а ещё самый лучший от бессонницы и хандры, подступающих со всех сторон. Я когда-нибудь говорила, что ты удивителен? Сто раз? Тысячу? Скажу ещё раз: это правда. Будь я ребёнком фейри или говорящей истину, это неизменно.

Прошу, позабудь о всех проблемах, тревожащих сейчас, улыбнись и расскажи всю историю о нас. Ты веришь мне? Я не холодная осень, в чьей крови — огонь, который способен одарить мир живописным моментом, а потом сжечь всю красоту из жизни. Я не она. Совершенно, твёрдо и уверенно. Я повторяю эти слова в ледяной пустоте, а ветер за окном разгоняет пожухлые листочки берёзы, он что-то шепчет, но я не хочу вникать в его монотонную речь, лучше заварить чай и пить его в красивой кухне с панорамным окном. Тебе бы здесь точно понравилось, но мы слишком далеко друг от друга. Однажды всё изменится, а пока нам остаётся лишь ждать. Вечность или чуть больше?

Я не знаю. Осенний мрачный день торжествует по ту сторону стекла, я любуюсь и понимаю, что это прекрасно, ведь он составляет идеальную картину общего счастья. Хоть мы и не совсем рядом, мы всё равно вместе, просто немного иначе.

Между нами есть всё… И этого достаточно для простого слова «счастье».

Дом у моря — невероятно, дача в лесу с волками — превосходно. Правда, между осенью там и здесь большая разница — не только в расстоянии, но и в людях и пейзажах. Холодное время года и дождь не сравнимы с жаркими песками и далями свободы.

Понимаешь? Здесь и сейчас мы найдём своё счастье.

В бесконечном непроглядном тумане.

В вечной волшебной ночи.

В ярких таинственных звёздах.

В бесконечной истинной любви.

Цель. Красивый образ

Цель

РПП (анорексия). Дарк. Драма. Психические заболевания. Повествование от второго лица. Несчастливый финал

Говорят, что цель оправдывает средства. Ты в этом полностью уверена. И пусть ты имеешь в виду заветные 45 кг, тебе есть, к чему совершенствоваться. Любой ценой. Утро начинается вовсе не с кофе, а с поиска изъянов, которые ты видишь везде. Печально вздыхаешь и думаешь, что делать дальше. Голодать? Нет, твоя семья это никогда не позволит, обвинит во всех грехах; назовут бездушной и заставят есть через омерзение.

Жирная.

Ты здоровая, просто ненавидишь своё тело. У тебя в голове анорексичные мысли, которые тебе нравятся. Мазохистка? Сумасшедшая? Больная?

Некрасивая.

Диеты не помогают. Двухразовое питание тоже. Ты пытаешься быть нормальной, но каждый раз тебе хочется вызвать рвоту, чтобы очистить желудок. Так не делаешь из-за того, что родители обо всём узнают, отведут к психологу, заставят есть то, что ты теперь ненавидишь. Точно так же, как и своё полное тело. Хочешь содрать кожу, только чтобы не чувствовать лишний вес и слёзы на щеках.

Дура.

И дело не в оценках. Не в том, что ты разбираешься в людях, насквозь видя их души и пороки. Просто ты дура, которая мечтает быть писательницей, когда их много-много-много, а ты такая ничтожная. Голодаешь, чтобы избавиться от всего лишнего. Просто…

Боишься встать на весы и увидеть ненавистную цифру «75», но почему-то её сегодня нет. «60» — это ещё не «45», тебе есть, к чему стремиться, голодая и творя новые стихи, рассказы, которые никому не нужны. Они помогают справиться с паническими атаками, но не с анорексией.

Плохая дочь.

Не носишь платья из-за комплексов. Родители обещают избавиться от брюк, а ты смеёшься, как безумная, сдерживая слёзы внутри. Будь что будет. Смотри, чего добились твои братья и сестры, а ты — ничего. Да, чёрт побери, ты королева ничего.

Тошно.

От себя, от еды, от лживых людей и ролей. Надо привыкнуть к жестокому миру, надо принять расписание в школе, где есть обязательный обед, да только ты не ешь уже давно. Гордость потухла в огне, ты собираешь пальцами пепел у ног, словно в поисках чего-то.

Не что-то. Прощение. Не спасение.

Ты умираешь. Медленно и мучительно догораешь, словно свеча на окне в тёмном городе, где никогда не будет спокойствия. Дыши глубже, пей больше воды и не беспокойся о том, что будет потом. Прости все ошибки, и тогда, может быть, ты увидишь рай на несколько секунд, прежде чем вернёшься в это ослабшее тело.

Проходит ещё время, и ты видишь «45». Поздравляю, ты убила себя в погоне за никчёмным телом! Молодец, твои ребра можно посчитать с лёгкостью, тебе не идёт та одежда, что смотрится на стройных людях идеально. Ты стройнеешь дальше, страдаешь, а потом прихожу я. Впервые за долгое время спрашиваю:

— Стоило ли это того?

— Да… — твой грустный голос хрипит, я тебя не слышу. Прости, ты пока что жива, но я твоя смерть.

«Печаль будет длиться вечно».

Красивый образ

Вампиры, селфхарм, образ тела и ненависть. Намеки на РПП (анорексия). Несчастливый финал. Повествование от первого лица

Поцелуй на губах служит напоминанием о том, что я красивая, хотя мне всегда кажется, что недостаточно, но тебе, как художнику, лучше знать. Ты ведь прожил много веков, верно? Ты знаешь всё о красоте. Прошу, не ври мне о том, что я ничем не отличаюсь от моделей на фото.

Мы оба знаем, что это неправда.

Так и хочется сказать: «Прошу, нарисуй меня! Я хочу видеть себя твоими глазами». Ты не умеешь читать мысли, но, видимо, в золотых глазах что-то есть, раз ты улыбаешься впервые за долгое время. И теперь я знаю, как ты рисуешь мой блеклый невзрачный образ со слишком живыми глазами. Изображаешь огонь во взгляде, за который я никогда не буду просить прощения, царапая нежную бледную кожу. Рисуешь алые капельки, которые ты будешь целовать и ненавидеть за причинённую боль, некрасивые шрамы и слёзы на щеках…

Ты знаешь, как избавиться от них. Я знаю, ты уверен, что однажды мои игры зайдут слишком далеко и ты дашь мне кровь. Я стану тобой, твоей неотъемлемой частью. Правда, это риск, но кто не рискует, тот не любит жизнь! А я её люблю, несмотря на неприятные моменты. Встреча с тобой, например, тоже к этому относится.

Вампиры вовсе не романтичны. Нет, они звери, которые готовы убить из-за жажды, голода. Может, я хочу тоже быть такой? Изящной, правильной, красивой. Правда, с моим характером я прирождённая змея-искусительница, ну или вообще змея. Ядовитая, запретная и холодная.

Кто виноват в этом? Конечно же, я! Ни минусы вольного воспитания, ни чересчур взволнованные родители, ни школа, где я поняла, какие мы ничтожные. Только такие, как ты, могут существовать на этой прогнившей планете, правда, вам нужна еда. Поработите все страны, превратив людей в жалкие игрушки! Вы почему-то не хотите, а моего мнения никто не спрашивает, хотя и сама виновата в этом, подставляя свой висок для нежного поцелуя, похожего на последний выстрел.

Каждый раз в зеркале я ищу лишь изъяны: второй подбородок, недостаточно острые скулы, фальшивая улыбка на губах, не совсем тонкие ключицы. Они не выпирают, как бывает у очень красивых девушек. Не волнуйся. Твои вечные слова о моём великолепном теле не играют большой роли. Я держу всё под контролем…

Прошу, спаси меня

Ты не слышишь моей мольбы, может, ты опять рисуешь, убаюканный своим вдохновением. Не меня, если что, ведь ту картину я случайно сожгла, ведь там я была… такой, какой меня видят все: длинные золотисто-коричневые волосы, средний рост, приятная талия, не слишком костлявые бедра. Ну да, плечи совсем не хрупкие, есть ляжки, и голени не такие худые, как у моих друзей. Они говорят, что выглядят, как больные анорексией, а ты смотришь на меня долго-долго и молчишь, будто в попытках рассмотреть во мне этот недуг.

Я слишком зависима от «идеального» образа тела 21 века. Мне больно, но никто не должен об этом знать. Так будет лучше. Закрываю глаза от страха, трепеща и не зная, как. Ненавижу это тело, тянусь к ножу, и вот тут появляешься ты, упрашивая меня остановиться. Даже согласен обратить в вампира, чтобы всё прекратилось.

Но мы оба знаем: это тоже ложь.

Ты любишь лгать мне, несмотря на то, что обожаешь до безумия правду. Честность у художников, говорят, ценится, но я знакома лишь с тобой и твоими творениями. Они славные, в них есть жизнь, несвойственное нам тепло и некая тайна, которую вижу только я. Кто был твоим вдохновением?

Я смотрю на шрамы, которых больше нет. Скажи, огонь по-прежнему во мне? Или он потух, как и пепел моих мечтаний? Нарисуй мой новый образ. Вдруг он мне понравится больше? Честно-честно, ты больше не будешь пить мою отвратительную кровь, собирая её с порезов. Честно-честно, я не пила ядов, просто сама по себе яд.

Красивый образ оказывается ложью. Всегда. Мне же об этом говорили, только почему я не послушалась? Но теперь было поздно. Внутри — пустота, а на висках — финальные поцелуи, в которых расцветала нежность. Правда, было уже поздно. Меня больше нет, а ты продолжаешь играть с безвольной красивой куклой, чьё имя всегда вдохновляло тебя, чей образ мучил ночами.

Теперь я такая же, как и ты.

Возвращаться уже поздно

Рассказ-загадка.

Иногда мы бежим в никуда, без цели и ясных мотивов; куда-то далеко, где нет знакомых нам языков, обычаев или традиций. В долгих дорогах порой отсутствуют даже родные звёзды и цветы, отчего ориентиры теряются сами по себе, путаются на картах и сломанных навигаторах; поэтому мы в очередной раз должны ждать рассвета, даже если он не наступит уже никогда. Мы не любим это ожидание неизвестности, наполненное звенящими голосами или приглушёнными звуками природы, а может, и пением скрипки, проклятьями пламени, трепещущего рядом. Они повторяются вновь и вновь, говоря о том, что нам надо возвращаться куда-то. А мы совершенно уверены в другом: нам надо продолжить искать своё счастье. Даже если его нет здесь — оно обязательно будет где-то там, где нас нет. Неважно и когда мы прибудем туда, проходя сквозь тернистые лабиринты, огибая заброшенные дома и аэропорты, ведь они безбожно пусты и мертвы. Правда, и мы иногда бываем такими же, когда усталость и грусть берут верх над счастьем странствий, новых открытий и возможностей, что появляются каждый день, сменяя друг друга раз за разом, месяц за месяцем, вечной ночью за прекрасным днём.

Мы не прячемся от правил и законов, мы просто ищем своё солнце, своё небо и свою свободу, что сможет нам помочь позабыть о грубости в прошлом, о неудачах и потерях, ставших для кого-то началом конца. Ведь возвращаться уже поздно...

Никто не помнит странников, потерявших свой истинный путь, но зато у нас есть молчание и тишина, таинственная помощь и доверие. Мы не витаем в облаках, лишь добиваемся своих целей, которые порой даже выше неба или где-то далеко, где всё хорошо. Мы идём туда пешком, едем на поездах, любуясь уникальными пейзажами по сторонам, слушая чтение книг о любви и зная, что в них есть строки и про нас. Мы жмуримся, что-то недовольно бурча. А иногда и смеёмся — эти слова похожи на сказку, а не на нас.

Мы путники, дети песней теней, чьи неуловимые прикосновения испытывает каждый в час сумерек или чувственной ночи. Так легко, так нетленно; так, словно от этого зависит целый мир. Наверное, кто-то скажет, что такое невозможно. И да, это правда. Мы невозможны от звёздной пыли в наших венах и вихрях, бесконечных путешествиях, которые длятся почти вечно. Для нас нет другого выбора — память о нас запутана, и, найдя выход, мы будем падать вверх, а не лететь по золотым берегам. По зелёным полям, рощам и древним руинам. Это наше время. Наш путь. Наше решение, за которое придётся платить; ведь в один момент абсолютно всё может забыться. Потеряться. И кто же будет искать? Кому можно будет доверять? Кто к цели приведёт, если не мы?

Наверное, в какой-то определённый момент мы можем позабыть даже себя, друг друга. Теряясь, мы устанавливаем некую дальность, которая когда-нибудь сблизит нас ещё больше. Или всё-таки нет, и нам придётся вернуться куда-нибудь, чтобы вновь обрести себя.

Солнце будит нас ласковым светом, нежно прогоняя нахлынувшие за ночь мечты; хотя они нам вовсе и не нужны и вообще чужды — в них живут наши двойники из сказок и легенд, не мы. Южные, северные и западные черты делают их слишком непохожими на нас, слишком ложными и запутанными. Мы не такие, честно-честно, если только… Мы случайно путаемся на ходу, прямо здесь и сейчас: в словах и глупых обещаниях, звучащих когда-то давно или часом назад, когда горы были выше облаков, а мы резвились среди них, словно дети, играя с листьями и луговыми травами под ногами. Иногда мы тревожили и эхо ущелий, радуги водопадов. Это так весело!

Просто невероятно даже, что это всё реально. И даже небеса, подобные временному пристанищу нашему, тоже правдивы, как и мы. Пусть затерянные и холодные, странные и благородные, но мы это мы. Коль солнце светит, тоже сверкам, только этого никто не видит. Не помнит. Не знает наших встреч и долгих расставаний, которые обязательно закончатся злыми дождями. Но до этих грустных моментов у нас есть ещё время и тропы, что нужно пройти, чтобы найти все мечты. И спасение душ, что забрели в края ужасов, а мы их нашли в тени под старинным буком. Как мы здесь оказываемся? Странный вопрос, ведь наша цель всё же не здесь — она пока по-прежнему далеко. Остаётся лишь довериться потокам свободы и парить в невесомости. Наверное, там будет лучше, хотя долой все сомнения — да здравствует новое путешествие по великим городам, по стеклянным монументам, ничего не значащим для нас. А потом…

Мы становимся вихрем, ярким, победоносным, как и вся лига легенд; частью мы являемся уже давно. И с тех пор, кстати говоря, нам уже никуда не надо возвращаться, ведь уже поздно… Да и нам не хочется вновь пересекать океаны и звёзды над мирами ради этих мелочей. Где-то теряемся, кому-то помогаем, указывая чёртов путь домой, шепча истории над ухом, рассказывая сказки невероятных лесов и пучин сумрачных морей. Наши судьбы словно космос: они манят к себе и зовут в немыслимую даль, где нет глупостей и суеты. И мы идём по ним, наслаждаясь восходом солнца, оставляя позади прошлую обречённость, иногда скуку, обиду, холод и мерзкий голод, когда расстаёмся и бежим друг от друга.

Это может длиться часами и днями, однако рано или поздно мы всё равно встретимся, закружимся в быстром потоке объятий и обещаний никуда больше не исчезать. Нет. Мы клянёмся дальше продолжать свои поиски рая на Земле. И пока мы его не обретём, мы не отступим от долин и каньонов, от игр с облаками и порывами счастья. А главная причина, по которой мы делаем это, странствуя по огромному миру, начиная с островов из золота, — у нас нет другого пути. Мы поможем тебе, мы спасём тебя, найдём и приведём к твоей цели, как в той песенке. Однако нам, бессмертным странникам солнца, восходящего на наших пересечениях, предложены иные дороги. Только вперёд, в те дали, откуда возвращаться будет поздно.

Пять самых кровавых ночей

Цитаты, выделенные курсивом после ночей, — фразы из книги Холли Блэк «Холодный город».

Драма. Ангст. Вампиры. Укусы/засосы. Жестокость. Смерть основных персонажей. Открытый финал.

Ночь первая «Многие хотели стать вампирами, но не у всех хватало смелости…»

Флёр никогда не боялась ни холода, ни смерти, ни вампиров, хотя те, безусловно, были опасны, но настолько же неотразимы и прекрасны. Они словно древние боги, чьи имена складывали в молитвы и храмы, а потом уничтожали своими же руками. Она была уверена, что это делалось опрометчиво, зря, ведь их век только начинается, расцветая, будто королевские розы в январе. Этот безупречный процесс не остановить, как поняли смертные, складывая бессмысленное оружие и неукротимую власть перед другими. Слишком слабые, ничтожные и вкусные, как твердили вампиры. Люди не стали перечить — смирились, безнадёжно и несмело, предлагая артерии и вены для укусов. Она никогда не была верной мёртвым, особенно тем, кто притворялся живым, обычным, нормальным, но всё равно оставался неживым.

Флёр жива, её сердце отчаянно бьётся, а судорожные вздохи срываются с губ слишком надрывно. Раньше она точно ничего не боялась, да и сейчас тоже, просто письмо-приглашение на Королевскую ночь слишком сильно обжигает пальцы, дикую душу, слабое тело, юную красоту и сильную волю. Всё хорошо, не считая того, что там собираются верховные вампиры (жрецы судеб людей), бессмертные аристократы (их несметные боги). Стэлёр даже не страшно, скорее, просто не место на таких торжествах. Вернее, там нет места никому, кто живой, а девушка и есть такая, ничего не чувствующая, но отчаянно живая.

Она выбирает красивое платье для безумно красивой ночи, надеясь, что та не станет последней в её жизни. Паники нет, всё просто замечательно. Просто Флёр хочется исчезнуть незаметно в черноте платья, сидевшего на ней просто идеально, в гранатовых украшениях, которые «подарили» ей организаторы. Это не знак внимания, вовсе нет. Так отмечают идеальных жертв, достойных больше, чем простая судьба любовников или любовниц. Дело — дрянь, как считает Стэлёр, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Её легко могут убить, превратить в такую же пустоту или сделать кем-то вроде зверушки. Кровавое ожерелье-украшение недвусмысленно намекает на последний вариант, а заколки-капельки в серебряных волосах делают её заметной, но девушка не может сорвать украшения и послать всё к черту.

Безвольная. Неотразимая. Слабая. Живая.

Ей все равно, но почему тогда руки болезненно дрожат? Неправильно, некрасиво, слишком странно, ведь она не должна этого делать, да только выбора нет. Ночь безутешно начинается и опаляет небеса чернильными тонами. Кажется, будет снег. Жаль, что не окрашенный в кровь — было бы символично. Сегодня кто-то отдаст свою жизнь, кто-то обретет чуждую вечность, неминуемую смерть или проклятые богатства вампиров. Зачем это всё?..

Королевские ночи проходят в лучших местах мира: в дорогих отелях, шикарных ресторанах. Каждый раз они разные, и никто не знает, где будет торжество крови. Такова суть вампиров — разделять и властвовать, играть с людьми, развлекаться с ними, а потом есть и убивать. Суровые боги, снизошедшие в их идеальный мир… Флёр думает о том, каким будет праздник. Может, безукоризненно окровавленным, очерченным страхом и болью? Обжигающая агония в пустоте обретает свой конец, так и её мечты рассыпаются пылью несуществования, развиваясь северными ветрами и бурями всех чувств. Они ненавидят горький страх и отчаяние, отчего ей приходится натягивать лживую улыбку, которая так и сочится ядом фальши и недовольства. Пусть знают, что Стэлёр не такая, как все вокруг, начиная от подруг и семьи.

Последние, кстати, были первыми добровольцами, чья кровь позволила подчинить всех остальных, негласные предатели, обрёкшие её на одиночество длиною в несколько лет. Они всегда говорили ей улыбаться, даже если небеса упадут, а она по-прежнему считает, что это было бы лучше, чем багровые реки, струящиеся из пристанищ монстров. Раньше Флёр было обидно, а сейчас просто всё равно. Умрет вслед за ними — такова судьба, выживет — пусть будет так.

Красивые, безупречные пары кружатся по залу, где полутьма кажется привычной, правильной и необходимой, ведь в ней почти не видны цвета одежды гостей-жертв. Красные, как спелая вишня, принадлежат еде. Чёрные — искусителям и любовникам. Небольшой выбор, правда? Для вампиров люди — никто, а эти роли разгоняют скуку, появившуюся из-за бессмертия. Кто-то твердит, что это прекрасно или нет, другой ситуации всё равно нет. Смелость стала близкой подругой тех, кто активно поддерживает монстров, а для других — худшей карой, ничуть не лучше, чем предстоящая смерть: всё равно она всех победит, рано или поздно.

Вино омерзительно на вкус и напоминает испорченную кровь, нежели благородный напиток. А может, Флёр это только так кажется из-за нервов. Ей не нравится здесь всё: страшные тени, залёгшие на стенах или в арках, бесстрастные молодые лица, напоминающие маски, шуршащие юбки платьев и вечный говор. Бездна! Именно этот шум больше всего раздражает её, заставляя слишком сильно сжимать свой хрустальный бокал до ужасного хруста в бесконечном потоке непонятных слов.

Никто не смеет нападать в зале. Обычно это происходит только в номерах, дабы потом было легче избавиться от следов пиршества или провести обращение, если такова будет воля, но… никто из присутствующих вампиров не обращает никакого внимания на Стэлёр, словно её здесь вообще нет. Все люди — никто. И она тоже.

Ей хочется уйти куда-нибудь, чтобы убрать из ладони осколки, но чей-то уверенный взгляд не дает ей сделать и шагу. Очередной хищник, не более, останавливается рядом с опешившей девушкой и, не спросив разрешения, касается её губ властно и жестоко. Он нашёл свою жертву…

Ночь вторая «Смерть — это увядание цветка, который мог бы принести плод.»

В Королевской ночи нет удовольствия и изяществ, как считает Адам. Хоть здесь и есть много персон, подобных искусству в самых лучших его обличиях, но есть одна проблема: одни боготворят вампиров и этот вечер, и такие определённо не подходят для его безупречных картин. Они слишком безобразны: стройные тела, тёмные, гнилые души и слишком блестящие глаза. Есть и другие — те, кто презирает быстротечную вечность и кровь, текущую по подбородку от сильно острого поцелуя. У друзей Адама так происходит постоянно, в отличие от художника, имевшего свои чёткие представления о жертвах, которые должны быть обязательно красивыми, настоящими, ничуть не испорченными покорностью и желанием обрести никчёмные украшения и статусы. Нет.

В их очах обязана жить страсть, а лучше жгучая ненависть с толикой сладкого трепета перед ним. Жаль, что в этот раз нелучшие люди: сплошные извращенцы, думающие лишь о том, какие бессмертные на самом деле в постели, а не о том, кто выживет после всего удовольствия и утех. Наивные глупцы…

Вечность интересна Адаму как шедевр, а не время для удовольствия, развлечений и скуки. Картины живут в его умелых руках, а скульптуры почти нельзя отличить от оригинала, неважно, будь даже это простым ночным кошмаром, что так давно не снились ему. Вот и приходилось посещать сборища кровожадных монстров (он себя не считал таковым), ибо алые тона были уместны для него только лишь на холстах или на натурщиках, которые исполняли главную роль в создании картины. И печально, что в этот раз ему не везло: не было ни одной дивной красоты, подобной той, что была у Персефоны. Он вовсе не Аид, но ему тоже нравились богини, неотразимые и наивные, любящие цветы.

Вампиры вообще жестоки по своей натуре, чем и доказывают эту правду, устраивая такие вечера. Приглашают сюда умных, красивых людей, которые так легко ведутся на богатства и вечную молодость, а потом убивают так же легко и просто. Их власть — отражение ужасных мечтаний и беспредела, захватывающие мир людей, пока те ни о чём не подозревают. Рано или поздно это бы произошло, а так кровожадные монстры лишь помогли всему приобрести истинные образы. Правду. Настоящее положение вещей. Истину, которая всегда была так рядом. Да, только они, дети бессмертия, нашли её среди тумана лжи и лицемерия. Это было так давно, а сейчас… ничего не изменилось. Просто крови для выживания стало больше, как и скуки. Но зачем жаловаться, если весь мир у их ног?

Из ниши, где по-королевски расположились вампиры, ничего не видно, зато прекрасно слышно. Приглушённая живая музыка, стук сотен сердец, разговоры, шёпот блеклых теней — ничего необычного. Пожалуй, этот вечер действительно был ошибкой, если бы не…

Не тонкий ласковый хруст стекла. Звучный, словно певчие птицы кошмаров прилетели сюда, превращая скуку в немое предвкушение чего-то интересного, страстного. Секунда, и Адам оказывается с опешившей жертвой, подходящей даже слишком сильно под его идеал искусства. Секунда, и он целует её, несильно заботясь о согласии, удовольствии и счастье, скорее. Это даже не поцелуй — всего-то отметка, показывающая принадлежность к определённому вампиру-хозяину. Ему подходит новый необычный экземпляр в галерее собственных творений, рождаемых в агонии света и осязаемых теней, там, где смерть выигрывает у жизни в честном бою и обрушивает адские муки на невинный рай. Вкус губ у девушки цветочный, с нотками горького граната, приятный и фантастический. Идеальная!

Ночь третья «Почему боятся смерти? Это самое прекрасное путешествие в жизни.»

Рассвет нового дня наступает безобразно для творца — его искусство слишком своевольно, чтобы доверять монстру. Впрочем, художнику это даже нравится: слушать проклятья, ругать. Звук разбитого стекла приносит ему нескрываемое счастье. Хрустальное пламя в глазах Флёр отражает все предложения и уговоры безразлично. Нет, она слишком упёртая в неподчинении таким, как Адам, монстрам из безжизненных легенд, оказавшимся реальностью. Он не такой…

— Разве ты не хочешь стать шедевром?

У него в руках разные цветы, которыми он собирается украсить бордовые простыни так, чтобы всё было превосходно. Всё должно быть как всегда, и сладкая тёплая кровь не испортит первородной жестокой красоты. Осталось только пригласить на главную роль упрямую жертву, похожую на неприручённого котенка с острыми коготками. Ну ничего, Адам не впервые работает с такими, и каждый раз они подаются ему, превращая пленительное ожидание конца, который он может одарить, в нежность и боль, если что-то испортит его великую страсть, разгорающуюся уже сейчас.

— Не хочу быть вампирской любовницей, — сквозь зубы шипит Флёр. Хозяин закатывает глаза, словно слова Стэлёр — бред, хотя для него это так и есть.

— Моё искусство — это совсем иное. А удовольствие… это же приятное дополнение, как ты не понимаешь? — расстроено вздыхает вампир, бесстрастно глядя на то, что происходит за окном: очередной холодный город, пустой и уничтожающий землю.

Если бы он мог не появляться здесь, было бы лучше. Но творчество стоит всех жертв, принесённых неизвестным богам на его картинах, пусть смерть в их обличье и украсит весь номер, бордовые простыни, горячую, ещё живую кровь, невинные цветы и белый снег за окном.

— Ты всё равно меня убьёшь, — недовольно ворчит Флёр, чувствуя неживое дыхание монстра на своей шее. Кажется, он только-только стоял перед ней, уговаривая с ним переспать ради нового полотна, а теперь Адам уже за её спиной владеет всей ситуацией, смакуя свою власть, как лучшую кровь. — Зачем тебе всё это?..

— Нам, Флёр, нам нужно удовольствие не просто ради красивого процесса, — ухмылка касается его губ, она в этом уверена, — но и невероятного завершения. Разве тебе не хочется узнать, что будет правдой про вампиров в постели? Какие мы на самом деле любовники?

— Нет, — отвечает жертва, надеясь, что ей удастся избежать всего этого. Но через секунду он снова появляется перед ней слишком близко. Так, что их губы касались бы друг друга, стоит чуть-чуть приблизиться. Впрочем, именно это и делает Адам.

Стэлёр чувствует поцелуй, который обжигает, как небесный огонь. Пусть он сожжёт её к чёрту вместо возбуждения, быстро стремящегося внутри неё из-за распыляющих пламя прикосновений. Адам касается её губ легко, словно даёт возможность оттолкнуть его и сбежать куда-то в ночь, но вместо этого она превращается в его марионетку, нежно тающую от одного лишь действия.

Она не должна хотеть этого, большего и почти невозможного, но сейчас… эти устойчивые правила разрушаются, как стены великих городов, и ей становится плевать на всё, кроме него. Она согласна на всё…

— Я уже забыл, как это приятно.

Вампир снова целует, отчего девушке приходится издать недовольный стон, когда острые клыки касаются нижней губы. Осторожность исчезает невероятно быстро, неуловимо, отчего их рассудок мутнеет окончательно. Громкое сердцебиение, едва различимое дыхание и холод прижавшегося к ней тела, заставляющие сильнее ощущать дрожь собственного, — всё это лишь дополняет их картину оригинальностью и безумием. Они как судьба и огонь: стоит им встретиться, всё рядом находящееся обращается в пустоту, неистовую страсть, несдержанные рывки и слабые укусы без особой крови, нежные и до жути нетерпеливые. И это уже не остановить…

Каждое движение отдаётся чем-то нереальным, слишком животным и дерзким: от платья остаются лишь клочки, как и от официального наряда Адама. Впрочем, им сейчас плевать: искусство превыше царапин на коже, ноющих от острых ногтей девушки, горящих под прикосновениями ледяных рук, или стонов, то и дело срывающихся с губ. Пошло. Унизительно. Искусно…

Вампиры — опасные существа ночи, способные осушить кровь за несколько часов, но её монстр этого не делает. Наоборот, он растягивает муки надолго, то замедляясь, почти прекращая оставлять свои поцелуи, граничащие с укусами, которых пока не было в полной мере, то иногда слишком сильно играет с её счастьем, пылким наслаждением в теле и жутким бешеным взглядом. Но…

Художник ещё не начал творить, украшать полотно заготовками, превращать Флёр в настоящий шедевр его искусств, но это только пока. Может, через несколько минут он решит, как стоит начать этот процесс, а пока… новый поцелуй подобен дьявольскому искушению, от которого никто не может отказаться. И она тоже. Соблазн никогда ещё не был настолько велик, отдаваясь во тьме собственной кровью и похотью, огнём по венам и льдом в вечном сердце.

Только что будет потом?..

Ночь четвертая «Смерть дарит им покой, вечную молодость и бессмертие.»

— Ты опаснее, чем рассвет.

Флёр по-прежнему кажется, что Адам лжёт, хотя и особых причин верить ему нет. Ну, вернее, они могли бы быть, если бы художник не был вампиром, умелым любовником, требующим всё и сразу (от крови во время пика удовольствия и до нежных слёз, вызванных концом их небольшого спектакля). В конце концов, он страстный творец, который готов начать свой шедевр, пока её дыхание совсем-совсем не в норме, а сердце вот-вот выскочит из грудной клетки. А монстр холоден, строг и сделан будто изо льда — настолько собранность отражается в его облике. Наверное, это даже хорошо, да только Стэлёр ничего не может возразить или похвалить — голос пропадает, срываясь на крики, стоны, мольбы и просьбы о продолжении.

Нет, ему искусство не позволяет ничего большего, чем притащить в номер краски, мольберт и холст. Впрочем, ему и этого должно хватить, ведь самое лучшее и искушённое впереди, когда всё будет вновь обагрено ночью, а костры позволят кому-то поведать неземные края рая, где таким, как он, нет места. Да оно и не нужно — вечная жизнь позволяет найти свой удел, как Адаму, открывшему свои картины всем грехам и демонам внутри. Алые, черные, белые краски готовы к тому, что через несколько минут он будет использовать только их, несмотря на то, что в свете свечей, зажжённых ещё до начала их конца появляются и многие другие оттенки. Золотой свет немного искажает реальность, а ему плевать, ведь сейчас будет всё самое интересное.

Первый укус напоминает неопрятно-ласковый поцелуй под воздействием алкоголя. Впрочем, это могло быть правдой в их случае: возбуждение заменяет опьянение, хотя их страсть сносит голову гораздо сильнее. А ещё клыки, терзающие мягкую кожу губ, тоже не подходят под выдуманную ситуацию. Нет, они в номере отеля, где бордовые простыни на кровати смяты, украшены цветами, где есть немного снега. На их обнажённых телах он тоже есть, пусть и немного, тающий, но всё же лежащий на горящей коже.

— Но такая же смертная, как и он.

Ей кажется это неправильно, но потом всё пропадает в реках крови, объятиях и волнах бессмертия. Именно так рождаются его картины: они проходят сквозь ощутимое удовольствие, что разжигает кровь, а потом начинаются укусы, иногда легкие, нежные, напоминающие какие-то любовные игры, а не предстоящую боль и обильную кровопотерю. Хотя это ведь забудется рано или поздно, ибо с жертвами всегда так: их имена — ничто, лишь звук, рождаемый в хаосе и обретающий своё ничтожество на выдохе, который непременно никто не услышит и не запомнит. Пройдут года, века, а жертв вампиров никто не будет помнить. И только картины, творения Адама станут последним пристанищем потерянных душ. Только жаль, что об этом никто не знает. Но когда-нибудь… всё будет иначе. Может, даже мир станет прежним, безобразно нежным и слишком неправильным. Впрочем, это Адама совсем не волнует сейчас, ведь есть вещи гораздо важнее. Например, положение тел на кровати. Оно должно быть естественным, отчего художнику приходится немного переместиться и вновь припасть к нежной коже, ловя томное дыхание и шёпот Флёр.

Снова укус. Клыки вонзаются глубоко. Возможно, задета вена, но сейчас это не имеет никакого значения. Сильнее, больше страсти, огня, цветов, сладостного божественного нектара, который ему так нравится! Бедная-бедная Стэлёр, чья кожа бледнеет, становится холоднее, но не настолько, чтобы стать противной. Просто ещё несколько неясных жестоких укусов в шею, чуть ниже ключицы, в бедро, куда-то ещё, и так до того момента, пока тьма не бледнеет перед глазами девушки, а Адам больше не щадит её кровь. Он пьет жадно, долго, иногда что-то говорит, но она уже ничего не понимает.

Ещё один след. Слёз больше нет, как и стонов, ведь теперь уже ничего нет. Только смерть, чей приход несёт лишь холод да грусть. Флёр оказывается такой же, как все: сначала сладость непокорства, а потом горечь конца отравляет всё на свете, ломая всё, что есть.

Последний вздох уходит с приходом первых лучей солнца. Красивый конец, наступающий ровно тогда, когда художник заканчивает свой кроваво-безгрешный холст.

Идеально.

Ночь пятая «Умереть в свой срок тоже прекрасно.»

Раньше Адам никогда не ходил на похороны своих натурщиков, ведь в этом нет смысла: их срок уже неважен, а шедевр готов — значит, их пути навсегда разошлись. Не только благодаря смерти, забравшей их в своё мёртвое царство, но ещё и по причине его бессмертия, которое желают многие, да только никто не знает всей правды о нём. Бессмертие - это пытка, грязная ложь, похожая на хриплый крик отчаяния, который никто не услышит. Никто, кроме художника, потерявшего когда-то свой путь. Только это было так давно, что его имя уже никто не помнит. Но Адам знает всё.

Флёр мертва.

Её кровь была самой восхитительной, что он пробовал за свои века, за все картины, написанные его неистовым вдохновением, за все пройденные года. Восхитительной и невообразимой, как кажется вампиру, отчего его посещают ужасные мысли, что другой группы или вида он больше не захочет никогда даже пробовать. Может, в мире затерялись ещё такие людишки, а может, и нет — ему пока что не до проблем, которые обязательно будут. Сейчас он находится на кладбище. И все его скоротечные думы принадлежат юной мёртвой Стэлёр.

Её красивое, истерзанное им тело погружают в землю. Медленно, словно здесь должен быть кто-то ещё, но его нет, а печальная церемония продолжается. Всё тленно в их мире, кроме тех, кого коснулось бессмертие, да только и его дети страдают, наблюдая муки смертных. Впрочем, это неважно, как и многое другое. В ночи и перед смертью нет равных — лишь разница времени, которую и наблюдает Адам сейчас, в зимнем холоде, зная, что его шедевр был сотворён не зря.

Он красив. Почти нежен. Почти-почти невинен, не считая излишней обнажённости и безразличия, сочащегося через холст. Почти осязаемая страсть. Почти катастрофа. Почти…

Здесь собрались не только знакомые погибшей девушки, но и подруги, среди которых творец замечает пару вампирш. Новообращенные. Значит, они были из «первой» категории людей, стремящихся к глупым амбициям. Что ж, это был их выбор, как и его прийти сюда, не зная зачем. Ради цветов, которые он должен положить на свежую могилу? Ради глупого признания, что её кровь была самой лучшей и худшей? Ради искусства, которое погубило её?

Он не знает ничего.

«Искусство — это то, что расцветает всего за секунду до того, как испарится навсегда…»

Ребенок фэйри

Флафф. Элементы Ангста. Фейри. Леса. Любовь/ненависть

Кто-то когда-то сказал, что все легенды правдивы и сумерки не так просты, как нам казалось всегда. Испокон веков в них кто-то был и есть даже сейчас. Может, как раз он и плетёт нити рассвета, дороги заката, путает пути звёздно-лунных странников? Открой глаза во время серых переплетений дня и ночи, попробуй найти ответ именно там. Вдруг тебе повезёт, и ты увидишь острова бурь, океаны забвенного золота, мириады историй, так похожих на созвездия в космосе. Глаза, где сплетаются невесомость и счастье. Не веришь? А зря, ведь обитающие здесь существа не умеют врать.

Честно-честно, ступай смело на эти призрачные земли, не бойся ничего, ведь… и вечности не хватит, чтобы поверить в волшебный народец, живущий в долинах чудес и невинного пепла, в мутных озёрах, бурных реках, лесах первородной красоты – везде, где в него верят. И ты поверь, сейчас и навсегда, ибо есть правила, которые надо соблюдать, пока кровь кипит, иначе запутаешься в линиях разных миров и пропадёшь в немой пустоте.

Создают её, кстати, самые лучшие умельцы-Фейри. Они берут проклятия древних времен, переплавляя их в своеобразные фигуры и неясные силуэты ночи, которые пугают забредших по случайности в страну сумеречной жизни. Я и сама таких не люблю: слишком много вопросов потом, чей ответ где-то теряется в хрустальных дворцах, которые проходимцы вовсе не ценят, как и в тех цветущих благоухающих садах, где мирно спят сказки. А облака… здесь они красивы, как никогда и нигде. И небо гораздо чище. Разве не счастье?

Это знает весь народ фэ, поэтому и устраивает сумасшедшие праздники, воспевающие красоту их природы, безумные страстные танцы, освещённые блеском огней, а по возможности и сделками, если кто-то забудет обо всем на свете. Танцуй, мой бессмертный народ!

Кто-то слишком наивен, слишком забывчив — он и заключает бездумные сделки, включающие в себя обманчивые богатства или глупую безудержную страсть. Но вместо этого они обрекают себя на вечность здесь, в ядовитых лианах или бесконечных лабиринтах. «Никогда не заключай сделок с этими существами сумерек. А еще не ешь их еду, если не хочешь остаться здесь навсегда». Странники зачастую ошибаются в этом, а Фейри, смеясь, уводят их всё дальше и дальше, в глубь самых тёмных лесов, откуда нет пути назад. Попав сюда, ты поймёшь, что красота бывает обманчивой или слишком… прекрасной и невообразимой. И фэ такие же. Даже если их тела уродливые или безобразные, отпугивающие, но настолько же они и притягивают взгляд. Удивительно, правда?

Все Фейри и их дети знают, что все дороги ведут к сердцу. А ты знаешь, что иногда бывают странности невероятных масштабов: вечность или нежность причиняют нешуточную боль? Почему, скажи, почему это происходит? От чего по щекам текут золотые слёзы? По какой причине все карты рвутся, а пути теряются, как нити судеб багряные? Может, это народ сумерек пытается что-то сказать, а может, мы теряем контроль над собственными чувствами, позволяя бездне разлук становиться всё больше и больше. Это не выход от проблем, которые хотелось бы решить, однако у нас почти нет времени.

Давай останемся здесь? Подступающая со всех сторон звёздная тьма укроет нас плотным полотном снов или грёз, а золотые цветы сплетут кокон для потерянных душ, не позволяющий больше никогда-никогда теряться среди лесов и городов. Как же просто сказать и трудно сделать, но, смотря на то, что происходит рядом, я понимаю: с нами всё в порядке, и мы больше не будем теряться где-то там. Ведь в этой невероятной стране открываются возможности, ранее недоступные нам.

Я по-прежнему хочу домой, а ты говоришь, что мы уже здесь. Среди Фейри, костров и облаков, медленно плывущих по нежному небу, обещающих быть красивыми до конца.

Ты очаровательно улыбаешься, смеёшься, уверяя меня, что здесь нет никаких опасностей. Это не так. О, я защищу тебя, если ты позволишь мне быть собой! Не странницей тумана или зимней вьюги, а милым ребенком Фейри, который любит дикие леса, дороги, ведущие куда угодно, но только не домой, источники вечного вдохновения, потерянные в сумраке. Возможно, в этом всём и есть истина, а может, всё просто красиво и не важно.

Наше счастье расцветает в душе. Оно совсем рядом, оно здесь и сейчас, пусть вокруг нас и кружатся хороводы фей и эльфов, дроу, пикси. Они что-то кричат, провозглашая приход весны, восхваляют себя и дары, оставшиеся после неощутимой зимы. Красота воспевается в балладах и песнях, от которых и самой хочется петь, но молчание — мой любимый звук, позволяющий узнать гораздо больше.

Я не Фейри, честно, а просто запутавшаяся в себе странница, которая нашла себя вновь в величественных тёмных лесах и легендах, что никогда не умрут. Золотые тени на глазах, такого же цвета блёстки, искрящееся золото в волосах, лёгкие наряды с живыми цветами — чем я не они? И пусть моя вечность неосязаема, я верю, что мы никогда не умрём.

Это ведь так легко: закрыть глаза и почувствовать абсолютно все! Раз, два, три — и мы дышим в один миг, позволяя миру вокруг быть иным. В прошлой версии, кажется, слишком много лжи, фальши, осколков и грязи, а, прислушавшись хоть раз, хоть ненадолго, можно заметить и затерянную песню времен. Правду, абсолютную истину, воплощённую в бессмертных садах, источниках звёздного света, созвездий и необъятных судеб.

Обещай мне больше не теряться в горестях дома, в шрамах, в играх, которые куда опаснее, чем вся наша жизнь. За дорогую, дорогая, но это ведь не важно сейчас, так?

А мне хочется обнимать тебя до мерзкого чувства в груди, до треска рёбер, но, зная, что это все реально. И, знаешь, это правда. Мы идём своей дорогой подальше от торжества, где всё так прекрасно, начиная с пламени в глазах и заканчивая сказами древнего мира. Я слышу эти истории не в первый раз, ведь пытаюсь быть кем-то другим, меняя маски, и думаю о том, что мы так и не скажем вслух. Снова теряемся, но быстро находим обитель таинственного сияния и смертельно-красивого яда. Здесь можно найти не только обрывки неизведанных стихов или картинки из других миров, но и нечто волшебное, далёкое, забытое, родное.

Через несколько минут мы уже лежим на траве, пока беспросветные сумеречные леса живут своей неуловимой жизнью, наслаждаясь дарованной бесконечностью, а мы… мы смотрим на небесный небосвод, словно впервые. Хотя, может, это так и есть, ведь это наше место, наш край света, где нет ничего, кроме тишины и осколков видений всего, что было до нас и будет потом.

Вроде бы всё хорошо, но чего-то не хватает всё равно. Может, это печальные повести разных времен становятся до невозможности похожими друг на друга? Но они не мы, поэтому все сомнения прочь, и пусть два облака станут одним где-то на краешке неба. Красиво, правда?

Тишина приятнее всех раздумий, подобных диковинным птицам в небе. Они все куда-то спешат, летят быстрее и быстрее, мчась в никуда. Люди тоже похожи на птиц, но жаль, что у них нет крыльев, которые могли бы позволить подниматься высоко-высоко над бездной хаоса или гармонией порядка. А у некоторых Фейри крылья всё-таки есть, как у бабочек или летучих мышей, однако они всё равно могут летать свободно, иногда беспризорно и слишком рискованно, но это стоит того. Дети народа фэ знают о таком, рассказывая всем удивительные истории об этом и не только. Все самые лучшие сказки рождаются здесь, в хороводах имени сказочницы-весны, огнях рябины и буйных нравах природы. И тут нет фальши, ведь Фейри не умеют лгать.

Иногда мне хочется быть ребёнком фэ, чтобы ты однажды спросил меня, люблю ли я тебя. Мы хотим знать правду, даже несмотря на то, что она может быть неоднозначной. Давай позабудем хоть на миг, кто есть я, кто есть ты. Пусть где-то в темнеющем небе объединятся два облака, так похожих на наши мечты. Почти неосознанно мы переплетаем пальцы и смотрим на прозрачную воду зачарованного озера.

Травинкой по щеке ты выводишь неизведанные узоры на коже, смотришь с восхищением на меня, и снова нежность причиняет боль слишком красиво, наполняя собой то самое забвенное искусство, а не затуманенную чарами золота реальность. Высоко в синеве бледнеют звезды, а я понимаю, что абсолютно неважно, что у тебя есть: золото на глазах, яд в крови или невесомые крылья, сотканные из весенних ветров, — всё будет хорошо, когда твой родной человек рядом. И не важны серебристые киты в космическом неводе, ведь трепещущее сердце лучше, чем бесконечно-вечный не святой шепот, потрёпанный среди далеких созвездий. Затихнет всё на сумрачной земле, и даже дыхание замрёт, а мы… мы лежим на тёплой траве редкого малахито-неонового цвета, а где-то над нами расцветают бутоны азалии, астры и даже пионы, бордовые, белые, лиловые. Всё красиво, всё ликует, всё прекрасно… Правда?..

Пройдёт много времени, прежде чем я услышу заветное «да». Может, когда и изменят фэйские таинства волшебного народа, но точно не нас. Мы странники запутанных дней и забытых дорог, а наше место — обитель истинного счастья, где оно лучится и цветёт, словно апрель. От источников к осколку — наши мечты, которые сбудутся когда-нибудь. Сейчас?.. Нет! Нам это ни к чему в эту минуту, нам вообще всё ни к чему. Тишина, страсть красок происходящего, приход долгожданной весны — вот, что важно сейчас. Давай станцуем под луной, отправимся в подводное королевство или поднимемся выше бездны? Сделай шаг и узнай, какой нам предстоит путь. И знай: легенды никогда не умирают…

И пламя весеннего торжества озаряет лес вновь и вновь, музыка то угасает, то звучит несколькими мелодиями повсюду. Фейри радуются и смеются, но двум сердцам всё равно на всех, кроме их самих и любви, что отражалась в прозрачной воде озёр и водопадов.

— Обещай мне больше не теряться, — твердят их души, превращаясь в собственное единство где-то рядом с ними самими. А поцелуй, застывающий на губах обоих странников, похож на самое искреннее признание в мире, самое страстное и желанное. Как звёзды, которые умеют слушать, и мечты, которые сбываются…

Не про меня

Драма. Ангст. Повседневность. Семьи. Дружба. Писатели. Чувство вины.

Хорошая дочь

Образ хорошей дочери въелся в мою кожу настолько, что кажется, мы едины с ним и неразлучны, впрочем, это так и должно было быть, но к чему тогда эти строки? Может, снова потерян покой или мой сон беспокойный? Может, я просто сильно поранила руки и шею осколками собственного счастья, слезами, которыми я пыталась хоть что-то изменить? Не помогает, только сильнее страх и отчаяние, а очередная ложь срывается с губ, сдирая фальшивую кожу и настоящую заодно. Прости. Честность потухла вместе с палочками благовоний, отчего я хочу зажечь ещё одну в попытке насладиться пеплом и правдой, обратившейся в тлен.

Я кричу, рычу, шепчу, но меня никто не слышит. Прости, мам, я снова ошиблась. Не в задаче по геометрии и не в выборе удобрения для ядовитого дерева, а где-то здесь, там, везде и нигде. Мне действительно жаль, но, уняв рвущие грудь чувства, я смогу идти дальше. Оставлю позади всё то, что лучше забыть, ведь успех и учёба не требуют чего-то лишнего. Здесь нет места любви, отношениям, чему-то другому, что есть у меня сейчас. Хорошая дочь… Нет, это не так. Я прячу ненависть между учебниками, тихие истерики среди засушенных лепестков роз, тайны в шкафу, за незримой стеной, где никто не поймёт бессмысленного желания быть великой. Ничтожно, правда?

Хорошие дочери не врут про оценки. Нет, у меня нет троек, просто четвёрки из-за таких дурацких пустяков, за которые тебе было бы неминуемо стыдно (если бы ты знала об этом, понимала, насколько твоё доверие задерживает прерывистое дыхание). По крайней мере, мне очень стыдно за это, как и за тот факт, что я слишком свободная по сравнению со всеми. Слишком странная, непохожая на других, одинокая снаружи и имеющая друзей по всему миру. Ну да, не хожу в кружки и секции, пишу вечно что-то в никуда, удивляясь, почему меня считают все не от мира сего. Скажи, что я делаю не так?

Хорошие дочери не ноют всегда-всегда. Лишь тогда, когда им действительно плохо. Прости. У меня всегда плохое настроение, и даже чай с корицей этого не исправит. А может, виной тому повышенная температура, о которой я снова молчу, надеясь, что это всё не опасно. Хочу в это верить, сжимая в руках новую книгу, надеясь, что это не перерастёт в очередное нытье, честно-честно. Я ищу прощения в лабиринтах потерянных душ, в городах разбитых надежд, в морях и океанах запретной любви, риска, страха, но там его нет. Безнадёжность отражается в глазах. Плевать. Сегодня просто ещё один день, когда я ною, решаю домашнее задание и пишу очередную главу. Всё ничтожно.

Хорошие дочери самоотверженно помогают в работе, несмотря на моральную усталость и отвратительные чувства внутри. Прости. Прости. Прости.

Хорошие дочери не предают. Я снова пишу эти строки, предвкушая начало конца, бурю в душе и оглушающую пустоту в мыслях. Отчаянный трепет сердца моего разрушает спокойную идиллию рядом, да и тихий шёпот, твердящий одно и то же, почти не отличается от этого всего. «Прости, мама». Мне не хватает слов, чтобы заполнить ту дыру в отношениях между нами, ведь стоит попытаться что-то сделать, предпринять, наладить — всё рушится. Хотя бы не падает в бездну, и то славно, хорошо, ужасно и прекрасно.

Моё творчество — предательство для тебя, ведь… рядом с тобой верные взрослые люди, а я лишь ребенок, который пытается показать, что он сильный, но это не так. Все мы слабы перед богами, а мне просто не повезло, что вокруг только они. Я не плачу, просто обидно, что ты меня никогда не поймешь. Желание быть великой… растворяется в пустоте, куда каждый вернётся когда-нибудь. Кто-то сейчас, а кто-то потом, но тогда уже ничто не будет важно.

Образ хорошей дочери разрушен. Это всё не про меня, прости.

Хорошая подруга

Очередной день, когда я с замиранием сердца пытаюсь улыбнуться, не отвлекаться от главной цели, проходит впустую, словно все часы, проведённые за книгами-уроками, бездарно потерялись и исказились в печали и грусти. А всё почему? Наверное, это из-за подруг, которых вовсе не много, но они всегда рядом со мной, даже если нас разделяют часовые пояса и километры лжи. Кто-то из них знает правду, а кто-то лишь предполагает, кто я такая на самом деле. Леди или монстр? Таинственное сияние или смертельный яд?..

Мне почти не больно. Просто слишком ничтожно.

Ты поймешь это не сейчас. Может, пройдёт год или два, прежде чем придёт осознание, что это про нас. Просто я твоя головная боль, а не подруга. Прости меня, если сможешь. За всё: комплименты и обещания, что всё будет хорошо, за никчёмные сомнения, которыми я грузила тебя не специально. Прости.

Мы были (и есть) не разлей вода, в горе и в радости, в тоске, отчаянии, боли. Но… я не та, кому можно было доверить своё настоящее имя. Просто я никто по сравнению с другими, мои труды ничтожны. Нет, те гораздо лучше и важнее. А я так, пустяк, всего лишь образ чей-то холодный, спешащий в ночь, исчезающий в кошмарах и тенях. Уж лучше бы была не человеком, чем страшной сказкой всех воплощений.

Холодный огонь течёт по венам. Перед нами бездна. Но только тебе решать: делать нам шаг или взлететь выше? Три метра над уровнем тьмы нас ждут. Или нет?.. Только скажи, отчего крылья за спиной сломаны и висят неправильно? Неужели кто-то зовет меня по имени? Но я не вернусь. Тебе знакомо это чувство потерянного времени, ведь ты воплощение хороших подруг, в отличие от меня. Я старалась помочь тебя всякий раз, когда было плохо, да только сама моя душа готова рвать и метать. Мы сильные. Ты же веришь в это?

Надеюсь, иначе я точно плохая подруга. И даже не из-за того, что мне суждено быть королевой странностей, а просто потому, что я живу в тенях. Меня здесь нет, однако я все-таки здесь, просто незрима для всех вас. Жаль, что таким образом нельзя списать контрольную, хотя попытки были, напоминая о том, как безумны наши мечты. Быть идеальными никому не дано, так что улыбнись, пытаясь быть снова собой.

Прости.

Я не вернусь. Никогда. Ни с кем. Пусть ты шепчешь, что я предательница, а мне по-прежнему всё равно. Бездна всё ближе, хотя когда ты есть она, нелегко сказать про отражение её безликого присутствия в глазах. Пусть боятся. Пусть видят этот огонь, который может сжечь весь мир, не смея тронуть тех, кто близок к обрыву (любви, тёплых чувств или глубокой пустоты). Плохая подруга, верно? Не монстр, не чудовище, а вечное дитя, потерявшееся среди слишком взрослых историй и рассказов.

Ты не виновата в том, что звёзды падают с неба слишком быстро. Поверь, это не значит, что мы такие же, просто…

Я пыталась создать образ той, которую хочется назвать «подругой» и обнять при встрече, пригласить в кафе, чтобы поболтать час-другой, пока вечер не накроет сумерками зимы. Но я опять всё разрушила. Это всё не про меня. Прости.

Спасибо, что живой

Драма. Ангст. Криминальная пара. Семья. Забота/поддержка. Нелинейное повествование. Сожаление. Смерть основных персонажей

«Прости, Сара»

Мари тонет в мёртвой, пустой вечности. Она медленно тлеет, сжимается в маленький комочек и хочет исчезнуть. Что-то шепчет, жалко скулит в темноте, почти плача тихо-тихо. Она рассыпается осколками звёзд и сожжённых миров, космосом, созвездиями, но этого мало, чтобы не чувствовать боль и усталость. Странно.

Мыслей нет совсем.

В голове и душе — пугающая тишина, по телу растекается неестественная слабость, а внутри откуда-то появляется бездна. Она давит на плечи Тэкеры, и та погружается глубже в вязкую пустоту, в зыбкое пространство ничего. Как она здесь оказалась? Что происходит? Почему дышать невыносимо? Словно задыхаешься паникой, неизвестной тревогой и беспокойством, чего не происходило уже давно. Словно это и есть ад с тяжкой виной и необъятной тьмой. Пускай она и была всегда рядом, сейчас почему-то всё иначе — хуже и больше, безрассудно и ошибочно.

Мари не видит ничего — всё слепо, не так, как в жизни. Противно и глупо не видеть смертельно-красивый опасный мир, когда тот может нанести в любой момент поражающий удар. Она ничего не слышит, и эта тишина оглушает ничуть не хуже, чем потеря видимости. Может, это тот самый лучший мир, где они могли бы быть вместе и не бояться расплаты, рек крови и тьмы, болезней, которые остались позади, как плащ, что соткан из всего худшего.

«Прости, принцесса»

Резко распахивает глаза, думая, что если проснуться и увидеть свет, то станет легче. Очередная ложь, остающаяся ничем и ужасным всем. Тьма не отступает. Тэкера действительно ослепла. Тишина сменяется приглушённым звоном капель воды.

Где-то ещё слышится крип, лязг металла, а потом — вновь тишина.

Даже в родной пыточной она приятнее, чем здесь! Мари это точно знает, отчего и пытается скорее прийти в себя. Лишь бы видеть, быть готовой защитить себя и свою семью, слышать. Но ничего не происходит и не меняется, разве что… спустя какое-то неопределённое время, страшное, коварное и безжалостное, бледнеет пространство над головой, а тишь становится невыносимой. Теперь она видит ржавые трубы и чувствует абсолютную пустоту там, где должно биться сердце.

Словно мир рассыпался в пыль, распался на атомы в одно злое касание.

Прогнившие трубы, изломанные цепи и грязь. Мари отчётливо понимает, что это не её спальня, а всё остальное — чушь. И она, словно призрак, свободно парит в воздухе… Всё это сон, правда? И душевная боль, и кратковременное нарушение зрения, и разрушающая разум тишина, и пустота в голове… или здесь что-то не то? Вновь бездна, но в ней женщина видит черты чьего-то лица. Веснушки и мелкие шрамы на щеках. Погасший огонь в рыжих прядках, хаотично спадающих на лицо.

Потом глаза её вновь подводят (в очередной раз чернильная темнота перед ними расплывается), правда, это длится не дольше, чем миг. Чёткость проявляется в момент, и от этого ей становится больно. Почти по-настоящему. Неприятно. Но неспособность что-то сделать ещё хуже. Вопросов всё больше. Ситуация ничуть не становится понятной, ведь лучше бы глаза лгали, но нет, они не скрывают ничего. Словно в формалине, перед ними вновь появляется расплывчатый образ, что с каждой секундой приближается к Тэкере, парящей где-то в невесомой пустоте.

Это ведь Майкл. Тот самый Рэй, что обещал ей никогда не умирать и не оставлять их, тот, что клялся в любви и понимании. Тот, что умопомрачительно целовал её по ночам и дарил тепло по холодным, грешным утрам, не осуждая за очередное истерзанное тело в камере. А сейчас он, её родной и любимый человек, не дышит. По его серой рубашке (подаренной на годовщину первого совместного убийства) расползается алое пятно в районе сердца. И тишина теперь не спасает, не обнимает, а лишь означает смерть.

Очередная ложь. Потеря смысла и ниточки пульса. Из-за этого и раскрывается дыра в душе, из-за этого так больно. Мари хочет прошептать: «Не смотри», но голоса нет. Сил отвернуться и раствориться в небытие тоже нет. Она может лишь смотреть на искажённые смертью родные черты и чувствовать горечь (не от поцелуя со вкусом сигаретного дыма и не от дыма горящего тела). Майкл… её любимый муж, который всегда-всегда-всегда твердил: «Мы никогда не умрём».

Его слова были как зависимость.

Жаль только, что это неправда. И Тэкера понимает это только тогда, когда темнота смерти в очередной раз окружает её, а потом исчезает. Женщина оказывается в другой комнате, где нет уже затхлости и бездыханного тела Рэя. Лишь немодный кафель и неопрятно-белая ванная. Здесь слышится чей-то монотонный стук сердца. И мысли раскалывают голову на части. Что-то внутри разбивается на ничтожность и мельчайший пепел.

«Сара, прости!»

Вода переливается через края, хлещет сильным некрасивым водопадом на пол, как утекающая жизнь одиноко-забытых богов, как время для любви и ненависти. Терпение тоже переливается, как и пустынная боль, ведь в этой чёртовой ванне, что имеет неподходящий дорогой вид, лежит её тело. Изящное, в грубой бойцовской одежде, бледное, спортивное и здоровое. Мари видит себя чужими безликими глазами, слышит собственный стук сердца и чувствует всё отчаяние. Только ничего ей не принадлежит: ни прерывистое дыхание, ни сердце, ни рука, сжимающая недешевую бутылку бурбона. Но мысли, рвущие сознание, всё же её — безрадостные, глупые и такие тяжёлые. Как камень, они тянут в пучину сумрака морей, подобно волнам, выбрасывающим мусор на берег, острые скалы.

«Прости, Сара»

В этот момент сердце предательски останавливается.

«Прости нас, принцесса»

***

Тэкера просыпается с криком в горле, слезами на щеках и мерзкой дрожью во всём теле. Бешеный ритм отбивается сердцем, хотя ей кажется, что секунду назад оно в правду молчало. Там, в несуществующем мире (дурных мыслей, снов небытия или кошмаров?) она умерла. Глупо, правда? Женщина, держащая в страхе все банды штата, не могла бы погибнуть так просто, только если… Майкл… нет! Паника, разрывающая тело Мари, вновь подкатывает к её горлу волной тошноты. Разбита душевно, сломлена физически.

Бред.

Игра воображения, свободного, давно забывшего об истинных кровавых фантазиях и долгих часах их воплощений. Рэй не был против её игр, правда всегда просил быть осторожной и не выдавать себя… Рэй… Он ведь мёртв? Что за чертовщина?! Он не мог погибнуть, как ласточка, что летела за солнцем… Он ведь обещал! Клялся!

Истеричные рыдания рвутся наружу, но она, закусив губу, пытается вздохнуть. Пытается взять себя в руки, но может чувствовать лишь ядовитый вкус отравленной тьмой крови и хрустально-печальных слёз на щеках. Она ненавидит плакать, но сейчас, не имея возможности кричать во всю силу горя и безумия, женщина тихо-часто всхлипывает. Может, ей станет лучше, если слёзы прольются, как дань, как дождь над испорченным городом? Она не знает и просто плачет, утыкаясь в подушку, обнимая её. Иначе Сара может услышать, или Майкл, а сейчас ей ни к чему ничьё сочувствие… Майкл… Майкл…

Его нет рядом (слишком долго), но его имя пульсирует в сердце. Место мужа на их постели пусто и холодно. Очередная миссия в ночь. Вместо паники приходит страх. А что, если это реальность? Ведь душа так болит, вопит и орёт из-за этого. Ведь если нет покоя, нет сил его обрести, то, может быть, есть причина этому? Не просто сон, не просто бред, не просто сотканная из ужаса агония.

Если всё именно так, то дела хуже, чем никогда. Любой из её любимых способов пыток не так отвратителен, как эта идиотская мысль о смерти. Вдох-выдох, выдох-вдох, вдох-выдох. Смерти больше нет, как и наивного слова «никогда». Мари хотелось бы верить в это, но теперь… что-то меняется и медленно рушится. И вздохнуть удается, и, кажется, найти спокойствие посреди разъярённой бури. Больше Тэкера не плачет, лишь безмолвно вздрагивает. Истерика сходит на нет. По-прежнему чувствуется кровь на губах и легкая боль, не сравнимая с мерцающей тьмой внутри, но уже чуточку легче…

«Прости, родная»

Сара Тэкера-Рэй — рыжеволосая пятилетняя принцесса для своих родителей, людей с темнейшим криминальным прошлым и дорогой из крови и пыток. Но они всегда-всегда заботятся о ней, любя нежно и тепло. Даже изменили образ жизни — стали мирными, почти добрыми и совершенными. Майклу и Мари, конечно, было трудно привыкать к этому, но ради дочери, их света на бесконечном пути терновника жестокости, они готовы были жертвовать многим. Это был их выбор — завести настоящую семью, и они смело защищают её. Стараются изо всех сил, работают, стремятся к лучшему и прекрасному. Не всегда получается, однако всё же есть результат. А этот проклятый кошмар как срыв, как падение с привычной орбиты, как чёртов полет в ад, в бездну, в неизвестность. Когда и края нет ничему — вновь паника, вновь дрожь, а сердце бьётся неистово сильно.

Дыхание медленно восстанавливается.

Мысли обретают порядок. Не сразу — постепенно. Они темны, как могильная земля, а потом приходит свет — женщина случайно включает лампочку над головой. Свет прогоняет морок зла, но даже он не способен изгнать первородный страх и глубокое чувство потери.

Неужели что-то случилось? А может, луна не узнала их дороги, и машина улетела в обрыв. Мари не знает, поэтому тоже теряется в сомнениях, отпустив подушку и прижав колени к груди. Обхватив их руками, упирается подбородком в своеобразный замок. Слышит шаги. Осторожные. Вздрагивает и, вздохнув, спрашивает:

— Майкл? — не поднимает взгляда.

— Что случилось, Мари? — обеспокоенно спрашивает её муж, подходя ближе к кровати.

— Я видела ужасный сон, Майкл. Ты был мёртв, а я… пошла за тобой. Прости… — шепчет Тэкера, а он, делая ещё один шаг к ней, обнимает. Пытается поддержать женщину, но она всё равно трусливо всхлипывает. Боится вовсе не за себя, а за маленькую дочь и прелестного мужа. — И мы там оставили Сару… совсем одну. Наша любовь, — судорожно вздыхает, — она не исчезла, но адская пустота…

Молчат две или три минуты, может быть, даже чуть больше. Он ничего не говорит, а она по-прежнему плачет. Возможно, для неё слёзы — это не просто жалость, а способность избавиться от холода смерти в душе, излишнего жара, исходящего от кровати. И боли. Той, что душит, той, что меркнет, стоит Рэю прижаться телом к жене. Сильнее. Ближе. Не отпускает, нежно гладит рукой по спине, успокаивает. Он не горячий, он не демон из ада, он теплый. Родной. Живой.

— Мари, моё любимое сокровище. Не нужно слёз, — ласково шепчет он, а его легкие касания перемещаются на лопатки. Знает ведь, что это её самое слабое место. Напряжение уходит, как и безмерный страх. Любовь заполняет пустоту.

Он действует на неё как антидот.

Майкл — её спасение, смысл возвращаться домой, останавливаться тогда, когда край слишком близок. А ведь раньше… у неё не было ничего: ни дома, ни любимого дела, но Майкл Рэй и его любовь со вкусом «никогда» были у неё всегда. Даже когда он увёз её из дома, не оставив выбора, представил банде и назвал своей. И она любила его в ответ, убивая, жестоко пытая и уничтожая тех, кто перешёл дорогу не тому человеку. Их можно было бы назвать криминальной парочкой, что погрязла в мерзких пороках и пылинках бездны, но потом у них появился новый смысл жизни, стимул остановиться. Пока сердце бьётся, пока живы враги, они могут дышать и нашёптывать друг другу мечты про семью, ставшие реальностью.

— Спасибо, что живой.

— Мари, — резко выдыхает её муж, словно нож вонзился ему под ребра. Но нет, его просто удивили слова Тэкеры. Раньше… она никогда не благодарила его за это. Раньше это было пустяком, мелочью, но…

Сейчас что-то меняется в них, для них, во всём, что рядом. Майкла это тоже пугает, однако виду он не подает. Боится реальности, вернее, отвергнутой её альтернативы. Боится говорить жене, что он и в правду мог умереть сегодня, но всё же его спасло чудо. Всего одна секунда. Случайность. И тогда бы она пошла за ним, как говорилось в той клятве свадьбы мафиози. В самое пекло, в самый ад, да куда угодно, лишь бы быть с душой своей рядом.

— Спасибо, что живой, Майкл.

Рэй не отвечает. Целует её в висок, но молчит. Не раздеваясь, ложится на кровать, притянув Мари ближе. Она кладёт голову ему на грудь, замирая. Больше нет пустоты внутри. Там снова всё цветёт и живёт. Сердце близкого человека стучит, бьётся на их радость. Сара может и никогда не узнает об этом, а Мари и Майкл просто не забудут. Когда-нибудь оба поймут, что это могло бы быть правдой, и не было бы благодарности, нежной, пропитанной любовью. И искренними переживаниями. Не было бы этой ночи, что они провели в объятиях (своего) космоса, целуя и вновь говоря почти правду. Любя долго и чувственно. Отмечая млечный путь на груди, ведя дорожку к сердцу. Тлеет там тот сон, боль и страх... Но Майкл не позволяет ей больше умирать. Идиллия их длится долго (сколько и космос цветёт жертвенными лилиями и маками), но стоит ей выйти на работу (очередной неограниченный допрос), как всё рушится.

Никто не умирает. Информация добыта, но удовольствия от садизма не остаётся. В груди раньше чувствовалась свобода и сладкая боль, а сейчас вьётся, шипит что-то тёмное, грязное, злое. И Мари забывает о пытках, переломах и уделяет намного больше времени мужу и подрастающей дочери. Майкл понимает Тэкеру, обнимает её, а Сара вовсе не знает о том, почему её мама шепчет по ночам: «Прости, принцесса». Ведь перед глазами вновь тот сон, и она всегда идёт за ним по пятам. И умирает так же бесстрастно, улыбается в последнюю секунду. Слишком безумно. Отчаянно, ибо уже знает, что это неправда. Просто ещё одна реальность, не её, и не Рэя, и не подрастающей Тэкеры-Рэй. «Спасибо, что живой» — ещё одна любовь, но она спасает и дарует безопасность. Мари произносит эту фразу шёпотом, снова и снова, а Майкл верит ей, как ребёнок.

Пройдёт ни один рассвет и истлеет ни одна ночь прежде, чем отвергнутое будущее примет облик сломленной реальности: призраки несбывшихся предсказаний отпечатываются зловещей тьмой на живых. Во время прогулки в лесу Мари замечает кровь на рубашке Майкла, хотя её только-только не было. Сара, заканчивающая среднюю школу, вновь превращается в ребёнка лет шести, а радостное и солнечное личико наполняется горем и болью.

Да, принцесса, это всегда так больно, но лучше не знать этой ничтожной правды.

В такие моменты Тэкера-старшая думает, что сходит с ума, вновь чувствуя смерть вперемешку с бурбоном на языке, хотя пить она давно бросила. Опасность чувствуется слишком близко, как и тепло тела мужа. Они завязали с мафией — теперь даже это бессмысленно. Правда, с садизмом ей приходилось сложно, но Рэй всегда старался ей помочь. Он понимает. Он любит. И она любит его в ответ, целует и кусает, слушает биение сердца. Бьётся. Живой. Настоящий, пускай и тьма шепчет о чём-то плохом.

Однако и это забывается слишком быстро. Они учатся, работают и проводят время вместе, ходят на мастер-классы, пикники и дружеские посиделки. Чаще всего они выбираются в любимый парк аттракционов, да и сейчас они приехали туда. Сара смотрит с интересом на тир, а Рэй кивает дочери, мол, мы можем пойти и пострелять. Девчушка кивает, а Мари с тревогой смотрит на них. У нее странное предчувствие в душе, почти перерастающее в бремя тяжёлой паники. Она не знает, к чему эти чувства, ведь всё хорошо: и Майкл целует в висок, нежно обнимая, и дочь улыбается, обещая, что принесёт самую лучшую игрушку в парке. Всё звёздно и прекрасно, как никогда раньше. Но судьба всё равно находит их. Слишком быстро. Слишком жестоко. Слишком больно, слишком обречённо.

И приходит тьма.

Сердце снова не бьётся. Дыхания по-прежнему нет. Мари снова мертва, или лишь умирает, медленно обращаясь в ничто. А нет, всё же бьётся, просто едва слышится сквозь толщу воды. Неприятно холодной. Но она живая, неподдельная и больная. Ботинки военного стиля упираются в край ванной, где лежит Тэкера. Не мёртвая. Это самое главное. Бутылка бурбона неприятно отяжеляет руку. Открыть глаза легко.

Не светлое небо, а черный потолок над головой. Толща мутной воды, чёрт, как больно! Пустота обжигает нутро сильнее, чем недостаток воздуха. Задыхается. Не знает больше, где правда, а где несовершенный вымысел. Растворяется в мороке темноты, кажется, всё бессмысленно. Но она находит стимул бороться и жить, силы подняться из ванной. Больно и странно, а вдруг Майкл не воскрес? Только не это… Мари готова молить небеса, чтобы это было ложью. Очередной. Непростительной. Той, что гниёт внутри и отравляет все вокруг. Той, что плевать. Той, что сожжёт и забудет. «Спасибо, что живой» и «мы никогда не умрём».

Этих обманчивых слов не забыть.

Тэкера, с трудом поднявшись на ноги, оглядывается по сторонам. Это не её дом. Может, гостиница, выбранная совершенно случайно. Но где тогда находится Сара?.. Женщина отправляется домой, с трудом превозмогая боль и слабость, вытирая тыльной стороной ладони слёзы. Не сразу получается выйти из номера и не упасть от дрожи и тремора. Никогда ей не было так плохо, как сейчас, да и больше ничего не будет как раньше. В груди жжётся ядовитое пламя потери, и кажется, она уже знает, что ждет её. Сара мирно спит в своей кровати, не подозревая об их несчастье. Дома слишком тихо. И Тэкера находит всё это безумным и равнодушным.

На телефоне сообщения от бывших боссов мафии. Пустые извинения и обещания о помощи, лживые слова о сочувствии и лишь одна прямая истина, обжигающая и заставляющая жалеть о многом. Майкл мёртв. Неистово и бесповоротно. Вся счастливая жизнь была ложью.

«Прости, принцесса»

До лучших времен

Прощай.

Очередной поезд спешит от платформы вдаль. Из бухты уходит корабль, порт покидают паромы. С полос взлетают серебристые самолеты, с площадок поднимаются вертолёты. Ввысь. С места срываются машины и мчатся к своей новой цели. Мотоциклы, рыча, летят в никуда. Всё смертно, всё бессмысленно и тленно.

Быстротечно потеряно.

Электричка скользит между городами. Случайные попутки уезжают и приезжают, а велосипедные дорожки переплетаются, вновь пересекаясь и уничтожаясь до пыли. До уставших вздохов, до мерзких капелек пота на шее, до того, чего никогда не было.

Люди тоже спешат. Люди бегут и прощаются. Каждый раз одно и то же. Так печально, бесконечно и безумно. Можно ведь остаться, простить, обнять и больше не отпускать. Но нет. Люди расстаются. Люди убегают. Люди желают понять призрачную истину небес, космоса и чуждой пустоты, не замечая разрушений себя и спокойствия. Прощаясь, они обрекают друг друга на страдания, боль, отчаянье и глубокую печаль.

Прощай.

Лучших времён не бывает. Так говорила ты, когда я вновь ошибалась (и вставала на путь истинный). Я выиграла в этой войне, но Олимп всегда был для одиноких. Проигрыши и поражения. Победа и ослепительный венец. Ты говорила, что я не достойна его, однако сейчас… всё иначе. Ты исчезла. Я стала той, кем всегда хотела, но потеряла, кажется, душу. Себя. Свой облик несовершенный. Однако если бы ты была бы рядом, чтобы ты сказала? Лучших времён не бывает? Не стоило выворачивать душу и идти дальше? Не стоило строить из себя кого-то другого, лгать тем, кто доверял мне? Зачем становилась милосердным спасением, собственным безумием? Зачем?

Я не знаю. Просто такова моя жизнь. Череда «прощай» и «здравствуй».

Вера в бессмертие, собственные иллюзорные силы, дар, но адская пустота внутри по ночам. Слёз больше нет. Зависти тоже. Коль огонь души встречается с судьбой, то и моя слабость станет преимуществом. Солнце поднимется над руинами вновь, а из пепла желаний уничтоженных миров вырастут ландыши. И аконит. И древние-древние амаранты. И алые розы. Их шипы породили конец, поранили кожу, но красота стоит жертв, ада, сорванного шепота, окровавленного серебра, обломанных, обожжённых крыльев за спиной. Больше не полечу, не сбегу, не сберегу, ведь нужно прощаться. Сейчас в этом нет смысла.

Поэтому я и говорю: «Прощай. До лучших времен».

Ты вздыхаешь. А может это не ты. Кто-то иной. Кто-то, кто увидел мотыльков, что летят на огонь, думая, что те непременно сгорят. Обратится лишь в прах, но нет, крылья свободы сильнее. Словно слабость стала преимуществом, словно судьба неподвластна огню. Шепчу: «Не позволяй сиянию внутри пропасть». И оно не пропадает, как и вера в лучшие времена. Можно говорить что угодно, как угодно, кому угодно, но от правды не уйти. Никогда. Пускай на это будет потрачен день, год, месяц, да хоть и столетие – мы будем вечными. И всё это время несвятое, странное, веселое, опасное, оно будет нашим. Легендарным. Прекрасным. Лучшим.

Ослепленные солнцем, они вернулись домой. Объятые страхом и ужасом, они стремились к восточным ветрам. Утопая в огне, они знали, чего стоит верность, дружба, гордость. Сколько дорог нам нужно пройти, сколько людей нам нужно предать, переждать, чтобы не потерять себя? Покой. Гармонично. Тепло. Свет души. Так почему мы не они? Почему у нас нет ничего (ни помощи, ни поддержки, ни красоты в чуждых явлениях)?

Просто такова твоя жизнь, реальность, желания. Череда безразличий и злости, череда скорби и ненависти, череда лжи и разоблачений. И я как-то связана с этим всем безобразием, шапито, цирком сломанных людей. И они не верят в будущее, где их ждут, желают и любят. И скажи, прошепчи, проори: «Лучших времён не бывает».

Прощай.

Ты видишь огонь. Ты видишь мрак. Ты видишь сияние. Ты видишь всё, кроме меня, но не знаешь, что это все я. Глупо, правда? Ты ушла, а я возродилась из пепла. Никто не сожалеть ни о чем. Теперь у всех есть свой путь, где нет ненависти, яда, звездного света. Где нет больше одиночества – лишь холодный рассудок и каменное сердце. И разве это не лучшие времена?! Когда вокруг столько людей, которые знают тебя, когда ты можешь падать, зная, что тебя поймают. Зная, что ты вернешься обратно, чувствуя душой свой дом, где есть свет, тепло, уют и порядок. Не рядом с нами.

Может, где-то далеко-далеко, где бушует море и тлеют закаты. Может, где-то там, где просто хорошо.

Стук колёс паровоза успокаивает. Шум в купе дарит сон и почти забытое наслаждение. Так хорошо: не слишком громко, не слишком тихо. Просто отлично. Корабль уплывает под мелодию волн. Люди уходят бесшумно. Вертолеты издают надоедливое жужжание. Машины – безвредное тарахтение, а иногда и рык, который быстро стихает. Мотоциклы разрывают эфемерную реальность. Словно монстр рыча. Это ведь глупый вредный шум, совершенно другой – неприятный, противный, мешающий думать.

В поезде хорошо.

В самолёте бывает страшно, ведь слишком тихая обстановка и серые облака по сторонам удручают.

На корабле мы становимся морем и спим. Словно погружаясь в скрытое царство, мир особенный. И там тоже прекрасно.

Это, правда, уже не важно, ведь всё равно. Мне. Тебе. Вам. Таков наш мир. Таково наше время. Такова наша легенда о лучших временах, победах и поражениях. Мы достигли этого, взлетая ввысь и падая камнем вниз. Шаг за шагом, вздох за отчаянным выдохом. И знаешь… это и есть лучшие времена. Ты не права, а я была просто глупа. Сейчас же всё иначе, и нас нет. Мы призраки рассвета, мы осколки стеклянного дворца, мы прах и тени в этом мире, где каждый одинок. Даже если бы остались вместе.

Ты уходишь всегда. Я обещаю не чувствовать ни досады, ни грусти – все избито. Череда «Никогда» и «До лучших времен». Улыбок и слез. Грусти и радости, честности и смелости, от чего все и бывает таким разным, чуждым и прекрасным. Ты вернешься. Я больше не обещаю не совершать ошибок, не ненавидеть, не проклинать и не оставлять шрамов. Мы лгали. Мы обожали правду. Мы летели в бездну. Мы учили правила, забывая о главном. Глупо, чуждо и неправильно. И дивно, и ново, и мило.

Ты говоришь, что лучших времен не бывает. А я, живая и страстная, доказала не раз обратное. Они есть. И это мы.

Самолет улетает и прибывает в новый аэропорт спустя время. Вертолёт приземляется на площадку и замолкает. Застывают на месте смиренно. Больше не двигаются, не шумят, пока не придет их время. Люди все также спешат, летят, бегут в свой новый путь-дорогу. К своей очередной мечте, амбиции, награде, поражению или победе.

Машины скрываются под мостами, по шоссе и переулкам мчатся пылевые вихри. Режут кожу и путают карты. Сколько нам нужно времени, чтобы вновь стать диким волком? Чтобы переждать новую бурю сомнений, а потом сиять, вновь гореть, и жить? И ты ведь уже знаешь, как все будет в нашей жизни дальше. Сплошная полоса из чередований цветов, слов и дешевых драм.

Прощай.

До лучших времен.

Дыхание прошлого

Драма. Мистика. Элементы ужасов. Дружба. Вампиры. Маленькие города. Открытый финал. Все строчки, выделенные курсивом, - это фразы из песни "Dark On Me" STARSET

Освети тьму ночи,

Моя темная звезда,

И начни падать

Старый деревянный пол скрипит под ногами. Всеобъятная тишина прерывается лишь на миг, а потом вновь воцаряется величественно во всём доме. Будто всё так и должно быть, будто здесь это и должно происходить всегда, даже когда все обитатели спят, видя счастливые грёзы; и маленький город, забытый истинными святыми, тоже утопает во снах и обрывках серых дождливых дней.

Это место казалось совершенно нормальным для семьи Дэна, и благодаря этому благополучному впечатлению они переехали жить сюда двумя месяцами ранее. И с того дня, как семья Кэсси, состоящая из матери-историка, отца-психолога, Дэна и его младшей сестры, переступила порог дома, стали происходить страшные вещи, как в самых дешёвых фильмах-ужастиках. Даже сам дом был воплощением тёмного логова злодея. Построено здание было ещё давно и было куплено по чрезвычайно низкой цене. Очень странно, но никто из семьи не обращал внимания на это, занимаясь переездом-побегом от старой реальности, которая была чуть лучше, чем этот ужас.

Раньше Дэн любил смотреть подобные фильмы о монстрах, реках багряной крови и героях, что спасают всех от злых чудовищ. Иногда он смеялся над наивностью персонажей, которые шли на верную смерть и заставляли верить других, что всё будет хорошо. Действительно, смешно… А после поселения здесь ему точно стало не до смеха — сначала птицы-вороны врезались в окна и падали мёртвыми звёздами во двор. Потом, спустя несколько дней, начались и эти шаги, поскрипывание половиц и дверей. Сначала родители не прислушивались к шёпоту стен и чьим-то тихим колыбельным песням, но когда в городе пошёл дождь, то не смогли остаться в стороне, ведь вода, падавшая на землю весь вечер и ночь, была абсолютно чёрной.

Правда, утром стало понятно, что она лишь казалась таковой, да и для их города подобные явления были вполне нормальны. И всё здесь вполне стабильно, пускай шаги всегда слышатся по направлению к комнате Дэна, а ему снятся жуткие кошмары, где есть кто-то. И пока этот кто-то призрачно находится рядом (а он всегда рядом), то идёт противный чернильный дождь. В реальности в безнадёжных мечтах о спокойствии и сне Дэну только-только исполнилось семнадцать, а он боялся засыпать, ведь там, где должен быть единый мир, остаются лишь кошмар и проклятия, звучащие в тишине агонией тьмы. И он тоже чувствует её, что-то бормоча, а иногда и крича.

И так каждый раз.

Почти каждую ночь.

Днём — старшая школа, семья, нудные уроки, а вечером тени начинают скользить по стенам, потолкам и окнам. А потом вся семья Кэсси ложится спать, наступает кромешная тьма. А Дэн готов не спать, чтобы не чувствовать чьё-то присутствие рядом и касаний нежных, таких ласковых. Дэн мог бы сказать, что его утешает родная и любимая мама, но её прикосновения полны заботы и тепла, а эти веют холодом и смертью. Дыхание доброй родительницы, что порой опаляло бледные щёки или лоб (когда она проверяла его температуру), отдаёт жизнью и луговыми травами, что цвели неподалеку от их прошлого дома ещё до переезда. Но сейчас… возле их нового местожительства растут странные деревья с кровавыми плодами, да и волчий корень. Словно жизни здесь нет, как и в дыхании, что в этот момент жжёт ему шею, словно оно прошлое, давит на сознание и заставляет дрожать.

Дэн резко открывает глаза и видит серый унылый потолок своей комнаты. Тени на нём кружатся, вырисовываются в какой-то абстрактный рисунок. Парень устало вздыхает и обводит взглядом остальное пространство небольшой комнаты-мансарды. Ремонт сделан наспех, ведь сроки поджимали, а потом и школа началась… Ничего. Все вещи на своих местах. Но здесь кто-то точно есть! Опять!

Ведь он чувствовал снова и дыхание, и касания. И даже слышал осторожный шёпот, почти сливающийся со звуками дождя. Но отчего-то ему всё равно слышится больше слов, чем всей семье. Они ведь спят, а утром будут бодрствовать, радоваться жизни и тёмным лесам совсем рядом. Дэн же будет пытаться выглядеть здоровым и нормальным человеком, совершенно обыкновенным подростком, у которого есть всё для счастья: друзья, отличные оценки и фантастические книги дома. Однако Дэн ненавидит лгать. На самом деле у него ничего не остаётся — кошмары выжгли всё, а странности заставили измениться и почти забыть себя настоящего. Устало вздохнув, парень присаживается на кровать и, посидев так несколько секунд, успокаивая себя, протягивает руку к телефону.

Надо посмотреть на время. Может, и нет смысла уже пытаться заснуть и вновь попасть в бездну теней. Дотянувшись до старенького устройства, Дэн включает его, но экран абсолютно чёрный. Видимо, заряда нет, хотя ещё вечером он работал. Впрочем, это неважно — кажется, время близится к утру. Надо лишь включить свет и прогнать чёртовы тени. Может, его перестанет так трясти. Однако стоит Дэну руку протянуть к выключателю, как в дверном проёме появляется блёклый силуэт. Кэсси неверяще смотрит на него, а потом наваждение пропадает. Лишь бешеный стук сердца напоминает об увиденном.

Лампочка на пололке включается не сразу — подводка подводит. Всё-таки этому дому много лет (если не столетий), а на ремонт денег нет. Родители хотели его сделать на те жалкие гроши, что были у них, но потом началась новая работа и им стало не до этого. Приходится теперь всей семье терпеть тени и тенёты под потолком, скрипящие полы. А ещё эта мистика… Мама считает, что лучше ничего не трогать, пока не устаканится ситуация с городом и работой, этой тьмой и бесконечным дождём… Лучше ничего не менять.

Дэн не согласен с этим. Он вовсе не хочет страдать, не хочет быть болезненным (ведь из-за недосыпа блёкнет юношеская красота). Только выбора нет совсем или надо что-то придумать. Святая вода? Этот город забыт богом, и какая-то вода не поможет. Защитные руны? Их выцарапают звери в первую ночь. Тоже не помогут. Можно было бы спросить местных жителей о происходящем, если бы те знали, что творится в их доме. Но нет, и остаётся только молча пожимать плечами и молиться ей за него.

Кэсси не боялся последствий этих ужасов, но его беспокоили судьбы близких людей. Вдруг этот монстр затронет и их? А ещё Дэн боялся стать чуждым, погаснув, ведь жизнь так прекрасна, пусть в ней и слишком много мрака. Стоит ему подумать о тьме, как звучит смех, бархатный, холодный, как самая жестокая ночь. Неживой. И такой знакомый, зовущий сквозь толщу времени. Тут же шею парня касается дыхание, правда, оно тоже пропадает через секунду, как и смех.

Кажется, ничего и не было. Вся мистика прекращается, словно чужое незримое присутствие — лишь бред. Никакого поскрипывания, постороннего шума, всего-то тревога и паника, отсутствие нормального сна. Всё как всегда.

Ещё раз вздохнув, парень вновь ложится на кровать, не отпуская тяжёлого телефона из ладони. Хмурится, считает до десяти и снова засыпает беспокойным сном, но в этот раз без монстров и кошмаров. Его ждёт новое утро, школа, семья и куча зеркал, где теперь отражается каждый его изъян, возникший после переезда сюда.

Ты указала мне путь,

А затем исчезла.

Как ты могла уйти

И оставить меня здесь?..

Лес пахнет сыростью и болью. Всегда.

Гулять в нём — испытание, где нужно избегать огромных ям, ядовитых, но красивых цветов, запутанных дорог, обрывов и охотничьих ловушек. Здесь часто пропадают домашние животные, иногда и дети. Этот лес, что растёт уже много лет вокруг города, не любят. А Дэну нравятся вольные тёмные просторы, которые почему-то напоминают его самого: когда-то голубые глаза — озёра, что поблёкли от времени; а кожа становится бледной, как призрачный туман на рассвете. Поэтому и не хочет он смотреть в зеркало — всё сложнее и труднее видеть себя другим: исхудавшим, с тёмными кругами под глазами и бесконечной усталостью во взгляде. Её бы хватило, чтобы заставить страдать ближайший район, но вместо того, чтобы поделиться ею, Кэсси утопает в необъятном тяжком грузе и кошмарах. Медленно угасая, Дэн идёт каждый день в школу через лес (где чувствует себя живым), ведь тот единственный принимает его, когда рядом нет (почти) никого; и шепчет чаща парню сухим шелестом: «Прости»

Этого тихого «прости» хватает для того, чтобы бороться дальше. Гуляя в лесу, дыша прохладным воздухом, режущим горло, улыбаясь семье. И всего-то остаётся найти способ избавиться от навязчивых ужасов и жить дальше, может, даже остаться в этом городе, основать свой бизнес или создать семью, построив ещё один готический дом (в городе все здания построены в этом стиле). Дэну, кстати говоря, он нравится, как и леса кругом. Если бы не чернильные дожди и ночное беспокойство, то здесь было бы хорошо жить, однако проблемы мешают сказать об этом вслух, хотя раньше парень мог свободно болтать обо всём и везде: по телефону, с друзьями или в своём блоге, который пришлось оставить после переезда… Так же было и с планами на будущее: раньше они строились, а сейчас были упавшими в воду мостами, которые лишь однажды, когда-нибудь исполнят неосуществимое…

Нет ничего, что было раньше. И голос теперь дрожит, ломается, перестаёт быть таким красивым. Даже петь больно, оттого Дэн и молчит теперь, почти не улыбается, перестаёт сиять, потухает и совсем скоро исчезнет, если…

— Опять бессонная ночь? — спрашивает Дэна кто-то, когда тот подходит к обвалившемуся крыльцу старой, но рабочей школы. В здании звенит звонок на урок, но ему плевать. Он слишком устал, чтобы куда-то бесцельно спешить, а тут ещё вдобавок кто-то пытается привлечь его внимание разговорами. Даже немного абсурдно…

Повернув голову в сторону неизвестной персоны, парень вздыхает. Это кто-то рядом живой, а не тот, кто бродит по его дому и касается своим холодом несчастного парня. Это просто его одноклассница Мэл. Она, как обычно, мрачна и странна, как и все-все в этом чёртовом городе. У них даже есть схожие черты невероятной красоты: цвет спелых каштанов, что растут возле школы, в распущенных, колышимых ветром волосах; макияж смоки-айс в тёмных тонах — ночные лужи после дождя. Глаза как сумрак, тлеющий в аллеях сквера по утрам. Они холодно следят за ним, наблюдают.

Дэну хочется влиться в тёмные необъятные леса, став их частью, а Мэл каждый день растворяется в городском шуме, уже являясь неотъемлемой деталью этого хаоса.

Кэсси же старается вновь не обращать никакого внимания на неформалку, считая, что если не замечать ни её грубоватого голоса, ни её печально-сочувствующего вида, то и сама одна пропадёт как призрачное видение или почти забытое наваждение. Парень пытается её не видеть, но она обходит его, встав прямо перед ним, продолжая сверлить взглядом, будто желая что-то сказать, помочь…

— Она мешает тебе? — тихо задаёт ещё один вопрос Мэл. Дэн едва понимает, что может значить он. — Просто скажи, и я постараюсь уладить это. — Девушка незаметно вздыхает и отводит глаза, будто есть что скрывать после этого загадочного диалога и непонятной реакции. Отчего ей грустно, если это его, Дэна, проблемы?

Над ними слышится громкое карканье. Парень инстинктивно поднимает голову, щурится, пытаясь рассмотреть птиц в сером небе, но их не видно. Хмурится. Может, ему показалось? От недосыпа и бешеного стресса и не такое начнёт мерещиться…

— Ты ещё не опоздал, — слышится голос одноклассницы. — Сегодня не будет первого урока.

— Спасибо, — кивает Дэн. — И еще, Мэл… — Он хочет спросить о доме, где живет его семья. Вдруг девушка, знающая всё про всех и почти живущая в библиотеке, знает что-то об этом здании. Его историю, прошлых владельцев… Но она не слышит оклика и поспешно направляется в холл. А Дэн всё так же остаётся стоять во дворе и смотреть в спину удаляющейся одноклассницы. Что ж, надо и самому идти в школу. Там хотя бы нет ничего пугающего (за исключением директрисы, конечно же) и того, что ухудшит его настроение ещё больше.

***

За окном темнеет небо, когда звенит звонок, призывая учеников покинуть напряженный последний урок. Многие громко и устало вздыхают — долгий день, тянувшийся как резина, наконец-то закончился, и можно пойти домой. Уроков на завтра, субботний выходной день, к счастью, почти не задали. Можно расслабиться за чтением книг, встречами с друзьями или игрой в приставку. Или много-много ещё чего, но об этом Дэн старается не думать — не то чтобы не любит, но это всё напоминает ему о его прошлом. Хотя читать он любил, но могли ли книги стать его спасением? Скорее, возможностью отвлечься от проблем, но не найти способ избавиться от них.

Скоро наступит ночь, и снова придёт его кошмар. Разве это может так продолжаться каждый раз?..

Дэн не знает этого. Тропинки не расступаются перед ним, когда он идёт по лесу, а разум кристально чист. Мысли словно покидают его и остаётся только затишье. Наконец-то это настало, и Кэсси слабо улыбается. Может, ночью ему повезёт? Не будет никаких ужасов, страха и теней. Пусть всё будет замечательно, как раньше. Пусть будет так, как не было никогда…

… Ему впервые снится не удушающая пустота, а туманный, бесконечно-прелестный лес. Тишина — и птиц не слышно. Даже ветра нет и дождя. Так тихо, мирно и спокойно находиться здесь хотя бы во сне. Дэн чувствует себя хорошо, вполне счастливо, впервые за долгое время. Непривычно даже…

Парень смотрит по сторонам, словно ищет подвоха или кого-то другого. Но здесь нет ничьего присутствия на поляне, в самой чаще. Он один. Лишь небо и свобода есть рядом — так хорошо! И ничего не путается: ни мысли, ни дороги, ведущие вдаль…

Стоп! Разве такое возможно? Ведь не может в одночасье появиться неизвестный особняк неподалеку… И тропинки под ногами ведут к нему.

А дороги всегда ведут к сердцу…

Дэн, повинуясь неведанным чувствам, делает несколько шагов вперед по дороге из камня. Он идёт дальше и теряется в своём сне: хочется остаться здесь, чтобы подольше не ощущать страха. Даже тени больше не пугают его, хотя они скользят медленно-медленно по пятам, по земле, двигаясь по деревьям, как хищники. Пускай они и бесплодны, их суть не вселять холод и дарить немеркнущее безумие, а охранять, не давая больше сомнений и фальшивых надежд. Только Дэн об этом не знает, отчего обходит их стороной, но всё равно идёт прямо по курсу к странному особняку, который будто вырван из другого времени. Он кажется парню совершенно безобразным (злое время никого не щадит), а ещё до собственного ужаса знаковым.

Родным.

Но почему-то Кэсси не помнит его — лишь вспоминает маленькие солнечные искры, капельки света в чьей-то тьме.

Внутри здания царит атмосфера покоя, пусть и беспорядок повсюду. Парень чувствует себя не только свободно, но и так, словно вернулся домой. Будто не было смоляных дождей, отчаяния — вообще ничего. Однако здесь не как в лесу, где он видел деревья. Свет, что пробивается сквозь широкие мутные окна, освещает цветы. Из пола растут и распускаются ветви шиповника, а опавшие, уже почти засохшие лепестки его цветов создают ещё одну дорожку. И та ведёт дальше, в тёмный коридор, куда не попадают чистые и несущие радость лучи. Зато там есть чей-то изящный силуэт. Стоит Дэну взглянуть на этот образ ближе, как звучит взволнованный крик мамы:

— Дэн! Ты проспал школу!

Ни ненависти,

Ни любви —

Лишь тёмное небо над головой.

Утро наступает слишком быстро и незаметно, но старший сын Кэсси все равно чувствует себя замечательно, отдохнувшим. Почти прекрасно. Жаль, что не удастся полежать без дела, наслаждаясь сладостным утром. Ему надо спешить, не опоздать на историю, ведь это единственный предмет, который Дэн любит по-настоящему, да и сегодня у них должен быть интересный урок — так обещала мама, заговорщицки переговариваясь с отцом и передавая какие-то документы. Тем более она что-то говорила, что это связано с историей города и каким-то грядущим священным праздником.

От этой мысли парень улыбается, а потом поднимается с кровати. Потягивается, чувствуя легкость. Приятную, почти забытую, остающуюся после лёгкого сна, где он наконец-то нашел свой покой. Только как долго будет сохраняться эта чудная гармония? И будет ли ему вновь так хорошо, вновь прекрасно, пускай и тени вьются рядом, пускай его и манят тёмные леса, пускай и птицы мёртвые падают с неба, важно-то другое… Но никто не знает ответа.

Как предсказуемо!

Никому неизвестно будущее. А вот прошлое… оно гораздо интереснее.

***

Быстро умывшись и наспех позавтракав блинчиками, Дэн идёт спешным шагом к школе. На улице светло, прохладно и безлюдно-безмолвно. Впрочем, отсутствие народа не мешает ему идти дальше, пока его не останавливает знакомый голос:

— Выглядишь лучше. Наконец-то всё нормально? — спрашивает Мэл, идя рядом с ним. Шаг в шаг. Даже дышат почти одновременно — сбивчиво, хрипло. Неравнодушно для тех, кому друг на друга плевать.

— Может быть, — неопределённо отвечает девушке Кэсси, а на его губах появляется улыбка. В душе словно что-то расцветает, и это даёт ему сил, чтобы ненадолго начать снова жить. Без кошмаров и шёпота, без холодного дыхания прошлого и касаний, подобных прикосновениям костлявой смерти. — Сейчас всё действительно хорошо. Как ты?

— Замечательно, — лжёт одноклассница, вздыхая. Уставший взгляд. Красные глаза. Помятая одежда. Потерянный, неосторожный вид. Мэл даже не замечает камня под ногами и почти падает на землю, споткнувшись об него. Благо, Дэн успевает поймать её за руку. — Спасибо, — тихо благодарит его девушка. — Пойдём до школы вместе? Осталось совсем немного…

— Если ты не против, то давай, — отвечает ей Дэн, не отпуская тёплой, мягкой и приятной на ощупь ладони Мэл. Немного даже странно — такая грубая и мрачная девушка, а тактильно — шёлковая.

— Не думай о том, чего нет на самом деле, — фыркает одноклассница. Он не понимает, о чём она говорит, и просто пожимает плечами. Они доходят до школы за несколько минут, но даже потом не расстаются и идут в класс. Кэсси хочет сесть один на своё место — третья парта третьего ряда третьего уровня, однако Мэл, не отпуская его руку, ведёт к своему месту — шестой парте шестого ряда шестого уровня. Учителя, благо, ещё нет, иначе бы он долго (ровно пол-урока) ворчал бы о беспорядке. Дэн не задаёт лишних вопросов, и Мэл не собирается отвечать на них, чувствуя слишком многое.

Сегодня хороший день.

Сегодня слишком хороший день для обоих. И урок предстоит интересный, и облаков на небе почти нет. Свет гаснет в кабинете. Звучит шёпот одноклассников, которые, кажутся, знают уже всё наперёд, хотя они живут здесь всю жизнь, а он… здесь всего пару месяцев. Ничего не знает о людях, историях и тайнах этого сумрачного города.

Будто почувствовав волнение и глупые тревоги соседа, Мэл кладёт свою ладонь на его руку. И улыбается потрескавшимися губами.

— Давным-давно в этом городе жили вампиры. И не такие добрые, как Карлайл из «Сумерек» или Стефан Сальваторе. Те твари, что заселяли эти леса, были жестокими, кровожадными, — начинает свой рассказ учительница истории. Её голос звучит мистически — где-то на фоне вновь слышится смех. Вряд ли это ночной кошмар Кэсси. Скорее, какому-то однокласснику просто смешно. — Они пожирали детей, юных дев, выпивая их кровь, а потом оставляя трупы семьям погибшим. Однако обращённых среди них никогда не было…

— Это неправда, — тихо бурчит Мэл, и то чтобы только Дэн её слышал. — Её сёстры были обращены. Весь орден был обращён, просто эти данные скрывают…

— Вампиры входили в кланы, в семьи. Они были сплочёнными, и их не могла одолеть ни одна армия соседних королевств. Даже инквизиция боялась с ними бороться, понимая, что они обречены на долгую и мучительную смерть. Правда, однажды, всё изменилось. Пришла в город одна девица — сильная вампирша Амелия Старлесс.

Лишь звучит её имя, как Дэн вздыхает, будто его кто-то ударил под дых, причём сильно, ничуть не щадя. Ему больно. Ему вновь страшно, ведь именно она стоит перед ним. Холодная, красивая, смертельная и почти реальная. Улыбка красуется на алых губах. Кэсси думает, что Амелия не просто красива, а божественна. Настоящая вампирша. Настоящая королева тьмы, теней, смерти и тёмных святых. Острые уши, бледная кожа, остановившееся сердце. И дыхание... оно есть, как ни странно. Призрачное. Неживое. Ледяное. Словно это прошлое, недоступное и опасное….

— Сейчас её многие знают как тёмную святую. В честь этой девушки проводятся праздники, банкеты. Среди молодёжи — вечеринки. Спросите, что она сделала такого много веков назад? Истребила почти всех вампиров в этом городе, кроме своих верных сестер. — Понизив голос, мама смотрит сурово на Мэл. — Правда, пострадал Истинный Амелии, а потом и сама она. Вампиров, особенно таких сильных, убивает их же любовь…

— К сожалению, это действительно так, — подтверждает одновременно и Мэл, и призрак — туманный образ Амелии. Дэн вздрагивает. Он думает, что наваждение растворилось в пустоте, однако оно не пропало — останавливается возле их парты, замирает и сверлит взглядом учительницу. Парень, повернув голову, замечает, что у Старлесс красивые карие глаза и длинные, зализанные назад тёмно-русые волосы. Женщина чем-то похожа на Мэл, разве что старше неё, и она вампир.

— Говорят, что чёрный дождь, что идёт по вечерам в нашем городе — это её слезы. Да и на многих портретах, написанных перед её смертью, у неё под глазами были следы от чернильных слёз, которые как шрамы покрывали её кожу. На картинах они почему-то выглядели бесподобно, а вот в жизни… никто не знает, но мне кажется, что даже они не портили наречённую тёмной святой. Знаете, к чему был весь этот урок? Совсем скоро будет праздник, вернее, неделя празднеств в честь освобождения города от вампиров. Пускай нам обещают неделю дождей, все чести и почтения будут.

— Да и шиповник расцвёл вовремя. Принеси его мне, прошу, — обращается вампирша к Дэну. Он едва слышно вздыхает и отворачивается от неё. Хватит. — О нет, дорогой, ты всё равно придёшь ко мне… рано ли поздно, ночью, по собственное воле или очарованный мороком тьмы. Много веков прошло — наш дом разрушен; дороги, ведущие к нему, истерлись и пропали… но мы сможем вернуть наше величие. И снова быть непобедимыми, дорогой…

«Я иду один

И зову тебя,

Дай знак, который

Указал мне дорогу домой»

Цветы шиповника действительно распустились на улицах города. Почти всё как во сне Дэна — мир воцаряется из пепла усталости, ужасов и бесконечного бреда страха. Теперь всё тихо. По-родному, по-живому, по-холодному, по-трепещущему. Дожди идут непрерывно, а все жители города рады этому. Они поют оды, восславляют Амелию и благодарят её за лучший мир для них, за луну и звёзды над головами, за свободу и надежду в сердцах. После того, как Кэсси увидел Амелию на уроке, теперь он всегда узнаёт её в тенях, в обычном сне, в кошмаре и светлых воспоминаниях. Ведь именно она всегда и была рядом. Почему?

Дэн не знает. Просто надеется, что очередная ночь будет спокойной, и дождь не разрушит ночью ни семейную идиллию мира и спокойствия, ни хрупкую хрустальную дружбу с Мэл. Она, кстати говоря, очень помогает Дэну справляться с последствиями кошмаров: ищет цветы шиповника, говорит с птицами и играет в приставку на уроках. Но боится сказать только что обретённому другу, что тёмная святая не шутит, совсем скоро всё изменится. Наступит день прощаний, и им тоже придётся попрощаться… ведь у всех теней есть дом; и он, будучи окружённым тьмой, рано или поздно возвратит то, что было частью его. Коль все дороги ведут туда, где цветёт дикий шиповник, то они вернутся домой. Просто надо это запомнить и больше никогда не забывать, шёпотом повторяя молитвы Амелии Беззвёздной.

А пока есть последние дни счастья и света, можно веселиться, танцевать и смеяться. Это и делает Дэн, удивляясь, какие пиршества бывают в маленьких городах: и огненные представления, и маскарады с вампирами, и даже инсценирование той истории, что навсегда останется заповедью этого города.

Правда, Мэл говорит, что это только сейчас так, а потом всё снова погрузится в свой мир, где не будет месту веселью и страсти. А ещё одноклассница больше не молчит — болтает почти всегда о прошлом, будущем и том, что ей не нравится актриса в мини-театре на торжестве, а сценаристы лгут — Амелия не исчезла полностью, а стала призраком, бессмертной душой и лишь оболочкой прошлого великолепия. И место, где она обрела эту нереальную вуаль мистического, иного мира, — её дом. Но он разрушен и ничтожен, а история его никогда не уйдёт в небытие.

Только Дэн об этом ещё не знает, надеясь, что с окончанием праздников призрак чувствующего тоже пропадёт, как и смутная тревога, что появляется с приходом каждой ночи. Мама, отец и сестра ни о чём не подозревают, но это ведь не может длиться вечно? И однажды наступит конец этому неведенью, и тогда всё уже не будет не только как прежде, но и как сейчас.

Праздник огней и дождей слишком быстро заканчивается. Всё меркнет. Всё ломается. Всё превращается в пыль. Всё тонет в тенях.

Дэн в них не барахтается, идя ко дну, а пропадает полностью, его уже не спасти. Шиповники распускаются прямо на его подушках, одеялах и кровати. Цветок верности, наслаждения и боли ведёт в лес.

Идя в школу, Кэсси не видит Мэл, а на уроках она его избегает. Молчит всё время, а печаль в прекрасных сумеречных глазах-пучинах так и молвит: «Прости». Рядом нет никого, кто мог бы его понять, поддержать морально и обнять. Спасти.

Но вместо этого его пожирают собственные демоны (или глупые вампиры из сказок о мести), уничтожают шёпот, крик и безумный смех, а ещё дыхание, что отравляет его. Это прошлое. Это то, что должно быть забыто, но оно не хочет уходить куда-то в пустоту. А Дэн идёт по дороге из камня, опавших цветов-лепестков шиповника, ведомый нечеловеческими чарами и умыслами. Он не понимает, что творит, пока в очередной раз не почувствует мнимую боль — шип прекрасного цветка впивается в ладонь. Плевать. Дэну уже всё равно.

И он тухнет. Гаснет самым первым.

Имя тёмной святой шепчет губами Дэн, когда оказывается в чаще леса. Амелия Стралесс, Амелия Старлесс , но сейчас её нет, а он продолжает умолять её отпустить его. Чувствуя чары и дыхание прошлого, замирает, вспоминает свою прошлую жизнь и вздыхает. Горько, отчаянно и отрешённо. Всё становится слишком понятным и диким. В отличие от сна, лес полностью выполнен из перманентной тьмы, что таится в каждой уродливой душе. А чаща словно их магнит — тянет, поглощает. Всё как будто страшный сон, да только нет ему конца. Бороться сил нет.

Да и смысла тоже.

Он идёт безвольно к руинам их дома, надеясь на пощаду. Солнце не светит над головой, всё небо заволокли тучи. Да и свет не ослепит призрака, не остановит его — чары сильнее, вампирская древняя сущность сильнее. Дэн пропадает в ловушке обманов и лжи, ведь так хочет Амелия. Его негласная истинная пара, мейт; вернее, она была таковой давно, а сейчас между ними бездна. Но она старается не думать об этом, зовя и возвращая домой, наплевав на всё: его мечты, жизнь, семью.

Наверное, именно так и поступают предатели — идут против всех, вредят, уничтожают, заставляют играть по совершенно чужим правилам. Откуда-то звучит шипение, недовольное и угрожающее. Видимо, она читает его мысли или чувствует настрой противоречивый, его нежелание подчиняться и ломать свою жизнь.

— У тебя нет выбора, мой дорогой.

Все вампиры ужасны. Все вампиры жестоки, и среди них нет святых. То, что придумали люди этого города — ложь. Мэл не права, говоря о театре или фактах. Неправдой является это всё. И он, Дэн, понимает это слишком поздно, когда его сознание засыпает, а тело превращается в болезненную уставшую куклу, которая движется не по своей воле.

Цветы шиповника сыпятся дивной роскошью по лесным дорогам. Они не важны, они забудутся, а Дэну придётся выживать всю вечность. Его не забудут — его проклянут тёмной святостью. Лучше бы исчезнуть в пустоте времён, чем быть тем, кто принадлежит Святой предательнице и телом, и душой. Это конец…

Дом восстанавливается из руин сам. Всего за несколько секунд. Сильная магия ловко действует, не задевая его балками или мраморными кусками. Маленькие солнечные искры танцуют сначала возле несчастного парня, выстраиваясь в пёстрый хоровод, а потом, когда дом останавливается, они плавно скользят внутрь него. Дэн идёт за ними до лестницы на второй этаж, а потом и до спальни, отделанной в мрачном стиле.

Здесь, на широкой кровати, сидит Амелия Старлесс в чёрном откровенном платье. Кэсси не смотрит на вампиршу, не видит её соблазнительной улыбки и не знает о её истинных желаниях. Он лишь чувствует дыхание смерти, прошлого, и последние три удара своего сердца. Однако он не падает, а по-прежнему стоит на пороге и больше не дышит. Старлесс зовёт его жестом, и он подчиняется, не смея больше думать и жить. Дверь закрывается с противным ужасным скрипом, который заставляет в последний раз вздрогнуть тело Дэна.

«Освети тьму ночи,

Моя тёмная звезда,

Начавшая падать».

Веснушки

Драма. Флафф. Забота/поддержка. Любовь/ненависть. Фейри. Соулмейты. Иллюзии. Строчки, выделенные курсивом, являются отрывками из песни «Веснушки» Pyrokinesis. Продолжение драббла «Созвездия на кончиках пальцев»

И, чтоб родиться звёздам, нужны миллиарды лет, У нас нет времени их ждать, А потому я провожу меж рыжих точек Сотни линий, чтобы сто новых созвездий Осветили всё вокруг, и я видел, куда бежать…

— …Лик, пожалуйста, сыграй на рояле. Когда ещё будет такая возможность, если совсем скоро мы поедем к твоим братьям? — предлагаю я своему истинному, желая в очередной раз насладиться приятной, легкой музыкой другого, но уже моего родного мира.

Честно, до сих пор не могу привыкнуть к тому, что это место, где сочетается дивная красота разных времен, — мой новый дом. Но Лик, мой милый муж, старается ускорить процесс привыкания, рассказывая истории о долинах, лесах и могущественных морях, легенды о великих Фейри. Таких, как он сам. Прекрасных, отважных, иногда хитрых и злых, но благородных. Пусть порой они и способны отбирать жизни у смертных людей, но только у тех, чьи души связаны с ними.

Это не всегда плохо, к примеру, как у нас, Ари (полное имя, что кануло в небытие, — Ариадна) Кэмерон и Высшего Короля Иллюзий Лика. Кто-то зовёт нашу историю бредовой, а кто-то молчит, прекрасно понимая нас. Прошло много времени с первой встречи, но после неё мы не расставались ни на день (поездки к братьям и моей подруге не считаются). Почти всегда я чувствую рядом ненавязчивый запах ванили, что означает присутствие истинного неподалеку. Любимого, единственного и неповторимого. По-детски родного и по-нежному ласкового. Он — судьба.

— Ари, — обращается Лик ко мне, — фейские мелодии очаровывают навеки, я знаю. Но со временем ты перестанешь наслаждаться ими. Они поблекнут в вечности, что у нас впереди, — он говорит нежно и легко, а я отчего-то думаю, что его голос лучше всяких песен этого или моего прежнего мира. — Ладно, перед тобой невозможно устоять, душа моя. Давай сделаем так: сначала я покажу тебе мою новую иллюзию, а потом кое-что сыграю.

— Спасибо! — благодарю его, кивнув. Феец подходит и обнимает за талию, едва заметно касаясь ладонью живота. Осторожно. По-прежнему боясь ненароком сломать, обидеть или причинить ничтожную боль.

Через секунду гостиная нашего дома меняется благодаря искусной иллюзии Лика, превращаясь в просторную светлую залу с высокими окнами в пол и мраморным холодным полом. Рядом с нами стоит белый рояль. Я хмурюсь, ведь это обычная, несложная для мужа иллюзия, но это лишь на первый взгляд. В этой комнате много света и прекрасных цветов, которые растут только там, наверху — в другом мире. Здесь, конечно, тоже есть всякое разнообразие растительности, но цветов мало. Да и они все запретны. Ибо смертельны. Их воздействие необратимо — стоит коснуться, как проклятие поглощает все. А сейчас здесь, на полу, лежат простые маленькие соцветия мальвы и лепестки цветов вишни.

Красивое и необычное сочетание, жаль, что всё это нереально, но почти-почти правдиво. Не будь я знакома с магией Лика, не отличила бы эту иллюзию от настоящих лепестков. Они ведь не рассыпаются в мельчайшие частицы при касании, а остаются, сохраняя красоту и жизнь в себе. Морок не вянет, но затем бесследно растворяется. Делаю шаг по лепесткам, замечая, что они никуда не исчезают.

Лишь неосознанная дрожь пробегает по телу.

Холод, источаемый суровым камнем, переметнувшись на моё тело, бежит по венам и пульсирует в точках созвездий на коже. Резко вздыхаю, вновь вздрагивая. Лик замечает это и отдаёт мне свою королевскую мантию, не говоря ни слова — о чём-то призадумался. Понимаю его и спокойно принимаю одеяние, накинув плащ на плечи. Он пропитан запахом ванили, силой, космосом и настоящими созвездиями, всем, что как-то с ними связано. Утопаю в тёплой мантии, не сразу замечая, что Лик уже сидит за роялем. Всё же я уговорила его сыграть любую песнь, и это хорошо.

Давненько у нас не было момента спокойствия, прожитого только для себя.

Сказочно, как и всё происходящее в этом мире мифов и легенд, мечтаний и ласковых, звёздных грёз. Чудесно, прелестно, почти невероятно. Цветы остаются на месте, и я понимаю, что хочет показать Лик. Новый уровень мастерства. Новое чудо, что я обязательно должна оценить. И мне это нравится! Мой истинный обожает меня удивлять, а я — целовать его веснушки и дарить улыбки, от которых он тает. Сладкие и значащие всё, кроме правды.

И кто мог знать, что к этому придёт моя жизнь? Лишь судьба. Лишь созвездия да душа, что тянется к нему. Кто мог бы знать, что мы сможем жить нормально, а не дрожа и моля о смерти? А когда та была рядом, никому из нас не хватило сил сказать ей… не хочу думать о вечном, вновь касаясь собственных звёзд на руках. Никто и знать не мог, что всё станет именно так…

Плавная мелодия танца неспешно разливается по залу. Я отвлекаюсь на её звучание, отгоняя мрачные мысли прочь. Не сейчас. Больше никогда. Музыка мне кажется совершенно незнакомой, хрупкой и живой. Тихой, спокойной, даже ласковой — душа замирает и наслаждается этой песней. Лик играет её осторожно, как будто обнимает меня, ведь он такой большой и великий, а я маленькая, его звёздная девочка.

В звучании нот кроются частички космоса, никогда не забыть мне его славных мелодий — неопасных, тех, что манят и влюбляют в себя. Благодаря им и рождается эта песня — порой в ней отражается печальная или счастливая улыбка. Иногда слышатся слова, имена, признания или всё-таки ничего нет, и это просто чудеса музыки. А потом звучат властные нотки, напоминающие чем-то голос моего мужа, когда он пытается быть достойным королём. Прекрасным иллюзионистом, способным сотворить то, что не исчезнет.

Будь то прощение, жертвенность, хрупкость жизни или любовь. А порой созвездия на коже, что как бы объединяют нас неразрушимой связью, которая прочнее, чем идеальные кольца из серебра. Сильнее, чем истина о том, что человек найдёт себя внутри сказаний и легенд. И я себя нашла.

— Как тебе, Ари? — спрашивает король через несколько аккордов, когда музыка заканчивается. Не печально и грустно, а со светом, добротой, надеждой и радостью. Так, как я люблю.

— Прекрасно, Лик. Это было восхитительно! — искренне свечусь счастьем, смотря на него. Улыбается как довольный кот или сборщик душ. И я тоже невольно улыбаюсь, чувствуя, что мелодия никуда не пропала. Она продолжает играть внутри: в голове, в разуме, душе — чуть тише, но по-прежнему бесподобно.

— Я сочинил эту зарисовку для нас, — признаётся муж. Как это мило! Улыбка становятся шире, счастливее, её свет мог бы достичь небес.

— Спасибо, Лик, — шепчу я, поправляя мантию на плечах. Хочется танцевать от неописуемой радости внутри, ведь это действительно невероятно. Никто никогда не дарил мне мелодий душ, но Лик, мой дорогой, истинный…

— Я вижу, что ты хочешь, моя любовь, — отвечает мне шепотом он, тихо-тихо, однако я слышу его слова. Улыбка перерастает в усмешку, но добрую и смелую. Немного, правда, уставшую, но на то есть свои причины.

Фейри хороши не только своими легендами, песнями и страстью ко лжи, но и танцами, что могут очаровать и оставить здесь навек. А мне достаточно подумать об этом, и можно не опасаться ничего. Ведь я уже часть его, ведь в тот момент, что связал нас с Ликом, я стала его созвездием. И не пожалела об этом ни на секунду, что мчится, кружится и спешит, как и мы, наслаждаясь каждой робкой минутой.

Каждым шагом.

И нотой, переменной интонацией, шуршанием лепестков и тихим шёпотом лживого ветра. Живя с королём иллюзий, невольно научишься отличать правду от приторно-сладкого обмана чар (да и не только их, ведь братьев-близнецов моего мужа тоже нужно отличать). Они быстротечны, а мне вечности может быть мало, чтобы быть собой, счастливой и рядом с Ликом.

— Потанцуем? — предлагает он, а я киваю.

Мантия падает с плеч. Ей ничего не будет, ей вовсе не страшно, ей нечем мешать нам наслаждаться всем: и игрой, и объятиями, и жизнью, и улыбками. Теплом наших тел и веснушками, такими звёздными, невероятными. Мой муж хорошо умеет танцевать, а я — не очень, но он обещал научить. Сейчас, чувствуя его прикосновения на талии, те уроки вспоминаются с улыбкой. Кладу руки на плечи, ощущая непривычный жар, исходящий от темной, словно безлунная ночь, кожи. Она не обжигает, просто согревает и вызывает мурашки (случайно вспоминаю жаркие вечера, когда ты меня согревал, оставляя навеки частичку себя в моём сердце… да и не только в нём.)

Отрываю взгляд от широкой груди и поднимаю его выше, смотрю в глаза Фейри и вижу в них любовь. Она рождена созвездиями, резким почерком и долгим временем. Сначала казалась безнадёжной и обречённой, а теперь она звучит в нашей песне, живёт в душах и кружится вместе с нами.

Музыкальная мелодия исполняется сама собой, видимо, Лик что-то изменил в иллюзии. Звучит она ничуть не хуже, чем в прошлый раз, когда она вылетала из-под тонких, изящных пальцев с звёздами на них. Словно чудо, словно долгожданное исцеление, словно обещанное счастье. Движения танца плавные, скользящие, наполненные нежностью и сладостным томлением. Мы не спешим — течём по реке вечного, таем от ветров и замираем. В объятиях, в странной позе, в которой слышно биение трёх сердец и в которой удобно целоваться. Фейри утверждают поцелуями сделку, клятву и обещание, но мы — поддержку и красоту каждой частички.

В этих движениях есть жизненная необходимость, потребность, против которой нет сил бороться. Да и, если честно, не хочется, ведь Лик осторожен и мягок, добр со мной. А я хочу большего и получаю это: новые создания и… что-то нынче забытое. Не помню, что, но это действительно было важно.

Когда-то. Не сейчас.

Но Лик всё помнит и понимает. Перемещает руку, лежащую на плече, на талию, тем самым окружая меня. Запах ванили, ставший родным, и жар его тела усиливаются, а я пропадаю. В этом всём. В мире, чувствах и заботе любимого. Не разрывая поцелуй, улыбаюсь, переместив свои ладони на его шею, обняв таким образом. Зарываюсь пальцами в длинные волосы цвета холодного, ледяного серебра. Несильно. Почти неощутимо, легко.

Дыхание тоже замирает.

Поцелуй не останавливается только на губах: я веду устами по щекам, где россыпью падших звёзд красуются веснушки. Когда-то я наивно думала, что это тоже клеймо или шрам, но нет, это особенность королевского рода. Красивая, странная и страшная, но со временем ставшая любимой. Создаю новые млечные пути, кольца астероидов и комет, дороги и судьбы, оставляя незримый для мира след, но для нас… он похож на элемент дорогой картины, созданной из резких, непривычных штрихов, которые рождают что-то прекрасное.

Нас.

Лик усмехается, но ничего не говорит. Он часто безмолвен, но лишь потому, что внимательно слушает подданных, угрюмо — капитана гвардии, с затаённым интересом — братьев, со скукой — председателей и с наслаждением (почти таким же, как сейчас) — меня. Я рассказывала раньше ему о моём мире, его любимых легендах и изящных, светлых эпохах. Но потом всё стало забываться, превращаясь в пепел, тлен и пыль. Однако даже потом у меня оставались идеи для рассказов мужу. Не люблю тишину, а он считает, что она раскрывает все секреты и замыслы. Как и танцы, если подумать. Просто смысл и важность движений разные, отчего они и не похожи. Но я-то знаю, что это не так, вновь целуя свой космос.

Иллюзия цветочной комнаты исчезает, музыка затихает. Пропадает всё вокруг. Рушится наш идеальный мир. Я, ничего не понимая, отстраняюсь от Лика и замираю, осматривая знакомые черные стены дома, покрытые серебряным инеем. Что произошло? Лик ничего не говорит, но и рук не убирает с талии, словно ожидая чего-то. Расслабляюсь в миг, доверяясь ему и тоже ожидая чего-то. Однако ничего больше не происходит и не превращается. Просто мир возвращается в прежний бешеный ритм. Слышатся чьи-то быстрые шаги.

Все равно.

Прижимаюсь ближе к Лику, чувствуя, что и он не против этого. Чудесно, ведь с ним так тепло, хорошо, сладко. И даже созвездия оживают, становясь началом новой жизни, чем-то большим для нас и для небес. Это любовь, это вновь ласковый, безгрешный поцелуй. Но мне нужен космос . Поэтому я вновь целую его веснушки, рисуя нежно и осторожно совершенные штрихи нашей судьбы.

Так соединяются веснушки, Всё в белом инее топя, Соединяются в созвездия По имени тебя…

Все, чего я хотела

Дарк. Ангст. Любовь/ненависть. Сожаление. Вражда. Призраки. Открытый финал

Всё, чего я хотела, стало костями и прахом. Бессмысленными словами, бездушным горем, пустыми мрачными образами. Тяжелыми тёмными камнями с заметными трещинами и хрупкими вещами из прошлого. Не моего, не нашего королевства, а кого-то чужого. Холодно-равнодушного, страшного, пугающего, падшего, уничтоженного, как мы. Что же пошло не так? Куда делась сила, наше величие, истинная мощь?.. Как всё ушло, скажи мне в вое монстров, ответь мне в крике раненого, прошепчи в последнем рассветном часу. Сегодня умирает всё, чего мы хотели.

Ледяной ветер завывает в руинах, покрытых пеплом и засохшими лепестками багровой вишни. Она цвела неподалеку, и если раньше это было красиво, то сейчас ничего не осталось. Всё выжжено, всё обращено в копоть и призрачную фигуру. Грустно. Я молчу, вздыхая, а ты смотришь вдаль пустым взглядом. Там еще горят огни, костры. Но ты думаешь ни о чем, а я почему-то размышляю о том, что в уничтоженном (нашем) королевстве весна. Слишком ничтожная, чтобы кто-то её встречал, и только мы, убитые короли, стоим на руинах и смотрит на меркнущие мечты. Разве мы виноваты в этом? Разве все, чего я хотела не стало кошмаром? Но пострадал мой дом, несчастная весна и блеклый мир.

Зато теперь появилась свобода, пусть и окруженная гранями небытия. Призрачная, неуловимая, почти настоящая, в отличии от собственных земель. Как мы к такому пришли?

Тишина. Мёртвая. Безнадежная. И мы — больше не живые короли, чьи желания убивают. Целуй, люби меня, обнимай, холод смерти дари — я лишь рассмеюсь. Привыкла за долгое-долгое проклятое время. Так было всегда и больше не будет никогда. Забудь, не печалься. Всё ещё впереди: и бурное цветение вишни, и исчезновение лепестков-символов жизни, и восстановление величественных руин, и сияние солнце над нами.

Я хотела больше не причинять боль близким людям, но всё получается каждый раз, наоборот. И не всю боль я могу забрать, уничтожить и заставить цвести иначе. Ты знаешь об этом, отчего и ходишь между обломками домов и магазинов. Почти снова умираешь вместе с обугленными деревьями и сильной мечтой. Никто не виноват, никто-никто, и лишь мы знаем правду. Прости. Обломки-осколки миров хрустят под ногами, а я думаю, что лучше это были бы мои кости. Не лепестки, не проклятое золото, не бездушные камни, а бренная, оставленная всеми богами, земля, пустота и неощутимая грязь.

Где ты, моя любовь? Твой силуэт исчез неподалеку. Почему мы обрели свободу, почему мы не рядом, если это было всё, чего я хотела?.. Не зря же твердят, что когда всё сбывается, это становится кошмаром. И теперь мы живём именно так. Спасибо. За всё.

Эта история началась давным-давно, ещё когда моё королевство было великим. Потом оно стало слишком ничтожным, а сегодня — всему пришел конец. Не слушая никого, птицы летели в никуда. И короли вместе с ними, становясь несчастно-падшими. «Бойтесь своих желаний» — так гласит завет, но они не боялись, а от того и исчезали в промокших от дождя и слез буднях, в продрогших силуэтах…

История всегда повторяется.

Только в этот раз она закончилась иначе: не собственной алчностью, желанием больших бессмысленных сокровищ, а любовью. К врагу. К чужому королю, к своей земле и неестественной красоте обоих. И все почему? Cлучайность или рок судьбы — неважно. Сейчас уже слишком поздно для всего, и мне остается только смотреть на лепестки вишни и умирающие мечты. Хочется всё забыть, но теперь нельзя. Мертвые помнят всё. Призраки знают всё. Уничтоженные королевства возрождается из праха (это всё, чего я хочу), а ничтожные такими и остаются.

Простите, северные и восточные ветра, непокорные леса, неопределенные образы счастья. Простите!

Ты возвращаешься ко мне. Внезапно. Слишком тихо повсюду. Солнце не поднимается над городом, и слез больше нет. Целуй, безмолвно убивай и мучай — ничего уже не изменится. Я не обижусь, даже за то, что ты остался здесь и погиб, пытаясь спасти меня. Бессмысленно. Теперь мы оба страдаем.

Руины скрипят, обрушаясь сильнее. Где-то кричит птица, раненая или еще живая. Она тёмным пятном скользит по облачному небу, вновь крича. Прочь. Мне бы быть этой птицей, чтобы уйти дальше, но нет. Спустя года это очередное порочное желание истлеет, и все наладится. И ты сможешь спокойно быть рядом, не причиняя случайную боль. Улыбкой. Шепотом и сожалением. Глупой верностью и чувством вины (надо было раньше думать обо всем).

Теперь мне все равно, но нашей любви — нет, она — кости и прах (пройдет множество лет, прежде чем они зацветут и из них выползут черные ядовитые змеи). Ты ступаешь по камням, не спеша идя ко мне. Потом доходишь, обнимаешь и кладешь голову на плечо. Не двигаюсь, лишь резко вздыхаю, ни о чем не жалея. Уже поздно. Мое королевство ничтожно-уничтожено, а ты… не виноват в этом. Все хорошо, просто… Все, чего я хотела, стало ничем.

***

«В одной стране, уничтоженной уже давно, жила-была юная королева, любившая всем сердцем свое королевство…» Немного переделанная фраза из Королевства пепла Сары Дж. Маас.

Разрушение ещё никогда не было столь прекрасным.

Не печальным, сломленным и грустным, а еще пылающим, желающим бороться, но предводительница уничтоженного государства сдалась, в тот момент, когда полюбила меня. Безропотно и надолго, наивно и обречено. Ты грустишь, обводя лишенным смысла взглядом голые стены, а я безмолвно извиняюсь за своих воинов. Ну, подумаешь, что они всё превратили в хаос, ну подумаешь, что они убили нас, ну подумаешь, что мы теперь здесь навсегда застряли. Разве всё, чего ты хотела, не сбылось? Никто даже не заметил — никто даже не заплакал. Лишь ты не улыбалась, безразлично смотря куда-то вдаль. Раньше там цвели вишни — сейчас же пустое пространство.

— Поверь, у нас будет ещё время, чтобы насмотреться на эту красоту, — едва заметно шепчу я, а ты вздрагиваешь. Нагло нарушаю тишину, а тебе, моя королева, это не нравится.

— Все ничтожно… разве этого я хотела?

Вроде бы тебе много лет, и опыт жизненный есть, но вопрос донельзя наивный.

— Бойся своих желаний, — особенно, если я их часть, — это всё, за что ты боролась.

Ты хотела любить. Меня. Ты хотела обнимать. Меня, долго, ласково и тепло будто я — твое спасение. Ты хотела быть рядом. Так будь, ведь нас уже ничего не разлучит (никогда). Ты хотела целовать меня. Так целуй, пока не затошнит!

— Как считаешь, стоило ли этого всего?

— Нет, — отрешенно отвечаешь, прижимаясь к моей груди. Улыбаюсь, думая, что только призраки могут касаться друг друга и чувствовать это. Люди (если они придут) не заметят нас и не коснутся случайно, они вообще ничего не почувствуют. В отличие от того, что сейчас происходит, остальное неважно. Чувствуй это, помни, что раньше всего был страх. Ты боялась всего, считая слабостью его. И лишь со мной ты обрела покой, а я тебя утешал, и ты поддавалась желаниям, не заметив, к чему все катится (к бездне).

Сейчас же нечего бояться. Всё самое худшее, всё самое лучшее у нас позади. Впереди — призрачное счастье, выдуманная рукописная свобода и незримая, не принадлежащая нам сила. Ты вздыхаешь, вырываешься из объятий и поворачиваешься ко мне лицом. Поднимаешь голову, и в твоих глазах я вижу горечь, боль, но такую преданность (мне, а не своему уничтоженному королевству). Несчастная, сломленная, потерянная — такой я вижу тебя, торжественно и победно улыбаясь.

Ведь всё, чего ты хотела, стало костями и прахом.

Однажды здесь зацветет аконит

Драма. Дарк. Психология. Философия. Селфцест. Оборотни. Клятвы/обещания. Нелинейное повествование. Элементы мистики. Повествование от первого лица

Я не знаю, с чего всё началось, но точно понимаю, где это закончится. На усеянном аконитом поле, к которому ведут сотни дорожек, покрытых этими же ядовитыми цветами. Под голубым небом с бегущими прочь облаками. Под песни ветров, зовущих нас вдаль, но там или бездна, или красивая отравленная жизнь. Это не стоит того, это не то, ради чего пришлось бы жертвовать свободой или силой обещания-клятв. Но кто бы меня послушал? Кто-то другой точно бы это сделал. Но только не ты.

Ведь ты рождена вольным зверем — тёмные, как бездна, глаза, излишняя уверенность в себе, мешающая жить нам нормально. Грозный рык, заставляющий дрожать всех, дикий оскал и желание придушить мелкую тварь. Курица, суслик или крыса — ты не щадишь никого. Ибо ты волк. А они не знают пощады. Вот и ты её не понимаешь, рыча, угрожающе клацая зубами на каждое мое действие. Будь то слабая улыбка, усталый вздох и еще что-то неважное.

Ты злишься. Так, что это похоже на бескрайнюю ярость. Не хочешь уходить, хотя тебя здесь никто не желает видеть. Да и в любом другом месте ты лишь опасный зверь, неуправляемый, но так податливо боящийся борца. Природа будто в насмешку наделила тебя этой слабостью, а может, это лишь ещё одно преимущество. Говорю мысли вслух. И смеюсь, я смеюсь под твой недовольный взгляд и потом шепчу: «Однажды здесь зацветёт аконит, а ты уйдёшь». Терпеть не можешь эти слова. Терпеть не могу разбитые зеркала и злую волчицу в них. Ты бываешь порой хуже злодея из фильма про оборотня-монстра, убивающего надежду и спокойствие в корне.

Но сегодня я твоя злодейка. С глупой уверенностью в том, что на этом чёртовом месте вырастут цветы. Из ниоткуда и в никуда — они не должны завянуть как можно дольше, они должны будут расти на твоих следах, чтобы напоминать о собственных страхах и поражениях. Я должна победить. Навсегда. Ты должна уйти. Навсегда. Всё просто — это борьба. Почти без крови и проклятий, и всё же она важнее и болезней других любых сражений, что выпадали на мою долю. И на твою тоже. Ведь здесь причастны сокровенные тайны и то, что мы обе хотели бы забыть.

Мне в этом поможет чудотворный аконит, чьи цветы соберу поутру и заберу с собой. Оставлю их вечным ядом в сердце-кулоне, который я ношу везде и всегда (как настоящее сердце), а ты просто исчезнешь. Будто бы не было никогда раздирающей душу боли, помутнения и потери здравомыслия, будто и не было тебя — такой странной, вечно присутствующей рядом волчицы из тьмы. Иногда из плоти и крови, а иногда из неопределенности, блеклых сломанных линий и тумана. Каждый раз по-разному. Каждый образ уникален, но кто ты без притворств?

Будь у тебя человеческий голос, ты бы спросила бы меня тоже самое. Не знаю. Лишь в миллионный раз замечаю, что у тебя чёрные глаза и осуждающий внимательный взгляд. Ты прекрасна, ты свободна и почти счастлива несмотря на то, что так боишься аконита, а он здесь обязательно зацветёт. Клянусь. Цветка опаснее и лучше волчьего корня не найти. Обещаю во имя всех забытых ничтожных святых. Да только…

С тобой бороться бесполезно. Вернее, так иногда кажется. Но совсем скоро всё изменится — всесильных нет, а боги давно мертвы. Остаются лишь злодеи. Я и ты. Ты, дьявольская волчица, и я, знающая всё наперед. И поверь, не разочаруйся, на той далёкой поляне наши пути разойдутся. Хотя нет, вру, это чудесное проклятое (исключительно для тебя) место возле моего дома. Или нашего, или ничьего. Время найти себя и свой дом ещё остается, однако наша борьба продолжается.

Не один век, не одну жизнь, не одно воплощение.

Ты отражаешься чёрным пятном проклятья на всех зеркалах, ты гордо скрываешься в тенях и ходишь за мной. Знаешь, что я хочу крови врагов, и несешь её в дом. Теперь мое время злиться — где твой смысл, волчица? Кто ты такая на самом деле? Почему с тобой я потеряла кристальность и ясность разума? (Жаль, что не сумела его спасти). Вечная угроза в виде тебя испортила нервы. Уже не верю тому, что вижу перед собой. Ничего не знаю. Не понимаю, кому верить, а кого необходимо предать.

Может, и не надо вовсе. Никто так не начинает ни спектакль, ни жизнь — со слов «Однажды здесь расцветет аконит». Но я говорю, я срываю голос, рыча, что так и будет. Фиолетовые цветы с заносчивым видом укроют весь горизонт, если так будет нужно, чтобы тебя не было рядом. Кусайся, злись на меня, но так будет лучше. Для всех. Ты найдёшь новый путь, очередную жертву, измученное сознание и станешь проклятьем.

Так создаются злодеи. Сегодня ты, завтра я — и так до тех пор, пока не настанет июль, и тогда… тогда мы станем свободными. Ах да, я забыла. Ты же живёшь в моей душе и смотришь сквозь неё. Отравляешь ничуть не хуже борца, оставляешь кровоточащие борозды от когтей сомнения, любви и тоски. Свобода — лишь избавление от тьмы внутри. Без тебя станет легче, без тебя свет будет милее, и сделать выбор станет проще. Больше не будет крови врагов, стекающей по острым клыкам изящными каплями.

Больше не будет волчьей ярости. Твоих глаз-бездн, насмешек и вечного недовольства. Просто признай, что ты уйдёшь. А здесь будет цвести аконит. И больше не завянет. И лишь пойдет по твоим следам, прогоняя прочь. Ветер завоет раненным зверем, облака исчезнут в миг: вся природа замирает, чувствуя, что нет больше зла. Ты ведь тоже чувствуешь, как оно уходит?..

Прочь-прочь-прочь…

Я не знаю, с чего всё началось, но теперь отчетливо понимаю, когда наступает конец. На усеянном аконитом поле, к которому ведут сотни дорог. И все они усыпаны волчьим корнем, твоим проклятием и моим спасением одновременно. Ядовитость, какой бы она ни была смертельной, великолепна. В ней тонет весь мир, в ней растворяемся мы под песню ветра, зовущего нас вдаль, но там нас ждёт или бездна, или красивая отравленная жизнь.

Мы встретимся вновь

Драма. Элементы флаффа. Современность. Соулмейты. Реинкарнация. Новый год. Счастливый финал

Когда-то давно, ещё на склоне тлеющих миров, души людские не знали бед. Может, это был лишь иллюзорный рай, что потом обрёл свою суть на земле, а может, это лишь выдумка. Ещё одно поверье в лучшее, когда близится крах. Связь между душами, прочная и почти нерушимая — вот что объединяло странников благих небес. Ни время, ни катастрофичное разрушение, ни боль и быстротечность не могла уничтожить нить, похожую на судьбу, да только оплетающую всю суть без остатка навечно…

***

— …Ария, а правда, что существует нити душ? А перерождение? Жизнь после смерти? Или же сансара есть только в вере Будды? — спрашивает у своих брата и сестры Шарлотта де Нуар, едва заметно хмурясь. Для неё ответы на эти вопросы значат многое: и понятие частички бытия, и выполненный урок по высшей философии. Может, конечно, данная наука не подходит Лотти: слишком она молодая, искрящаяся жизнью. В глазах лучится почти детское любопытство.

Но если учитывать с каким энтузиазмом эта особа пытается получить ответы, то можно понять, что ребяческого в ней нет ничего. Стойкая, как оловянный солдатик, но добрая и отзывчивая. Или всё же это черты всей её семьи? И брата, отважного мореплавателя, почти первооткрывателя новых горизонтов, и старшей сестры, немного странной девушкой, видящий больше, чем другие, лекаря. Может быть, это их дар, заставляющий верить в лучшее, даже когда почти ничего не осталось?..

— Я верю в рай и ад, верю в Ангелов и Бога. Однако всё же не уверен, что сансара есть, Лотти, — ласково говорит Себастьян, старший сын де Нуаров. Тут же проводит рукой, облачённой в перчатку, по зализанным светлым коротким волосам. Глаза цвета весенней травы внимательно следят за каждым движением в комнате. Почти идиллия: сёстры счастливы, а он просто знает, что сейчас точно всё хорошо.

— А я верю, — уверенно говорит Ария, старшая дочь де Нуаров, — возможно, ад и рай имеют границы. А так душа перерождается и получает каждый раз новый урок от жизни.

Мельком она бросает взгляд на брата. Он стоит у большого серебряного зеркала, привезённого откуда-то далеко. Наверное, там и мир совсем иной, и серебро долговечнее — нет ни трещины, ни скола спустя много лет. Как и шкатулка, что в руках у брата лежит — фамильные украшения в ней хранятся. Изящный кулон, мужское кольцо и браслет — всё украшено чароитами, фиолетовыми камушками. Семейная ценность, закованная в серебро, — так любила мама этого семейства. А едва заметная гравировка это подтверждает — «de noir» и луна над короной. Герб и символ их семьи.

— Ария, а мы когда-нибудь ещё встретимся? — шёпотом спрашивает Лотта, тяжело вздохнув. — То есть не в этом воплощении? А мы будем помнить друг друга? Нашу жизнь дома и переезд в этот мрачный, зловонный город? Наших добрых родителей?

— Шарлотта, — с невероятным теплом отвечает ей старшая сестра, — мы всегда будем вместе. Но помнить… время стирает память. Связь душ не прервётся, но в ней будет и забвение — как без него? Оно есть везде — в каждом человеке и городе, в каждой минуте. Порой прошлое приходит во снах, а порой и при случайных встречах — если эти души раньше были связаны, они знали и были близки. Когда-то, — Ария лучезарно улыбается, но в глазах болота проскальзывает холод, — был другой способ помнить всё, но он опасен. Путешествуя между мирами, можно потеряться. Забыться, и тогда никакая связь уже не поможет.

— Откуда ты знаешь, дорогая сестра? — недоверчиво качает головой Себастьян.

— Мы всегда будем вместе, как сейчас? — глухо, словно не веря, повторяет Лотта, поднимаясь с кресла. Уставшая после учёбы она всё же находит в себе силы сделать пару шагов и встать рядом с братом, у зеркала. Оно словно притягивает её, зовя — что-то в нём есть, что-то, заставляющее Шарлотту прошептать:

— Я буду знать вас. Постараюсь запомнить ваш лик и глаза.

Её дар — вовсе не помнить каждую жизнь. Просто что-то оставляет след и в сердце, и в душе, что готова петь и трепетать. Как бы не было плохо, как бы не было бы страшно — прошлое не оставляет нас никогда. Расставания, встречи — это не важно. Память истлеет, душа почернеет, но связь между душами останется.

Навсегда.

***

В новогоднюю ночь пустое метро может стать отличным местом, где можно укрыться от проблем и одиночества. Тишина, приглушённый свет в вагоне, редкий шёпот таких же, как он, странников — всё это не мешает Маркусу думать о работе. Да, даже в празднике отдохнуть от неё нельзя — грядут отчёты, новые проблемы «империи» и куча других занудных дел. Затихший вагон, редкие пятна света, пустота — это всё не поможет отвлечься. Лишь книга в руках молодого парня могла бы скрасить его унылое усталое состояние, да только она дома. А жаль…

Обычно, в канун Нового года, все люди дома с семьёй или друзьями, в кафе или где-то ещё, празднуют волшебную ночь. Неважно где — волшебство и уют будут везде в полночь, стоит этого захотеть. Но Маркус не мог — он бессмысленно едет домой, где его никто не ждёт. Ну, кроме приглашения на презентацию нового бестселлера любимого автор — это единственное, ради чего юный бизнесмен возвращается.

Холодно. Зима всегда укрыта льдом и снегом, овита ветрами и вьюгами, украшена морозами и страхами замёрзших людей. Очень холодно. Так не было в этом городе давно — может, именно зимой и изменится жизнь каждого. Чудеса случаются, особенно в безрадостную стужу и время, когда всё на земле замирает. Засыпает под сказки зимы. Но Маркус в них не верит, отчего вновь и вновь укутывается в плащ. Холодно. Очень-очень холодно.

Незаметно в вагон заходит ещё один человек. Впускает холодное завывание, что тут же режет щёки Маркуса. Неприятно. Наверное, он мог бы поделиться своими чувствами про этот холод, если бы не одна деталь. Перед ним стоит девушка с тёмными косами, грустными серо-зелёными глазами. Словно частичками таинственного норвежского леса. Очаровательная улыбка, таинственный взгляд, цепляющийся за неприметного парнишку рядом. А может, он вовсе и не такой, лишь уставший в сером городе… да уж, раньше было точно лучше.

— Вас интересуют книги Персефоны Найт? — как бы невзначай спрашивает его незнакомка, неизвестно откуда взяв эту мысль. Может, конечно, весь город и шепчется об этой писательнице, но не каждый же обязан знать это? Конечно. Но проверить удачу и зов души не помешает.

— Всё верно, мисс, — опешив, соглашается Маркус. Тут же замечает, что у юной особы рядом ласковый, добрый голос, которым всегда рассказывали сказки детям у камина в Новогоднюю ночь. — Как вас зовут?

— Руби, — неуверенно отвечает ему она, — а вас?

— Маркус Грей.

И тут же холод отступает. Неожиданно, будто вмиг исчезает злая зима, оставляя лишь обнажённую душу. Та греет тело, заставляет улыбаться и почему-то верить этой таинственной незнакомке. Она присаживается рядом с Марком, не касаясь его, но изучая взглядом. Словно ища знакомые черты в мелочах — зелёных глазах и непереносимости холодной погоды. Наверное, так было и раньше — встреча, странные взгляды и обворожительные улыбки средь сурового мира.

— Красивое имя, — невинно говорить Руби, ослепительно улыбнувшись. И Марк, никогда не любивший своё имя из-за мрачности и холодности звучания, впервые верит в обратное. И разве это не чудо? Почти. Почти чудо. Почти реальность.

Они болтают в вагоне где-то час, пока Маркус не вспоминает о своей пропущенной станции. Руби его утешает, предлагая погулять в парке. И они идут туда, обсуждая книги, интересы и отголоски жизни. Кто-то хочет быть звездой, а не основателем крупного бизнеса; кто-то хочет быть простым человеком, а не центром аномалий. Кажется, простые желания и снежинки, приземляющиеся на лицо Руби, делают этот вечер невероятным.

Но, дойдя до проспекта, освещённого миллиардами огней, Руби начинает грустить, достав из сумки какой-то кулон. С самозабвенной тоской смотря на него. Маркус и сам смотрит на него случайно, понимая, что тот кажется смутно знакомым, но как бы он не старался, не может вспомнить, где же видел такой красивый чароит. В серебре. Впрочем, грусть была лишь мгновением, и вскоре Руби начинает говорить что-то про дом. Грэй сразу всё понимает — уставшая Руби хочет уйти, но потом снова встретиться.

Как-нибудь в другой раз.

Ведь к концу этого чудесного вечера они становятся друзьями. Им обоим кажется, что они знакомы не день, не месяц или вовремя путешествия. Даже не год. Всю чёртову жизнь без остатка.

Мир, окружающий нас, полон загадок. И порой они отражаются даже в простых людях — творцах, искусствоведах и тех, кто живёт вдохновением. Персефона Найт загадочна же тем, что никто никогда не видел её. Даже в издательство приходит регулярно художница, рисующая обложки для книг. Говорят, они подруги, однако никто их не видит вместе. СМИ пытались вести слежку, но их попытки не принесли успех. Впрочем, вскоре и тайна Персефоны была забыта. Однако волнение проявилось снова перед грядущей презентацией книги Найт.

И даже Маркус поддаётся ему, приходя раньше. Людей не так много, и среди них Грей видит Диану Рэй. Ту самую помощницу-художницу Персефоны. Карие глаза неестественного цвета то и дело впиваются в Грея, следя за ним. Чтобы не ушёл он раньше, чтобы не сбежал и не скрылся в очередной вечности, чтобы дождался он того часа, что прекратит их многовековую разлуку. Правда же?

А пока приходится увёртываться от расспросов журналистов про Персефону, уклончиво улыбаясь. Всего ничего осталось, подождите, не спешите. А вот и Найт… Марк с удивлением смотрит на вчерашнюю знакомую из метро, понимая, что она и есть знаменитый автор, его самых любимых книг. Тот, кто вдохновлял его бросить всё и заняться тем, что сердцу дорого. Но к чему тогда вчерашняя наивность в разговоре?..

Ответа Маркус точно не знает и не понимает. Лишь провожает взглядом Руби в идеальном коктейльном платье, замечая, что оно ей идёт. Очень. Чёрные волосы уложены, а походка тверда. Руби поднимается на сцену и смотрит только на него. Улыбается, словно всё так, как она и хотела. Теперь нет омута тайн вокруг неё, да и новая книга обязательно воспользуется успехом. Всё хорошо. Почти. Тут же подходит и Диана, представляя Руби как Персефону.

Марк искренне удивлён. Ведь Руби такая искренняя, милая, а мисс Найт всегда казалась ему жестокой и беспощадной. Да и все, кто читал её книги, мог в этом убедиться сам. Но вот образ её никак не мог связаться с тем, что Марк видит в новой знакомой. Доброта меркнет в славе, а понятность её слов в ломаных линиях стендов.

Чёрт.

Как сложно.

Руби улыбается ему. И Маркус точно может поклясться, что помнит эту улыбку.

Несмотря на постоянные взгляды и неодобрительные вздохи Дианы, презентация продолжается. Книга прекрасна, реакция читателей бесподобна, всё отлично. Успех молодой писательницы в очередной раз проявляется в автографах, многочисленных вопросах и дискуссиях. К этому нельзя привыкать, ибо всё недолговечно. Кроме, конечно же, преданных друзей и поддержки. Руби это знает по себе, а Грэй просто уверен.

Через несколько часов, она подходит к нему, не взирая на всю толпу рядом. Да, пусть смотрят, но они просто друзья, и это главное, что может быть сейчас. Сквозь воплощения вьются нити чувств, сквозь время летит то, что дорого душе. Связь душ, связь воплощений. И вера в лучшее, что никогда не истлеет и не померкнет. Марк улыбается Руби в ответ, слышит шёпот, останавливаясь.

— На крыше через пять минут. Диана присоединится к нам позже.

И Персефона растворяется в дымке тумана. В зале вновь становится холодно до дрожи. Ужасная зима, несущая вьюги и безжалостные холода.

На крышу медленно ложится блестящий в ночи снег. Он красив, да только мешает смотреть на звёзды, наслаждаясь их светом и сиянием. Зато можно насладиться тишиной и редким поскрипыванием снега под ногами. Кто-то выходит на крышу небоскрёба. Именно так и свершается чья-то судьба — как красота, далёкая и почти забытая.

Марк приходит первым. За ним следует по пятам Персефона, беззвучно ступая по белому покрову. Грей почему-то грустно улыбается, а Руби смеётся. Заливисто. И её смех подхватывает ветер, несущий и беды, и счастья частички. Марк вдруг решает спросить её:

— Так как тебя на самом деле зовут? — шепчет он.

— Можешь звать меня просто Руби, — отвечает ему она, подходя ближе. Так, что они касаются друг друга, словно обнимая. — Это имя только для друзей.

— Понятно.

Снова молчат. Снег кружится, вертится, почти поёт с ветрами. Вместе. Так красиво, так невероятно. И всё же зима — это время чудес. Пускай и холода порой пугают, но в это время всегда всё иначе. И даже сейчас не как всегда — встреча значит гораздо больше, чем может казаться. Нет, уже не просто друзья, а наконец-то встреча связанных, родственных душ. Сквозь века, сквозь года вьётся эта нить, и никогда ей не прерваться…

— Мне кажется, что мы были знакомы когда-то давным-давно. Может, в детстве? — предполагает Грей.

— Не совсем. А вот и Диана… — произносит Руби, улыбнувшись. Рэй действительно стремительно подходит к парочке, то и дело пронзая их серьёзными взглядами.

— Мы снова вместе, — едва слышно говорит художница.

— Теперь-то ты мне веришь? — спрашивает Руби у Маркуса, зная, что его по-прежнему интересовал ответ на этот вопрос из ушедших в никуда времен.

— Я всегда тебе верил, — вздыхает он, вспоминая их прошлые жизни. — И любил. Сейчас я тоже буду верить и любить…

— Всегда? — громко спрашивает Диана. Она не наивна, но ей хочется верить, что это и вправду всё навсегда…

— Конечно, — выдыхает Персефона и закрывает глаза. Чувствует, как её обнимает Маркус и Диана

Теперь точно всё хорошо.

Восстань и сияй

Ангст. Драма. Эмоциональное выгорание. Повествование от второго лица.

Совершенно нечаянно искра может перерасти в костёр. Никто не виноват, что тот рано или поздно сожжёт все то, что было дорого. Когда-то. Едва ли сейчас, когда слабые огоньки танцуют в свой последний раз и тухнут. Их не спасти — угольки тлеют, гаснут, исчезают, больше не греют и не дарят свет. Это конец. Так печально и беззвучно случается их полное выгорание — остается лишь никому не нужный пепел. Да и он вскоре рассеется ветром, растопчется в бренной земле, станет пустотой.

С людьми точно так же. Они искрятся, становятся пылающим костром, а потом бессовестно затухают, стоит сомнениям и тяжким тревогам коснуться их. Злость и ярость превращают былую мощь в ничтожную боль, серый пепел и звенящую пустоту. Не остается больше ничего — сердце разбито, а душа истерзана. Всё просто в беспощадной жизни.

Для некоторых так точно. Для тебя. Ведь смотришь на других, замечаешь, какие они яркие, какие они уникальные и хорошие. Вздыхаешь рвано, вздрагиваешь болезненно, закрываешь глаза. Вновь обжегшись светом других, ты не хочешь смотреть на себя и видеть лишь могильную тьму. Она отравляет тебя и заставляет забывать о величии, мечтах и сне. В очередной раз это становится кошмаром наяву. От него нельзя скрыться. Слёзы не помогут. Молчанье тоже. Остается только медленно угасать, унося за собой и бессмысленные строки, и всё, что было раньше. И хорошее. И плохое.

По ночам надо бы жалеть себя, говоря, что завтра будет лучше. Так будет легче. Так будет проще — есть тот, кого можно обвинить во всём, и есть те, кто ведут к свету, прощению, выздоровлению. Да только ты так не делаешь — упиваешься противным чувством внутри, улыбаясь и смотря на луну. Она чиста, она почти невинна, а ты лишь дрянная очерствевшая девушка. Очередное крепкое выражение застревает в горле, когда ты понимаешь, что на самом деле тебе не о чем жалеть. Ну, у всех есть ошибки, однако не все из-за них убиваются. Всяко бывает, и даже так, что это не стоит ни слез, ни выгорания и пепла.

Ты не жалеешь. Ни о чём, ни о чём, ни о чём.

Даже о том, что происходит сейчас. Морально умираешь, истощаешься и ничего не делаешь. Не рисуешь, не пишешь стихов — всё это тоже мертво. И следов не осталось. Душа больше не ноет, сердце не обливается кровью каждый раз от старых мыслей-пластинок, играющих почти всегда. Где же мечты? Куда девается нормальность? Что в очередной раз сделано не так, как все к такому пришло? И ведь раньше, на заре, средь дремлющих городов, всё было лучше.

Тебя называли золотцем. Тебя прозвали богом. Тебя нарекали святой. Но тогда ты была лишь уставшей упавшей звездой. Теперь настало твоё время восстать из этого состояния, когда всё валится из рук и хочется стать облаком. И снова сиять. Ярче звёзд, ярче тех, кто зовет себя силой, властью, рождёнными под счастливым удачливым небом.

И всё же ничего из этого не помогло спастись от отчаянья, что поглощало тебя. День за днем, неделя за месяцем, вторым и третьим. Страх накатывает волнами, паника душит, но ты продолжаешь улыбаться. Теряется душа, печёт под ребрами, но ты смело и горестно говоришь, что всё хорошо. Что ты больше не завидуешь, засматриваясь на других и их чувства, больше не плачешь в подушку от того, что у тебя не будет ни такой крепкой и милой дружбы, ни веры в себя от других. Да, тяжело, да, невыносимо, но ты переживала и не такое.

Меняется время, обстоятельства, но не боль — мы рождаемся в одиночку и умираем одни. Но так не всегда. Порой мы приходим оттуда, где раньше был целый мир, а потом всё истлело. Стало лишь прахом, костями, из которых выползли змеи неуверенности, сомнений и разочарования. С них все начинается, и именно они мешают дышать нормально каждый раз. Тебе не всё равно, тебе не лучше, отчего в очередной раз хочется сматериться. Пока ты сгораешь. Тлеешь и грозишься стать пустотой, но пойми, что это не так.

Скоро всё изменится.

Сложно сказать, почему и как ты стала такой. Может, очередная неудача подкосила твой дух? Неважно. То, что стало искрой в огромном пожаре — неважно. Главное, знать, как потушить бурю из жара и огня, как быть дальше, когда всё черно. И, как ни странно, мертво. Этот мир родился из огня, но стоит его жителям пройти за занавес — как тут же все сгорают. Это нормально. Это то, что делает нас сильнее и лучше — счастье соткано не только из радости, но и из опыта, неудач и печалей. Всё будет хорошо. Не сейчас, но когда-нибудь и над нами воссияет солнце.

И ты успеешь насладиться его сиянием, чувствуя, как сама ты становишься светом. Медленно, но верно маленькая искра в тебе снова начинает гореть, а ты чувствуешь, что становится чуточку легче. Это начало, да только его омрачают вновь дурацкие мысли. Никто не знает, когда у тебя День рождения. Даже самые близкие друзья. Просто потому, что ты не достойна подарков, их лживых улыбок и надежд. Всё это пусто. Всё это настолько вызывает отвращение, что ты хочешь сбежать. Плевать, что скажут другие. Так больше нельзя. Ни гореть, ни затухать, ни врать и плакать каждый день, лазя на стены от мыслей и внутренней неописуемой боли.

И всё же тьма внутри не вечна. Когда иссохнут слезы, когда ты снова начнешь улыбаться солнцу, злые змеи отступят. Ты восстанешь. Ты начнешь сиять. Так надо. Так будет не хуже, так будет лишь правильно и хорошо. Может, не сейчас, но когда-нибудь точно. Из искры вновь родится красивое пламя, а зависть погубит других. Извиняется ли волк, когда оказывается на вершине? Вовсе нет. Вот и ты не должна сомневаться в собственном успехе, прошу, прошу, не бойся верить. Ураган не отступает, когда обрушивается на побережье. Вот и ты будь им, требуя контроля. Ты слышишь? Будь собой, неси и радость, и печали, будь искрой, что может сжечь, что может стать невероятной.

— Я никогда не стану такой, как они, — шепчешь ты, вытирая последние слёзы, а я смеюсь. Не знаю, почему, но отчего-то мне весело. Может, оттого что ты обретаешь верный путь, а может, оттого как наивно звучат твои слова. Милая, все будет хорошо, пока ты веришь в себя, чувствуешь и знаешь, что завтра точно наступит. А сейчас надо понять и запомнить навечно:

— Ты можешь быть гораздо лучше, стоит тебе только захотеть этого. Покоряй звезды, рычи, будь штормом, смерчем, торнадо — главное, не заставляй себя исчезнуть, потухнуть и забыться. А если всё же морально умираешь, то…

…Восстань и сияй.

И имя мое не забудь

Наш псевдоним порой отражает хрупкую душу или то, что мы желаем продемонстрировать всему миру. Самое лучшее или худшее в нас — каждый решает сам, выбирая своё имя и образ, который рано или поздно станет неотъемлемой частью бытия. «И имя моё не забудь» — это рассказ из шести зарисовок о шести необычных псевдонимах-никах, которые я встречала.

I am poisonous

Всё будет уруру

три метра над уровнем бездны

Анхесенатон

amarantha.

Nia Sancta

(Naia Sancta)

***

Я всегда-всегда хотела, чтобы меня боялись, но при этом и сочиняли бессмертные легенды о моей персоне. Немного странно для того человека, что всегда жил в тени величества других. Таких не боятся, ибо считают мушками, о таких не пишут вечных историй, ибо они самыми первыми превращаются в ничто. Такие слабые и ничтожные не могут бороться, ведь у них нет ни облика боевого, ни орудий. Это так печально… Однако как стимул —прекрасно. Тогда я начала создавать с особой страстью и любовью всё, что сейчас есть у меня: и облик из мрачного марева тумана, сухих красивых цветов и змей, яда в сердце и по венам. Зелёный неоновый свет, исходящий из окон, отражается в глазах, и я верю, что сейчас меня могут опасаться. Не только враги, но и друзья. Надо бояться, ведь это мне нравится по-настоящему. Страх, неприязнь, склонённые передо мною головы — я чувствую себя чёртовой королевой никому не нужного ада. А всего-то нужно стать ядовитой.

Спустя года меняются обстоятельства, черты и цветы, но то, что внутри, остаётся. Конечно, это всё не навсегда, однако сейчас есть причины быть счастливой, пусть и до безобразия мрачной, странной, но по-настоящему радостной и ядовитой. Это ведь то имя, которое можно шептать в отчаянии и страхе, в предобморочном ужасе. Это то имя, что можно кричать толпой, восславляя его словно святого.

Но святых не бывает. А я есть.

***

Рано или поздно в нашей жизни обязательно должен появиться тот, кто будет нести свет, радость и позитив. Тогда всё становится хорошо: нет больше тягостных дум, излишних опасений, страхов. Появляется искренняя улыбка, и даже романтика начинает витать в воздухе! Разве не счастье, когда есть тот, кто несёт хорошее? Конечно, это оно. И я рада, что у меня есть возможность быть этим самым позитивным «солнечным» человеком.

Может, это мой позитивный настрой всё красит, делает обстановку и работу по-настоящему уютной? А может, это имя, которое тоже несёт веру в лучшее, надежду и добро. Да, оно было выбрано в быстротечный миг, но сколько потом было моментов, когда оправдывало свой смысл? И жизненную позицию, выбранную мною. Всё будет хорошо. Мы знаем эти слова наизусть. Всё будет уруру — и я в этом точно уверена.

На все сто процентов, на всю скорость и мощность вседозволенного. Этого хватит на неиссякаемую надежду и самые лучшие мечты.

***

В детстве мне хотелось быть святой, а в итоге я стала воплощением (человеком) бездны. С дурными нравами, злыми усмешками и грандиозными планами на жизнь. Жаль, что, конечно, не всё удастся воплотить, но я попытаюсь успеть. Попытаюсь показать, что есть бездна, а что есть сияние; попытаюсь быть честной и больше не хитрить. Попытаюсь. А может, всё же смогу и вновь стану той, чьим именем себя нарекла. Сама выбрала судьбу, самой и проходить весь этот тернистый, полный странных определений и обстоятельств путь.

Я справлюсь, иначе не писала бы любимым авторам о каких-то мелочах: рисунках, звёздах и лунах на несуществующих небесах. Смешно порой становится, но для кого-то это важно. Не спорю. И всё же это сложно, а мне иногда хочется выть от себя. Чёрт, когда я стала человеком-бездной? Мой любимый фильм вовсе не «Три метра над уровнем моря», а любимая книга не «Небеса в бездне». Это ошибочно, а я вот правдива: не стать мне больше ни святой, ни доброй. Остаётся быть бездной. Как славно, что это уже получается у меня слишком хорошо — и вновь быть тьмой, ожившим ночным кошмаром, но мудрым наставником для кого-то.

Бездна зовёт так же, как море, так же, как космос. Не всем это понять, но, кажется, я лучше всех знаю, какого быть несвятой. Какого быть безграничной тьмой, что парит где-то над пропастью, храня ту в истерзанной проклятой душе. Все мы однажды встретимся здесь, на уровне трёх метров над бездной.

***

Прошлое влияет на нас непорочно — оно вливается в нашу жизнь незаметно, подкрадываясь и дожидаясь в темноте подсознания. Порой оно проявляется в привычках, манерах и улыбках (рано или поздно это кто-то заметит), а иногда в именах и ликах, которые люди создают себе сами. Я знала многих людей, что стремились достичь былого бытия, опыта и чувств, но они теряли в веках свою истинную суть. Я тоже пыталась, однако мой венец вечен — ему не пропасть, да и мне не забыть о минувших днях прекрасных времён. Золотые пески, долгие ночи, мутные воды Нила, власть, преданность, верность, любовь — всё это осталось в прошлом, в древних легендах. Я помню, я чувствую это и сейчас — как моё прошлое зовёт меня, отчего и приходится быть верной ему. Выбираю имя, служившее клятвой раньше, выбираю судьбу, что была сладкой и горькой, как спелый гранат.

Живущая лишь для Атона. Анхесенатон. Такое вроде и родное имя, порой кажущееся совершено чужим. Ничего, привыкну рано или поздно, под луной или истинным ликом солнца. Даже в его лучах скрываются отголоски прошлого — истории о ненависти, предательствах и тайнах, что уже никогда не поймёт и не полюбит. Кроме меня и, может, других принцесс и принцев. Но жаль, что они где-то далеко. Может, их и нет уже больше, как наших святых, а я есть. И солнце, и горизонт Атона, зовущий в невероятное прошлое.

Думаю, этого хватит, чтобы быть собой.

***

Чуть-чуть добавляю амаранта в зелье — и вновь творится волшебство. Искрится и сияет магия, чарующая и красивая, как цветы амаранта. Мне без них никуда — иначе не была бы я Амарантой, только не злой, как в старой доброй сказке, а невероятной и неувядающей. Начиная с искр волшебства, что дарю я другим, на кончиках пальцев и заканчивая вечной памятью о хорошем. О том, что будет важно для нас, а не то, что говорит очередное благородное гармоничное созвучие из нескольких букв. Невероятные события происходят не там, где об этом кричат и шепчут без умолку, а там, где их по-настоящему ждут.

Чуть-чуть добавляю амаранта в печенье — и оно просто шедевр. Чудесно. Я и не сомневалась, что всё получится. Порой бывает сложно, и эксперимент не удаётся, но на смену чёрной полосе придёт белая, если сила духа не потеряна. Поэтому я всегда выбираю амарант — пускай его цветение быстротечно, а жизнь коротка, мне всех интересно что, как и почему. Ведь всё непросто, как может казаться, но я уверена, что справлюсь. И великолепный мой любимый амарант, моя неугасающая любовь в этом мне поможет.

Любуюсь рассыпчатыми соцветиями и собираю их в летнюю прекрасную пору, такую, как сейчас. Всё уже хорошо — волшебство живёт и по сей день, амарант цветёт и благоухает, а я вновь добавляю красивые цветы в любое зелье, зная, что теперь точно всё получится.

***

Тёмной деве святой сегодня не спится — она вновь смотрит на этот ненормальный мир, в котором нет места для неё. Конечно, не все любят таких, как она, считая, что слишком высокое мнение о себе даёт знать. А мне кажется, что все слова напрасны. Поймут и узнают не все — так тому и быть, всё равно грусть и пустоту ничем не заполнить. Даже имя моё не спасёт — оно всегда напомнит о тьме, что живёт в душах людей, ненависти и смерти. Пусть будет так, чем память истлеет и забудется всё на свете: правда и ложь, злоба и бесчестная слава.

Сегодняшней ночью слишком тихо. Может, это она, тёмная святая, мстит так обидчикам. Или вновь желает спасти, да только бессмысленно — кому, как не мне, понимать: мы единое целое, неразлучное, лучшее и худшее для прошлого. Ошибка — урок, ненависть — лишь знак свыше, что это начало, удача — помощница, стимул к победе. Да, пусть ничто не вечно и что-то может померкнуть. Я выбираю имя чёрной девы для себя и верю, что в этот раз всё получится.

Сегодняшняя ночь слишком темна. Но именно в беззвёздных дорогах и безлунных часах живёт она, покрытая неприглядным мраком ветра, тёмная святая, чьё имя никогда не забыть, ведь это надежда и преданность. Каждый связан со своим незримым святым, однако не все могут понять, насколько это важно. И лишь тёмные святые нас объединяют, давая свободу и право создавать свой образ и судьбу.

Не уходи из сумерек

Псевдоисторический сеттинг. Драма. Охотники на нечисть. Забота/поддержка. Сложные отношения. Счастливый финал.

Никогда еще Дана не жалела о том, что она все-таки пошла на ненавистную охоту. Сейчас, стирая с щеки кровь, она хочет кричать в голос от злости, ведь ей попался электро-оборотень! А охотница, как назло, забыла оружие против таких тварей, детищ безумных ученых города. Черт бы побрал их… Новый удар когтистой лапы приходится на стену за спиной Даны, и та, слыша приближение монстра, бежит вперед, в туман, где может скрыться ненадолго от озверевшего чудовища. Может, удастся ей вызвать подмогу, а лучше — самого Люциана, чтобы он… увидел какому риску она подвергается каждое утро и вечер перед наступлением сумерек. Хотя ему было бы все равно, а ей по-любому придется прикончить эту тварь.

Скрежет металла и лай звучит вдалеке. Оборотень отвлекается от юной раненой охотницы, дав ей фору для побега. Или хотя бы поиска нормального укрытия, ведь эти существа помнят всех, кто причинил им зло. Дана же успела клинком поцарапать морду, а псина — разорвать плащ, оставить тонкую кровавую полоску на щеке. Ничего страшного, ибо все неожиданно происходит… и погода портится. Вновь белое марево покрывает пространство между домов, вновь накрапывает дождь и небо над головой чернеет. Будет гроза. В логове всегда хорошо наблюдать за ней, но до дома еще надо добраться. И девушка бежит, мчится быстрее серебряной пули, выпущенной из лучшего револьвера Охотников на нечисть.

Но только они не убегают, трусливо опустив клинок, а идут в самую гущу событий. Дана же хочет еще пожить, наплевав на доблестный закон. Желательно где-нибудь на востоке страны, где незачем прятаться в тяжелом тумане, где не надо кутаться в плащ, чтобы согреться. Эх, мечты, мечты… Внезапно совсем рядом с бегущей девушкой раздается лай. Она готовится принять свою судьбу, резко остановившись и закрыв глаза. Но проходит минута, и ее никто не поедает заживо.

Тяжело вдохнув, Дана решает осмотреться и понимает, что это тявкает дворовой пес на привязи. Не страшно, если только не наступили те минуты, когда ей можно вернуться домой. Часы потерялись в пылу драки, так что придется ей идти до кабака или местного участка, если он вообще есть в этом районе. К счастью, через несколько минут охотница видит огни впереди. Только красные, очень похожие на сигнальные при бедствии. Неужели недобитый монстр атаковал кого-то еще? Нет! Только не это! Люциан не простит ошибок!..

Однако не так далеко висят не сигнальные огни, а простые красные фонари борделей. Дана осознает это только тогда, когда приходит слишком близко. Морщится от противного запаха благовоний. Черт, уж лучше не вернуться в организацию, чем зайти в этот райончик. Но уйти уже не удастся, ведь из пустоты появляется силуэт дамы с тонкой дымящейся палочкой в руке. Злая усмешка украшает ее немолодое лицо, а сигара в руках портит весь благородный вид женщины.

— А, это ты, несносная девчонка Деи, — говорит владелица борделя, все же узнав девушку перед ней. Тоже морщится, не скрывая всю неприязнь от этой встречи, недовольно оглядывает охотницу и закуривает, выпуская дым, как сломанная паровая колесница.

Хотя, может, охотница действительно ужасно выглядит. Она представляет себя: прекрасное личико, обязанное быть в сперме, сейчас все в крови. Темно-русые волосы, едва достающие лопаток, растрепаны и спутаны. Губы искусаны, бесцветны. Плащ потерян, и теперь на девушке есть только черное строгое (и крайне неудобное) платье, неспособное спасти даже от холода. Что уж тут говорить про когти чудовищ. Неплохая фигура пропадает зря, как и сильное, выносливое тело. Дане не охотницей против монстров быть, а рожать или ублажать кого-то. Да уж, она красива, но у нее иная судьба. От рассвета до очередного заката.

— Сумерки еще не наступили? — задает вопрос Дана, несмотря на противоречивые чувства к даме.

— Нет, — строго отвечает та, взяв себя в руки. — У тебя еще пятнадцать минут.

— Спасибо, — благодарит охотница падшую женщину и бежит со всех ног в логово. Оно расположено не так далеко, и она должна успеть. Обязана, иначе запросто может оказаться убитой врагами Сумерек. Ну, или съеденной. Перспектива, в любом случае, безрадостная, поэтому надо спешить.

Последние минуты бега размываются. Легкие горят, сердце бешено стучится и печет, так больно, голова кружится, а порез на щеке тянет. Уставшая от неудачной охоты, Дана не хочет встречаться с начальником, но зачарованная дверь приводит ее к Люциану. Он сидит на кожаном диване, а она падает перед ним на колени. Склоняет голову, не желая признавать поражение.

— Кто? — властный голос разрушает тишину и внутреннее спокойствие девушки.

— Электро-оборотень.

— Ты не взяла оружие? — недовольство. Но не злость, а это значит, что ее ждет лишь бессонная ночь и охрипший к утру голос.

Вообще, он редко наказывает ее и то по причине ее собственных ран. Царапина заживет быстро, оставив шрам, но ее это не волнует, как всегда. Однако ее наниматель с серьезом относится к любым повреждениям. А узнает он это через специальное кольцо — простое, но сильное благодаря магии, в нем заключенной. Оно связывает их хуже уз брака или надежд.

— Нет, — признается честно Дана. — Прости.

Она поднимает взгляд серых очей на Люциана, заметив, как тот хмурится. Черные, аккуратно уложенные волосы, классический костюм с «иголочки», горящий взор карих глаз — вот он, ее спаситель и сладостный мучитель. Ему не так много лет, а он может уже все: управлять из тени барами и борделями, казино и казенными учреждениями; спасать город от монстров и маньяков, посылая на смерть других.

Чей-то идеал, а чей-то финал.

— Дана, Дана, Дана… — тянет он ее имя, словно пытаясь ощутить его вкус. Сладковатое, но крепкое, с некой перчинкой. Девушке нелегко чувствовать, как мужчина гладит ее по щеке, слышать, как лишние эмоции проскальзывают в его тоне. — обработай царапину, — касается ее сначала осторожно, потом немного грубовато надавливает, проверяя отсутствие яда в ране. — потом жду тебя в спальне. Без опозданий.

Дана кивает, не смея спорить. Кладет руку на сердце, что до сих пор не может утихнуть. Больно. Очень больно, но ей не привыкать. Встав с колен, девушка отправляется в личную ванную Люциана. Он разрешает ей пользоваться его личной комнатой, спальней и кухней, но чего это стоит? Убийства монстров — пустяк, а вот быть любовницей… Дана привыкла. Взяла и смирилась с резкой болью в груди, с опасностью и долгом, с интрижкой с Люцианом. Ничего, скоро все закончится, и она сбежит далеко-далеко, если, конечно, не поддастся ему. Что, кажется, уже происходит. Ну и пусть, с этим она разберется потом, а пока надо обработать царапину.

Через несколько минут охотница выходит из ванной, чувствуя себя чуточку лучше. Наниматель ее уже ждет в постели, обнаженный, с интересом смотрящий на Дану. Осматривает ее лицо, покрытое румянцем, изящные руки и кольцо на одном пальце. У него есть похожий перстень, такой же заговоренный, чтобы знать все о состоянии юной охотницы. Не гад, не монстр, а тот, кто пытается заботиться, но не знает, как.

— Ты знаешь, что делать, — приказывает мужчина, когда она подходит к нему, закрыв глаза. Не слушает его, а лишь бешенный стук. Люциан тоже это замечает. — Снова сердце болит?

— Да, — признается девушка шепотом.

— Иди сюда, не бойся. Если тебе плохо, то обойдемся без близости, — он хлопает ладонью по кровати, указывая на место рядом с собой. Охотница ложится, чувствуя, как Люциан обнимает ее и ни на чем не настаивает.

Впрочем, он всегда так поступает — ничего не делает против воли, даже если сам страдает. Иногда готов пожертвовать статусом, но не будет заставлять стоять на коленях без собственного желания. Отказ — Люциан смирится, однако поспешит создать такую ситуацию, когда не будет даже мыслей о сопротивлении — лишь бы отдать душу или себя ему. Охотница знает это не понаслышке. Мужчина не причинял вреда, хотя ее продали ему за долги в борделе (спасибо старшей сестре Дее), даже наоборот — он заботился о ней, кормил, выхаживал после попытки призрака вселиться в слабое тело. А интимная близость — лишь приятный бонус для него. Но не сейчас…

Люциан осторожно целует Дану в пострадавшую щеку, укрывает одеялом и желает доброй ночи. Если бы не его грубость жестов, жестокость характера, то он бы и в правду был идеальным. А правда остается горькой правдой, с которой приходят и уходят моря, корабли, берега и красивая отравленная жизнь. Девушка начинает засыпать быстро, но ей достаточно нескольких часов сна, чтобы снова быть бодрой. Чтобы быть в хорошем настроении необходимо, чтобы и Люциан был добр, доволен. Для этого охотница будит его ночью, говоря, что ей уже лучше, и они могут продолжить начатое.

Мир соблазнов ничуть не хуже, чем «Сумерки». Ему нравится власть, имеющая горьковатый вкус, который почти всегда перебивается ее сладким именем. «Дана, Дана, Дана…» — он шепчет, порой стонет ее имя. Как клятву, молитву — ее сладость дурманит. Люциан осторожен, но пыл все равно заставляет гореть убийцу-охотницу в умелых руках. Жарко, несмотря на осенний холод за окном, томно, хотя в груди уже ничего давно нет (кроме нездоровья и тонких ниточек-паутинок любви). Но отчего-то мужчина всегда чувствует по-настоящему живым рядом с ней. Или чаще всего в ней, однако это вовсе не важно. Главное — ей хорошо, ему хорошо, так хорошо… экстаз накрывает мужчину с головой, Дану — вслед за ним. Ей хватает сил усмехнуться и сказать охрипшим (от стонов-криков) голосом: «Спасибо».

Засыпают под утро. На охоту плевать — она больше не пойдет туда одна, только с подмогой. Отряд уже предупреждён, остается дождаться сумерек и пробуждения девушки. Ночью — страстная и пылкая бестия, обольстительная, днем она становится убийцей из-за долга. От заката до рассвета — вот вся ее истинная суть, как и всех людей, связанных с организацией. Она, кстати говоря, возникла на заре этого века, но уже успела захватить свою власть. Охрана города — благое дело, что приходится выполнять ради доверия. Бордели, пабы, притоны — лишь развлечение. Настоящей целью организации является защита и верность Сумеркам. Они кто-то вроде покровителей, приносящих удачу. Пусть это лишь миг, но он важен для тех, кто живет во тьма и ищет путь к свету. Или наоборот — для тех, кто пришел из света и готов войти в мрак.

— В городе, помимо оборотня, видели агрессивных призраков, — как ни в чем не бывало произносит Люциан, когда Дана просыпается. — Изгонишь?

— Конечно, — говорит девушка, поднимаясь с кровати. Все тело ноет, но это того стоит.

— Я приготовлю оружие.

— Спасибо.

Умывается. Обрабатывает заново царапину. Гладит по глупой привычке живот. Выбирает темно-серое платье, делает пучок из волос и улыбается. Выходит. Поцелуй Люциана в шею. Начало охоты. После — безграничный мутный туман…

***

Победа над электро-оборотнем, призраками, химерами, горгульями — все размыто, все в крови, все пусто. Дана ничего не помнит, кроме багряной жижи на руках. Каждый день, утро, вечер, пока кольцо не начинает печь. Мир тонет в горе, собственная душа подыхает, а долг, связывающий их, становится все меньше и меньше. Охотница так от этого устала, что ей стало плевать. Новые близости не манят, в отличие от похода в церковь. На исповедь. Но пока она в сумерках, это невозможно, а жаль, ведь тогда бы ее можно было бы спасти…

Раскаянье течет слезами по щекам. Горечь сожаления чувствуется в еде. Но Люциан не позволяет ей забыться — даже ненадолго — вновь и вновь терзая тело, подолгу оставаясь внутри и наслаждаясь собственным пылом. Ее близость дурманит, но он еще не подозревает, насколько сильно нуждается в ней. Упиваясь властью, раз за разом подчиняя маленькую убийцу, заставляя ее чувствовать абсолютно все…

Тошнота. Опять руки в крови. Но сегодня все иначе — кольцо, до этого сидевшее строго на пальце, слетает. Долга больше нет. Дана свободна, однако от этого только хуже. словно легкое отравление, словно странное помутнение — это слово «свобода». Небо над головой. Чистое, безукоризненное. Ничуть не испорченное — ей бы стать такой же. И жить без страха, но со смыслом идти домой, чтобы быть любимой. По-настоящему, а не лишь за красивое тело и непозволительную узость. Снова боль в груди нестерпимая. Тошнота. Туман… и Люциан.

— Снова сердце? — спрашивает он.

— Нет. Я устала.

— Ты свободна, — мужчина усмехается. — Можешь взять выходной, а потом уехать жить вдали от меня, — встречает ее недоумевающий взгляд. — Счастливая жизнь, муж, дети, домик у моря… никаких убийств.

— Нет, — шепчет Дана, поднимаясь на ноги. Идет смело и обнимает Люциана, будто бывший наниматель — ее спасение. Он обнимает в ответ девушку, прижимая ее к себе. — Я хочу остаться с тобой, неважно кем. Любовницей или очередной убийцей…

— А может, лучше женой? Кольцо уже есть, — Люциан улыбается. А охотнице впервые становится легко на душе и так хорошо, даже если снова придется убивать. Но теперь только ради ее любви, их счастливой сумеречной жизни и туманного кровавого будущего.

Иногда надо не уходить из сумерек, чтобы видеть, как тьма несет в себе свет, и это становится истинным путем к лучшему.

O’кей мы просто играем в жизнь

Драма. Магический реализм. Актеры. Киностудии

— О’кей, мы просто играем в жизнь. Что дальше? — спрашивает актриса, Валентайн, своего парня, Бена. Тот пожимает плечами, мол, делай как хочешь. Продолжай изучать пустые листы сюжета, винтажные декорации и свою глупую роль. Всё должно быть слово в слово, иначе тебе не выжить в этом гадюшнике безызвестности.

Все люди — прирождённые актеры, но не все добиваются признания. Сцена — событие, театр — весь мир, кинотеатр — необузданные мечты. Лоран знает это, от чего пытается быть актрисой, но в итоге снова ссорится с режиссёром. В очередной раз, ведь Бен хочет всё самое лучшее, а Валентайн — удержаться на плаву в творческой сфере. Однако желания обоих проигрывают во всех номинациях.

— Учи сценарий, — закатывает глаза Леа, фыркнув. Режиссёр из него никакой. По правде говоря, и любовник он слишком хиленький. В который раз Лоран спрашивает себя — как они ещё не расстались, но в ответ лишь песни прошлой эпохи. Или шорох платьев, приглушённый смех других актрис.

Они добились чего-то в жизни, а она ещё нет. И вряд ли сможет, если всё это продолжится. На площадке ей не рады, дома актриса никому не нужна. Семья отказалась, а Бенджамин (жаль, что не Франклин, а то была бы хоть какая польза) изматывает нервы. Вот закончат они снимать фильм, и всё…

— Уже выучила. Мне надо платье и туфли, — шипит Валентайн. Бен вновь фыркает. Однако подзывает костюмера и просит, чтобы он выдал даме всё необходимое. Они торопятся — через несколько минут необходимо начать.

Сегодня они гуляют по саду возле усадьбы, кокетничая. Лоран терпеть не может фальшивые чувства, но без них кадр будет не тот. Улыбка, разговор о планах (что в той эпохе могло быть грандиозным? Почти ничего, ага), снова улыбка, замечание к клумбе с ромашками… живее играйте, живее! Представьте, ваш участок прекрасен, платье сшито из самых лучших тканей, по моде; рядом с вами идёт интеллигентный красавчик, сошедший с обложки популярного дамского журнала. Приглушённые, выцветшие тона повсюду. Идеально, правда?

Да только никому не нужны винтажные фильмы с такими устаревшими стандартами. К чему тогда они делают эту ленту? Валентайн сбивается со своих слов. Случайная мысль завладевает её разумом — так, хватит. Это лишь странное кино, чей сюжет бесплотен, да и все его участники разбиты. Хотели славы, а получили дождь из слёз ожиданий, усталость.

— Так, стоп, хватит. Валентайн! — зовёт её Бенджамин, ненавидящий своё полное имя.

Ей нравится его называть именно так, зля, но добиваясь внутреннего спокойствия. Валентайн смотрит на него, замечает, что чёрные брови нахмурены. Серебристые глаза потемнели, метают молнии. Широкая ладонь режиссёра теребит светлые крашенные волосы, бессознательно наводя «творческий» беспорядок. Безвкусный, как добавляет Лоран и идёт к нему. Ладно. Очередной день съёмок прерван потоком ругани, недовольством Бена и испорченным настроением главной актрисы.

О’кей, эта игра в жизнь продолжается. Непостоянство ролей, непонятность ключевых эпизодов, очередные неудачи — всего лишь жизнь. Да такая, что хочется кусаться, хочется выть и выигрывать абсолютно все номинации. Но впереди лишь красивая фальшивая жизнь. Или игра, что будет длиться вечно.

От ссор до хрупкого перемирия всего мир. Винтажный неактуальный фильм о чужих богатствах остаётся позади. Вечер ещё может выдаться хорошим, если Бен снова не начнёт ворчать, тут же становясь старичком с неприятным характером. Ему только двадцать семь, а уже такой зануда. Впрочем, самой Валентайн — двадцать два. И она возится с глупыми ролями, безнадёжными листами сюжета, хотя могла бы быть там, в свете софитов и всеобщей любви.

Но Лоран здесь, на старом потёртом диване, смотрит фильм. Рядом — Бен Леа, пьющий колу. Она ненавидит этот напиток, но притворяется, что её всё устраивает (как бы не так). Поэтому складывает стройные ноги на подлокотник, поправляет топ белого цвета и смотрит на экране. Там очередное кино, сладкое, приторно-сладкое, и насквозь лживое. С поддельной любовью и никчёмными клятвами: «Я-тебя-люблю-о-боже-давай-будем-вместе-всю-оставшуюся-жизнь».

— Хэй, — зовёт Лоран Бен. Его ясный взор касается тёмных прядей, неаккуратно собранных в пучок; сделанная наспех причёска вызывает у Бена улыбку. — Ты бы хотела быть такой же, как главная героиня этого фильма?

Валентайн отвечает не сразу, ибо долго и пристально смотрит в телевизор. Да уж, персонаж, о котором говорит Бен, неплохой. Вернее, это девушка, но Лоран такой тип не нравится, мягко говоря. Слишком противный — сборище стереотипов и необдуманных поступков. Но ладно. Леа мог сказать ещё что-то похуже, поэтому его девушка сдержанно улыбается, говоря:

— Нет. Она идиотка, — ведь живёт в очень-очень милом домике, любит мужа и рутину, походы с подругами в гости и салоны красоты. Это вовсе не про неё, Лоран.

— А я хотел бы быть героем. Вон, посмотри, — Бен указывает на молодого атлетичного парня, который стоит возле красивой машины, не дурной, ой как недурно. — Идеально!

И Леа продолжает смотреть этот фильм. Чем-то он цепляет, а может, просто похож на тот, что они снимают. Бен в восторге, завистью давится ненароком, а Валентайн засыпает. От скуки и вымотанного состояния, тихо посапывая и не замечая, что желаемое становится реальностью.

Ей снится этот фальшивый фильм — она та самая героиня, а Бен — тот самый герой. Чёрное платье стройнит её фигуру, а на улице расплываются сумерки. Красиво, если бы это не было ложью. Лишь вымыслом, глупой фантазией… но и утром это продолжается. Записка от Леа на столе, стакан свежего молока и овсяные печенья рядом. Решил её порадовать? Наверняка. Потом Валентайн находит то платье, что было во сне, и пугается не на шутку. Что это значит? Приходится взять его, чтобы спросить у Бена — какого чёрта?

Да только ей никто не ответит. Пока Валентайн добирается до работы, она придумывает, что сказать Бенджамину. Может, пора разорвать эти сложные отношения? Да, так будет проще, ему и ей. Но режиссёра нет ни на съемочной площадке, ни в гримёрке. Команда не знает, где их главный… что за чертовщина? Непонятно. Ровно до того момента, как Лоран со скуки не решает посмотреть уже отснятый материал.

И видит она в тех кадрах Бена. Он становится частью кино — винтажное счастье и чужая любовь. Ему идёт этот образ, так пусть будет неоконченный сюжет и намёк на идеальный финал. Позвав коллег, Валентайн говорит им:

— Мы станем богатыми и известными благодаря этому проекту!

Никто не спорит ни сейчас, ни потом, когда мечты одной актрисы сбываются.

О’кей, игра в жизнь никогда не заканчивается. У неё нет и не будет ни начала, ни финала — всё бесконечно, всё зависит от этой игры, которая рано или поздно воплощает все наши желания в реальность.

Бабочки и мотыльки

Магический реализм. Драма. Ведьмы/колдуны. Здоровые отношения

В ночное время библиотека кажется древним замком с тысячами скрытых дверей и загадками, покрытыми старинной корочкой плесени и пылью тёмного рая. Средь просторных «улочек» между шкафами бродят тени, а порой и безымянные злодеи, герои. В тишине растекаются звуки, превращаясь в ничто. И ничего не может помешать безмолвному покою книг, тьме, струящейся от самого неба-потолка к полу, неприметному волшебству этого места. Пускай многие двери заперты и иные не имеют даже петель, пускай секреты других миров обитают здесь столетиями, днём этого ничего нет. Сейчас, в час, когда лунная пыль оседает на горизонте, магия оживает в великих залах библиотеки.

За всем этим внимательно смотрит Изабель с верхнего балкона. Проходя строгим взглядом по каждому силуэту или всполоху разноцветных огней, она улыбается. И в который раз за последние годы жизнь здесь удивляется. Волшебство старых историй витает в воздухе, а их невиданная сила наполняет всё пространство вокруг. Не только мрак правит этим местом, но и нечто невероятное. Чудесное. За гранью реального. И кому, как не ей, Изабелле, владелице этого заведения, не знать обо всём? Конечно, только ей. Ей, юной ведьме, и никому другому из этого города.

Отвернувшись от зала, девушка смотрит на ближайшие полки. В них нет фолиантов — только осторожно сложенные пустые рамки. Ещё чуть-чуть, и она сможет создать новую коллекцию бабочек редких видов. Потом украсит ею стены, будет любоваться долгими вечерами волшебства и… быть яркой бабочкой в этой клетке.

Шелдон, вздохнув, отводит взгляд от полок и решает пойти на чердак. Зачем? Ну, наверное, многие хотят в конце рабочего дня отправиться домой. В её случае это три комнаты под крышей основного здания. У ведьмы там уютно — одним словом, райское гнёздышко. Цокот каблуков рассекает молчание, но эффектность появления предсказуемо сохраняется. Это того стоит, особенно когда все смотрят только на неё. Поворот, двадцать четыре ступеньки наверх, и вот она дома.

На чердаке жить хорошо: из окон виден весь город, а по вечерам — звёзды. В спальне удобно, в гостиной — уютно. Обстановка приятная, неугнетающая. Даже мёртвые бабочки красят эти несовершенные стены, как и красные платья украшают Изабель Шелдон. От бордового до гранатового, от цвета непорочной крови до глубинной сангрии. У нее богатый гардероб, который не вяжется с образом библиотекарши. Впрочем, ей всё равно.

Она отправляется в свою комнату, чтобы взять домашнюю одежду, и идёт в ванную. Но стоит девушке перейти порог, как её кто-то цепко хватает за плечи и, наклонившись ближе, шепчет в ухо:

— Где медальон? — Чей-то глубокий голос заставляет ведьму вздрогнуть. По смуглой коже бегут мурашки, а щёки, кажется, покрываются стыдливым румянцем. Собственный голос предательски дрожит.

— Он лежит в моём кабинете, ибо вечером мне не понадобился.

— Решила призвать ещё одного злодея?

— Не-е-е-ет, — тянет Изабель, чувствуя, что её собеседник перемещает руки с плеч на талию. — Мне тебя хватает, Безымянный. А медальон я оставила внизу, чтобы тот смог зарядиться. Сегодня магия хороша.

— Кто бы сомневался. — Лёгкий поцелуй застывает на её губах незаметно, но чертовски приятно. — Я буду на кухне, разогрею тебе ужин и поставлю чай. Поторопись. — Ладони исчезают с тела Шелдон — парень, скрывающийся в темноте комнаты, уходит. Изабель наконец-то включает свет и приглушённо смеётся. Благодаря таким неожиданным встречам в самых разных неосвещённых местах её жизнь не такая уж и скучная для молодой библиотекарши в старом, как ведьминский ковен, городе.

Сменив платье на лёгкий халат (тоже алого цвета), девушка принимается расчёсывать светлые, словно седые, волосы. Они достают до лопаток и лучше всего смотрятся в пышных причёсках, но ей слишком лениво делать их. Тем более когда её ждёт обольстительный злодей, так мило готовящий ей завтрак и ужин. А что уж говорить об его помощи в создании коллекций, поимке некоторых особей…

Безымянный вовсе не плохой, просто ему сложна жизнь под солнцем и рядом с простыми людьми. Изабель же везёт быть особой ведьмой, что способна оживлять героев книг, как тот герой-отец из «Чернильного сердца». Да только Шелдон может вызывать только мужчин. И только злодеев. Благодаря медальону никто не исчезает из реальности, просто плата за волшебство совсем иная… Вспомнив о ней, Изабель начинает дрожать — приходится обнять себя за плечи и попытаться успокоиться. Цена её волшебства — не чья-то жизнь, а секс с тем, кого она оживила. Вот такое вот колдовство, связанное с близостью и привыканием.

— Изабель! — зовёт её Безымянный. Та вздрагивает, тут же покидая ванную.

Кухня расположена рядом, так что идти долго не приходится — всего десять шагов. Барные стулья с красной обивкой, бордовый стол и пол в чёрно-белую клеточку. Может, не стильно, но им нравится. За исключением того, что невысокому человеку (то есть Шелдон), сложно забраться на стул… Что-нибудь можно придумать, в конце концов несложно купить новую мебель. Или наколдовать из ивовых веточек. А пока можно и потерпеть, перекусив чем-то сладеньким…

Безымянный, поняв замыслы своей возлюбленной ведьмы, убирает пиалу с ягодами и ставит на её место тарелку с едой. Какой заботливый! И жаль, что не может стать мужем…

— Поешь нормально, а то потом будешь всю ночь не спать. — Шелдон улыбается и благодарит злодея за заботу.

Вечер проходит по-человечески скучно. Ему, книжному герою, ничего не остаётся, кроме как смотреть на Изабель и пробовать на вкус ягоды. Девушка тоже смотрит на него, подмечая для себя, что короткие серебристые волосы уложены не так, как обычно, а светло-синие, почти голубые глаза следят за ней. Вновь улыбается сначала она, потом он. Счастье от вкусного ужина и заботы ближнего быстро пропадает. Всё-таки непросто жить по одним и тем же шаблонам. Сложно ощущать каждый день одинаково. Работа, насаживание бабочек на тонкие изящные иглы, дом, ужин и сон… Словно поняв, о чём думает Шелдон, Безымянный подвигает к ней ягоды дикой земляники. Они редко встречаются в округе, поэтому и считаются деликатесом. Изабель берёт одну ягодку, смотря в небесные глаза злодея. В них словно мелькает молния, электрический разряд. Красиво. И сладость вкусная, запоминающаяся.

Другие вечерние часы, плавно перетекающие в ночь, почти не важны. Снова поцелуй, снова тлеющие огоньки в камине — это так мило, но бессмысленно. Только под утро разум проясняется от дыма — Безымянный гладит нежно её распущенные волосы, а она лежит на его обнажённой груди. Воспоминания последних лет с этим парнем накрывают с головой Изабель. Их первая встреча, что закончилась скандалом и близостью. Ей, маленькой ведьме, было всего шестнадцать, а он боялся молний. У него никогда не было имени, поэтому и остался Безымянным злодеем, у неё же не было семьи. Одинокие, лишённые магии, трусливые и бесхребетные. Лишь потом всё наладилось через раскаяние и сожаления. С годами их страсть не иссякала. Всё становилось лучше, но скучнее. Это вовсе не жизнь ведьмы и того, кто раньше был картонным плохишом.

С рассветом Изабель покидает спальню. Вновь надевает красное платье, туфли на каблуках, распускает волосы, красит губы в тон наряду и спускается в библиотеку. Вообще в такую рань никогда не бывает посетителей, но ей надо прибраться в залах. Да и, в принципе, читателей не будет, так что ей можно спокойно заняться иными делами. Бабочки, ещё живые и трепещущие в умелых руках, не станут сами собой натыкаться на иглы… Жизнь их красива, но коротка. Рано или поздно все истлеют, а благодаря коллекции их хоть ненадолго запомнят.

Улыбнувшись своим мыслям, девушка заходит в кабинет, взглядом цепляет круглую золотую пластину на столе. Тот самый медальон. Как всегда, он очарователен, наполнен силой. И не только той, что оживляет бумагу. Просто Шелдон не всем пользуется, чтобы не рисковать лишний раз. Ведьм, конечно, уже нельзя сжечь, однако можно доставить ей столько хлопот, что она будет согласна и на огонь. Но кто тогда будет заботиться о Безымянном и бабочках?

Она не любит думать о грустном, поэтому прогоняет мысли дурные прочь. Семейство Морфо не ждёт, как и новый день. Надев медальон на шею, девушка идёт открывать двери библиотеки, а потом снова возвращается к себе в кабинет. Пусть и бытие ведьмы скучно, и украшают его диковинными пятнами лишь бабочки и бездонные очи злодея, в каждом миге есть что-то прекрасное. Жаль только, что это не магия…

Синие крылышки с чёрной изящной каёмкой невесомо поднимаются, опускаются. Библиотекарша чувствует мягкие касания на руке, где сидят две особи. Остальные летают по кабинету или сидят на тёмных атласных шторах. Взмах, ленивый полёт на стол, взмах — и тишина. Лишь спокойное дыхание прерывает её, но это вовсе не страшно. Так, красивая мелочь, что скоро исчезнет. Девушка улыбается, подняв руки и заставив бабочек подняться в воздух. И только одна остаётся сидеть на бледноватой коже, щекоча её хоботком.

— Какая бесстрашная! — с интересом говорит Шелдон. Её голос звучит певуче, ласково, но за привычной мягкостью кроется расчётливость. — Будешь первой, красавица.

Осторожно взяв бабочку за слабые крылья, насаживает особь на заготовленную иглу. Замирает навек и больше не взлетит, и больше не увидит всех цветов в этом мире. Этот способ весьма болезненный, не дающий высушить тельца. Но в серости жизни нужна своя драма, верно? Все ведьмы и злодеи такие. И проткнуть кого-то, чтобы высушить в темноте, им тоже не впервой. Конечно, со временем даже такое станет скучно…

Вдруг медальон начинает жечь. Терпимо, почти безболезненно. Изабель поправляет амулет на шее, стараясь не думать о нём (иначе будет только хуже). Мысли, словно морские волны, поглощающие берег, нападают на другое — их жизнь с Безымянным. Он — безликий мотылек, летящий на свет. А она — бабочка, забывшая свой дом, угодившая в ловушку пустующего замка. Медальон — та паутина, в которую они оба попали, связав друг друга. Теперь нерушимо. Теперь навсегда.

И снова запляшут в танце над огнём хрупкие создания, когда придёт их время. Не боятся сгореть, опалить красивейшие крылья пеплом. Иначе быть не может — упрёком или словом захочет задеть…

Раздаётся треск стекла. Шелдон вздрагивает, опасаясь, что кто-то проник в её кабинет. Но это лишь бабочка выбралась из-под стела. Мёртвая. Однако сейчас — живее живых. Lasiophila orbifera, ставшая частью коллекции больше года назад, вновь летает, кружится… вместе с мотыльком. Белоснежным, таким забавным и красивым. Они танцуют легко, беззаботно, так, что девушка перестаёт дышать и что-то чувствовать. Ни тепла медальона, ни боли души или от осколков — лишь невесомые реверансы, рассекающие воздух… пока насекомые не исчезают, ничего не оставив после себя.

В остальном день проходит нормально. Небо за окном хмурится — к дождю. Изабель это ничуть не волнует, ведь к ливням в их городе давным-давно привыкла, как и Безымянный. Он заходил сегодня к ней в библиотеку, чтобы взять пару книг. Они перебросились парой фраз. Все идёт строго по сценарию их будней. Но ещё можно что-то изменить — ведьма в этом уверена, поэтому и уходит раньше с работы, прихватив с собой медальон, тяжёлую кожаную сумку и два плаща. Один красный, как кровь, а второй голубой — в цвет всех несуществующих озёр на этом свете. По дороге наверх она берёт с собой пару баночек, тут же кладя их в сумку, несколько листиков. Изабель спешит, почти мчится к своему злодею. Врывается в квартиру на чердак с вопросом:

— Хочешь пойти в лес?

Парень отвечает короткое «конечно» и снова смотрит в пустое окно с безжизненным пейзажем. Грустит, молчит, и Шелдон догадывается, о чём он думает. Всё-таки и вправду её злодей — хрупкий мотылёк, а она — чёртова бабочка, что подвластна порывам ветра и паутинам-ловушкам. Они оба пытались смириться с реальностью, но оба проиграли. Поцелуи, дохлые бабочки, красные, как желания, платья, помада на губах или щеках… но это не так. Вовсе нет, от слова совсем, и всех заклинаний древних ведьм, на чьих плечах держится всё волшебство.

— На, возьми. — Она протягивает Безымянному верхнюю одежду и ждёт, когда он накинет плащ. Девушка снимает медальон, наматывает шнур на запястье так, что сама пластинка амулета висит чуть выше кончиков пальцев. Злодей берёт её за ладонь, мягко целует, поднимая вопросительный взгляд.

— Ты вернёшь меня в свою историю?

— Нет.

— Ты решила призвать ещё одного злодея?

— Нет. Пойдём в лес, ты всё узнаешь.

Он заинтересован — во взгляде то и дело мелькают молнии, а Изабель ничего не остаётся, как взять парня за руку и пойти с ним в самую тёмную чащу. Вместе, невзирая на все ссоры и недопонимания в прошлом, ни о чём не пожалев, когда они входят в лес и погружаются в его тьму. Идут, бредут, не спешат, не подозревают о том, что их там ждёт. Шелдон снимает свою ношу с плеча, достает из неё пузырёк.

Безымянный злодей смотрит на это всё с любопытством, будто ребенок, впервые попавший в обитель тайн. Вот и ему всё интересно — взмах руки, золотой блеск амулета и внезапно появившийся костёр. В нём искрится ведьминский костер, но только к чему он им? Парень этого точно не понимает, отчего невольно делает шаг к возлюбленной, словно требуя у неё защиты. Хорошо, хорошо. Изабель берёт его за руку, медальон болтается между их ладонями, звеня. Они вдвоём подходят к пламени, в последний раз целуются… и прыгают в него. Бесстрастно. Бессмертно. Вмиг гаснет огонь. Над его пепелищем взлетают десятки, сотни безликих мотыльков и алых бабочек.

Но людей здесь больше нет. И не будет, ведь сильная магия оставила свой след в этом лесу. Теперь не найти здесь ни странников, ни животных — только бабочек и мотыльков. С тех пор и повелось звать эту чащу их домом, ведь те там живут и не сгинут вовек.

Провидица

Драма. Сложные отношения. Элементы ангста. Нелинейное повествование. Провидцы/пророки. Воспоминания. Повествование от первого лица

Я знаю Рику с первых дней осенней холодной поры, но даже через года она остаётся для меня загадкой. Кажется странной. Неземной, потрясающей, крутой девчонкой, что готова в час ночи ездить по пустым трассам. Попивая дешёвый кофе из автомата, любуясь звёздным небом. Да, я готов возить её на пустыри ради одного тихого «Спасибо» и благодарной улыбки. Славное было время, ничем не испорченное и подпорченное, когда Рика была просто Рикой, а не Риколеттой Аверлин. Тихой решительной девушкой, в которую я влюбился давно. В те минуты клён лишь алел, багровел, а золото полей казалось мне даром, а не проклятьем ностальгии.

Она появилась в моей серой безликой жизни внезапно — как стрела, метко летящая в ничего не подозревающую жертву-лань. И ею был я, только в те дни такие мысли мне не приходили в голову. Сейчас — да, ибо тогда ничего не было важно, кроме её улыбки. Медленно Рика заставляет таять лёд в моём сердце, а её золотые сверкающие волосы добавляют красок в жизнь. У нас всё хорошо. Мы счастливы вместе. Правда, неоправданные страхи и вечная дрожь хрупких рук не раз заставляют позабыть о радости, заставляют волноваться за неё. Рика всё списывает на стресс, который возник после переезда, а я ей верил.

И в этот миг тоже верю. Так наивно и глупо, словно бы я жил среди простых людей, а не детей Сияния и Бездны, двух богинь, которые «создали» этот мир. Не читал эти сказки, ничего не знаю про них, а вот Рика оправдывает их, из-за чего мы довольно часто ссорились. Однако даже эти перепалки, заканчивающиеся примирительным поцелуем и какао с зефирками, её невнятными «Прости», уже в прошлом.

Мне искренне жаль, что так получилось. Я больше не смогу обнять нежную, ласковую Рику, больше не посмотрю на продажное небо спящего города (каюсь, слишком ленив для этого), а всё потому, что она не верит в легенды, но любит сказки. Ещё она часто думает о судьбах и катастрофах, которые лишь с малым процентом вероятности могут произойти… могут… могут… могут… я не задумывался об этом никогда, а вот Рика думает об этом всё свободное время вне работы в кафе, встреч со мной и поездками по ночам. Может, именно такие мысли и делают её собой — тайной с ночными кошмарам и тёмным прошлым, очаровательными улыбками. Ради них весь мир можно покорить. И я его покорял, пока Аверлин спала, прижавшись ко мне всем телом. До сих пор помню её тепло. Его, к сожалению, не забыть даже через годы, всю горькую правду, дорогу, выложенную скелетами из шкафов.

— Ты скучаешь по кому-то? — спрашиваю я одним вечером. Кажется, то ли осенним, то ли зимним. Неважно. В те секунды Рика тоскует, молчит и напоминает мне шедевр высшего искусства.

— Вовсе нет, — отвечает она, не отводя взгляда зелёных глаз от окон. Согласен, пейзаж за окном не отразим, но главная красота в комнате — это она.

Её золотые пряди ни длины, ни коротки — их удобно собирать в пучок. По крайней мере, так утверждает Аверлин, а я не буду сомневаться в этом. Хотя, честно признаться, она часто нервничает с этой причёской, постоянно проверяя, закрыта ли её спина. Будто кому-то, кроме неё самой, есть дело до едва загорелой кожи и изящной лебединой шеи. Честно, Рика так мило волнуется, что я порой забываю всё на свете… даже сейчас это происходит. Какая жалость.

— Семья? — вновь задаю вопрос спустя какое-то время. Сейчас мне сложно сосредоточиться на чём-то одном — когда моя девушка рядом, я почти теряю голову. Мысли текут, бегут, как волны в океане, порой находя скалы непонимания. Так вот и в этот миг, ведь я ничего не знаю о семье Рики.

Она словно пришла из пустоты в ту призрачную равнодушную осень, а мой внутренний голос подсознания говорит, что она туда и вернётся. Не сегодня — это точно, ведь мы оба вымотаны ужасной непогодой. Всё-таки это осень, вспомнил. И туман воцарился в городе, запутав все улочки и заполонив собой проспекты. Я к этому привыкнуть не могу, а Рика, моя дорогая Рика утверждает, что к этому привыкла. Не спорю.

— Почти, — врёт Рика. — Это всё в прошлом.

Знал бы я тогда, что и наши здоровые, почти идеальные отношения будут там же, то никогда бы не задавал ей глупых вопросов, желая получить на них ничего не значащий ответ. Не стал бы пытаться разгадать мирную особу, если бы знал, сколько у неё врагов на самом деле (и это отнюдь не бессонница или страхи). Сколько у неё шрамов на спине — от плеч до поясницы, иногда заходящие на бёдра или рёбра. Их словно оставил толстый нож или когти. Но нет. Рика утверждает, что это она сделала сама. Ногтями изуродовала кожу, словно Бездна сердце Сияния. И я не только про жалких полукровок, но и о том, что у моей (если бы я мог считать её таковой по-настоящему) Аверлин было что-то связанное с тьмой.

Хотя её образ всегда мне казался искристым сиянием тысячи звёзд. Обман живых, лживых, далёких, диких. Они складываются в созвездия и уничтожают свободу, создавая судьбу, предназначения и нити. Те объединяют людей, магов, воинов, Провидцев…

Рика всегда делает то, что считает лучшим. Порой для себя, порой для других. Может, именно поэтому с ней скучно на вечеринках, ведь не удастся даже выпить что-то — Аверлин контролирует меня, строго говоря, что иначе в будущем мне придётся из-за этого несладко. Не со зла она так рассуждает, а с заботой.

Любовью?

Вовсе нет. Она, моя уже бывшая девушка, никогда не любила меня. Нас связывают ночные поездки и никому не нужная преданность. Да, несносная Рика обожала картины и искусство художников, возможно, она могла бы даже писать картины. Когда я уговаривал её взять кисточку в дрожащие руки, ей становилось страшно. У неё свои травмы — физические, психические — они мешают ей жить. Ибо страхи всё отравляют. Я пытался ей помочь, но Королевам никогда не нужна ничья помощь.

— Эммет, — как-то шепчет во сне Рика. Ту ночь я запомню надолго, а пока… я волнуюсь, смотря на несчастную девушку. Она сминает в руках простыни, будто пытаясь задушить их. Стонет, едва ли не кричит это имя — Эммет (если что, меня зовут не так), будто ей больно.

Или слишком хорошо.

— Эммет! Не ходи в тёмный лес… волки злые… уже ждут тебя…

Наверное, я сделал что-то не так, раз моя девушка кричит ночью имя другого парня. Не знаю. Вероятно, проблема всё же не во мне, а в мучительном прошлом Рики. Оно её тяготит, но она мне ничего не говорит. До той поры, как выкрикнула впервые это имя. Эммет. Потом Аверлин всё рассказала. Сначала я думал, что тут замешаны большие деньги или что-то похуже, но всё оказалось проще. Гораздо.

— Я провидица, — объясняет Рика, — полукровка Сияния и Бездны. Хуже монстра, верно? — Она задает этот вопрос мне. Отвечаю не сразу, и то, пожав плечами. Пусть говорит всё, раз уж начала. — Ты был моим укрытием от ошибки, что я совершила несколько месяцев назад, — Рика прячет взгляд. Всегда так делает, когда что-то болит. Видимо, руки или сердце. — Прости.

Честно, за все годы и месяца, что знаю её, никогда не мог обижаться на Рику. Наверное, так было и тогда — я ничего не говорю, а она понимает меня без слов. Она рассказывает часть истории своей жизни, пусть и незначительную, но мне её достаточно, чтобы понять, с кем я имел дело. Та ночь длилась вечно, и от откровений, звучащих в ней, не легче. Не зря твердят, что всей правды лучше и не знать. Так действительно легче жить и умирать.

Однако той ночью никто не умер, так что нет причин волноваться. Пусть молчание между нами давило, нервировало Рику, я решил тогда что-то сказать.

— А ты пробовала обмануть звёзды? — голос хрипит. Непривычно.

Впрочем, неважно это. Теперь Аверлин молчит, нервно дёргая золотистую прядь. До самого рассвета мы ничего не говорим, а потом она уходит, стоит мне заснуть в кресле. Рика напоследок укрывает меня пледом, который до сих пор хранит её запах апельсиновых мармеладок. Этот аромат я искал потом везде, но не смог найти. Рика уходит и больше не возвращается. Прав был я, она уйдёт в пустоту, но только создаст там целый мир, подвластный только ей.

«Я бы хотел дать тебе всё, чего ты хочешь. Правда. Но ничего нет. Всё сломано». Дневник памяти.

В пустоте

Ангст. Дарк. Магический реализм. Драма. Сложные отношения. Обреченные отношения. Фейри. Обещания/клятвы

Холодными каплями дождя жизнь вновь рисует судьбу. Переменчивую, как порывы ветра, несущие шторм. Опасную, как внезапная вспышка грозы. Непредсказуемую, как поведение урагана, надвигающегося на спящий город. Хотя кто-то не пребывает в спокойном и глубоком сне — тихий дом оживает, и всё только начинается. Чарующая мелодия играет без спешки, сливаясь с песней дождя. Они звучат вместе нежно, ласково, с любовью и преданностью друг другу.

Беатрис, наслаждающаяся созвучием природы и человеческой музыки, закрывает глаза. Обнимает себя худыми руками, дрожа от пронизывающего кости холода. Дождь создаёт не только чью-то судьбу, режущую юное пылкое сердце, но и полуночную прохладу. Она несёт смертельную красоту. Однако приличной девушке ни к чему знать о смерти, если жизнь имеет все права, чтобы рассказать (а порой и показать) весь ужас, то она это и делает. Не спросив разрешений, лишь улыбнувшись мерзко напоследок. И вновь меняя чью-то судьбу, рисуя каплями на окнах новую бессмысленную жизнь.

Случайному страннику может показаться, что Беатрис любит осень, ведь её парень всегда возвращается в это время. Но все чувства к промозглой погоде обманчивы — Бис терпеть не может затяжные дожди, тыквенный пирог, опавшую листву. Ради Роба она готова притвориться, что её любовь распространяется на это время года. Она утверждает так каждый раз, убеждая себя, что она сможет что-то исправить.

Но способна лишь танцевать одна в огромном старом зале не менее древнего дома. Пустующий, никому не нужный. Продать бы его, но это поместье — единственная память о Робе и его невероятных касаниях… Еще два года назад он здесь тоже жил и был просто необходим Бис, как воздух. Его нахождение рядом — сущие рай и ад, в которых ей хотелось потерять.

И сейчас она по-прежнему этого хочет. Поэтому и танцует, вспоминая, как Роб оставил её в день выпуска из школы. Красивое платье, элегантный макияж, отточенные до безобразия шаги и повороты — всё для него, пусть он этого и не знает. Они до сих пор в отношениях, пусть и свободных, на расстоянии. Они до сих пор созваниваются по телефону в среду, в субботу — по видео-связи.

Ему этого достаточно, а ей этого мало. Чертовски. Ведь по сравнению с их прошлым, несколько часов кажутся обесцененным мигом. В пустоте, в одиночестве, в вечной вине, что Беатрис испытывает. Хотя, конечно, виноват Робби, ибо он заболел в день её выпускного (долгожданного и дорогого для обоих), а она потерялась и не знала, как быть дальше.

Вот так просто разрушить карточный домик с красивым, но излишне драматичным названием «счастье».

А они так и не станцевали вальс по-настоящему. Хотя готовили его день и ночь, лишь бы всех поразить, но усилия напрасны. Роб где-то далеко, лечится и умирает, а Беатрис сходит с ума постепенно, смеясь и плача. Каждую ночь идёт в тишине в зал, танцует и представляет свою любовь рядом. Вот он держит её за руку, радостно улыбается и молчит. Не надо звуков. Не рушь иллюзию не своего больного воображения. Наслаждайся, не прощайся и не сдерживай себя.

Обещания становятся безвкусным пеплом на губах.

С детства Бис такая. Любит танцевать, слушать учителя и разделять его взгляды. Классика отстой, если её не приукрасить современными движениями. Немного резкости, дикости в образе, грубой музыки и неоновой подсветки… Беатрис благодарит мысленно преподавателя за это, ведь сейчас так проще исполнять номер. Без Роба, без обязательств и лживых слов. Да, раньше было хорошо, а сейчас… слишком холодно. И яркая вспышка камер известности не поможет — обратной дороги уже нет.

Беатрис совершает первое резкое движение танца. Да, чёртов вальс должен быть изящным, но ей так хочется не сдерживать себя. Как всегда. Представляет, что рядом её парень. Не останавливается. Морально умирает, когда он, её любовь, возможно умирает вполне реально. И это никак не остановить…

Еще один шаг в бок. Дальше нужно покружиться вокруг себя, воспользовавшись поддержкой партнёра. Без него это делать небезопасно, но у неё нет выбор. Нужно выполнить изящный разворот… и конечно же, потерять равновесие! Сколько бы Бис не занималась танцами, ей никогда не понять гармонии собственного тела и разума.

И сейчас Беатрис жаль — столь идеальный, отточенный за два года одиночества танец ничего не значит. В этом доме, в городе, где даже кофе подаётся с ложкой яда. Впрочем, падать так падать — ей не впервой терять всё… однако что-то не так. В это раз не приходится разбиваться: кто-то ловит её. Кто-то обжигающе тёплый, источающий сладкий гранатовый запах.

— Милая, у нашей любви лишь один исход.

Беатрис клянётся себе, что Роб не может быть здесь и обнимать её так, словно ничего не произошло. Открыв зажмуренные глаза, она понимает, что ей ничего не кажется — вот он, Робби, перед ней. Те же карие глаза, бритые виски и собранные каштановые пряди в хвост на затылке. Заострённые уши и внимательный взгляд — он следит за каждым её действием, даже за частыми однотипными движением груди.

— Ещё скучаешь? И танцуешь каждую ночь для меня, Бис… как мило, — шепчет Роб, не отпуская Беатрис. Ему всегда нравилось тискать её, ласкать, соблазнять.

— А что мне ещё делать? — спрашивает она, прильнув к своей любви. Так хорошо, словно и не было той самой смертоносной болезни…

— Ничего, — простой ответ. — Ты могла бы смириться, не сопротивляться… почаще улыбаться и попытаться жить.

— Постой, но разве я не жива? — дрожит. И тело, и голос. Очередной порыв ветра, несущий лишь промозглый холод, врывается в комнату. Роб никак не реагирует, однако мысленно чертыхается. Всё уже давно пошло не по его плану, и хуже всего то, что страдает ни в чём не виновная Беатрис. Возможно, это и есть тот самый ад, откуда он пришёл.

Жива ли Бис? Почти.

Жаль, что ей этого не понять. Ночь кажется странной, может, они именно этого и хотели. Когда-то давно, а сейчас придётся сказать правду. Ведь Роб лгать не может (даже о собственных чувствах)… а ещё. Фейри виноваты во всём.

— Если здесь всё и закончится, — в сотый раз повторяет он, невыносимо устав от этого цирка. Нервно усмехается. — Обещай, что уйдёшь, больше не придёшь, оставишь танцы и нашу любовь здесь. В нашей пустоте, — здесь не рождаются звёзды и не умирают луны, не летают кометы и не звучит заливистый смех Бис. — Это тот самый исход.

Она молчит в попытке понять смысл его слов. Разве так должна проходить встреча возлюбленных? Вовсе нет. Однако, тогда уместен другой вопрос: в чём, чёрт побери, дело? Что происходит? Его улыбка меркнет, он хмурится и отпускает её из рук. Беатрис падает на пол, ударившись сильно копчиком. Тихо ойкнув, она поднимает глаза… и видит людей в белых халатах. Они смотрят на неё подозрительно и в руках застывают шприцы. У некоторых — бумаги шелестят.

Бис переглядывается с врачами, не смея прервать тишину. Да уж… а где Робби? Куда делся этот заносчивый красавчик, сошедший словно из фэнтезийного романа? Беатрис оглядывается, ища своего возлюбленного, но натыкается лишь на обещанную пустоту и равнодушные стены, таких же врачей.

— Беатрис, не бойтесь, — говорит ей один из них. Его голос скрипит как ветви деревьев. Неприятный на слух. — Мы не причиним вам вреда. Это были просто галлюцинации, не нужно паниковать.

Бис честно старается успокоиться. Получается не сразу, как и подняться на ноги, осмотреть себя и увидеть, что на ней надета смирительная рубашка, а не выпускное платье. Такое чувство, что она оказалась в психбольнице.

— Что со мной?! — вопит Беатрис.

— Два года назад, — неохотно начинает врач, — вас околдовал Фейри по имени Робби. Позже он свёл вас с ума, сдал в наше учреждение. И вот с того времени вы числитесь у нас в отделе «Жертвы колдовства народа Фэ». Ах да, у вас серьёзная амнезия из-за помутнения рассудка…

Фейри виноваты во всём. Так предупреждали Бис подруги, а она забывала слишком быстро. От этого и страдает, переживая вновь и вновь то, чего никогда не случалось.

Как я стала вампиром

Драма. Дарк. Смена сущности. Вымышленные существа. Вампиры. Оборотни. Полукровки. Любовь/ненависть. Повествование от первого лица. Предательство. Здоровые отношения

По тёмным лесам бежит волчица. В непостоянной тьме её густая шерсть кажется белоснежной, а цвет глаз — кристально серым. Она будто белое пятно в мрачном суровом мире. Будто вольность создателя, что сделал её такой, скрыв за пеленой дождя осмысленный взор, устремлённый вперед. Там кто-то ждёт эту особу, недовольно скаля клыки. Ему точно не нравится эта прогулка в отвратительный ливень, но печалить волчицу не хочется. Знали бы эти двое, что я тоже тут, то не смели бы огорчать из-за скорого ухода из леса. Но они-то не знают…

Или мне так кажется, пока оборотень не подходит к дереву, где сижу я. Видимо, услышала прерывистое дыхание. Не верю в материнские инстинкты, поэтому сразу убираю этот вариант. Может, духи выдали мое местоположение? Возможно. Как жаль, что не могу относиться к таким мелочам осмотрительно.

— Пойдем домой, — зовёт меня волчица. Не смею спорить с ней, спускаюсь. Спрыгиваю с ветки и бесшумно приземляюсь. Почти безболезненно. Следую за оборотнем, размышляя в которой раз об одном и том же.

Мне не хочется возвращаться в это место, которое они упорно зовут домом. Ведь мы только вышли, ну, подумаешь, что отец уже ждёт (ибо не любит сырость и плохую погоду). Но ничего не изменить, и поэтому иду по следам волка навстречу чёрному силуэту. Вампир, древний, не очень терпеливый и добрый.

— А ты что здесь делаешь? — спрашивает отец, переводя взгляд то на маму в истинном обличье, то на меня. Идеально: кровосос, оборотень и их ребенок. Полукровка.

— Я хотела погулять с вами, — честно признаюсь. Мама мотает мордой, что-то прорычав невнятное, а отец пожимает плечами. — Под дождем в самый раз, правда?

— Не соглашусь, — ворчит вампир. Однако, к его счастью, мы уже собираемся уходить. Но, перед этим, он понижает голос и как бы невзначай говорит: — Скоро ты поменяешь свое мнение.

Ладно, сделаю вид, что ничего не слышала. Сейчас у меня другие заботы — недовольство от конца прогулки. Совсем скоро мы уйдем из леса, попав в мрачные владения отца. Как же я не люблю их! Как и мама, чьей крови во мне больше.

Но что-то мне подсказывает, что даже это ненадолго. Отгоняю дурное предчувствие. Они, конечно, важны, но порой лучше опираться на реальную ситуацию. Так считала и я, до тех пор, пока все не изменилось. Эта история вовсе не о моих родителях, не об их встрече, а он том, как я, Селена, стала вампиром.

С далекого детства люблю кровь, сырое мясо, луну и долгие прогулки по лесам. Волчья сущность (а это именно она привила мне обожание к их богине и свободе) досталась мне от мамы. Даже волк милее злого кровососущей летучей мыши, сущности отца. Вообще, вампиры слишком холодные, не искренние. И, пожалуй, самый шокирующий факт о них, — кровососы действительно спят в гробницах. Вы бы хотели отдыхать в гробах, завернувшись в паутину как в любимое одеяло?

Нет, конечно! Вот и я не хочу быть похожей на своего родителя, хотя он явно этим недоволен. Ну и ладно, что-нибудь придумаю, может, и мама что-то посоветует. Надеюсь. Почти верю, но готовлюсь принять поражение.

Сегодня улицы надолго заволок непроглядный туман. В нём по вечерам играют волчата местной стаи — это значит, что я на верном пути. Мама их наставница, поэтому всегда занята другими детьми. Не мной, её родной полукровкой. Настоящими волчатами, которые рычат на меня и пытаются укусить, стоит лишь подойти. Была бы истинным волком, то был бы позор из-за этого. А так я никто, ну и пусть. Это не мешает мне любить волчицу и просить её советов, слушать легенды о луне и красивой любви. Не знаю, будет ли это чувство и у меня, однако ничего не случится, если я буду мечтать об этом.

В белом мареве проще жить. Он скрывает все самые страшные секреты и тайны бытия. Но даже ему не подвластно спрятать в облаках силуэты диких зверей. Зову их, но выбегает волчонок и предсказуемо пытается укусить за лодыжку. Никак не реагирую, жду маму. Она выходит через сто сорок секунд (считаю каждую), рычит на щенка, подходит ко мне. Оборачивается человеком — в одежде, к счастью! — и спрашивает:

— Что случилось?

Ей идет больше быть белоснежным зверем, чем среднестатистической женщиной. Невысокой, уже немолодой, с сединой на висках. Но у неё бронзовая здоровая кожа без морщин и ожогов, ибо любит загорать в те редкие солнечные дни в нашем городе. Да и отца в это время нет, так что волчица может спокойно отдохнуть.

— Ничего, — отвечаю я, едва хмыкая. — Но меня пугает отец. Слишком часто он стал говорить о переменах, да и спрашивал пару раз про мою жажду к крови.

— Которой, у тебя, конечно же нет.

— Верно.

— Селена, — обращается она ко мне. — Тебе не о чем беспокоиться. Ты полукровка. Ты можешь попытаться быть кем угодно, походить на меня, — она зачесывает волосы назад пятерней, по привычке. Непослушные волосы лезут в серые глаза — мы этим похожи. Копной светлых каштанов, серым печальным взглядом. — Или отца, — морщится от его упоминания. Не любит всем сердцем, я догадываюсь, почему. Кофта мамы имеет короткие рукава, и поэтому можно увидеть старые шрамы на руках. — Он всегда получает то, что желает. И жаль, что нам не дано знать ничего об этом.

Она смотрит на испорченную кожу шрамами и вздыхает.

— Ясно, — говорю я и разворачиваюсь, не желая продолжать общение. Поддержки не получу, лишь потревожу старые раны. Ни к чему маме это, ведь в последнее время ей и без меня несладко…

Вообще, мы стараемся жить как обычная семья.

У нас вроде получается, если, конечно, не заглядывать в чулан с гробом и кровью. Если, безусловно, не гулять по ночам рядом с домом, видя меня под вечной луной или маму с не самым лучшим прошлым. Если не замечать, что мне уже двадцать, а выгляжу я на шестнадцать, то всё нормально. Мама — наставница, отец — преподаватель в академии искусств. Я хочу поступить в колледж Восточной стаи, где, могут помочь полукровкам пробудить нужные им способности.

Честно, я мечтаю быть полноценной волчицей, добывать себе еду и гулять, бегать по полям и лугам, ловя бабочек и виляя хвостом. Собачьи радости, нет, волчьи, но такие необходимые, таки… родные, что ли.

После похода к маме иду домой, сразу к себе в комнату. Снимаю плащ старинного кроя (только посмейте сказать, что странная. Обижусь сразу и надолго), собираю волосы в пучок, обнажаю шею. Красивая, правда? Бледная кожа, аристократичные черты лица, впалые скулы, нежные губы и бьющееся сердце. Многое достается от отца, но имя, благо, от матери.

Селена-луна, Селена-та-самая-богиня-спустившаяся-с-небес, Селена-чей-то-ориентир. И глаза серые, подстать лунной пыли. Жаль, конечно, что они не такие же. Или не зеленые, как у большинства оборотней. Ну и ладно. Мы взрослые люди, они поймут мой выбор и не осудят. Надеюсь. А пока пусть Луна освещает мне путь в ночи… сегодня был сложный день, много дел, но, кажется, я что-то забыла.

Взгляд цепляется за фотографию рядом с зеркалом. Здесь я и мой парень, Алан. Тоже полукровка, но только от оборотня и феи. Это был наш выпускной вечер, поэтому мы такие шедевры. На фоне бледной луны, серебристых облаков. Помню, как в тот вечер, наши волки выли в единый голос, а мы танцевали на поле тюльпанов. Восхитительно. Луна, возлюбленный, тончайшее послевкусие крови на губах и цветы. Это было превосходно. Жаль, что хорошее рано или поздно заканчивается.

Как и туман пропадает в лесу. Как и умирают деревья-гиганты, мха, папоротники. Как и пропадают наша семья, становясь лишь сказкой, да и то скверной. Как и огни вечера, медленно перерастающего в безмятежную ночь.

Ах да, я обещала написать Алану, когда буду дома. Ищу телефон, нахожу его на кровати, начинаю набирать сообщение… мы болтаем, смеемся, намекаем на нечто большее, а потом его зовёт кто-то. Приходится отключиться… и ничего.

Кажется, просто засыпаю. Или погружаюсь в идеальный мир, где нет костей и жестокости. Но, тогда бы на утро не было адской головной боли. А она, чёрт подери, есть. Словно я вчера провела вечер с дешёвым пойлом, а не парнем. Но нет, ночь была пьяна лишь нежностью. От этого не должно болеть все тело, от этого шею не должно печь… стоп, шея? Нет-нет-нет.

Провожу слабой рукой по коже, нащупывая запекшуюся корочку. Наверняка кровь. Чёрт. Это может означать несколько вещей: либо глупый вампир проник ко мне в комнату и решил полакомиться (отравиться) мною, либо отец хотел именно этого. Чтобы его единственный ребенок стал таким же монстром, как и он сам.

— Это наша суть, Селена, — говорит вампир, появляясь за мной. Я уже успела встать и подойти к зеркалу, чтобы понять, что теперь моё тело — чёртов кровосос. Голова болит, мир перед глазами расплывается. Приходится опереться на столик, чтобы не распластаться на полу. Как шкура оборотня (маминого истинного) в его кабинете. — Привыкай.

Перевожу взгляд с него на себя, своё отражение. С укусом на шеи, кровью вокруг и потерянным взглядом. Глаза стали красными. Губы бледны, клыки длинны. Волосы посветлели. Ладно. Я спокойна (вовсе нет), стараюсь сдержать слезы и отчаянный вой мёртвой во мне волчицы. Но я по-прежнему могу выть и кусаться. Однако выдержка и воспитание матери не помогут мне этого сделать.

— Привыкай к новой сущности, — повторяет отец, пожимая плечами. — На улицу днём не выходи, на солнце не смотри. Охотников не обнимать и лучше не подходить близко. Серебра необходимо бояться, как и церкви, — пожимает губы. Презрительно смотрит на меня, — оборотней избегай, теперь это твои враги. Людей курящих не пей.

— Ладно, — прерываю его речь, от которой становится мерзко. А может, это не из-за его слов, а лишь потому, что я изменилась. — Уйди, пожалуйста.

— Я прощу твою грубость лишь из-за того, что ты обратилась несколько часов назад, — покровительственно сообщает вампир. Мысленно посылаю его в ад, возвращаясь в кровать. Нахожу телефон, пытаюсь посмотреть в экран, но откладываю эту затею — ничего не вижу, как будто бы ослепла. За что это мне…

Хочется плакать, но я смотрю на постер луны над кроватью. Понятно, что он не заберет мои печали, не подарит улыбку, веселье. Или хотя бы смысл не выйти под солнце и сгореть. Близится тьма и забвение, я чувствую это, когда отец выходит из комнаты. Вздыхаю. Провожу рукой по гладким послушным волосам. Не знаю, что делать — то ли каре, то ли харакири. Снова застреваю на распутье.

Жить хочется настолько же, сколько и танцевать под луной, целовать Алана в губы… Алан. Вспоминаю о нем и задыхаюсь. Сердце обязано стучать от радости, но его неслышно. Я могу не дышать. Мы теперь не будем вместе. Надо сказать ему как-то об этом… при личной встречи. Бросать по СМС дело идиотское, а я не настолько глупа (с этим можно поспорить, но приятнее думать, что разум всё же есть). Пишу сообщение и зову парня на нашу поляну, где обычно цветут тюльпаны.

Когда весна приходит или магия нимф касается этого места. Редко, но красиво.

Держусь из последний сил.

Алан спрашивает, смогу ли я прийти через десять минут. Отвечаю, что да. И всё равно, что могу сгореть, пока иду. И всё равно, что голод чувствую. И всё равно, что мама наверняка волнуется. Нет. Уйду незаметно, сбегу, не вернусь. Я собираю вещи: только самое важное. Ничего личного, ничего того, что выдаст меня.

Ухожу. В лесу много троп, по которым никто не ходят, и они в тени. Но если моя судьба — сгореть, исчезнуть, умереть — то пусть так и будет. Если найду свое счастье, будет чуточку лучше.

Знаете, в детстве меня часто называли врушкой. С годами усердных тренировок я научилась говорить правду. Но сейчас я снова соврала — это история вовсе не о том, как я стала вампиром, а о том, как мы научились с этим справляться. О том, что все в наших руках, и даже любовь.

Бегу, падаю, проклиная весь род вампиров. В руках телефон, я боюсь не успеть, снова неудачно споткнувшись об коряку. Разбитые колени, порезы не страшны с улучшенной регенерацией. Повреждение исчезают, но боль остается, контрастируя с той, что в душе. Вещи, закинутые в рюкзак, мешают, но пока оставить все необходимое я не могу. Однако это только пока, в неуловимый тягостный миг, когда плохо.

Я, чёрт возьми, вампир.

Ненавижу их все сильнее. Перегрызла бы глотку, уничтожила бы сердце, знай, что не смогла бы причинить себе вред. Как и любой нормальный, практический здоровый человек…

— Селена! Остановись, — кричит мне Алан, когда я выбегаю на поле. Волосы колышет ветер, одежда разорвана и грязна; кровь не перемещается по венам и запах… думаю… Алан все уже заметил. Расставание неизбежно.

— Прости, прости, прости, — шепчу я, кидаясь к нему на шею. Он инстинктивно ловит меня и прижимает к груди, — Прости, — утыкаюсь носом ему в ключицу. Как побитый волк.

— Тише, Селена. Что случилось? — чувствую, как ладони обхватывают талию сильнее. Приходится поднять взгляд и встретиться с очами глубокого океана.

— Он обратил меня. Понимаешь? — задаю ему глупый вопрос. Он качает головой и тяжко вздыхает. — Я теперь вампир, чертов кровосос… ненавижу все…

— Не говори так, — перебивает меня Алан, склонив голову к моему лбу. Почти касается его манящими губами, а я вспоминаю их вкус. Боюсь, что мне больше не удастся его вновь попробовать. — Я тебя люблю, будь ты бессмертной или моей лунной ведьмой, богиней.

От его слов хочется плакать. Ибо это может быть как и приятной правдой, так и горькой ложью. Я и без этого отравлена — мне нечего терять. Сейчас утро. Скоро наступит день. Я смогу сгореть. Но сейчас есть возможность посмотреть на бледный безликий полумесяц над нашими головами. Тюльпанов нет, зато есть высокая трава. За это и люблю поляну — в независимости от погоды, моего настроения или времени года здесь красиво. В свете луны, в памяти или сей миг.

— Обещай, что не оставишь меня, — прошу я его. — А если я умру, то не будешь скучать. И под ветер и гром, твое сердце забудет чувства ко мне. Пусть подарит их кому-нибудь другому…

— А кому, моя луна? — спрашивает Алан, касаясь моего лба губами. Люблю его поцелуи — печати полумесяца. И пусть наш век будет коротким, я постараюсь не забыть. — Только ради тебя оно бьется, Селена. Ты это знаешь.

Да, он прав, знаю. Но всё равно плачу. Слёзы, благо, ещё обычные, стекают по щекам, по корочке крови на шее, впитываясь в рубашку Алана.

— Моя радость, луна, Селена, не плачь. Слёзы тебе не к лицу. И пока у нас есть утро, танцуй.

Без остановки. Я согласна. Вот так, только что обратившись, я нахожу любовь. Вернее, она была рядом, но просто я поняла, что всё для нас. Он прав — я его богиня, утонувшая в танце, но он мой полумесяц.

Навсегда.

Художники судеб

— Тебе не кажется, что ты создаешь слишком жестокую судьбу? — спрашиваешь ты меня, переводя задумчивый взгляд со своего полотна на моё. Совершенный пейзаж обрыва, чей-то персональный «край света» контрастирует с моей картиной — мир полыхает в безжалостном огне. Молчаливо. Без бессмысленных слез. После стольких страданий это не жестокость.

— Это счастливый финал, дорогой.

Не споришь. Вряд ли понимаешь всю правду, но и не пытаешься доказать что-то. Вздохнув, ты вновь возвращаешься к своей картине, больше не замечая меня. Слишком увлечен и предан своему делу — созданию судеб, написанию холстов-моментов, которые так или иначе влияют на жизнь наших подопечных… Ах да, я забыла представиться. Мы — художники судеб, детища прядильщиков, уставших от унылой повседневности. Ну и пусть, все равно наша миссия важна и бесценна для этих миров.

Ты быстро заканчиваешь работу с полотном. Слышатся шум безбрежного моря и нежный шепот возлюбленных, приглушенный, почти незаметный крик чаек… очередная романтика, отдающая ванильными слащавыми нотками. Как ни странно, мне не противно от этого. Я всего лишь начинаю завидовать тем, чья картина жизни столь волшебна.

Еще один взмах кистью, и мой холст тоже готов. Пламя оживает: его тонкие язычки тянутся ко мне, и я смело касаюсь их пальцами. Не жарко. Не больно. Ничего не чувствую: ни твоей псевдолюбви (ибо она нам не нужна), ни трепета от законченной судьбы. Может, это у меня нет чувств, а может, у нас они отсутствуют в принципе, хотя, честно признаюсь, ты часто радуешься, смотря, как у твоих образов все получается. Они стремятся к счастью, искренности и прекрасной жизни, а мои гибнут в трясине мрака и отчаянья. Бесконечное пребывание рядом с тобой так влияет.

Дурно. Пагубно — настолько, что мне начинает казаться, что мы оба больны. Оба возомнили себя богами, оба пишем картины и вершим чьи-то судьбы. Тысячи до и тысячи после — вот наш истинный смысл. Не привязанность или нечто похуже, а суть, созданная лишь для великой цели. Но мне она кажется слишком ничтожной, поэтому и забываю о ней, начинаю создавать новое полотно. Слишком незначительная, чтобы отдавать ей дань (законченную картину) и начинать все сначала. Первые штрихи, чуточка волшебства, добавление цвета, ломанных линий, бликов…

… и очередная судьба готова. У нас много идей. Мы постепенно воплощаем их в дивных штрихах, деталях, цветовых переходах…

Нас только двое. Отличный шанс завести отношения; я не против, но ты… ты медлишь. Целуешь и не хочешь большего. Даешь слабую надежду и тут же втаптываешь ее в кровавый ковер. Улыбаешься не мне, а тому, что мы зовем смыслом бытия — картинам. Работа, работа, работа…

… тысячи до и тысячи после.

Вообще, привыкать к созданным нами судьбам и образам запрещено. Не знаю кем, почему и как долго будет действовать это правило. Мы его нарушаем уже давно. У тебя есть четыре фаворита, чья нежность удивляет, а неописуемая (настоящая) любовь поражает. Разве все это по-настоящему? Если да, то почему мне не суждено разделить с тобой эти сладкие чувства?.. Может, именно поэтому я и завела себе любимицу. Она невероятна, сильна и многогранна, будто соткана из мрака. Пускай ей и присуща человеческая слабость, но даже это девушка превращает в преимущество.

А не написать ли ей новое испытание? Прошлое было лишь месяц назад: она рассталась с любимым человеком. Я ее понимаю. Вернее, стараюсь понять, представить себя на ее месте, делая эскиз нового поворота судьбы.

Рука моя не дрогнет — рисую юную деву с длинными золотыми волосами. Стоит на коленях перед зеркалом, с обнаженной спиной. Одна ладонь на плече лежит, другая — на ребрах. По щекам не текут слезы, хотя ей больно. Но ничего, она сильная, смелая. Справится. Я представляю, что произойдет дальше: девушка расцарапает кожу в кровь, навек оставляя шрамы. Однако ни о чем жалеть не будет ни сейчас, ни потом, когда ее семья увидит данное «уродство». Нет, моя девочка, ты по-прежнему золотая, самая лучшая.

— Снова жестоко поступаешь с кем-то? — спрашиваешь ты невзначай. Тянусь к никогда не заканчивающимся краскам, вечно чистым палитрам и пушистым кисточкам.

— Вновь делаю их сильными, — мой уверенный ответ.

— Снова делаешь мир мрачным, безнадежным, где все страдают.

— Вновь заставляю их сгорать, а потом возрождаться и танцевать на пепле.

— Снова делаешь все, чтобы причинить как можно больше боли.

— Вновь… Эй, не отвлекай меня! — оскорбленно отворачиваюсь от тебя. Так нечестно. Вот и думай, что задел меня своими словами, но это не так. Сейчас мне необходимо закончить работу. Немного белого, немного золотого (у нас есть даже краски-оттенки, так что редко приходится смешивать), алого, черного, серого…

Проходит много часов. Вернее, для нас нет времени, но мне легче сказать, что что-то есть, чем понять, что вечность у меня еще впереди. Всегда. И ты будешь писать нежные пастельные холсты, и ты будешь ангелом — жаль, что не моим. Ты сплошной образ ласки, идеальной мечты, счастья за гранью возможного… Однако правды в твоих словах нет. Иначе бы вопросы были другие. Почему ты ни разу мне не говорил, что я садистка? Жестоко, жестоко, жестоко… это все не то.

Ты видишь свет и идешь к нему. Я вижу тьму и как можно скорее бегу во мрак, ничего не боясь. У меня нет судьбы. У тебя тоже. Но у тех, кто изображен на наших полотнах, все есть. Может, поэтому мы их и любим — ведь те так прекрасны в переломные моменты — жаль, что мы лишены не только надежды.

Поэтому и пишу судьбу, в которой она есть. Много картин, сломанных костей, опасностей и победных улыбок. Дорога этой девушки усыпана ароматной сиренью; она появляется всегда в бурю, под рокот грома и ярость молний. Она — ни я, ни ты, и это так невероятно!..

Перевожу взгляд на твою картину. Ты не изменяешь себе: радостные тона, любовь, чарующая атмосфера и романтика. Кто на этот раз? Та сладкая парочка, бегущая от всех, или, может быть, это король иллюзий и его суженая с детьми? Без разницы. Все это не моя история. Даже не наша, безликая, но счастливая. Тысячи судеб были до, тысячи судеб будут после. Так было всегда, и все проклятое время у меня есть только одно сожаление — то, что мы, Художники судеб, не можем создать себе красивую (отравленную) жизнь.