Художник должен быть голодным

Глава 1

Крыса была хороша.

Жирная, сочная — язык проглотишь. Дерек нетерпеливо поджидал, когда она подрумянится как следует, глотал слюну и представлял, как от души набьет пузо — к крысе полагалась пара стянутых с лотка картофелин, которые пеклись тут же, в золе.

Руки тряслись от предвкушения.

Паршивый на редкость денек такое угощение скрашивало как нельзя лучше: с утра он подрался на рынке, насилу унес ноги, потом едва не попался «серым», да к тому же не ел уже три дня ничего, кроме черствой хлебной корки.

Что сказала бы его почтенная матушка, видя, что сын слоняется без дела и толка по столице; что он дерется на свалках за объедки — жалкие кочерыжки и гнилую картошку; что он обносился до неприличия, а сейчас — вот, извольте, жарит крысу над костерком в заброшенном доме, в какой-то дыре в Застенье? Пожалуй, матушкино доброе сердце не выдержало бы зрелища, как старший и любимый сын, словно последний нищий, обжигает пальцы, переворачивая «вертел» с крысиной тушкой.

Что сказал бы его почтенный папаша на это, Дерек знал вернее, чем часы на Красной башне показывают время. Сначала, разумеется, грязно выругался бы, и будь его воля — выпорол нещадно. Как же — его непутевый сын всегда был позором достойного рода Маллетов, лучших каменщиков Саттории – а теперь и вовсе сбежал, прихватив скопленное тяжкими трудами серебро, потому что хотел, видите ли, изучать математику в университете, а не строить уродливые дома для богатых купцов.

Отправляясь добывать свое счастье и хлеб насущный в Даррею, Дерек мало знал нравы больших городов, но за эти несколько месяцев узнал с избытком. Никто не ждал его в столице трижды благословенной Республики, и в подмастерье без рекомендаций никто не нуждался.

Сначала Дерек, ничуть не огорченный неудачами, спустил все деньги, что имелись, а потом ходил наниматься на любую поденную работу, за гроши, но больше жил воровством.

Иногда он слонялся в университетском квартале, иногда его принимали за продувшегося студента – но без денег делать там было нечего, разве что напиваться в случайных кабаках со случайными людьми, которые не упускали возможности потренироваться в искусстве проделывания дырок в собеседниках. На счастливчиков в черных форменных плащах он смотрел с презрением и завистью, баюкая ее в себе, как дитя.

И так жил он – едва ли сносно, перебираясь в комнатушки все выше и выше, пока не пришла зима, пока не зарядили бесконечные, беспроглядные ледяные дожди, а ночами не стало подмораживать. Пока денег не стало совершенно, и даже чердак в Застенье не сделался ему не по карману.

Он грел руки над жаровней, зорко следил, как крыса румянилась с боков.

— Эй, ты! Эй! Ты что, глухой? — грубый окрик вдруг встряхнул его, и Дерек заозирался: что еще там?

От кирпичной стены отлепилась тень.

— Обед нам подали, ты гля, — сказал тот же голос. — Прям как у богатеев.

Рука, придерживающая «вертел», дрогнула, желудок отозвался особенно остервенелым ворчанием.

Слабого света огня едва хватало – но двоих бродяг он рассмотрел. Был кто-то еще, кто стоял молча в углу, а у одного из них в руках оказалась здоровенная палка с гвоздем.

Дерек попятился, но крысу не выпустил – еще чего, отдавать этим добычу!.. Глаза бродяг тускло и зло мерцали в полутьме.

И тогда он побежал. Перемахнул через оконный проем, приземлился неудачно – под ногу попался камень, но несколько шагов сделать успел, когда на него навалилось живое и тяжелое, дышащее вонью браги, и кулак врезался в челюсть – несильно, но больно. Крысу у него отобрали, наподдав в бок напоследок – а у него и сил не было сопротивляться. Он лежал на куче битого кирпича и смотрел в темное небо, с которого сыпался мелкий, противный дождь.

Поганый вышел денек, как ни крути.

* * *

— Перья, писчая бумага, рисовальная бумага, тонкая, плотная, лучшее качество! Чернила, перья, бумага, сургуч! Голубая бумага, желтая бумага!..

Лавочник вопил так громко, что Дерек остановился поглазеть на то, как он стоит в дверях своей лавки и дерет глотку, расхваливая товар. Товар, наверное, был хорош.

Дерека мутило, знобило и вообще, к стоянию на холодном зимнем ветру он склонен не был. Кутался в чей-то шарф, доставшийся ему обыкновенным способом всех на свете воров, и все-таки смотрел. Что ему до бумаги и перьев?.. Всю ночь он не спал, страдал от дождя и холода, и только под утро смог уснуть под чьей-то лестницей на несколько часов — пока не выгнали, пригрозив позвать стражу.

Ни монетки в его распоряжении не имелось — и никто не отпустил бы ему хлеба или сыра в долг. Разве что продать теплый шарф — и подохнуть если не от голода, так от какой-нибудь инфлюэнцы. Дерек стоял, кусая обветренные губы, и вдруг, сам не зная отчего, схватил с лотка пачку бумаги, что лежала к нему поближе — и припустился по улице.

Лотки, телеги, дроги, кони, голуби в лужах и зеваки по сторонам улицы пестро мелькали и уносились прочь. Он бежал — откуда только силы! — в сторону Застенья, подальше от Бронзового кольца, к Пьяной площади с трактирами, где можно обменять добычу на миску похлебки. Сердце дрыгалось, как на ниточке, кровь стучала в ушах, в боку кололо, а в груди ширилось злое веселье.

Убежал! Смог оторваться!

Он остановился перевести дух посреди площади, у фонтана, откуда набирали воду, напился вволю, заполняя пустой желудок, и двинулся в сторону “Кривого Ро”, где и обменял половину добычи на большую миску супа с чечевицей — конечно же, такая бумага стоила как тридцать мисок, но торговаться ему не хотелось.

А остальное можно было продать и подороже, найти бы только покупателя. Или… Дерек задумался.

Он критически осмотрел себя — грязная и драная куртка без пуговиц — проданы, потертые штаны с внушительной дырой на колене, старый шарф и деревянные башмаки — настоящий бродяга. С этим мало что можно сделать, но он выпросил у Ро щетку и постарался отскрести грязь с самых заметных мест — и даже несколько преуспел в этом деле. Расчесался как мог — пятерней, тщательно умылся в бочке на заднем дворе — и имел отражение уж если не приличное, то хотя бы не самое плачевное. Еще один лист бумаги он обменял на карандаш и доску и отправился на площадь Республики — претворять в жизнь гениальный план по быстрому обогащению.

* * *

Под сводами галереи Тассо было не протолкнуться от народу — и сперва Дерек решил, что местечка он тут не найдет. Здесь продавали и покупали что угодно: пуговицы, ножи, шпаги, чайники, корзины, нижние рубашки, и если торгуешь незаконно — стража мигом вышвыривала вон, наподдав под зад. Но если просто делать вид, что ходишь, рассматриваешь книжонки с популярными песенками и печатные листки — то можно найти тех, кто заинтересуется и его собственным товаром.

— Хотите портрет, господин? Всего серебрушка. И за полчаса!

Толстяк в желтом бархатном колете и тяжелом плаще хмыкнул, покачал головой, сделал рукой однозначный жест — не надо, мол, иди отсюда.

— А вы, господин? Не желаете портрет?..

Высокий, худой мужчина с оспинами на лице презрительно фыркнул, отворачиваясь.

Девчонки же хихикали, улыбались, но тратить деньги не спешили.

Часовая стрелка на Красной башне сделала один оборот, потом два, три — а жаждущих получить недорогое изображение самого себя клиентов так и не находилось. Дерек обошел галерею, потом еще и еще, делая вид, что кого-то ждет, если вдруг в толпе показывались серые плащи. Трепались вокруг о разном: больше о непомерных налогах и войне, которую Республика вела в Рутене, об осадах, битвах и победах, отступлениях и взятых крепостях; о чьих-то любовных делах и новых романах Марко Тьюдо, которые тут же и продавались в прекрасном кожаном переплете.

В толпе толкались солдаты, торговцы, женщины, чумазые дети, слуги, воры и просто любопытные зеваки. Адвокат зазывал клиентов из деревень, обещая скорое и выигрышное решение любой тяжбы. Двое договаривались о дуэли, какой-то моряк расписывал ужасы встречи с пиратами, худой паренек с чернильницей и стопкой бумаги предлагал услуги писаря за умеренную плату, двое судейских крючков искали должника; под ногами сновали кошки и тощие псы, чайки дрались за добычу — словом, Даррея жила, дышала, ругалась, пердела и смердела — как любой другой город.

Дерек подпирал спиной основание арки, поглядывая на площадь с круглой башней магистрата, на купол Канцелярии за ней — тускло-золотой на сером, жирный, как жаба, раздувшая от важности зоб. Если бы Дерек сам строил Канцелярию — и то лучше не придумал бы, чем темная масса гранита и тусклое золото, и колонны, тяжелые, как доспехи — в таких местах сразу должно быть ясно, что тут — власть.

На юге, говорят, иначе — но он никогда не бывал там, где еще оставались руины Ушедших.

Напротив арки остановились слуги с ничем не украшенным портшезом, из которого выглянула женщина в маленькой шляпке с алыми перьями. Вот его шанс!

Дерек подался вперед, улыбнулся самой учтивой и обаятельной улыбкой, поклонился так изысканно, как мог.

— Не угодно ли портрет, моя госпожа?

Слуги зыркнули так недружелюбно, что впору было бы отойти подальше — как бы случайно не почесали бок шпагой да не вытянули палки вдоль хребта, но женщина благосклонно склонила голову, взглянула из-под полуопущенных тяжелых век с любопытством, лукаво, слегка усмехнулась. Качнулись перья в такт движению головы.

— И хороший портрет? — голос у нее был низкий, грубоватый, но приятный.

— Самый лучший! — горячо заверил Дерек. Он торопливо вытащил из кармана маленький клочок бумаги и показал: с одной стороны портрет матушки, которая наливает молоко в кувшин, а с другой — сестренка играет с тряпичной куклой на пороге их дома в Саттории.

Пока женщина со всей серьезностью рассматривала рисунки, он улыбался, радуясь про себя, что изо всех драк выходил — на удивление — с целыми зубами. Но сердце подскакивало и трепыхалось, стучало о ребра безумно, а кровь шумела в ушах.

Это на трактирных девчонок его улыбка действовала к пользе и удовольствию — а тут настоящая дама, какой-нибудь ниарх, судя по шляпе и золотым серьгам. Не о поцелуях речь и не о лишней ложке похлебки!..

— Недурно, мальчик, — перья снова мягко качнулись. — Мне нравится. Рука твердая, хотя и не слишком умелая. Но есть жизнь и стремление — это многого стоит.

Она вернула ему рисунок, и Дерек спохватился, поняв ее согласие:

— За полчаса управлюсь, госпожа!

Он поспешил сесть на каменный парапет и расположить на коленях доску. Света ему хватало, портшез стоял так, что окошко и женщина были хорошо освещены.

На колени ему упала серебряная монета.

Дерек тут же спрятал ее за щекой и принялся за рисунок. Не рисовал он давно — больше полугода, наверное, и боялся, что забыл, как это, но рука вспомнила почти сразу, не дрожала, и набросок получился уверенный, сходство удалось: высокий лоб, слегка горбатый нос, приятно изогнутые полные губы и массивный подбородок. Чуть раскосые светлые глаза и мушка на щеке, завитые локоны чуть прикрывают уши.

Папаша на это сказал бы свое вечное «Что за блажь!» — да и плюнул бы прямо на лист. Не понимал и понимать не хотел. Матушка вздохнула бы тяжело и покачала головой — что за глупости, мальчишке четырнадцать, а он картинки малюет вместо того, чтобы достойным ремеслом заниматься, не для таких, как они, это дело, не разбогатеть на картинках… Для того портрета позировать едва согласилась — недосуг стоять без дела.

Дерек так и не отдал тогда ей рисунок.

Рука дрогнула, и штрих вышел вялым, неубедительным. Патрик бы сказал — переделывай, сопляк, еще бы и за ухо отодрал. Но Патрика тут не было.

С Патриком Йори он занимался тайком, тратил на занятия все деньги, какие смог заработать — и все равно ничего не вышло, все равно отец узнал, отлупил так, что Дерек неделю едва передвигался.

Дерек прогнал носатую, стоящую за спиной тень отца с палкой — и вручил рисунок женщине. Огрехи, конечно же, имелись — да и сразу же стало видно, как безнадежно он исказил пропорции — но женщина почему-то улыбнулась:

— Приходи сюда завтра. Мне понравилось, как ты рисуешь.

* * *

Вкус у чая был странный.

Точнее, это был не совсем чай — Ро подмешал туда что-то крепкое. Ром, скорее всего. Дерек хлебал из большой кружки и больше ни о чем не мечтал — набить желудок и выпить — что еще нужно для счастья? И спать он сегодня будет не под лестницей, на холоде и ветру, а прямо здесь, в общем зале, когда вечером столешницы снимут с козел и постелят тюфяки поближе к огню — в тепле и с полным желудком великолепного рагу.

Та женщина обещала прийти на следующий день — кто ее знает, сдержит ли обещание. Чем дольше Дерек думал об этой красивой аристократке с твердым лицом и накрашенными глазами, тем сильнее хотелось увидеть ее снова. Ей понравился портрет — может, новый выйдет лучше прежнего. И случаются же истории, когда бедные художники попадаются на глаза ниархам!..

Наутро он тщательно умылся в той же бочке, причесал, как мог, растрепанные лохмы и обменял у одного парня свой красный шарф на нарядный, хотя и видавший виды платок.

Но зимняя Даррея, как всегда, куталась в туман, и сырость ползла от реки, а ветер временами становился слишком сильным и холодным для его тонкой куртки. Пока он добирался от Пьяной площади до Тассо, все жалкие попытки хоть как-то привести себя в порядок уничтожил мелкий, противный моросящий дождь.

Разговоры под сводами галереи вокруг гостиного двора были все те же — о железном веке, наступившем так неожиданно, но народу поубавилось — мало любителей шататься по улицам в непогоду. Даже адвоката уже не было.

Она не придет, — почему-то решил Дерек. Он смотрел на мокрую розу ветров, выложенную красной и синей плиткой в самой середине площади — какой луч ведет в нужную сторону? Знать бы.

Руки мерзли, и он грел их дыханием, не решаясь подойти к одной из бочек, где жгли уголь — надо было платить за место, да и прогонят оттуда как бродягу.

Часы отбивали время и убивали день — скоро стемнеет, и уж точно ни о каком портрете речи не будет. Дерек решил, что подождет еще немного и вернется к Ро. Что ж, возможно, он родился на свет, чтобы стать примером всем несчастливцам!

— Эй, ты! — крикнул кто-то со стороны площади, наверняка — приятелю. Дерек поежился, спрятал ладони под мышки и побрел прочь.

— Эй, слышишь? Художник! Тебе говорю, стой!

Через площадь к нему быстро шагал человек в темном плотном плаще, высокой шляпе и при шпаге, и Дерек напрягся, готовый бежать. Но человек улыбался дружелюбно, махнул рукой.

— Ну и куда ты побежал! Я от госпожи. Ты же вчера тут портреты рисовал?

Дерек кивнул осторожно, но все-таки старался держаться от типа с плаще подальше, на всякий случай прикинул — бежать вон в тот переулок, а там направо — затеряется!

— Так вот, мне велено проводить тебя к ней в дом. Она желает портрет, но не желает мерзнуть. Ну? Коли согласен, пошли!

Дерек пощупал свернутые листы бумаги за пазухой — сухие ли? Наверное, госпожа не поскупится на свечи и поленья в камине… Ему представилась красивая комната, залитая мягким светом свечей, дорогие ковры и ткани, какая-нибудь мелкая комнатная собачонка на подушке, и сама хозяйка в роскошном туалете. И монеты, что он получит за работу.

Тип в плаще смотрел нахально и самоуверенно, отчего неприятно укололо под ребра — вот ведь сукин сын, знает, что Дерек согласится. Но голодному художнике перебирать заказы не пристало, и решительным шагом он направился под дождь, стараясь не потерять из виду провожатого.

* * *

Никакой светлой и красивой комнаты не было — Дерек сидел на самой обычной кухне большого дома на Срединной улице, что в Бронзовом кольце, сидел в углу на скамье и ел теплый суп, стараясь не сильно стучать ложкой. Капусты в супе было многовато — вряд ли его подавали хозяевам, но и за такое угощение стоило поблагодарить госпожу.

Медная посуда на крюках отражала огонь большого очага, на малом огне жаровни томился суп для слуг, и пахло дымным теплом, варевом, отдавало мясным душком — кухарка резала, обмазывала перцем и солью куски говядины с рынка и отдавала своей помощнице жарить на решетке. Дерек рассматривал аккуратно разложенные ножи для мяса, рыбы и овощей, тесаки и разделочные доски, противни и сковороды — все почти такое же, как на кухне их дома в Саттории, только места и посуды гораздо больше, да и матушка на кухне управлялась сама — и с хлебом, и с супом, и с жарким по праздничным дням…

— Слышал про монстра из подземелий? — кухарка обернулась к Дереку, вытирая руки о передник. — Который людей перекусывает пополам? — она, видимо, давно ни с кем новым не болтала — и язык ей почесать хотелось сильно. Она расправилась с мясом и принялась за картошку и морковь, а меж делом рассказывала о чудище из катакомб, которое намедни уволокло какого-то зазевавшегося беднягу, да так и съело целиком, с костями — и не подавилось.

— Не знаю, — Дерек пожал плечами. Облизывать миску он не стал, просто аккуратно вымакал остатки хлебом. Тепло и еда до одурения расслабляли, и он готов был заснуть прямо тут, прислонившись к закопченной стене, под веселую трескотню кухарки и сверчков, но в кухню в этот момент заглянул человек, что привел его — уже без плаща и шляпы, в строгой темной одежде.

— Эй, художник, поел? Хорошо. Пошли. Не забудь снять башмаки.

У порога Дерек разулся и по чисто отмытой и блестевшей каменной лестнице поднимался босиком, с каждым шагом все больше ненавидя свои худые, мосластые грязные ноги. Его не должно быть здесь, в этом богатом доме!

Карминно-красный ковер в парадной верхней комнате казался пугающе дорогим, и пришлось обойти его по кромке, не наступая на мягкий ворс с богатым узором.

Дерек так занят был тем, чтобы не сбить ничего с тонконогих столиков, не задеть и не запачкать хрупкие стулья, обитые шелком, не уронить вазу или блюдо из майолики с подставки или не запнуться о порог, что человека в глубине комнаты, у окна, он заметил не сразу.

Человек обернулся к нему — одетый по последней моде, с распущенными светлыми волосами и гранатовой серьгой в ухе, он был красив потрясающе, и Дерек остановился под острым и умным взглядом светлых чуть удлиненных глаз. Картина в простенке подвернулась как нельзя кстати, и Дерек уставился на незнакомых ему стражников, пирующих за столом в трактире.

— Я приобрел ее за десять золотых — и уверен, что через некоторое время она будет стоить втрое больше. Какой свет!.. Никто так не работает со светом, только Мартин Рико. Художник должен тянуться к лучшим образцам, не так ли?

Голос — тягучий и томный, высокий для мужчины и низкий для женщины — оказался знакомым, и Дерек все же отвел взгляд от картины.

На него смотрела госпожа, которую он рисовал накануне. Может, в Даррее принято носить женское платье, чтобы повеселиться? Носят же их бродячие актеры! И на маскарадах, про которые он слышал от приятеля.

— Я не ху… — голос охрип от неожиданности. — Не художник. Нет, госпо… дин.

— Ты тратишь мое и свое время отговорками, — мужчина улыбнулся. — А свет уйдет совсем скоро. — Рисуй!

Он сел в удобное кресло, поставив ноги на маленькую переносную грелку, а Дерек со своей доской, бумагой и карандашом занял место напротив, на низкой скамеечке.

— Как вас рисовать?..

— Так, как видит господин художник, — лукавый взгляд обжег. — Большего я не потребую.

Хорошо, думал он, стремительно, но точно повторяя на бумаге надменный, словно из камня вырезанный профиль. Хорошо! Тени, сначала тени, — шептал в ухо Патрик, — не испорть рисунок, остолоп. Как тени и свет рождают на бумаге этот овал лица, эти кудри и пышное кружево воротника?.. Он не Мартин Рико и никогда не стремился стать им, он знал, что посредственный рисовальщик, да и университет влек со страшной силой — к тому же, в учебе ему отказал отец, считая, что каменщику надобен лишь верный глаз и твердая рука, и достаточно четырех классов обычной городской школы.

— Ты не из Дарреи, верно? — спросил вдруг мужчина.

— Так и есть. Пожалуйста, не напрягайте лицо…

— Ты такой серьезный!

— Если бы был веселым — подался бы в комедианты!

— И дерзкий, — усмехнулся мужчина. — Что же, неужели твоя матушка так просто отпустила тебя в большой город? На портрете она казалась грустной и озабоченной. Наверное, ты был надеждой своей семьи?

Он запомнил!.. Дерек закусил губу.

— Был да сплыл, — буркнул он, но спохватился и продолжил дружелюбнее: — Отец избил меня и сказал катиться куда мне будет угодно. И вот я докатился. Весело помираю с голоду в самом лучшем городе на земле.

Мужчина расхохотался, а Дерек по привычке почесал руку — папашина наука оставила множество уродливых шрамов.

— Умение шутить над собой — одно из лучших качеств характера. И что же, ты собираешься стать живописцем?

— Не… не совсем, — Дерек чуть носом в бумагу не уткнулся, чтобы отросшие космы закрыли лицо. Когда уже с тенью на подбородке уже было нечего делать, поднял взгляд. — Я в университет хочу.

— Изучать юриспруденцию? Или медицину? Медикам необходимо хорошее знание анатомии и умение делать быстрые зарисовки.

Дерек замялся, медля с ответом. Какое дело этому щеголю в кружевах и атласе до мальчишки с улицы, которого подобрали что голодного зверька — покормить, погладить ради забавы — да и отправить восвояси, иначе укусит или утащит ценное. Ему же все равно, что скажет Дерек!

А все-таки никто его не спрашивал, зачем он в этом проклятом городе! Никто и никогда. Дерек так надавил на грифель, что чудом не прорвал лист.

— Механику и математику, вообще-то. Хочу узнать, как строить здания. Ну, такие как Канцелярия и дворец сенаторов. Отец считает, что лучше держать в руках верное дело и кормиться им помалу, чем замахиваться…

Мужчина, не меняя ни позы, ни выражения лица, слегка скосил взгляд и едва заметно нахмурился — это можно было увидеть разве что по чуть иначе расположившимся теням на лбу.

— Такому не учат в университете.

— И где же учат? — пробормотал Дерек, стараясь не показать, что корабль его надежд получил внушительную пробоину и идет ко дну со всей несчастной командой.

— Тебе нужно найти хорошего мастера-архитектора.

— Всего лишь!.. Видимо, они встречаются на каждом шагу.

— Если знать места, — мужчина махнул рукой. — Кстати, меня зовут Марком Танорио. А тебя?

— Я Дерек.

— Без фамилии?

— Какая разница! Без!

— Хорошо, Дерек-без-фамилии, — Марк опять улыбнулся, и значение той улыбки Дерек разгадать не смог — слишком она была загадочной, словно посланной посвященному в некую тайну.

Дерек вернулся к портрету, и оба молчали, пока он не закончил рисунок. Дерек сдул с листа грифельную пыль и отдал его господину Танорио, стараясь не разгадывать по выражению лица, что думает мужчина.

— Сегодня вышло лучше, — сказал тот, но на портрет почти и не взглянул, вынул из кошеля на поясе две монетки. — Будет жаль, если ты пропадешь в этом городе, а, Дерек-без-фамилии?

— Тогда вы единственный, кому до этого будет дело.

Мужчина поднялся с кресла и подошел к окну, задернул плотные занавеси. Откуда-то выбрался большой мордатый кот, ткнулся мужчине лбом в колено, требовательно мяукнул. Марк наклонился к коту и провел рукой по выгнувшейся спине.

— У меня нет привычки подбирать голодных котят с улицы, увы. Иначе котята вырастут и съедят с потрохами.

— Не слишком-то я понимаю ваши речи, господин Танорио.

— Правда?

Было что-то в этом вопросе, в тоне голоса, в повороте головы, отчего Дерека прошиб ледяной пот, во рту разом пересохло, и все вопросы и слова прокисли внутри. Он пытался сообразить, что же хотел сказать этот франт, но видел только красиво изогнутые брови на твердом лице и взгляд, прямой и обжигающий.

— Если я захочу покровительствовать тебе, ты отработаешь каждую полученную монету и возможность.

Дерек сглотнул вязкий ком слюны. Ему вдруг стало ясно, какого рода предложение последует, и он отступил на два шага, потом еще на один — и замер. Конечно, в Застенье о таком говорили — и с восхищением! Попасть в дом к богатому господину считалось удачей невероятной, и о таких историях ходили легенды, о счастливчиках — музыкантах, танцорах — рассказывали как о воплощениях Многоликого.

Дерек сжал свою доску до побелевших костяшек пальцев, глядя в пол, на узор черно-белых плиток, повторявшихся, как дурное и хорошее в жизни — беспорядочно и глупо. Но комната была такой красивой и теплой, за окнами так нудно стучал дождь, и разве не стоит… Да пусть и так — какая разница, если придется спать в тепле и есть каждый день, и скопить на учебу!..

Он улыбнулся.

— И как мне придется отрабатывать, господин Танорио?..

Голос предал его — и сделался хриплым и ломким.

— О Многоликий! — мужчина вдруг рассмеялся. — Ты симпатичный, но не настолько! Когда ты последний раз мылся? Не отвечай, — он махнул рукой.

Уши мгновенно вспыхнули, и еще на два шага Дерек отступил назад, уже не слишком смущаясь ковром.

— Мне не нужен любовник. И слуга мне тоже не слишком-то нужен, но вот моему другу необходим посыльный — честный и исполнительный малый. Если ты способен устоять и не стащить чужое добро и много работать — я могу отправить тебя к нему.

— Я… — Дерек переступил с ноги на ногу, прямо по прекрасному узору на ковре. В меркнущем свете лицо господина Танорио сделалось алебастровой маской — неживой, равнодушной и идеальной. Картины пышной и сытой жизни развеивались, как табачный дым — такие же призрачные и горькие.

Дерек глубоко вздохнул — разочарование обрушилось ледяным осенним ливнем, потрогал узел платка, посмотрел на свои худые ступни.

— А бить не будут?..

Господин Танорио пожал плечами:

— Зависит от тебя.

Мгновение Дерек колебался, но вот чаша весов склонилась, и он выдохнул:

— Я согласен, господин. Спасибо!

— И замечательно. Родрик даст тебе адрес. Найдешь его в караульне справа от задней двери.

Дерек поклонился, и только сейчас понял, что ребра монет больно врезались в ладони, сжатые в кулаки.

Оставаться дольше ему не стоило, к тому же, в комнате появились слуги с огнем — зажечь свечи. Так же аккуратно, как пришел сюда, Дерек пробрался к двери, и не удержался — обернулся в последний раз взглянуть и на комнату, и на хозяина ее.

— Да, кстати, — вдруг произнес мужчина, поймав его взгляд. — Мой друг — мастер-архитектор.

И Дерек мог поклясться, что господин Танорио подмигнул ему с видом заправского заговорщика.

2020 год