Хрустальные глаза

Глава 1

Впервые его глаза «треснули» в 13 лет. При этом оба сразу. Это было мучительно больно. Но вовсе не эта боль перевернула с ног на голову его жизнь в тот злополучный день. Когда зрение мальчика вернулось в норму, то он обнаружил, что от обеденного стола, за которым он сидел вместе со всей своей семьей, а еще от стены напротив, ничего не осталось. Лишь уродливые обугленные останки. И пронзительный звук взрыва, его первого, который навсегда засел у него в голове. Ведь в нем были перемешаны еще и… какие-то прочие звуки. Которые он не смог разобрать. Или не захотел. Важно было совершенно не это. Тогда он понял, что его жизнь вот-вот кардинально изменится. И далеко не в лучшую сторону.

В течение следующих двух изнурительных лет доктора, ученые и даже военные со всего мира пытались разгадать загадку, таящуюся внутри его глаз. Но раз за разом хрупкий, еле различимый треск обрывал их жизни. Сердце мальчика уже давно закрылось и никак не хотело реагировать на происходящие пред его глазами трагедии. Всякий раз, что он пытался вспомнить те годы, то видел лишь чьи-то черные, будто покрытые слоем пыли и гари образы. Были ли то люди? Тяжело было сказать. Такая тьма долгое время окружала его, пока он сменял одно место пребывания за другим: сначала окружающие наивно полагали, что если просто заставлять юношу держать глаза закрытыми, то их проклятье не проявится.

Удивительно, но для тех, кто поспешно сделал такие выводы, стал неожиданностью тот факт, что проклятье глаз, погруженных в бездонную тьму, лишь набирало силу. А потому, когда они собрались в зале и начали праздновать свое «открытие», то оказались совершенно беспомощны перед чередой разрушительных последовательных взрывов, итогом которых стало полное разрушение всего трехэтажного здания приюта.

— «Чешеться, чешеться…» — его глаза, лишенные света, уже долгое времени кровоточили и нещадно болели. А в тот день… перестали.

Он нес лишь смерть и разрушение, его взгляд забирал чужие жизни и разрушал все, над чем они так усердно работали. А на нем самом не оставалось и царапины после всех этих бесчинств. Люди опасались его и не рисковали подходить близко, вместо этого бросаясь упрёками и оскорблениями. Его часто звали чудовищем. Но сам он считал, что стал Богом! Поддавшись столь наивной мысли, следующий год он всячески пытался скрываться и бороться с теми силами, что ранее желали его заточения и смерти. Но если его глаза были способны собираться вновь, сколь раз бы не разрушались, то вот его сердце оказалось сделано из обычной человеческой плоти и наполнено такой же кровью. Наблюдая, как все те, кто был хоть на каплю к нему добр и проявлял сочувствие, исчезали из его жизни из-за этой проклятой силы, он, наконец, сдался.

Он сдался как телом, так и духом. В тот день во всем городе трубили о гордости местной полиции и военных, что смогли, после долгой и упорной борьбы, пленить чудище. Но, на самом деле, он пожелал уйти на своих условиях: сам до конца не понимая, к чему он это делает, он выбрал отдаленные руины уже давно вымершего и разрушенного города и решил провести свои последние дни там. А когда жажда и голод замучили бы его, то его ужасная жизнь и оборвалась бы.

***

Уже сам путь до этого, позабытого и проклятого всеми места оказался непростым и отнял у него много сил. Но вот, на исходе пятого дня своих странствий, он нашел-таки то место, что, как верил, способно будет его принять. То был внушительный кратер, оставленный бомбой, что обрушилась на этот город еще много лет назад и прервала его привычную жизнь.

— «Хрустальный кратер», — так его назвал наш герой, видя в этой дыре отражение и собственной судьбы.

Сложив в самом центре небольшую горку, он, с какой-то глупой горделивостью, забрался на неё, будто покорил, и лег спать, в надежде больше никогда не проснуться.

Но утром следующего дня он даже не услышал, ни привычного рокота в своем животе, ни малейшего чувства жажды. Открыв свои глаза и узрев пред собой лишь огромное море света, он даже на секунду поверил, что такому как он суждено было оказаться в раю. Но за что? Неужели лишь за то, что он так безропотно пережил и принял все эти страдания? Нет. А потому, когда лучи солнца перестали так ослепительно сиять, то ему удалось узреть и понять, что он до сих пор находился в центре того же кратера. А вокруг были лишь тишина и изуродованные очертания прежнего, наверное, полного жизни и звуков, города.

Следующие за этим пару месяцев, или лет… черт, кто знает, может даже десятилетий (!), он провел в одиночестве, день за днем так и пронизывая округу своим губительным взглядом. От скуки и безысходности он даже начал проводить уже свои собственные изыскания, желая… А чего он желал на тот момент? Неужели детское желание «открывать новое» вдруг заиграло в нем в тот момент? Может быть, а может и нет. На самом деле, всякий раз, когда он вспоминал вот так об этом и задумывался в схожей манере, ему было глубоко плевать на причины. Ему было плевать и сейчас, а потому вот вам вместо этого голая статистика: максимум взрывов, что он мог совершить в день — десять… сотен. Всё зависело от силы, а потому он мог хоть очередью выпускать эту проклятую энергию из глаз. Более объективно было судить по числу полных разрушений глаз за день. Их происходило всегда не более десяти. После десятого раза скорость восстановления глаз понижалась катастрофически, а потому он вынужден был как дурак сидеть на своей горке, в полной темноте, с глазницами набитыми растрескавшимся хрусталем и покорно ждать, пока процесс не закончится.

— «Взрывать глаза столько раз в день… Эх, а ведь были времена, когда мучительная боль от этого процесса оставляла меня без чувств на целые сутки! А теперь основной проблемой были скорее потеря зрения и кровь, пачкавшая лицо».

Кстати, о ней и вообще о его теле: такая аномалия, как бесконечная безвредная потеря крови, была свойственна лишь головной части тела. Если опускаться ниже, то когда красной жидкости вытекало слишком много, то он просто вырубался, где-то на день. Или два. Или на неделю? Ему тяжело было судить о течении времени, находясь в бессознательном состоянии, ха.

— «Но разве люди не должны умирать от кровопотери? — думал он. — Ну, видимо, нет. По крайней мере, такие люди, как Я. А осталось ли от меня еще хоть что-то человеческое?»

Казалось бы, вот так мысль! Она точно должна была надолго захватить его внимание и занять много времени на раздумья. Но он еще в первый день понял, что оказался неким подобием биоробота: его тело всячески парадировало человеческую жизнедеятельность, вот только когда оно оказывалось при смерти, то использовало поглощенную ранее с помощью глаз материю, дабы привести свой механизм в порядок.

Ну что, поверили в такой бред? Звучит крайне изобретательно, но, как и повторялось ранее: мальцу тяжело было судить о процессах, протекающих в собственном теле, когда вместо наблюдения за ним, он находился без сознания. Эти выдумки просто нравились ему. Нравились… Да.

— «Стоп, а что еще мне в жизни до сего момента нравилось?»

Еще один философский вопрос, оставленный без ответа: быть может, пару лет назад, он бы вам что-то и поведал, радостно и увлеченно виляя своим хвостиком, но сейчас все для него уже перемешалось в одну ненавистную и тяготящую кашу.

***

Проживая столь бредовые дни, без единой надежды на изменение, он надеялся, что в один момент его мозг окончательно сдастся и превратит это существование в сон. Но, как оказалось, рано еще было так говорить.

— Что за? — лишь удивленно произнес он, наблюдая, как последняя трещина на его правом глазу никак исчезала.

Теперь он видел все через правый глаз, как через надломленное стекло! Признаться честно, он не до конца уже понимал, как должен реагировать на подобное. Глаз все не восстанавливался и не восстанавливался, хотя уже и прошло немало времени.

— «Может быть виной тому стало перенапряжение? Но тогда почему левый глаз до сих пор не вредим?» — думал он.

Сколько бы он в нем не копался, не мог найти внешней причины. Не зная, к чему больше обратиться, он решил, что это может означать, в конце концов, лишь одно — его собственный конец близок. Любая машина и чудовище, рано или поздно, но останавливается, пришел и его черед. Сначала он желал провести это время так же, как и всегда: просто сидя на своей горке в центре огромного кратера внутри полуразрушенного города. Но тут в его жизнь вмешалось «нечто»: после долгого искажения и частичной слепоты, треснувшая часть, наконец, подарила ему свет. Но это был слегка необычный свет: он был похож на золотую нить, тянущуюся далеко, будто, за пределы самого города. Изначально, он не решался преследовать это явление, хоть то и явно указывало ему путь. Однако мысль о прогулке напоследок показалась ему неплохой.

В день, когда он снова направился в путь, к нему каким-то странным образом вернулись и человеческие чувства жажды и голода. Не лучшие напарники в пути, но они не вызвали внутри его тела и малейшего болевого отклика. А потому он продолжил путь, не обращая на них внимания. На этот раз, тщательно и вблизи разглядывая останки этого места, он подмечал для себя всё больше нового и удивительного: каждая постройка, или даже её малейший осколок, в этом городе несла свою историю. Пекарни, школы, театры и простые дома когда-то наполняли это место. На некоторых стенах жилых домов сохранились нелепые детские каракули, а глубоко внутри здания оперного театра ему удалось найти до сих пор целый рояль. Только неработающий.

— «Дружище!» — хотел он сказать ему и похлопать по спинке, но это было излишне.

Нити света, исходящие из его глаза, отвечали этому порыву и вились вдоль пути, будто подражая движениям людей на улицах этого города. Иногда они даже не боялись обретать их форму, хоть и теряли её почти через мгновение: купцы, родители с детьми, полиция, дворянство и высший род. Все они и даже их кареты и лошади наполняли это место светом. И все они пропадали, прямо как в тот день, когда так произошло на самом деле. Пока на фоне всего этого в его больной голове играла навязчиво счастливая репетативная мелодия.

После такого представления, он верил, или хотел верить, что эти нити несут ему какое-то послание. И был прав, но никак не ожидал, что этим посланием станет Она: после того, как этот город дожил свой последний день, лишь один образ из золотых нитей сохранился. Это была девочка, лет 8 от роду. Вместо верхней одежды всё её тело покрывал один большой, хоть уже и порванный во многих местах, плащ, который точно был бы серым, жалким и неприметным, если бы не золотой свет. И как только эта девочка, казалось, поняла, что оказалась совсем одна, то вдруг обернулась к нему и помахала рукой, будто зовя за собой. В следующий момент все золотые нити окружили его и помчались вперед, красочно расписывая этой девочке дорогу. То было золотое море, а она, как в чудесной сказке, шагала по нему без страха навстречу неизвестному. Божественная мелодия, в такт ей, перешла в финальный акт и вещала напрямую в его голову, не ведая ограничений.

Не в силах смотреть, и не в силах отвести взгляд, не в силах что-то услышать, он вдруг заметил, как уже на его левом глазе открылась небольшая трещина, а такая же в правом начала расти. Но кроме этого из них так же внезапно начали вырываться схожие золотые нити, что уже украшали всё вокруг, и они стали тянуть его за собой. Из последних сил схватившись за голову, ему удалось плотно ухватить эти волокна, которые на ощупь были подобны льняным, и с силой их вырвать. Песнь небес прервалась. Он тяжело дышал, а золото незримо утекало из его рук. Впервые он почувствовал, будто нашлось что-то в этом мире, способное его напугать. Вся эта непреодолимая воля, что сама тянула его тело и вела ноги в путь за ней, создавшая ранее эти золотые нити, от которых теперь и следа не осталось. Мир вокруг него потихоньку погружался во тьму ночи, впервые за долгое время. Ведь впервые он что-то почувствовал. Впервые начал замечать и обращать внимание на то, что происходит вокруг.

— Какая там смерть, если эти нити даруют мне жизнь? — лишь нелепо вопросил он, не ожидая ответа.

В ответ он услышал хихиканье, которое явно принадлежало той девочке. Хоть он и не видел её, но мог поклясться, что это была она: стоя за стенкой, она высовывалась лишь наполовину и прикрывала свой рот ладонью, пока её глаза расплывались в улыбке. Как не искал он этот образ, но не мог найти, пока в его голове еще большим эхом звучал этот смех.

Глаза! Вдруг он понял, что пришло время очередного взрыва. Но если раньше он без зазрения совести выпускал всю эту буйную энергию в сторону города, а затем по-ребячески наслаждался видом взрыва, то теперь не знал, куда взглянуть. Однако этот звук, что уже перерос в дикий гул внутри его головы, подсказывал ему одно решение. Он, наконец, вновь увидел её, но улыбка на её лице быстро сменилась испугом, а потому, собрав оставшуюся волю в кулак, он задрал свою голову вверх и взрыв прогремел высоко в небесах. Впервые он сумел предсказать это и спасти округу от разрушения, но почти поддался сиюминутной слабости. Видя, как девочка растеряно оглядывается вокруг, боясь заглянуть ему в глаза, он лишь сумел выдавить из себя небольшую усмешку:

— Не бойся ты так, я лишь глупый... взрослый, наверное, который не всегда может себя контролировать! — произнес он с невинной улыбкой.

Её взгляд теперь оказался прикован к нему, а его пронзительность смущала нашего героя, а потому он решил попытаться мило погладить эту малышку по голове. Но та в ответ лишь схватила его за руку и перевела свой взгляд в сторону. Взглянув туда, он заметил, что дальше город прерывался, а за ним был совершенно неведомый для него ранее пейзаж.

— Но ведь раньше это место окружала огромная пустыня! — удивился он, разглядывая раскинувшиеся вокруг, казалось никем нетронутые леса и луга. — Эй, а ты куда?

Девочка вдруг отпустила его руку и рванула в ту сторону. Неожиданно она пропала на полпути, но, не успел он переволноваться, как она тут же возникла на отдалённом холмике поодаль. Её улыбка и высунутый язык явно говорили что-то вроде: «Догони, если сможешь, дядя!».

— Никакой я не дядя, у меня даже борода ни разу в жизни еще не росла — усмехнулся он про себя и неспешно направился в её сторону.