Хроники Вольсбургской скверны

Глава 1

Глава I.

«Из всех демонов Хаоса самый опасный тот, который носит мундир и заполняет формуляры. Ибо мечом можно убить зверолюда, молитвой — изгнать демона, но против бюрократа, вооружённого печатью и чернильницей, бессильны и меч, и молитва».

— Приписывается Магнусу Благочестивому. Подлинность цитаты не подтверждена. Дело о проверке подлинности цитаты направлено на доработку.

В мрачной тьме Старого Света, где леса Остланда скрывают в своей чащобе зверолюдов, а в тенях городов зреют культы Темных Богов, имперский город Вольсбург всегда казался оплотом серой, неприметной стабильности. Здесь, под вечно свинцовым небом, проливающим на покосившиеся фахверковые дома холодные слезы, жизнь текла медленно и уныло. Горожане молились Зигмару, платили налоги курфюрсту и старались не смотреть в сторону великого леса, откуда по ночам доносился вой.

Но истинная угроза для Вольсбурга пришла не из чащоб. Она не скалила клыки и не сжимала в руках ржавые топоры. Она прибыла в роскошной карете, украшенной гербами высшего имперского Магистратума. Угроза носила бархатный камзол, пахла дорогим парфюмом из Альтдорфа и отзывалась на имя Филлипус Фалькенхайн.

Фалькенхайн был столичным ревизором, Высшим Лордом-Дознавателем, человеком с безупречной репутацией и улыбкой, от которой в жилах стыла кровь. Никто в Вольсбурге, даже жрецы Церкви Зигмара, не догадывался, что под шелковой рубашкой высокопоставленного чиновника бьется сердце, всецело отданное Тзинчу — Великому Архитектору Судеб, Владыке Перемен и Богу Хаоса, чьим извращенным планам нет числа. Тзинч питается не только кровью и резней. Он питается амбициями, интригами, ложью и — что самое страшное в масштабах Империи — бесконечной, сводящей с ума бюрократией.

Фалькенхайн не стал чертить богохульные руны на площадях или призывать демонов. Ему это было не нужно. Вместо этого он обратил свой взор на городскую Прокуратуру — ведомство, обязанное следить за законом, искоренять скверну и защищать порядок. И для своего великого эксперимента он выбрал трех идеальных кандидатов, трех чиновников, чьи пороки и глупость стали идеальной почвой для семян варпа.

Первым был Констант Байкулов — Прокурор Вольсбурга. Если бы Смерть решила сменить черный балахон на чиновничий мундир, она выглядела бы в точности как Байкулов. Высокий, неестественно тощий, словно жердь, обтянутая пергаментной кожей, он возвышался над подчиненными, как богомол над муравьями. На его крючковатом носу покоились узкие очки в стальной оправе, за стеклами которых скрывались холодные, рыбьи глаза, лишенные даже намека на эмпатию. Байкулов был хамом абсолютным, рафинированным. Он презирал всех: от последнего нищего до бургомистра. Каждое его слово было пропитано ядом и желчью.

Двумя его заместителями были люди под стать своему начальнику, хотя внешне являли собой его полные противоположности.

Микель Спиридонов, первый заместитель, представлял собой уродливого коротышку с необъятным пузом, которое, казалось, вот-вот порвет пуговицы его расшитого золотом жилета. Спиридонов страдал прогрессирующей плешью — редкие сальные волосы были жалко зачесаны набок в тщетной попытке скрыть блестящую макушку. Но главным его отличием было феноменальное, космическое самомнение, которое никак не вязалось с его ужасающим косноязычием. Спиридонов не умел связно говорить. Его речь представляла собой кашу из канцеляризмов, нелепых междометий и мычания, однако он искренне считал себя величайшим оратором Империи и мыслителем уровня самого Магнуса Благочестивого.

Вторым заместителем был Конрад Чудаев. Если Спиридонов был просто пузатым, то Чудаев являл собой гору колышущегося, потного жира. Он был настолько необъятен, что для него пришлось заказывать специальное кресло, усиленное стальными балками и гномьими заклепками. Чудаев был туп, как огр, а возможно, даже тупее. На его фоне даже самый обыкновенный дикий орк, объевшийся дурманящих грибов, мог бы показаться утончённым диалектиком и знатоком придворного этикета. Он имел лишь одну страсть в жизни, одну всепоглощающую, почти религиозную привязанность — он обожал орать. Его крик, срывающийся на поросячий визг, сотрясал стены Прокуратуры с утра до вечера. Он орал на писарей, на уборщиц, на приходящих просителей. Он орал не потому, что был недоволен, а потому, что только так чувствовал свою власть.

Именно эту троицу Фалькенхайн, перед тем как отбыть обратно в Альтдорф, пригласил в свои покои. Никто не знает, что именно произошло за закрытыми дубовыми дверями. Известно лишь, что Фалькенхайн вручил им «Новый Кодекс Судебного Делопроизводства» — фолиант невероятной толщины, страницы которого были исписаны странными, слегка мерцающими чернилами. Фалькенхайн убедил их, что истинная власть кроется не в мече правосудия, а в бумаге. Что каждый житель Вольсбурга — потенциальный преступник, и лишь бесконечные проверки, отчеты и формуляры спасут город от падения.

Скрытая магия Тзинча, заложенная в словах и строках Кодекса, начала медленно, но верно отравлять разумы троих чиновников. Варп не даровал им щупалец или рогов — он гипертрофировал их худшие качества, превратив их деятельность в настоящий, концентрированный хаос.

Прокуратура Вольсбурга преобразилась. То, что раньше было карающим мечом Империи, превратилось в цирк абсурда и бумагомарания.

Настоящие преступления теперь никого не волновали. Если в переулке культисты Слаанеш устраивали кровавую оргию, а стража приносила донесение об этом в Прокуратуру, дело не возбуждалось. Почему? Потому что рапорт был написан чернилами цвета «осенней грязи», а согласно параграфу 415/B Нового Кодекса, рапорты о ереси должны подаваться строго чернилами цвета «воронова крыла», и обязательно в восьми экземплярах, причем каждый экземпляр должен быть заверен печатью из синего воска, расплавленного девственницей при свете луны Маннслиб. Разумеется, пока стража искала нужный воск и девственницу, культисты успевали раствориться в ночи.

Деятельность прокуратуры превратилась во вращение гигантского, бесполезного колеса. Писари сходили с ума, исписывая километры пергамента. Здание ведомства потонуло в бесконечных стопках бумаг. В коридорах стоял невыносимый запах гниющей целлюлозы, кислого пота и сургуча.

Байкулов упивался этим. Он сидел в своем огромном кабинете, напоминающем склеп, и методично издевался над подчиненными.

— Вы, кусок недопереваренного сквига, — цедил сквозь зубы Прокурор, поправляя очки на переносице, глядя на дрожащего следователя. — Ваш рапорт на то, что барон фон Рауб ворует из городской казны, оформлен отвратительно. Посмотрите на отступы! Вы оставили три пальца от левого края, а нужно — три с половиной! Вы что, слепой инвалид? Вы дегенерат, возомнивший себя законником? Вон из моего кабинета! Написать объяснительную на пятидесяти листах о том, почему вы не умеете мерить расстояние пальцами! И чтобы к утру было у меня на столе! Иначе я отправлю вас чистить нужники в казармах стражи!

В соседнем кабинете восседал Спиридонов. Пузатый коротышка пыжился, раздувая щеки, и пытался проводить «инструктажи» с молодыми дознавателями.

— Э-э-э... значится так... субъективно говоря, в рамках превалирующей компетенции, — мычал Спиридонов, обильно брызгая слюной и почесывая плешь. — Когда мы... э-э-э... как его... консолидируем аспекты правопорядка, вы должны, ну, это самое... понимать глубину наших глубин! Ибо, как сказал этот... философ... ну, который еще с бородой был... закон — это вам не это! Поняли, тупицы?! Я вас, э-э-э, научу родину любить в рамках процессуального, значится, кодекса! А кто не понял — тот, э-э-э... гнусная инсинуация!

А этажом ниже буйствовал Чудаев. Его утробно-визгливый рев разносился по всей улице, пугая бродячих собак и заставляя прохожих в испуге сотворять в воздухе знак Молота.

— ГДЕ СПРАВКА НОМЕР СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ДРОБЬ БЕ-Е-Е-Е!!! — орал необычайно жирный заместитель, багровея так, что казалось, его голова сейчас взорвется кровавым фонтаном. Его подбородки тряслись в унисон с его яростью. — ВЫ ЧТО, ТВАРИ, РЕШИЛИ МЕНЯ ДО КОНДРАШКИ ДОВЕСТИ?! Я ВАС ВСЕХ НА КОЛ ПОСАЖУ! Я ВАС В СМОЛЕ СВАРЮ! ПОЧЕМУ СКРЕПКА НА ДЕЛЕ РЖАВАЯ?! Я ТЕБЕ ЭТУ СКРЕПКУ В ГЛОТКУ ЗАБЬЮ, МЕРЗАВЕЦ!!!

И так каждый день. Ни одно реальное дело не доходило до суда. Преступность в Вольсбурге росла, контрабандисты чувствовали себя вольготно, но на бумаге, в отчетах, которые троица отправляла в столицу, Вольсбург был самым безопасным и законопослушным городом Империи. Тзинч смеялся в глубинах Имматериума, питаясь этой извращенной, бесполезной возней. Глупость, жадность и хамство чиновников служили Темному Богу лучше, чем клинки воинов Хаоса.

Прокуратура стала мертвым, разлагающимся органом, чья единственная цель заключалась в создании новых проблем ради иллюзии их решения.

В один из таких дождливых, унылых дней, когда туман полз по брусчатке, словно живое существо, в Вольсбург через западные ворота въехал скрипучий почтовый дилижанс. Лошади, покрытые мыльной пеной и грязью, тяжело всхрапывали. Из дилижанса, лязгнув дверцей, вышел молодой человек.

Его звали Вильгельм Коль.

Он был молод, но его глаза уже видели достаточно дерьма этого мира. Коль был новоиспеченным младшим следователем Магистратума, переведенным в Вольсбург из суровой провинции Мидденланд. За его плечами была учеба в Университете Альтдорфа, участие в нескольких рейдах против банд мутантов в Драквальде и искренняя, обжигающая вера в Закон и Справедливость. Он верил, что прокурор — это щит Империи, разящий клинок, оберегающий простых людей от скверны и беззакония.

Путешествие Коля было долгим и изнурительным. Дороги Остланда весной представляли собой непролазное месиво из глины и воды. Карету несколько раз вытаскивали из канав, один раз пришлось отбиваться от стаи голодных волков. Коль не спал двое суток. Его дорожный плащ, некогда глубокого синего цвета, был щедро заляпан грязью, высокие сапоги потяжелели от налипшей глины, а под глазами залегли глубокие тени усталости. Темные волосы были растрепаны ветром.

Но он не собирался отдыхать. Чувство долга гнало его вперед. Вытащив из кареты свой тяжелый сундук и потрепанный кожаный портфель с верительными грамотами и рекомендательными письмами, Коль, не заходя в таверну, направился прямиком к монументальному зданию городской Прокуратуры.

Здание впечатляло и одновременно подавляло. Огромные каменные колонны почернели от времени и копоти. Каменные горгульи на карнизах, казалось, насмешливо скалились, провожая взглядом каждого входящего. Над массивными двустворчатыми дверями висел выцветший герб с изображением весов и меча.

Войдя внутрь, Коль поморщился от ударившего в нос запаха пыли, плесени и пота. В просторном холле царил хаос. Десятки людей — крестьян, купцов, стражников — толпились у небольших окошек, пытаясь подать какие-то бумаги. В ответ из окошек летела ругань писарей и пачки отклоненных ходатайств. Где-то наверху истошно визжал чей-то голос, грозясь расчленить всех присутствующих за неправильный размер полей в докладе. Это был Чудаев, но Коль об этом еще не знал.

Младший следователь проложил себе путь сквозь толпу, предъявил свой жетон секретарю — запуганному, дерганому старичку с чернильными пятнами на носу — и потребовал аудиенции у руководства.

— В-вы к господину П-прокурору? — заикаясь, спросил старичок, с ужасом глядя на грязные сапоги Коля. — Ох, Зигмар милосердный... Ожидайте...

Ждать пришлось добрые два часа. Коль сидел на жесткой деревянной скамье в холодном коридоре, слушая, как где-то монотонно тикают часы и скрипят перья десятков писарей. Он был голоден, его мышцы ломило от дорожной тряски, но он терпел, мысленно проговаривая речь, в которой собирался заверить начальство в своей безоговорочной преданности делу.

Наконец, двери из красного дерева распахнулись, и Коля пригласили в кабинет.

Кабинет Прокурора Байкулова был огромен. Стены от пола до потолка были уставлены шкафами, до отказа забитыми папками с делами. На окнах висели тяжелые бордовые шторы, почти не пропускавшие дневной свет. Помещение освещалось десятками свечей, отчего тени в углах казались живыми и извивающимися.

За массивным столом из темного дуба сидел сам Констант Байкулов. В свете свечей его худое, костлявое лицо казалось черепом, обтянутым желтоватой кожей. Стекла его очков зловеще блестели. Слева от стола, в глубоком кресле, развалился Микель Спиридонов. Его короткие ножки в дорогих чулках едва доставали до пола, а пузо лежало на коленях, словно отдельное живое существо. Спиридонов громко дышал через рот и ковырялся в зубах серебряной зубочисткой.

Коль вошел, остановился в трех шагах от стола, выпрямился, несмотря на усталость, щелкнул каблуками грязных сапог и отдал салют.

— Младший следователь Вильгельм Коль прибыл для несения службы во благо Империи и Закона, Ваше Высокоблагородие! — громко и четко произнес он, протягивая свой портфель с документами. — Вот мои верительные грамоты из Мидденхейма и Альтдорфа.

В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина.

Байкулов даже не взглянул на протянутые документы. Его рыбьи глаза медленно, с брезгливым прищуром, опустились на сапоги Коля, затем скользнули по заляпанному грязью плащу, по мятому воротнику рубашки и, наконец, остановились на лице следователя. Губы Прокурора скривились в гримасе искреннего отвращения, словно перед ним стоял не служитель закона, а кусок смердящего навоза.

Спиридонов перестал ковыряться в зубах, вытаращил свои поросячьи глазки и издал звук, похожий на сдавленное бульканье.

— Это... что? — тихо, с ледяным презрением спросил Байкулов, обращаясь словно бы в пустоту.

— Младший следователь Коль... — начал было Вильгельм, сбитый с толку реакцией начальства, но его грубо оборвали.

— Молчать! — рявкнул Байкулов, не повышая голоса, но с такой силой, что Коль инстинктивно вздрогнул. Тощий Прокурор медленно поднялся со своего места, опираясь длинными, похожими на паучьи лапы пальцами о столешницу. — Я спрашиваю не кто вы. Я спрашиваю, что это за вопиющее, немыслимое оскорбление, которое сейчас оскверняет паркет моего кабинета?!

Коль непонимающе моргнул. Он оглянулся, решив, что за ним вошел кто-то посторонний, но сзади была лишь закрытая дверь.

— Я... я только что с дороги, господин Прокурор, — попытался объяснить Коль, чувствуя, как внутри закипает недоумение. — Дороги размыло, карета застряла в грязи у самого...

— Дороги?! — процедил Байкулов, и в его голосе зазвучал неприкрытый яд. Он вышел из-за стола и приблизился к Колю, нависая над ним. От прокурора пахло пылью и старыми архивами. — Меня не волнуют дороги! Меня волнует то, что в храм правосудия, в оплот имперского закона заявляется чучело! Оборванец! Нищий бродяга, от которого разит конским потом и придорожной грязью! Вы посмотрите на свои сапоги, Коль! Вы принесли на них половину провинции в мой кабинет!

— Э-э-э... абсолютно, значится, солидарен! — внезапно встрял Спиридонов, тяжело поднимаясь из кресла и почесывая плешь. Он подошел поближе, презрительно разглядывая молодого следователя снизу вверх. — Это... как его... деградация субординации! Вы, молодой человек, нарушаете, ну, этот... базис эстетического регламента! Как мы можем, э-э-э, доверить вам репрезентацию закона, если вы, ну, выглядите как хряк, который валялся в... этой... ну, в грязи, во!

Коль стиснул челюсти. Его учили выслеживать культистов, распутывать сложные дела об убийствах, выживать в лесах, кишащих зеленокожими. Но его не учили тому, как реагировать на двух безумцев, которых волнует только чистота его сапог после недельного путешествия по худшим дорогам Старого Света.

— Виноват, Ваше Высокоблагородие, — стараясь держать себя в руках, произнес Коль, хотя его голос дрогнул от сдерживаемого гнева. — Но я прибыл немедленно, как только моя карета въехала в город, чтобы доложить о прибытии и приступить к работе. Я могу расследовать дела, я привез рекомендации от ...

— Подотритесь своими рекомендациями! — выплюнул Байкулов, его лицо исказила отвратительная, ассиметричная ухмылка. Он поправил очки, в которых отразилось пламя свечей. — Вы думаете, что ваш провинциальный энтузиазм кому-то здесь нужен? Вы думаете, что ваше умение махать железками важнее Устава Внешнего Вида Сотрудника Прокуратуры, параграф три, пункт восемь?

— Но... закон... преступность... — попытался вставить слово следователь.

— Закон — это мы! — с пафосом, брызжа слюной, выкрикнул Спиридонов, поднимая короткий палец вверх. — А вы — э-э-э... некомпетентный... как его... субъект! Вы, значится, дискредитируете нашу, ну, эту... ауру! Ваш плащ... он же не синий, он... грязный! А по кодексу, э-э-э, цвет должен быть, ну, индиго! Вы понимаете, что такое индиго, деревенщина?! Это, э-э-э... спектральная квинтэссенция!

Байкулов брезгливо взмахнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Достаточно, Микель. Этот молодой идиот не способен постичь высоких стандартов нашей работы. Слушайте меня внимательно, Коль, — Байкулов наклонился так близко, что следователь почувствовал холод, исходящий от его кожи. — В моей прокуратуре работают только безупречные люди. Безупречные во всем, от каллиграфии до чистоты воротничка. Вы сейчас являете собой оскорбление моего эстетического чувства и позорите ведомство фактом своего существования.

Прокурор развернулся, подошел к своему столу и брезгливо кончиками пальцев взял портфель Коля, после чего бросил его обратно прямо в грудь следователю.

— Пшел вон, — тихо, но с непередаваемой злобой сказал Байкулов. — Отправляйтесь в свои покои. Отмойтесь. Вычистите свою убогую одежду. Научитесь завязывать галстук так, чтобы узел не напоминал петлю висельника. Напишите объяснительную на двадцати страницах о том, почему вы посмели явиться к руководству в непотребном виде, используя чернила строго синего цвета. И только после этого, если я буду в хорошем настроении, я, возможно, позволю вам переступить порог этого здания. А до тех пор — вы для меня пустое место. Свободны!

Коль стоял, оглушенный этим бредом. Его разум, привыкший к логике и суровой справедливости, отказывался воспринимать происходящее. Он ожидал приказов о поимке опасных преступников. Он ожидал погружения в материалы нераскрытых убийств. Вместо этого два высших чина города отчитывали его, как нашкодившего школяра, за дорожную пыль, жонглируя нелепыми словами и упиваясь своей мнимой властью.

Он хотел возразить. Хотел сказать им, что они обезумели. Но дисциплина, вбитая годами муштры, взяла верх.

— Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие, — сквозь зубы выдавил Коль.

Он развернулся на каблуках, стараясь не смотреть ни на тощую, надменную фигуру Байкулова, ни на удовлетворенно пыхтящего Спиридонова.

Когда Коль вышел в коридор и закрыл за собой дубовые двери, он услышал, как в кабинете раздался сухой, лающий смех Прокурора, к которому тут же присоединилось подобострастное хрюканье его заместителя.

Спускаясь по лестнице, молодой следователь чувствовал себя так, словно его вываляли в нечистотах. Внизу все так же гудела толпа, а где-то на втором этаже продолжал надрывно, до истерики, орать Конрад Чудаев, распекая кого-то за неправильно сложенный конверт.

Выйдя на улицу под мелкий, моросящий дождь, Коль вдохнул сырой воздух Вольсбурга. Город казался серым и больным. Следователь поправил тяжелый сундук на плече и медленно побрел по грязной брусчатке в сторону отведенного ему постоялого двора. Он был измотан до предела, но спать ему не хотелось.

В его душе поселилось тяжелое, липкое предчувствие. Он понял, что его врагами в этом городе будут не культисты в капюшонах и не бандиты с кинжалами. Главное зло Вольсбурга носило имперские мундиры, пряталось за стенами законов и упивалось собственной безнаказанностью, превращая правосудие в безумный, тошнотворный фарс.

И Коль, шагая по лужам, поклялся себе именем Зигмара, что он разберется в этой клоунаде. Чего бы ему это ни стоило. Но для начала, как ни смешно, ему действительно нужно было вычистить сапоги…