Хроники Нерешённых Загадок. Книга 2

Глава 1

КНИГА ВТОРАЯ. ТЕНЬ ПРОШЛОГО

Глава 1. Год спустя

Год минул с тех пор, как четверо друзей вернулись с Забытого континента. Год, за который мир изменился — может, не так заметно для обычных людей, но для тех, кто умел видеть глубже, перемены были разительными. Древние тюрьмы, разбросанные по всем уголкам света, одна за другой давали трещины. Где-то это приводило к катастрофам, где-то — к чудесам, а где-то — к открытиям, которые переворачивали представления о прошлом.

«Клуб Нерешенных Загадок» не сидел без дела. За этот год они побывали в ледяных пустошах севера, где освободили Хранителя Морозного Предела — древнее существо, оказавшееся хранителем климата всего полушария. Они спускались в подводные гроты Архипелага Тысячи Осколков, где заточенный морской змей на поверку оказался последним представителем разумной расы, истребленной Первыми Картографами. Они помогли ему найти новый дом в глубинах океана. Они раскрыли заговор Ордена Вечного Цикла в столице, сорвав попытку культистов освободить одно из немногих действительно злых существ, запертых древними.

Но сейчас, в этот теплый осенний вечер, они собрались в башне Кира не по делу. Просто так. Впервые за несколько месяцев — все вместе.

Оррик, развалившись в кресле у камина, чинил перевязь молота. Его лицо пересекал новый шрам — память о стычке с Гончей Пожирателя в подземельях Этерии. Лисса, свернувшись калачиком на диване, лениво листала какую-то книгу, время от времени фыркая над особо пафосными пассажами. Эль сидела у окна и смотрела на звезды, а Наблюдатель — уменьшившийся до размеров яблока — парил рядом с ней, тихо мерцая.

Кир стоял у карты, покрытой новыми пометками. Красные флажки — закрытые дела. Синие — те, что ждали своего часа. Черные — провалы, загадки, которые они так и не смогли разгадать. Черных было меньше всего, но они раздражали Кира сильнее прочих.

— О чем задумался? — спросила Лисса, не отрываясь от книги.

— О том, что мы пропустили, — ответил Кир. — За год мы вскрыли десятки тюрем. Освободили невинных, заперли опасных, помогли Хранителям восстановить защиту. Но есть одна дверь, которую мы не нашли. И это не дает мне покоя.

— Какая именно? — Оррик отложил перевязь и подошел к карте.

— Самая первая, — Кир ткнул пальцем в центр материка, в горный массив под названием Хребет Скорби. — Согласно записям Наблюдателя, именно там Первые Картографы провели свой первый эксперимент по заточению. Еще до того, как они создали Стражей. Еще до того, как они научились строить саркофаги и ковать Слезы Сестер. Там, в недрах горы, заперто нечто, что они считали своей величайшей ошибкой.

«Первый Узник», — подтвердил Наблюдатель. «Я мало знаю о нем. Записи о Первом Эксперименте были уничтожены еще до моего создания. Но я знаю, что именно после этой ошибки Картографы решили, что должны контролировать все, что считают опасным. Первый Узник стал причиной создания всей системы Стражей».

— И за целый год ни одного сигнала оттуда? — удивилась Эль, отворачиваясь от окна. — Ни шепота, ни пробуждения, ни утечки силы?

— Ничего, — кивнул Кир. — Полная тишина. Как будто та дверь либо не дала трещину, либо...

— Либо ее открыли много лет назад, — закончила Лисса, откладывая книгу. — И то, что было заперто, давно на свободе.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском дров в камине.

— Если то, что заперли Картографы, свободно уже много лет, почему оно никак себя не проявило? — спросил Оррик. — Если это была их величайшая ошибка, оно должно быть невероятно опасным.

— Может, оно не опасное, — предположила Эль. — Может, Картографы ошиблись и в этот раз. Как с Наблюдателем. Как с Пожирателем, который просто хотел покоя.

— Или оно настолько опасное, что ему не нужно себя проявлять, — мрачно сказала Лисса. — Оно ждет. Играет в долгую игру. А мы даже не знаем, кого или что искать.

Кир оторвался от карты и обвел друзей взглядом.

— Именно поэтому я хочу отправиться туда. В Хребет Скорби. Найти ту самую первую тюрьму и понять, что там произошло. Если Узник свободен — найти его. Если заперт до сих пор — убедиться, что он не вырвется. И главное — узнать, что именно так напугало тех, кто умел перекраивать реальность.

— Звучит как план, — Оррик взял со стола свой молот. — Когда выдвигаемся?

— Как только будем готовы. Но есть одна проблема. Хребет Скорби — это не нейтральная территория. Там, у его подножия, стоит монастырь Безмолвных Братьев. Орден, который существует уже полторы тысячи лет и не подчиняется ни королю, ни Церкви, никому. Они живут отшельниками, дают обет молчания и, по слухам, охраняют вход в подземелья.

— Охраняют от кого? — спросила Лисса.

— От всех. Безмолвные Братья никого не пускают в горы. Вообще никого. Несколько экспедиций, пытавшихся проникнуть туда, исчезли без следа. Последняя — лет двадцать назад. Группа магов из Академии, хорошо подготовленных, с королевским разрешением. Никто не вернулся.

— Значит, нас ждет теплый прием, — усмехнулась Лисса.

— Нас ждет загадка внутри загадки, — поправил Кир. — Но именно для этого и существует «Клуб Нерешенных Загадок». Мы найдем способ проникнуть в Хребет Скорби, узнать тайну Первого Узника и понять, почему Безмолвные Братья так рьяно его охраняют.

Он взял со стола чистый лист и начал писать список снаряжения.

— Выезжаем через три дня. Лисса, добудь нам карты Хребта — любые, какие найдешь. Оррик, проверь снаряжение и подготовь провизию. Эль, попробуй связаться с Лиарой и Хранителем — возможно, они знают что-то о Первом Узнике, чего нет в записях Наблюдателя.

— А ты? — спросила Эль.

— А я попробую найти человека, который знает о Безмолвных Братьях больше, чем кто-либо из ныне живущих. Он живет в портовом квартале, и он — бывший послушник монастыря. Единственный, кто нарушил обет молчания и сбежал.

— И ты думаешь, он станет с нами говорить? — скептически подняла бровь Лисса.

— У меня есть рычаги давления, — усмехнулся Кир. — Например, информация о том, что Орден Вечного Цикла тоже ищет вход в Хребет Скорби. И если Безмолвные Братья думают, что их монастырь — неприступная крепость, то они глубоко заблуждаются.

Он свернул список и убрал в карман, чувствуя знакомое волнение в груди — то самое, которое всегда предшествовало большим приключениям. Новое дело начиналось. И на этот раз ставки могли оказаться выше, чем когда-либо прежде.

Что же ты такое, Первый Узник? И почему тебя так боялись те, кто создавал миры?

***

Портовый квартал встретил Кира знакомыми запахами — соль, рыба, водоросли, деготь и едва уловимый аромат контрабандных специй. Здесь, среди покосившихся складов и дешевых таверн, обитали те, кто предпочитал не попадаться на глаза городской страже. Беглые матросы, разорившиеся торговцы, авантюристы без гроша в кармане, бывшие пираты и прочий сброд. И среди них — человек, ради которого Кир спустился в этот лабиринт узких улочек.

Брат Кассиан. Бывший послушник монастыря Безмолвных Братьев.

Кир нашел его в таверне «Гнилой Якорь» — заведении с настолько дурной репутацией, что даже городская стража обходила его стороной. Кассиан сидел в углу, сгорбившись над кружкой дешевого эля, и выглядел ровно так, как описывали его информаторы: неопрятный, с седыми космами, в рваной рясе, которую он не снимал даже спустя двадцать лет после побега. Его глаза — светло-серые, почти белесые — беспокойно бегали по залу, а пальцы нервно теребили край кружки.

— Брат Кассиан? — Кир бесцеремонно уселся напротив. — Меня зовут Кириан Вэнс. Я искатель.

— Я знаю, кто ты, — голос бывшего послушника был хриплым, словно он долгое время не пользовался им — что, вероятно, было правдой. — Ты и твои друзья. Вы освободили Наблюдателя. Остановили Пожирателя. Весь портовый квартал говорит об этом. Зачем ты пришел ко мне?

— Мне нужно попасть в Хребет Скорби. В ту часть, которую охраняет ваш орден.

Кассиан дернулся, словно от удара. Его лицо исказилось — страх, смешанный с чем-то еще, что Кир не сразу распознал. Вина. Глубокая, застарелая вина.

— Тебе туда не надо, искатель, — прошептал он. — То, что там заперто... это не то, что можно освободить или запечатать. Это нужно забыть. Навсегда.

— Что именно? Что заперли Первые Картографы в Хребте Скорби?

Кассиан долго молчал, глядя в свою кружку. Потом поднял глаза, и Кир увидел в них отражение ужаса — того самого, который преследовал этого человека двадцать лет.

— Это не «что», — сказал он едва слышно. — Это «кто». Первый Узник — это не монстр. Не древнее зло. Не оружие. Это один из них. Один из Первых Картографов. Тот, кто восстал против остальных. Тот, кто считал, что нельзя запирать живое только потому, что оно кажется опасным. Тот, кто пытался остановить безумие своих собратьев. И за это они заперли его первого — в назидание остальным. Как пример того, что бывает с теми, кто идет против Системы.

Кир почувствовал, как холод пробежал по спине. Первые Картографы заперли одного из своих? Не чужого. Своего. Того, кто был с ними с самого начала.

— Ты сказал «в назидание», — медленно произнес он. — Значит, он все еще там? В тюрьме? Спустя десятки тысяч лет?

— Да. И он в сознании. И он ждет. И он... изменился. Одиночество и тьма, которые сводят с ума за годы, действовали на него тысячелетиями. Даже Первый Картограф, даже создатель миров не может выдержать такого. Если ты откроешь его тюрьму, ты не найдешь там мудреца или героя. Ты найдешь безумие. Чистое, абсолютное безумие, обладающее силой, способной гасить звезды.

— Почему Безмолвные Братья охраняют его? Почему не уничтожат тюрьму? Не попытаются убить его?

— Потому что это невозможно. Его заперли в самом центре горы, в камере, которая выдержала падение континентов. А Братья... мы не охраняем его. Мы молимся за него. День и ночь. Полторы тысячи лет. Мы верим, что молитвы успокаивают его, не дают окончательно сойти с ума. Я... я не выдержал. Я слышал его мысли. Сквозь камень, сквозь магию, сквозь время. Он говорит. Постоянно. И то, что он говорит... это невыносимо.

— Что он говорит? — спросил Кир.

Кассиан закрыл лицо руками.

— Он зовет. Он зовет свою дочь. Он не помнит, что она умерла тысячи лет назад. Он ждет, что она придет и освободит его. И с каждым годом его зов становится все громче. Скоро его услышат все. И когда это произойдет, когда мир узнает, что в сердце горы заперт безумный бог, зовущий мертвого ребенка... начнется такое, что твой Пожиратель Света покажется детской сказкой.

Кир молчал. Он думал о том, что они узнали за прошедший год. О том, как Картографы боялись и ошибались. О том, как их страх создал систему, которая веками калечила судьбы невинных. И о том, что теперь они, наследники этой системы, должны решать: оставить все как есть, похоронив безумного бога под горой навсегда, или попытаться исправить последнюю, самую страшную ошибку древних.

Он знал, что скажут его друзья. Знал, что скажет Эль. И знал, что будет дальше.

— Спасибо, брат Кассиан, — сказал он, вставая. — Ты помог больше, чем думаешь.

— Ты все равно пойдешь туда, да? — спросил бывший послушник, и в его глазах читалась обреченность.

— Да. Я должен увидеть все своими глазами.

— Тогда помни: молчание Безмолвных Братьев — это не просто обет. Это защита. Пока ты молчишь, его мысли не могут проникнуть в твой разум. Заговоришь внутри Хребта — и он услышит тебя. А когда он услышит, он начнет говорить с тобой. И ты не сможешь его заткнуть. Никогда.

Кир кивнул и вышел из таверны. Вечерний воздух показался ему необычайно свежим после спертой атмосферы «Гнилого Якоря». Он шел по темным улицам, и в голове его крутились слова Кассиана.

Дочь. Безумный бог звал свою дочь.

Где-то в глубине сознания Кира зародилась мысль — дикая, невероятная, но упрямая. Что, если дочь не умерла? Что, если она тоже была заперта? Или бежала? Или... скрывается до сих пор?

Первая экспедиция. Первая тюрьма. Первая ошибка. И нить, тянущаяся через десятки тысячелетий в настоящее.

Он ускорил шаг. Нужно было рассказать остальным. План менялся. Теперь они искали не просто древнюю тюрьму. Они искали семью богов.

А это, как любила говорить Лисса, совсем другой уровень приключений.

Глава 2

Глава 2. Дорога в молчание

Три дня пролетели как один. Башня Кира гудела от подготовки — Лисса раздобыла не только карты, но и старинные дневники двух экспедиций, пытавшихся проникнуть в Хребет Скорби. Обе заканчивались одинаково: последние записи обрывались на полуслове, а на полях темнели пятна, происхождение которых не вызывало сомнений. Оррик запасся провизией, укрепил доспехи и, что было особенно важно, выковал для каждого по маленькому серебряному амулету в форме закрытых губ — символ молчания, который, по слухам, использовали послушники Безмолвных Братьев.

— Это не защитит от его голоса, если он действительно заговорит с нами, — пояснил северянин. — Но поможет помнить, что нужно молчать.

Эль провела трое суток в обсерватории, искала в звездных атласах любые упоминания Первого Узника. И нашла. В одной из древних рукописей, написанных на языке, который даже Наблюдатель понимал с трудом, упоминалась «Звезда Скорбящего Отца» — тусклое, едва видимое созвездие, которое появлялось на небе только в те ночи, когда Узник плакал. Созвездие исчезло около двух тысяч лет назад. Что означало — Узник больше не плакал.

— Он либо смирился, либо окончательно сломался, — сказала Эль, и в ее голосе звучала печаль. — И я не знаю, что страшнее.

Лиара и Хранитель прислали весточку через Наблюдателя — короткую, но тревожную. Они подтвердили: Первый Узник действительно существовал, и его настоящее имя было стерто из всех хроник. Но Лиара нашла обрывок легенды, в которой упоминалась его дочь. Ее звали Ириэль. И она не умерла. Она исчезла. За несколько дней до того, как ее отца заточили в горе.

— Значит, она может быть жива, — сказал Кир, когда Эль зачитала послание вслух. — Дочь Первого Картографа, которая скрывается десятки тысяч лет. Если она существует, она может знать то, чего не знает никто. И она — единственная, кто способен успокоить отца.

— Или она — единственная, кого он послушается, прежде чем уничтожить мир, — добавила Лисса. — В любом случае, нам нужно ее найти.

На рассвете четвертого дня «Клуб Нерешенных Загадок» выехал из города. Путь лежал на восток, через леса и равнины, к подножию Хребта Скорби — горной гряды, чьи вершины даже летом оставались покрытыми снегом. Дорога была долгой, и с каждым днем пейзаж становился все более суровым. Леса редели, сменяясь каменистыми пустошами, воздух холодал, а небо затягивало низкими облаками, как будто сама природа чувствовала близость древней тюрьмы.

На седьмой день они увидели монастырь.

Он стоял на плато, у самого входа в ущелье, ведущее в сердце гор. Высокие стены из серого камня, узкие окна-бойницы, массивные ворота, обитые железом, и ни единого признака жизни. Ни дыма из труб, ни фигур на стенах, ни звука. Только ветер, завывающий в расщелинах скал, и далекий гул горной реки.

— Тихо, как в могиле, — прошептала Лисса, натягивая поводья.

— Потому что это и есть могила, — ответил Кир, спешиваясь. — Монастырь Безмолвных Братьев. Полторы тысячи лет они дают обет молчания. Никто из них не произнес ни слова за всю свою жизнь. Даже умирая, они молчат.

— Как же они общаются? — спросил Оррик.

— Жестами. И, если верить слухам, телепатией. Они развили свой разум до такой степени, что могут говорить без слов. Но это же делает их уязвимыми для голоса Узника. Поэтому они и молчат — не только вслух, но и в мыслях. Полная, абсолютная тишина внутри и снаружи.

Они подошли к воротам. Кир трижды ударил молотком в железное кольцо. Звук разнесся по ущелью и затих. Никто не ответил.

— Может, они все умерли? — предположила Лисса.

— Нет, — Эль прижала ладонь к виску. — Я чувствую их. Десятки разумов. Они живы. Они просто... не хотят нас впускать.

— Тогда придется убедить их, — Кир снова взялся за молоток, но прежде чем он успел ударить, ворота приоткрылись.

В щели показалось лицо — изможденное, бледное, с глубоко запавшими глазами. Монах в серой рясе, с серебряным амулетом молчания на груди. Он не произнес ни слова, только посмотрел на пришедших долгим, изучающим взглядом.

— Мы пришли с миром, — сказал Кир, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы — «Клуб Нерешенных Загадок». Мы ищем вход в подземелья Хребта Скорби.

Монах не шелохнулся. Только перевел взгляд на Эль, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

Эль шагнула вперед.

— Я знаю, кого вы охраняете, — тихо сказала она. — Я знаю, что он зовет свою дочь. Я знаю, что его имя стерто из хроник. Мы не хотим причинить ему вред. Мы хотим помочь. Если это возможно.

Монах долго смотрел на нее. А затем — впервые за полторы тысячи лет, впервые с момента основания монастыря — безмолвный брат заговорил.

— Помочь? — его голос был скрипучим, как старые петли, и тихим, как шелест песка. — Никто не может ему помочь. Даже его дочь. Особенно его дочь.

— Почему? — спросила Эль.

— Потому что это она заперла его в горе.

Монах отступил в сторону, открывая проход.

— Входите. Настоятель ждал вас. Он знал, что вы придете. И он скажет вам то, что вы должны знать, прежде чем спуститься в Бездну Отца.

Ворота закрылись за их спинами, отрезая путь к отступлению. И четверо друзей шагнули в тишину монастыря, которая была громче любого крика.

Монастырь внутри оказался совсем не таким, каким представлялся снаружи. Никаких мрачных келий, никаких цепей и орудий покаяния, никакой давящей атмосферы обреченности. Вместо этого — просторные галереи с высокими сводами, увитые плющом внутренние дворики, маленькие фонтаны с кристально чистой водой и повсюду — цветы. Белые, голубые, сиреневые — они росли в каменных чашах, свисали с балконов, пробивались сквозь щели в древней кладке. Воздух был напоен ароматом лаванды и горных трав.

Но тишина здесь действительно была абсолютной. Монахи, встречавшиеся им по пути, скользили бесшумно, как призраки, опуская глаза и прижимая к груди серебряные амулеты. Ни единого звука — ни шагов, ни дыхания, ни шороха одежд. Казалось, даже цветы здесь росли беззвучно.

Монах, заговоривший с ними у ворот, провел их через лабиринт коридоров в центральную часть монастыря — круглую башню, увенчанную куполом из горного хрусталя. Внутри было светло, хрусталь преломлял солнечные лучи, рассыпая по стенам радужные блики. В центре зала, на каменном возвышении, сидел старик.

Он был древен — настолько, что кожа его напоминала пергамент, а руки походили на ветви старого дерева. Глаза были закрыты, но когда четверо вошли, он открыл их, и они оказались чистыми, как горное озеро — без возраста, без времени, без суеты.

— Добро пожаловать, искатели, — произнес он, и голос его звучал мягко, как шелест дождя. — Я ждал вас двадцать лет. Садитесь.

Друзья переглянулись и опустились на каменные скамьи перед возвышением. Кир чувствовал, как в груди нарастает напряжение — этот старик знал что-то важное. Что-то, ради чего нарушил обет молчания, хранимый веками.

— Меня зовут Аларик, — начал Настоятель, — и я последний, кто еще помнит голос Узника. Я единственный из ныне живущих, кто спускался в Бездну Отца и возвращался обратно. Я был молод, как вы, и так же, как вы, верил, что любую тьму можно исцелить. Я хотел помочь ему.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь стены, сквозь время.

— Я спустился туда сорок лет назад. Один. Нарушил все запреты, обманул стражу, прокрался мимо постов. Мне казалось, что я особенный, избранный, что уж я-то смогу сделать то, что не удалось никому. Юношеская глупость, замешанная на гордыне, — он грустно усмехнулся. — Я дошел до самой камеры. До двери, за которой он ждет. Я не смог открыть ее — на это не хватило бы силы всех магов мира. Но я прикоснулся к ней. И он заговорил со мной.

— Что он сказал? — прошептала Эль, подавшись вперед.

— Он спросил: «Ты пришел меня убить?» Я ответил, что нет, что хочу помочь. И тогда он рассмеялся. Этот смех я запомнил на всю жизнь. Он смеялся, и от его смеха крошились камни. Он сказал: «Мне не нужна помощь. Мне нужна она». И я увидел ее. В его мыслях. В его воспоминаниях. Он показал мне свою дочь.

Настоятель закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза.

— Ее звали Ириэль. Она была прекрасна. Светловолосая, с глазами цвета расплавленного золота — совсем как у ее матери. Она была его единственной радостью. Когда остальные Картографы начали создавать Стражей и заточать существ только за то, что они казались опасными, он выступил против. Он сказал, что это безумие, что страх не должен становиться законом. Они назвали его предателем. Они пришли за ним ночью. Ириэль было двенадцать. Она пыталась защитить отца. И тогда они...

Он запнулся.

— Они заперли его у нее на глазах. А ее... они стерли ей память и выбросили в мир, как ненужную вещь. Он видел это сквозь закрывающуюся дверь. Последнее, что он видел перед десятью тысячами лет тьмы, — испуганное лицо своей дочери, которая переставала его помнить.

Эль прижала ладонь ко рту. Лисса, всегда насмешливая и язвительная, сидела бледная как полотно. Оррик сжал кулаки так, что побелели костяшки. Кир молчал, чувствуя, как внутри закипает ярость — не на Картографов, не на древних, а на саму несправедливость, которая проросла сквозь века и до сих пор приносила плоды.

— Они не просто заперли его, — продолжал Настоятель. — Они сделали так, чтобы он помнил. Каждый миг своего заточения. Каждую секунду разлуки. Они хотели, чтобы это стало уроком для всех. И он помнит. Он помнит все. И он ждет. Уже не спасения. Он ждет, когда сможет умереть.

— Но почему Ириэль? — спросил Кир. — Почему он зовет ее? Если ей стерли память, она не может помнить его.

— Потому что память можно стереть, но кровь — нет. Она — его кровь. И где-то в мире, возможно, живет женщина, которая не помнит своего отца, но чувствует странную тоску, когда смотрит на горы. Или плачет без причины, глядя на звезды. Или видит во сне лицо, которое не может вспомнить, просыпаясь. И он зовет ее, потому что верит: однажды она услышит.

— Мы должны найти ее, — твердо сказала Эль. — Должны.

— Легко сказать, дитя, — Настоятель слабо улыбнулся. — Прошло десять тысяч лет. Она могла умереть тысячу раз. У нее могли быть дети, внуки, правнуки. Ее кровь рассеялась по миру, как капли дождя в океане. Но даже если вы найдете ее потомков, даже если найдете саму Ириэль — что вы ей скажете? Что ее отец жив и заперт в горе? Что она должна спуститься в Бездну и встретиться с безумным богом, который звал ее десять тысячелетий? Хватит ли у вас духу обречь человека на такое?

— У нас хватит духу дать ей выбор, — ответил Кир. — Тот самый выбор, которого ее отца лишили. Тот самый, ради которого он боролся. Если она захочет пойти — мы поможем. Если нет — мы найдем другой способ. Но мы не оставим его там. Не после того, что узнали.

Настоятель долго смотрел на него. А затем кивнул — медленно, с достоинством.

— Вы — именно те, кого я ждал. Двадцать лет я знал, что кто-то придет. Кто-то достаточно безумный, чтобы попытаться, и достаточно упрямый, чтобы не отступить. У меня есть для вас подарок.

Он поднялся и подошел к древнему шкафу, вырезанному из черного дерева. Изнутри он достал небольшой флакон из горного хрусталя, внутри которого переливалась серебристая жидкость.

— Это Слезы Узника. Я собрал их в Бездне сорок лет назад. Он плакал, когда рассказывал мне о дочери. Эти слезы — единственная вещь в мире, которая связана с его кровью. Если вы найдете ту, в ком течет его род, слезы засияют. Они приведут вас к ней. Или к тому, что от нее осталось.

Он передал флакон Эль. Девушка приняла его дрожащими руками, и жидкость внутри вспыхнула мягким золотистым светом, отзываясь на ее прикосновение.

— Я уже чувствую... — прошептала Эль. — Где-то далеко. Очень слабо. Но оно светится. Она жива. Или кто-то из ее потомков. Я чувствую зов.

— Тогда идите, — сказал Настоятель. — И пусть молчание хранит вас. Когда войдете в ущелье, не произносите ни слова. Не думайте громко. Не привлекайте его внимания раньше времени. Я не знаю, что он сделает, если поймет, что вы ищете его дочь. Возможно, он разнесет горы в щебень, чтобы вырваться и найти ее сам. А возможно, сойдет с ума окончательно и уничтожит весь мир просто от боли.

Он благословил их жестом, древним и торжественным, и четверо искателей вышли из башни. Монахи провожали их молчаливыми взглядами, и в этих взглядах читалась надежда — робкая, почти забытая, но все еще живая.

За воротами монастыря начиналось ущелье. Узкое, темное, с отвесными стенами, сходящимися высоко над головой. Где-то там, в глубине горы, ждал тот, кого боялись боги.

А где-то далеко, за тысячи миль отсюда, женщина с золотыми глазами смотрела на север и не понимала, почему ее сердце вдруг забилось быстрее.

---

Ущелье встретило их холодом — не телесным, а каким-то глубинным, пронизывающим до самых костей. Чем дальше они уходили от монастыря, тем темнее становилось вокруг. Скалы смыкались над головой, оставляя лишь тонкую полоску неба, да и та с каждой минутой сужалась, пока не исчезла совсем.

Теперь они шли в полной темноте, освещая путь магическими фонарями.

Амулеты молчания, выкованные Орриком, холодили грудь. Кир чувствовал, как тяжелеет язык, как мысли становятся медленными и вязкими — магия Безмолвных Братьев, пропитавшая эти камни за полторы тысячи лет, давила на сознание, заставляя забыть сам вкус речи.

Они шли молча уже несколько часов. Туннель то сужался настолько, что приходилось пробираться боком, то расширялся в огромные пещеры, где своды терялись во тьме, а со стен свисали сталактиты, похожие на клыки спящего чудовища. Где-то в глубине слышался равномерный шум — то ли подземная река, то ли дыхание самой горы.

И еще был шепот. Едва различимый, на самой границе слышимости. Он начался примерно через час после входа в ущелье и с тех пор не прекращался ни на секунду. Шепот был похож на шум далекого водопада, на ветер в кронах деревьев, на голос, который зовет тебя по имени, но ты не можешь разобрать слов.

Эль, шедшая второй за Киром, вдруг остановилась и схватилась за голову.

— Я слышу его, — одними губами прошептала она. — Он знает, что мы здесь. Он... он говорит со мной.

Кир сжал ее плечо, призывая молчать. Встревоженный Наблюдатель подлетел ближе.

«Она права», — прозвучал в их головах его беззвучный голос. «Узник почувствовал нас. Он пытается найти брешь в нашей защите. Не отвечайте ему. Не думайте о нем. Думайте о чем-то другом — о доме, о море, о чем угодно, только не о нем».

Они двинулись дальше, но с каждым шагом шепот становился громче. Теперь Кир различал слова. Не имя — что-то другое, бессвязное, как бормотание спящего в лихорадке.

«...где ты... я жду... темно... так темно... Ириэль... Ириэль... ты слышишь меня?..»

Лисса зажала уши руками, но это не помогало. Голос звучал не снаружи — он звучал внутри, в самом центре сознания, там, где рождаются мысли и сны. Оррик, шагавший последним, дышал тяжело, как после долгого боя, и на его висках выступили капли пота.

Туннель внезапно кончился, и они вышли в огромную пещеру, каких не видели никогда прежде. Ее своды уходили ввысь на сотни футов, теряясь в золотистом сиянии, исходившем откуда-то снизу. Пол пещеры был гладким, как зеркало, из черного обсидиана, и в центре его зиял провал — колодец, уходящий в самое сердце горы. Оттуда, из глубины, поднимался свет и тепло.

И голос. Здесь он был оглушительным.

«ВЫ ПРИШЛИ. ВЫ СЛЫШИТЕ МЕНЯ. СКАЖИТЕ, ГДЕ ОНА. СКАЖИТЕ, И Я ОТПУЩУ ВАС. СКАЖИТЕ».

Эль вскрикнула и упала на колени. Амулет молчания на ее груди треснул, рассыпавшись серебряной пылью. Кир бросился к ней, прижимая ладонь к ее рту, но было поздно — одно слово, один звук, и Узник нашел брешь.

«ТЫ. ДЕВОЧКА СО СВЕТОМ В ДУШЕ. ТЫ ПОХОЖА НА НЕЕ. ПОДОЙДИ. ПОСМОТРИ НА МЕНЯ».

Эль поднялась. Ее глаза остекленели, руки безвольно повисли вдоль тела. Она шагнула к провалу.

— Держите ее! — закричал Кир, забыв о молчании.

Оррик подхватил девушку, но она рванулась с нечеловеческой силой. Лисса повисла у нее на плечах, но Эль продолжала идти, волоча их за собой, как пустые оболочки.

«БЛИЖЕ. ДАЙ МНЕ УВИДЕТЬ. ДАЙ ВСПОМНИТЬ. ДАЙ...»

И тут заговорил Наблюдатель. Не мысленно — вслух, всеми своими голосами сразу, и этот звук был подобен удару колокола в тишине.

«ОСТАНОВИСЬ, БРАТ. ТЫ ПУГАЕШЬ ИХ. ОНИ ПРИШЛИ ПОМОЧЬ. ОНИ ИЩУТ ТВОЮ ДОЧЬ».

Тишина. Абсолютная, звенящая. Голос Узника исчез так внезапно, что все четверо пошатнулись, словно лишившись опоры. Эль обмякла в руках Оррика, часто моргая и приходя в себя.

А из провала, из золотистого сияния, поднялась фигура. Не материальная — сотканная из света и памяти, полупрозрачная, колеблющаяся, как отражение в воде. Высокий человек в белых одеждах, с лицом, искаженным веками страданий, но все еще хранящим следы былого величия.

«Наблюдатель?» — его голос теперь был тихим, почти робким. «Ты жив? Я думал, они уничтожили тебя».

«Я был заперт, как и ты. Эти смертные освободили меня. И они хотят помочь тебе. Расскажи им, кто ты. Расскажи им правду. Всю правду».

Узник — Первый Узник, Первый Картограф, восставший против своих собратьев, — посмотрел на четверых друзей. И в его призрачных глазах промелькнуло что-то, чего они не ожидали увидеть. Надежда.

«Хорошо, — сказал он. — Я расскажу. Но сначала... вы должны знать, что Ириэль не просто моя дочь. Она — ключ. Ключ ко всем тюрьмам, которые создали Картографы. Ее кровь может открыть любую дверь. И закрыть ее. Именно поэтому они стерли ей память. Именно поэтому прятали ее от меня. И именно поэтому, если Орден Вечного Цикла найдет ее раньше вас... конец всего неизбежен».

Кир переглянулся с друзьями. Теперь они знали, что поставлено на карту. Не просто жизнь безумного бога. Не просто судьба его дочери. Судьба всех тюрем. Всех Узников. Всего мира.

— Мы найдем ее, — сказал он. — Обещаю.

И где-то далеко, за тысячи миль от Хребта Скорби, в маленькой деревушке на берегу теплого моря, женщина с золотыми глазами проснулась среди ночи и заплакала, не зная почему.

Глава 3

Глава 3. По следу золотых глаз

Они выбрались из Бездны Отца только к вечеру следующего дня. Путь наверх дался легче, чем спуск, — Узник больше не говорил с ними, не звал, не пытался проникнуть в разум. Он ждал. Тихо, терпеливо, как ждал последние десять тысяч лет. Но теперь у него появилось то, чего не было прежде, — надежда. И это делало ожидание одновременно легче и невыносимее.

Настоятель Аларик встретил их у ворот монастыря. Он не задавал вопросов — только посмотрел на измученные лица, на треснувший амулет Эль, на флакон со Слезами Узника, который теперь светился ровным золотистым светом, и понимающе кивнул.

— Вы нашли то, за чем пришли, — сказал он. — Или, вернее, нашли направление. Теперь вы знаете, куда идти.

— Мы знаем, — подтвердил Кир. — Но есть проблема. Орден Вечного Цикла тоже ищет ее. Ириэль. Или ее потомков. Если они доберутся до нее первыми...

— Не доберутся, — неожиданно твердо произнесла Лисса. Она сидела на каменной скамье, зашивая порванный рукав, и ее глаза горели тем самым огнем, который всегда появлялся, когда она чуяла погоню. — Потому что у нас есть то, чего нет у них, — Слезы. Мы найдем ее быстрее.

— Но как? — спросил Оррик. — Слезы светятся, когда Эль держит их, но они не указывают направление. Это просто свет.

— Не просто свет, — Эль поднялась и подошла к столу, на котором стоял флакон. Она взяла его в ладони, и сияние внутри усилилось. — Наблюдатель, ты можешь проанализировать эту магию? Откуда она исходит? Что заставляет ее светиться?

Наблюдатель подплыл ближе и замер над флаконом. Его кристаллическое тело замерцало в такт золотистому свету.

«Это кровная магия. Древняя, очень сильная. Слезы реагируют не на саму Ириэль и не на ее потомков. Они реагируют на "зов" — на ту самую тоску, которую Узник посылает в мир. Чем ближе к источнику зова, тем ярче свет. Это не компас, но если мы будем двигаться и следить за изменениями яркости...»

— Мы сможем триангулировать местоположение, — закончила Эль. — Как моряки определяют координаты по звездам. Только здесь звезда — это сердце женщины, которая не помнит своего отца.

— Значит, нам нужна карта, — Кир развернул на столе свиток — подробную карту континента и прилегающих островов. — Мы будем перемещаться и замерять яркость. Там, где она максимальна, — наша цель.

— Это может занять недели, — заметил Оррик. — Или месяцы.

— У нас нет месяцев. Орден тоже ищет. И у них свои методы, — Кир задумался, постукивая пальцем по карте. — Но есть способ ускорить поиск. Нужно думать не как мы. Нужно думать как она.

— В каком смысле? — не поняла Лисса.

— Ириэль. Или ее потомок. Женщина с золотыми глазами. Она не помнит своего происхождения, но что-то чувствует. Тоску. Зов. Тягу к чему-то необъяснимому. Если бы вы чувствовали такой зов, куда бы вы пошли? Где бы искали ответы?

Эль закрыла глаза, и ее лицо стало отрешенным — она пыталась настроиться на волну, уловить отголоски чужих эмоций, проходящих через Слезы.

— Она не понимает, что с ней, — прошептала она. — Она думает, что это болезнь. Меланхолия. Она обращалась к целителям, к магам, к жрецам — никто не смог помочь. Она... она ищет утешения. Она пошла туда, где можно спрятаться от мира. Тишина. Покой. Убежище.

— Монастырь? — предположил Оррик.

— Нет... не религиозное. Скорее... — Эль вдруг распахнула глаза. — Маяк! Она смотрительница маяка! На краю земли, у моря, одна. Там она чувствует себя ближе к чему-то... ближе к зову. Звезды. Море. Одиночество. Это то, что связывает ее с отцом.

Кир склонился над картой, лихорадочно выискивая маяки на побережье. Их были десятки, но Эль дала подсказку — «на краю земли». Самая удаленная точка континента.

— Вот! — его палец уперся в крошечную точку на юго-восточном побережье. — Мыс Последней Надежды. Там стоит старый маяк, заброшенный лет пятьдесят назад. Но если кто-то хотел бы укрыться от мира...

— Это идеальное место, — закончила Лисса, уже поднимаясь на ноги. — Выходим прямо сейчас?

— Выходим, — кивнул Кир. — У нас мало времени.

Они попрощались с Настоятелем. Старик благословил их и сказал напоследок:

— Помните: она не знает. Она прожила жизнь, не ведая, кто она. Будьте осторожны, когда будете говорить ей правду. Для нее это может стать спасением. А может — уничтожением.

— Мы будем осторожны, — пообещала Эль.

---

Путь до Мыса Последней Надежды занял четыре дня. Они мчались, меняя лошадей на почтовых станциях и почти не останавливаясь на ночлег. С каждым днем флакон со Слезами сиял все ярче. А на третий день Эль почувствовала то, чего не чувствовала прежде, — ответ. Слабый, едва уловимый, как эхо, но отчетливый. Женщина на маяке тоже чувствовала их приближение. И она боялась.

— Она думает, что мы — те самые люди, которые когда-то забрали у нее все, — сказала Эль, когда они остановились на короткий привал. — Это не воспоминания — это сны. Кошмары, которые преследуют ее с детства. Люди в белых одеждах, которые пришли ночью. Она не помнит лиц, но чувствует страх.

— Значит, когда мы появимся, она может принять нас за врагов, — резюмировала Лисса. — Отлично. Просто отлично.

— Поэтому я пойду одна, — твердо сказала Эль. — Я эмпат. Я могу говорить без слов. Я смогу показать ей, что мы не желаем зла. А четверо вооруженных незнакомцев, врывающихся в ее дом, — это верный способ заставить ее бежать или защищаться.

Кир хотел возразить, но осекся. Эль была права. Из всех них только она имела шанс на мирный контакт.

— Хорошо. Но мы будем рядом. Если что-то пойдет не так...

— Я знаю, — Эль слабо улыбнулась. — Вы всегда рядом.

На закате четвертого дня они увидели маяк.

Он стоял на скалистом утесе, нависающем над бескрайним морем. Старая каменная башня, потрепанная штормами и временем, с тусклым огоньком на вершине. Кто-то зажег его. Кто-то, кто жил здесь, на краю мира, и смотрел в темноту.

Женщина с золотыми глазами.

Эль спешилась и, сжимая в руке флакон со Слезами, начала подниматься по тропе к маяку. Остальные остались внизу — ждать, молиться и надеяться, что древняя магия крови окажется сильнее древнего страха.

Ветер трепал белые волосы Эль, а закатное солнце окрашивало море в цвета расплавленного золота — в тот самый цвет, который так напоминал глаза Ириэль.

Где-то глубоко под землей, в Бездне Отца, Первый Узник замер, перестав дышать. Он чувствовал: что-то происходит. Что-то важное.

Что-то, чего он ждал десять тысяч лет.

Глава 4

Глава 4. Смотрительница маяка

Тропа петляла между камней, усыпанных высохшими водорослями и выбеленными солнцем ракушками. Море внизу дышало — мерно, глубоко, словно огромный спящий зверь. Чайки кричали где-то вдалеке. Эль шла медленно, чувствуя, как с каждым шагом флакон в ее руке становится горячее.

Маяк приближался.

Он был стар — намного старше, чем выглядел издалека. Камни его основания поросли мхом и лишайником, а железная дверь, ведущая внутрь, была покрыта ржавчиной и солью. Но у порога стояли горшки с цветами — живыми, ухоженными. Лаванда и розмарин. Те же цветы, что росли в монастыре Безмолвных Братьев.

Эль остановилась перед дверью, не решаясь постучать. Она чувствовала присутствие по ту сторону — теплое, тревожное, настороженное. Женщина внутри знала, что к ней идут. Она ждала.

Дверь открылась сама.

На пороге стояла она. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, тронутыми сединой, и глазами цвета расплавленного золота. Теми самыми глазами, которые видели рождение и смерть миров. Глазами Первых Картографов.

Но лицо ее было лицом обычной женщины — уставшей, настороженной, но не злой. Лет сорока, может, сорока пяти. На вид — простая смотрительница маяка в штопаном свитере и с обветренными руками.

— Ты пришла, — сказала она, и голос ее был низким, с хрипотцой — голос человека, который редко говорит вслух. — Я видела тебя во сне. И предыдущей ночью. И за ночь до этого. Ты и твои друзья. Вы все мне снились.

— Мы не желаем тебе зла, — быстро сказала Эль, прижимая руку к груди. — Мы пришли, чтобы помочь. И чтобы рассказать правду.

— Правду? — женщина горько усмехнулась. — Я ищу правду всю свою жизнь. Я побывала у оракулов, магов, жрецов, ученых. Никто не смог сказать мне, почему я вижу во сне горы и слышу голос, который зовет меня по имени. Почему я плачу без причины. Почему мои глаза светятся в темноте. А теперь приходишь ты — девочка с белыми волосами — и говоришь, что знаешь правду.

— Знаю, — Эль протянула ей флакон. — Возьми. Это Слезы твоего отца.

Женщина замерла. Ее золотые глаза расширились, а рука, протянувшаяся к флакону, дрожала так, словно она касалась не хрусталя, а живого огня. Как только ее пальцы сомкнулись на сосуде, Слезы вспыхнули — не просто светом, а настоящим сиянием, озарившим весь утес. И женщина вскрикнула — не от боли, а от внезапного, ошеломляющего узнавания.

— Я помню! — выдохнула она, падая на колени. — О боги, я помню! Его лицо! Его голос! Он пел мне колыбельную! Он держал меня на руках! Он...

Слезы хлынули из ее глаз — не те, что были во флаконе, а ее собственные. Десять тысяч лет забвения рухнули в один миг. Ириэль — а это была именно она, не потомок, не наследница, а та самая девочка, которую выбросили из дома десять тысячелетий назад, — плакала, прижимая к груди флакон с отцовскими слезами.

Эль опустилась рядом с ней на колени и обняла ее — осторожно, бережно, как обнимают раненую птицу. Она чувствовала бурю эмоций, захлестнувшую Ириэль: радость, боль, гнев, тоску и — сильнее всего — любовь. Любовь, которая пережила века, пережила стирание памяти, пережила саму смерть.

— К-как ты выжила? — прошептала Эль. — Прошло десять тысяч лет. Даже Первые Картографы не жили так долго.

— Не знаю, — Ириэль покачала головой, вытирая слезы. — Я не старею. Я не болею. Я не умираю. Они что-то сделали со мной, когда стирали память. Что-то, что заставило мое тело забыть, как умирать. Я жила сотни жизней, в разных странах, под разными именами. Я была женой и матерью. Я хоронила своих детей, внуков, правнуков. А я все жила. И не понимала — почему. Почему я не могу умереть, как все.

— Потому что ты — ключ, — раздался голос за спиной.

Кир, Лисса и Оррик поднялись на утес. Они стояли поодаль, не вмешиваясь, но услышав последние слова Ириэль, Кир не смог промолчать.

— Твоя кровь может открыть любую тюрьму, созданную Первыми Картографами. И закрыть ее. Ты — единственная, кто способен освободить твоего отца. И единственная, кто способен запереть его обратно, если он окажется слишком опасным. Поэтому они стерли тебе память. Поэтому прятали тебя. Они боялись тебя.

Ириэль поднялась, все еще прижимая флакон к груди. В ее золотых глазах, залитых слезами, загорелся новый огонь — огонь решимости.

— Мой отец жив, — произнесла она. — Десять тысяч лет я не помнила его. Десять тысяч лет он звал меня, а я не слышала. Теперь я слышу.

Она повернулась к маяку — своему дому на последние двадцать лет.

— Мне нужно собрать вещи.

— Ты пойдешь с нами? — спросила Лисса.

— Я пойду к нему, — ответила Ириэль. — Даже если это будет стоить мне жизни. Я должна увидеть его. Должна сказать, что помню. Что я никогда не забывала — я просто не знала.

Она скрылась в двери маяка, а четверо друзей остались на утесе, глядя на закат.

— Десять тысяч лет, — тихо произнес Оррик. — Она жила десять тысяч лет, теряя всех, кого любила, и не понимая почему. Это не просто магия. Это проклятие.

— И мы можем помочь ей снять его, — сказала Эль. — Если ее отец освободится, если система Стражей будет сломана или изменена, она сможет наконец умереть. Или жить — по своему выбору.

— Если он освободится и окажется безумным разрушителем, она умрет вместе со всем миром, — мрачно добавила Лисса. — Ты же понимаешь, что мы идем по лезвию ножа?

— Понимаю. Но именно для этого и существует «Клуб Нерешенных Загадок».

Ириэль вышла из маяка с небольшим заплечным мешком. На ней был дорожный плащ, а в руке — тот самый флакон, который теперь светился ровным, спокойным светом.

— Я готова. Ведите меня к нему.

И они отправились в обратный путь — через пустоши, леса и равнины, обратно к Хребту Скорби. Четверо искателей и женщина, которая не умирала десять тысяч лет.

Где-то глубоко под горой Первый Узник впервые за тысячелетия не кричал. Он чувствовал: она идет. Его дочь. Его Ириэль. Она жива. Она помнит.

И он ждал.

Глава 5

Глава 5. Возвращение в Бездну

Путь обратно к Хребту Скорби занял больше времени, чем они рассчитывали. Ириэль, хоть и была сильной и выносливой, все же оставалась человеком — пусть и прожившим десять тысяч лет. Ее тело не обладало сверхъестественной силой или скоростью, и долгие переходы давались ей тяжело. Но она не жаловалась. Ни разу. Только смотрела вперед, на северо-восток, где на горизонте постепенно вырастали знакомые очертания гор.

По вечерам, у костра, она рассказывала им о своей жизни. О том, как очнулась в незнакомом городе двенадцатилетней девочкой, не помнящей ни своего имени, ни прошлого. Как ее подобрала бездетная пара, вырастила как родную дочь. Как она выросла, вышла замуж, родила детей — и как с ужасом поняла, что не стареет, когда ее муж покрылся морщинами, а она осталась прежней. Как хоронила одного за другим — мужа, детей, внуков, — пока не перестала заводить семьи. Как меняла города, страны, континенты, скрывая свою тайну. Как в конце концов поселилась на маяке, решив, что остаток вечности проведет в одиночестве.

— Я пыталась умереть, — тихо сказала она однажды вечером, когда пламя костра отбрасывало пляшущие тени на ее лицо. — Бросалась со скал, топилась, вскрывала вены. Ничего не помогало. Раны заживали за минуты. Тело отказывалось умирать. Я думала, что проклята. Теперь я знаю, что так и есть. Проклятие Первых Картографов.

— Это не проклятие, — возразила Эль. Она сидела рядом с Ириэль и держала ее за руку — за эти дни они сблизились настолько, что казалось, будто знают друг друга всю жизнь. — Это защита. Твой отец, когда понял, что его схватят, вложил в тебя часть своей силы. Он знал, что они сотрут твою память и выбросят в мир. Он хотел, чтобы ты выжила. Чтобы однажды, через века, ты смогла найти путь обратно.

— Мой отец... — Ириэль сжала флакон, висевший у нее на шее на серебряной цепочке. — Ты говоришь, он был великим. Одним из создателей этого мира. Но что, если он изменился? Твой друг-Наблюдатель сказал, что он безумен. Что он звал меня десять тысяч лет в пустоте. Что, если он не узнает меня? Что, если он... опасен?

— Он узнает, — уверенно сказал Кир. — Твоя кровь — та же, что течет в его жилах. Твои глаза — его глаза. Когда он увидит тебя, он вспомнит.

— А если нет?

— Тогда мы придумаем что-то еще. Мы не оставим тебя.

Ириэль слабо улыбнулась — впервые за много дней.

Они достигли монастыря Безмолвных Братьев на восьмой день пути. Настоятель Аларик встретил их у ворот, и когда его взгляд упал на Ириэль, он замер. Старик, повидавший за свою долгую жизнь немало чудес, склонился перед ней в глубоком поклоне.

— Госпожа Ириэль, — произнес он дрожащим голосом. — Мы ждали вас полторы тысячи лет. Мы молились за вашего отца и верили, что однажды вы вернетесь. Добро пожаловать домой.

— Это не мой дом, — тихо ответила она, глядя на темнеющий вход в ущелье. — Мой дом там. В Бездне. Где мой отец ждет меня уже десять тысяч лет.

Она повернулась к четверым друзьям:

— Я должна идти одна.

— Нет! — вскинулась Эль. — Это опасно. Мы пойдем с тобой.

— Это не ваша битва. Это моя. Мой отец. Моя кровь. Моя ответственность. Вы помогли мне найти путь. Теперь я должна пройти его сама.

— Но...

— Эль права, — вмешался Кир, кладя руку на плечо Ириэль. — Мы пойдем с тобой. Не как защитники — как свидетели. Твой отец должен увидеть, что его жертва была не напрасна. Что ты не одна. Что есть те, кто верит в него. В вас обоих.

Ириэль долго смотрела на них, и в ее золотых глазах стояли слезы.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам всем.

Настоятель благословил их тем же древним жестом, что и в первый раз, и они вошли в ущелье. Впятером. Четверо искателей и женщина, которая не умирала десять тысяч лет.

На этот раз шепот начался почти сразу. Но он был другим — не угрожающим, не безумным. Взволнованным. Трепещущим. Как сердцебиение человека, который боится поверить в чудо.

«Ты пришла... Ты здесь... Я чувствую тебя... Ириэль... Ириэль...»

— Я здесь, отец, — произнесла она вслух, и ее голос эхом разнесся под сводами пещеры. — Я помню. Я иду.

И тьма впереди расступилась, озаренная золотым светом.

Они вошли в Бездну Отца. В сердце горы. Где ждал тот, кто был заперт за милосердие.

---

Отец и дочь

Золотой свет заливал пещеру, и в нем, как в расплавленном янтаре, парила фигура Первого Узника. Теперь он был почти материальным — сотканным из света, слез и десяти тысяч лет надежды. Его лицо, искаженное веками страданий, медленно разглаживалось, обретая черты, которые Ириэль помнила с детства. Те самые черты, которые являлись ей во снах и которые она не могла вспомнить, просыпаясь.

— Отец, — выдохнула она, шагнув вперед.

— Ириэль, — его голос звучал, как музыка сфер, как звон хрустальных колоколов, как шум далекого моря. — Моя маленькая звезда. Ты вернулась.

Она бросилась к нему, но ее руки прошли сквозь свет. Он еще не был телом — только образом, проекцией, мыслью, обретшей видимую форму.

— Я не могу обнять тебя, — сказал он с грустью. — Пока что. Дверь все еще держит меня. Но когда она откроется...

— Я открою ее, — твердо произнесла Ириэль. — Моя кровь — ключ. Так они сказали.

— Твоя кровь, — подтвердил Узник. — Но одной крови мало. Нужна сила. Сила пяти Стражей. Та, что запечатала меня, — только она способна сломать печать.

Кир выступил вперед:

— У нас есть Хранитель. Наблюдатель. Другие Стражи, которых мы освободили за этот год. Мы можем попросить их о помощи.

— Этого недостаточно. Нужны именно те пятеро, что запечатали меня. А они мертвы. Все, кроме одного.

— Кто он? Где его найти?

— Его не нужно искать, — Узник поднял призрачную руку и указал на Оррика. — Он здесь. В твоем молоте, воин. Ты носишь частицу его силы.

Оррик опустил взгляд на свой молот. Тот самый молот, который разбил кристалл в подземной пещере и расколол стену темницы Наблюдателя. Тот самый, который восстановился после битвы с Пожирателем.

— Мой молот... — прошептал он. — Я нашел его в горах, много лет назад. Он был вморожен в лед. Я думал, это просто оружие древних воинов.

— Это оружие Стража Гор, — произнес Узник. — Последнего из пяти, что заперли меня. Когда они уничтожили себя после создания Системы, он вложил свою сущность в молот, чтобы однажды кто-то достойный смог завершить начатое. Ты — его наследник, воин. Твоя сила, помноженная на кровь моей дочери, может сломать дверь.

Оррик переглянулся с друзьями. На его лице отразилась целая гамма чувств — удивление, страх, гордость, решимость.

— Я готов. Что нужно делать?

— Подойди к двери. Ириэль, дай ему свою руку.

Они подошли к двери — той самой, что запечатывала камеру Узника. Огромная, из черного камня, покрытая теми же символами, что и саркофаг Хранителя, и стена в гроте Наблюдателя. Символы светились — одни золотым, другие серебряным, третьи — багровым, как запекшаяся кровь.

Оррик взял Ириэль за руку. Ее ладонь была холодной и дрожала, но взгляд оставался твердым. Она ждала этого момента десять тысяч лет. Еще несколько минут ничего не изменят.

— Режь, — сказала она, протягивая ему нож.

Оррик колебался лишь мгновение. Затем сделал быстрый, точный надрез на ее ладони. Кровь — золотая, светящаяся, не похожая на человеческую — закапала на символы двери.

И дверь заговорила.

Не голосом — всей своей магией, всей древней силой, что держала Узника взаперти. Она взвыла, заскрежетала, завибрировала так, что с потолка посыпались камни. Символы вспыхнули один за другим, и каждый горел своим цветом — пять цветов, пять Стражей, пять жизней, отданных за то, чтобы запереть одного.

Оррик поднял молот.

— Во имя Стража Гор, чью силу я ношу, — прорычал он, — ОТКРОЙСЯ!

Молот обрушился на дверь.

Раздался звук, подобный тому, что слышат миры, когда рождаются звезды. Свет — ослепительный, всепоглощающий — хлынул из дверного проема, и на мгновение все исчезло: пещера, гора, сам мир. Остался только свет.

А когда он погас, дверь была открыта.

И в проеме стоял он.

Первый Узник. Первый Картограф. Отец. Не призрак, не проекция — живой, настоящий, в белых одеждах, которые сияли так, будто их соткали из солнечных лучей. Его лицо было лицом человека, который прошел через ад и вышел с другой стороны — израненный, но не сломленный.

— Ириэль, — произнес он, и в этом слове было все: десять тысяч лет ожидания, десять тысяч лет надежды, десять тысяч лет любви.

— Папа.

Она бросилась к нему, и на этот раз он поймал ее. Настоящие руки обняли настоящую дочь. Слезы — теперь уже не магические, а самые обычные, соленые — смешались на их лицах. Они стояли, обнявшись, посреди разрушенной пещеры, и время остановилось.

Четверо друзей молча смотрели на эту сцену. Эль плакала, не скрывая. Лисса отвернулась, но Кир заметил, как она украдкой смахнула слезу. Оррик стоял ссутулившись, опираясь на молот, и его глаза блестели.

«Мы сделали это», — тихо произнес Наблюдатель. «Первая ошибка Первых Картографов исправлена».

— Не первая, — раздался голос.

Все обернулись. У входа в пещеру, опираясь на посох, стоял Хранитель. Он каким-то образом преодолел расстояние от Острова Морского Змея до Хребта Скорби за считаные часы. Его лицо было бледным, а в глазах горела тревога.

И рядом с ним стояла Лиара Эверсанн. С посланием в руке.

— Мы получили весть, — произнесла она, и ее голос звучал напряженно. — Орден Вечного Цикла не сидел без дела, пока вы освобождали Первого Узника. Они нашли то, что искали.

— Что именно? — спросил Кир, чувствуя, как внутри холодеет.

— Последнюю тюрьму. Ту, что была построена самой последней. И они ее открыли. То, что было заперто там...

Хранитель поднял глаза, и в них отразился страх — древний, первобытный, тот самый, что заставил Первых Картографов создать Систему.

— То, что было заперто там, теперь на свободе. И оно идет сюда. За ним. За Первым Узником.

— Кто идет? — спросила Ириэль, все еще прижимаясь к отцу. — Кто может быть страшнее того, что уже случилось?

И Первый Узник произнес имя. Тихо. Так тихо, что его услышали только те, кто стоял ближе всех.

Имя, которое заставило даже Наблюдателя погасить свой свет от ужаса.

Глава 6

Глава 6. Имя, которое нельзя называть

Тишина, наступившая после слов Первого Узника, была страшнее любого крика. Даже пламя магических фонарей, казалось, потускнело, а тени в углах пещеры стали гуще и темнее. Наблюдатель, всегда излучавший ровный, успокаивающий свет, сжался до размеров горошины и дрожал, как испуганный ребенок. Хранитель опирался на посох обеими руками, и его пальцы побелели от напряжения. Лиара стояла бледная, прижимая к груди свиток с посланием, которое теперь казалось приговором.

Эль первой нарушила молчание.

— Я не знаю этого имени, — тихо сказала она. — Оно звучит... странно. Оно как будто состоит не из звуков, а из... пустоты.

— Потому что это не имя, — ответил Первый Узник, не выпуская руку дочери из своей ладони. — Это титул. Последнее, что создали мои собратья перед тем, как уничтожить самих себя. Они думали, что создают защитника. Они ошиблись.

— Расскажи им все, — произнес Хранитель, и в его голосе звучала мольба. — Они должны знать, с чем мы столкнемся.

Первый Узник — теперь его следовало называть настоящим именем, но оно было стерто из хроник, а сам он предпочитал, чтобы его звали просто Отцом — опустился на каменный пол пещеры. Ириэль села рядом, не выпуская его руки. Остальные расположились вокруг, чувствуя, что сейчас прозвучит история, которую мир забыл намеренно.

— Когда меня заперли, — начал Отец, — мои собратья думали, что решили проблему. Предатель наказан, Система запущена, страх стал законом. Но страх — плохой советчик. Чем больше они боялись, тем больше существ запирали. Чем больше запирали, тем сильнее становился страх. Это был порочный круг, который не мог не привести к катастрофе.

Он поднял голову и посмотрел на своды пещеры, словно видел сквозь толщу камня далекое небо.

— Они начали бояться друг друга. Каждый из Первых Картографов обладал огромной силой. Каждый мог в одиночку создавать и разрушать миры. И каждый начал подозревать остальных в том, что они замышляют переворот. Система, созданная для защиты, превратилась в орудие паранойи. Они стали запирать друг друга.

— Как тебя, — прошептала Ириэль.

— Да. Но меня заперли за милосердие. А их — за страх. За подозрения. За то, что один посмотрел на другого «не так». За то, что чья-то сила показалась кому-то слишком большой. За десять лет они заперли половину своих собратьев. А потом оставшиеся поняли, что своими руками уничтожили собственную цивилизацию. И тогда они решили создать Последнего Стража — того, кто будет охранять все тюрьмы разом. Того, кто никогда не устанет, никогда не уснет, никогда не предаст. Они создали совершенное оружие.

— И что пошло не так? — спросил Кир.

— Все, — горько усмехнулся Отец. — Они вложили в него всю свою силу, всю свою волю, все свои страхи. Они думали, что создают защитника. Но защитник, рожденный из страха, сам становится воплощением страха. Последний Страж увидел, что его создатели — главный источник угрозы. И он уничтожил их. Всех. До единого. За несколько минут стер с лица земли цивилизацию, существовавшую миллионы лет.

— А потом? — спросила Лисса. — Что стало с ним?

— Его заперли. Последнюю тюрьму строили уже не Картографы — их больше не было. Ее строили те, кто выжил: Хранители, Стражи, помощники, ученики. Те, кого Картографы считали низшими. Они отдали все, что у них было, чтобы запереть Последнего Стража в самом глубоком месте реальности. В Бездне Бездн, откуда нет выхода.

— Но он вышел, — мрачно произнес Оррик. — Орден Вечного Цикла открыл дверь.

— Да. И теперь он идет сюда.

— Зачем? — спросила Эль. — Зачем ему ты?

Отец поднял глаза, и в них промелькнула тень — та самая тень, которую Кир видел в глазах Хранителя, когда тот говорил о Пожирателе Света. Тень воспоминания о чем-то ужасном.

— Потому что я — последний. Из всех Первых Картографов выжил только я. Последний Страж запрограммирован уничтожать тех, кто представляет угрозу. А самая большая угроза в его понимании — это создатели. Он убьет меня. И всех, кто попытается меня защитить. А потом, когда закончит со мной, начнет искать любых потомков Картографов — всех, в ком течет наша кровь.

Его взгляд упал на Ириэль.

— Он не остановится, пока не уничтожит весь наш род. До последней капли крови.

В пещере снова повисла тишина. Лисса машинально проверила кинжал. Оррик сжал молот. Эль прижала ладонь к груди, где билось сердце, полное сострадания даже к врагу. Кир смотрел на Отца и думал о том, как странно устроен мир — тот, кого они пришли освобождать, теперь сам стал мишенью. Тот, кого считали величайшей угрозой, оказался последней надеждой.

— Мы будем сражаться, — сказал он наконец. — Как всегда. Все вместе.

— Ты не понимаешь, — покачал головой Хранитель. — Последнего Стража нельзя победить в бою. Его нельзя переубедить, как Пожирателя. Его нельзя освободить, как Наблюдателя. Он не злой и не добрый. Он — программа. Абсолютная, совершенная программа, созданная для одной цели: уничтожать угрозы. Он не чувствует, не сомневается, не устает. И он не остановится.

— Значит, мы должны не сражаться с ним, — медленно произнесла Эль, и все повернулись к ней. — А перепрограммировать. Если он — программа, значит, у него должен быть код. То, что определяет, кто является угрозой, а кто нет.

Отец поднял на нее глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты права, дитя. У Последнего Стража есть ядро — Сердце Приговора. Тот, кто коснется его, сможет изменить определение угрозы. Сможет остановить его, не уничтожая. Но ядро находится в самом центре его существа. Чтобы добраться до него, нужно пройти сквозь саму Бездну Бездн. Сквозь слои реальности, которые Последний Страж искажает одним своим присутствием. Это самоубийство.

— Мы уже слышали это слово, — усмехнулась Лисса. — На Острове Морского Змея. В Серебряных Холмах. В Храме Первого Света. И каждый раз оказывалось, что «самоубийство» — это просто еще одно название для «приключения».

— Кроме того, — добавил Оррик, — у нас есть то, чего не было у тех, кто запер Последнего Стража тысячи лет назад. У нас есть ты, — он кивнул Отцу. — Первый Картограф. Тот, кто знает его код.

— И у нас есть я, — Ириэль поднялась, и ее золотые глаза сверкнули. — Кровь Картографов. Ключ ко всем дверям. Если нужно пройти сквозь слои реальности, я смогу открыть проход.

Отец посмотрел на свою дочь — с гордостью, с болью, со страхом. Он только что обрел ее и уже рисковал потерять снова.

— Ты уверена? — спросил он тихо.

— Я ждала тебя десять тысяч лет, — ответила она. — Я не позволю какой-то бездушной программе отнять тебя у меня снова.

Кир встал и обвел взглядом свою команду.

— Значит, план такой. Мы находим Последнего Стража раньше, чем он найдет нас. Мы пробиваемся к его ядру. Мы перепрограммируем его. И мы выживаем. Вопросы есть?

— Только один, — Лисса подняла руку. — Как мы найдем того, кто только что вышел из Бездны Бездн и может быть где угодно?

Ответ пришел с неожиданной стороны. Наблюдатель, все это время молчавший и дрожавший, развернулся до своих обычных размеров и засиял ярче.

«Я найду его, — произнес он, и в его голосе слышалась решимость, которой не было прежде. — Я был создан, чтобы видеть. Если он искажает реальность, я увижу эти искажения. Я проведу вас».

— А я соберу армию, — добавил Хранитель. — Все Стражи, все Хранители, все освобожденные существа, которые обязаны вам свободой. Мы не сможем победить Последнего Стража в бою, но мы сможем задержать его. Дать вам время добраться до ядра.

— Тогда решено, — Кир выхватил саблю, и звездная сталь засияла в полумраке пещеры. — «Клуб Нерешенных Загадок» снова в деле. И на этот раз мы спасем не просто мир. Мы спасем того, кто этот мир создал.

Он повернулся к Отцу и Ириэль.

— Вы с нами?

Отец поднялся — высокий, величественный, несмотря на десять тысяч лет заточения. Его белые одежды сияли, как крылья ангела, а в глазах горел огонь, который не смогли погасить даже тысячелетия тьмы.

— Мы с вами.

Ириэль сжала его руку.

— До конца.

А где-то далеко, за горизонтом, над безымянной пустошью, небо начало темнеть. Не от туч, не от заката — от присутствия чего-то, что искажало саму реальность. Последний Страж начал свой путь.

И он искал последнего из своих создателей, чтобы завершить миссию, начатую десять тысяч лет назад.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

https://author.today/u/lapkao_/works/edit