Хроники Недосягаемых Стран

«Лютения»

Все страны мира стоят на земле. Как бы высоко они ни думали о себе, как бы горделиво ни возвышались их небоскрёбы и башни, все они – всего лишь повилика, питающаяся соками матери Земли. Испокон веков люди воевали за землю, в то время как за воду не лилось так много крови. Должно быть, потому что ни одному человеку не приходило в голову покинуть землю и поселиться на воде. Ни одному – до «Лютении».

Вы, должно быть, слышали о «Лютении». Много лет назад фотографии этого экспедиционного корабля, похожего на летучую рыбу, принадлежащую одновременно двум стихиям – водной и неземной, украшали собой все газеты страны, в честь которой его назвали. Каждое издание хотело заполучить для свежего выпуска «свою» «Лютению». Её серебристый корпус не исчезал с телеэкранов. Её имя гуляло по городу шёпотом прибрежного ветерка. Почему внимание стольких газетных изданий по всему миру было приковано к маленькому кораблю, который всего лишь собирался совершить путешествие по *** морю, чтобы изучить химический состав, флору и фауну местных вод и без малого через год вернуться обратно? Вероятно, каждый чувствовал, что «Лютения» не вернётся. И она не вернулась. А через год люди забыли о ней. Газеты молчали. Они никогда не напишут, что на самом деле случилось с «Лютенией».

«Лютения» не могла вернуться. *** море, в которое она вышла, было мало изучено и таило в себе столько тайн, что невозможно было вернуться на сушу, не прикоснувшись к ним.

Целый день на борту «Лютении» кипела жизнь. Учёные описывали новые виды пугающе-прекрасных морских обитателей, то и дело, словно дразня экипаж «Лютении», проворно выпрыгивавших из воды и снова погружавшихся вглубь. На столах в лаборатории лежали добытые водолазами, ещё влажные водоросли. Журналисты, уставшие от пресных городских новостей, с новыми силами брались за перо. Целый год жила «Лютения» вдали от шумного мира – маленькая, неприступная плавучая крепость. Другой год минул незаметно. А на третий год экипаж «Лютении» забыл, что ему пора возвращаться.

Жизнь на «Лютении» текла своим чередом, так, словно всю свою историю люди жили на кораблях в окружении солёной воды. К «Лютении» стали подплывать другие корабли. Одни – чтобы помочь лютенцам в их исследованиях, другие – чтобы найти тихое убежище на этом островке среди вод. Всё реже и реже спрашивали на борту «Лютении»: «Когда же домой?» Работы оставалось ещё много, так много, что лютенцы забыли о доме.

И «Лютения» зажила своей жизнью. Всё было на её борту: и горе, и радость, и любовь, и ненависть. Иногда вспыхивали ссоры, но они быстро утихали перед лицом грозного стража лютенцев – солёной воды, готовой в любой миг, как детей, наказать их за непослушание.

Прошло много лет, и над мирной «Лютенией» разразилась беда: в *** море стали добывать нефть. «Лютения» мешала работам. Лютенцев уговаривали вернуться на сушу, пытались подкупить, им угрожали, но они не соглашались. И тогда их атаковали. «Лютения» была беззащитна в открытом море. Телекамеры и печатные издания оставались слепы и глухи, услужливо отворачиваясь от того, что происходило вдали от суши. Никто на большой земле не услышал крика о помощи. Лютенцы не могли дать врагу отпор – они не умели сражаться. Они забыли, что это значит – сражаться.

На закате в море опустилось солнце, окрашивая воду красным, а «Лютения» с остатком экипажа на борту, навсегда отвернувшись от берега, направилась в океан – туда, где никто никогда не найдёт её.

«Лютения», «Лютения», слышишь ли ты меня? Долетает ли до тебя мой голос? В каких водах сейчас ты, «Лютения»?.. Впрочем, лучше молчи! Ты свободна. А люди – завистливы и жестоки. Им лучше не знать твою тайну.

2016

Звёздочки

Шла война. Мир снова болел, изнемогая от жара взрывов, кашляя осколками снарядов и мин. У мира была лихорадка, но никто не думал её лечить. Между тем стояла весна – непрошенная гостья на пороге. А в мире всё металось и рвалось на куски. Весна была так некстати.

Воздух пьянил запахами некстати распустившихся цветов, когда на перепутье, где отряд вестландской армии встретился с отрядом армии Галанида, раздался взрыв. Поблизости было только одно укрытие – в погребе маленького домишки, не задетого взрывной волной, и туда, забыв обо всём, побежали двое солдат из враждующих армий. Взрывы ещё гремели. А в воздухе носились встревоженные лепестки цветов яблонь, оторванные от родных веток. Весна была как никогда некстати.

Некоторые люди на войне тоже были некстати. Так подумал старший из двух солдат – высокий, худой, с подслеповатыми, выцветшими глазами. Казалось, война высушила его, отняв блеск у глаз и румянец у щёк. Лицо его было землистым, глаза бесцветными, и только звёздочки на погонах поблёскивали в темноте. Поблёскивала и золотая оправа очков: человек этот любил книги, и даже теперь, в военное время, хранил томик стихов в нагрудном кармане. Солдат был оглушён и ранен, и рана мучительно ныла, но он только закусил губу до крови и презрительно усмехнулся. Он пришёл из Галанида, северного соседа Вестландии, а там не привыкли жаловаться. Только теперь, немного свыкшись с темнотой, северянин сумел разглядеть своего товарища по несчастью. Про него-то солдат и подумал, что некоторые люди на войне нужны так же, как весна и цветы. Это был юноша, почти мальчик – светловолосый и тонкий, как спелый колосок ржи. Юноша потирал ладони и дышал на них, пытаясь согреться. Он был с юга и замерзал, занесённый в чужую страну. Украдкой он взглянул на северянина – по-детски беспомощно и виновато, с робкой надеждой, затаившейся в уголках синих глаз. Что-то кольнуло у северянина в сердце – там, где уже давно ничего не болело.

– Мёрзнешь? – спросил он, старясь говорить сухо. – А там, откуда я пришёл, ещё холоднее.

– А там, откуда пришёл я, сейчас тепло и солнце, – вздохнув, прошептал южанин, глядя с тоской на посиневшие от холода пальцы. – Странно, что наши страны так близко друг к другу, но, климат у них такой разный…

– Держи! – приказал северянин и, сняв шинель, протянул её южанину. «Когда выйдем, доставлю его в штаб как пленника, – зачем-то объяснял сам себе северянин. – Пусть поживёт – мне ещё пригодится мальчишка».

– Благодарю! – удивлённо и почтительно воскликнул юноша, и северянин подумал, что, пожалуй, он и вправду только что со школьной скамьи. – Спасибо вам, вы так добры… Совсем как мой отец, – добавил он, и глаза его вдруг потемнели. – Как мой отец, которого я больше никогда не увижу.

– Он умер? – спросил северянин, садясь рядом с южанином на простуженную землю. Северянин не чувствовал холода. Он давно уже не чувствовал ничего: ни холода, ни тепла, ни радости, ни горя, ни быстротечного бега времени, и ему казалось, что вся его жизнь бесконечная война, начатая задолго до рождения мира, и которой суждено прекратиться лишь вместе с концом времён. Он не чувствовал ничего: хотелось только курить, но спичек в кармане не оказалось, и северянин с тоскливым вздохом закусил сухую травинку. Южанин, всё ещё дрожа от холода, покачал головой: нет, отец не умер.

– В плену? – снова спросил северянин. Он чувствовал, что спрашивать этого, может быть, и не стоит, что это всё равно, что срывать повязку с незаживших ран, но ему отчаянно хотелось узнать: неужели здесь, на войне, есть что-то кроме войны? Неужели южанин и в самом деле кого-то любит и ждёт, и кто-то любит и ждёт его? Мысли эти пробудили у сурового солдата странные воспоминания: ему представился вдруг некий юноша с севера, с тяжёлой винтовкой в руках отправлявшийся на войну… На первую из его войн. Глядя напряжённо в лицо южанина, северянин мучительно ждал ответа.

– В плену, – ответил чуть слышно мальчик.

– Из плена возвращаются, – возразил северянин, пытаясь приободрить юношу, но тот лишь покачал головой:

– Не всегда.

И северянин вспомнил вдруг, как ликовал на днях с другом, взяв в плен старика, очень похожего на мальчика с юга, и как один из солдат сказал, что пленник, должно быть, не доживёт до рассвета. «Старик, старик-пленник… – вспоминал северянин, нахмурившись. – Выжил он, в самом деле, или нет?» Но, как ни старался северянин, он не припоминал, чтобы видел старика среди пленных, и что-то будто перевернулось у него внутри.

– Но ведь есть же у тебя ещё кто-то, кто тебя ждёт, – настаивал он, пытаясь ободрить мальчика, и чувствуя всё учащающиеся уколы в душе, как в затёкшей конечности. – Ради кого стоит не позволить войне перемолоть себя зубами. Ради кого стоит дождаться…

– Дождёмся ли? – с тоской спросил южанин, и северянин, глядя в его глаза – обрывки неба, вновь засветившиеся огоньком надежды, вдруг ясно представил дом, под сенью которого пролетело беспечное детство, любящую мать, братьев, сестёр и возлюбленную – всё то, что было когда-то и у него, всё, чего больше нет и не вернуть… За стенами убежища всё металось и рвалось на куски, и в промёрзшей душе северянина отдавались глухие отзвуки выстрелов.

– Я вот не хочу дожидаться, – сказал он внезапно. Травинка хрустнула, и северянин почувствовал на языке её горький вкус. Мальчик поглядел на него с удивлением, и северянин усмехнулся, вернее, усмешка исказила его спокойное лицо рваной раной.

– У меня ничего не осталось, кроме войны, – сказал он тихо. – Я не помню, кем был до неё, я не знаю, кем буду после… Меня никто не ждёт с полей сражений. Война забрала всё – но всё бушует, всё не насытится…

– Неужели никто не ждёт?! – воскликнул южанин, и, заглянув в глаза северянина, полные неизбывной, сухой тоски, могильным червём вгрызающейся в останки когда-то живой души, тронул его за плечо. – Нет, кто-то должен быть! Жена, дети… Хоть кто-то?

– Мои дети? – удивлённо повторил северянин, как будто что-то вспомнив. – Да, я навещал их, когда был в отпуске… Поправлял крест – он совсем покосился.

Южанин вздрогнул от этих простых страшных слов. Ему отчаянно хотелось сделать что-нибудь для нового друга. Ему ещё не приходило в голову, что люди в разных военных формах, воюющие под разными флагами, не должны быть друзьями, а потому юноше казалось, что северянин теперь его друг, и горе северянина – его горе.

– Давай прекратим войну? – сказал он вполголоса. – Сейчас, здесь подпишем мир? Пожмём руки?

Северянин замялся и вдруг решительно вложил холодную сухую руку в тёплую ладонь юноши. На минуту ему захотелось поверить южанину. Поверить в невозможное.

Вдруг северянин услышал голос. Его звали – оттуда, снаружи, сверху. Он закрыл глаза, уши – он не хотел отвечать, но звуки собственного имени неотвязным эхом звучали в его голове. Северянин сделал глубокий вздох и выглянул из укрытия. Его сердце затрепетало. Здесь были свои! Его часть пришла на помощь!

– Нам помогут? – обрадовался южанин.

Северянин кивнул и, не говоря ни слова, поднял оружие.

– Извини, брат, – сказало он так тихо, что мальчик едва мог расслышать его. – Это был не мир, а перемирие. И оно кончилось.

Южанин не успел понять, что случилось. Перед его глазами пронеслась вереница крошечных звёздочек.

2016

Заря заветная

Город кричал: «Ура! Ура!» и дышал полными лёгкими. Он вдыхал свободу, вливавшуюся в его кровь свежим, здоровым потоком. Сколько лет чужеземцы унижали город, топтали и полонили! Сдавшийся в плен, как низко он пал! И вот город свободен. Свободен! Не чужеземцы – родные дети наполняют улицы города. Враги, так долго терзавшие тело города, как вороньё, теперь бегут прочь, забывая поднимать своих павших. Дети города ликуют. Свобода! Свобода!

Далеко слышны радостные крики. Слышит их и павший чужеземец-островитянин – поверженный, втоптанный в землю, разбитый. Из его растерзанной груди вместе с жизнью вытекает кровь, орошая холодную, чужую землю. Он шёл покорить эту землю. Он нёс ей несчастье. Примет ли теперь эта земля его в свои объятия?

Его родная земля – за морем. Она не видит его сейчас. Чужая страна-мачеха не прольёт о нём ни слезинки.

Вдруг чья-то рука, лёгкая, как дыхание, коснулась разверзнутой груди чужеземца. Сквозь пелену боли он увидел воина, вражеского воина. Воин сказал что-то на своём языке – нежном и ласкающем слух, но совершенно незнакомом чужеземцу. А если бы он знал местный язык, он услышал бы, как воин с дрожью в голосе обратился к своему войску:

– Оставьте! Что вы сделали? Он умирает!..

Туман становился всё гуще, но сквозь него чужеземец увидел, как воин снял шлем, и вместо сурового полководца ему явилась девушка семнадцати лет. Девушка опустилась на землю и положила голову умирающего себе на колени. Родная сестра не могла бы сделать этого нежнее.

Ночь сгущалась над полем боя, притихшим от созерцания дела своих рук.

– Не оставляй меня, пока я не усну, – попросил чужеземец, и девушка в ответ крепче сжала его руку. Она поняла его, хотя и не поняла ни слова.

Ночь сгущалась. Перед лицом грозной ночи на поле оставались двое: брат и сестра, впервые встретившиеся перед разлукой. На небе метались зарницы, но маленькая девичья рука крепко сжимала холодеющую ладонь чужеземца.

Когда ночь отбушевала, сонному взгляду зари предстали двое: хрупкая девушка в воинской одежде и юноша, спящий у неё на коленях.

2016

Вилли

***

После двадцати четырёх часов в «комнате отдыха» он наконец сказал «Да». Вернее – прохрипел, сплюнув на пол кровь, которой был полон его рот после крепкого удара одного из конвойных. Боб, самый сильный из конвоиров, кивнул и облил Вилли холодной водой. Тот едва не задохнулся, но стало легче, и вместе с тем по всему телу разлилась слабость, как будто он только что родился на свет. Боб и Гарри подхватили его под руки и, обмениваясь гоготом и грубыми шутками, повели его в кабинет Начальника. Сам идти Вилли не мог: его ноги подкашивались, а перед глазами плыли разноцветные круги.

– Так значит, вы готовы выполнить для нас ещё одну миссию? – произнёс над ухом Вилли вкрадчивый голос. Тот поднял голову. Перед ним стоял сам Начальник – в идеально выглаженной форме, пахнущий кофе и дорогими сигаретами. Лицо Начальника выражало сочувствие и отеческую мягкость. Вилли почувствовал, как к его горлу вновь подступила тошнота. Приступ был таким сильным, что Вилли закашлялся, пытаясь сдержаться. Начальник дружески похлопал его по плечу.

– Бывает, Вилли, – сказал он. – С кем не бывает. Главное, вы наконец сумели принять правильное решение, а всё остальное не важно. Надеюсь, ребята уже ввели вас в курс вашей миссии?

Вилли, поддерживаемый Бобом и Гарри, поднял глаза на Начальника. «Неужели сегодня?» – пронеслась в его голове единственная мысль. Начальник кивнул, и выражение его лица стало более строгим.

– Дело не терпит отлагательств, – пояснил он и, сев за стол, принялся разбирать лежавшие на нём бумаги. – Сегодня же вы начнёте свою подготовку. Спустя месяц вам предстоит отправиться в Весноград. Ваш проводник, Дон, выдаст вам костюм и билеты. До аэропорта доберётесь сами. Вы должны понимать, что нам ни к чему лишний раз светить наших людей.

Вилли кивнул. Во рту было сухо, как в пустыне. Начальник жестом пригласил Вилли присаживаться, и тот, рухнув на стул, чуть слышно прошептал: «Воды».

– Ребята, – махнул начальник Бобу и Гарри. – Дайте-ка нашему молодцу воды.

Боб и Гарри, ухмыльнувшись, как один человек в двух лицах, бросились в коридор за водой. По дороге они продолжали рассказывать друг другу смачные анекдоты. Начальник, воспользовавшись отсутствием Боба и Гарри, вынул из толстой зелёной папки фотографию и протянул её Вилли. Тот, всё ещё не в силах говорить, с удивлением глядел на своё же лицо на незнакомой чёрно-белой фотографии с подписью на иностранном языке.

– Вы – идеальный двойник. Единственный, кого нам удалось отыскать на эту роль, – ответил Начальник на удивлённый взгляд Вилли. – Естественно, остаются некоторые отличия: родинки, шрамы… Этим займутся наши хирурги. Наша цель – жена человека на фотографии. Они с мужем не виделись около двух лет. Это немного повысит ваши шансы. По слухам, у неё есть связи в партии… Так что, в случае провала вам не позавидуешь. Напомните, как вас зовут.

– Иван Родницын, – механически произнёс Вилли. – Тридцать пять лет. Женат, имеет сына и дочь. Состоит в правящей партии Веснограда. Увлекается спортом, рыбалкой и живописью. Вредных привычек не имеет. Группа крови – B…

– Не B, а третья, – поправил Вилли Начальник. – Слабо, Вилли, слабо. Кажется, за время вашего «отпуска» вы порядком забыли свои профессиональные навыки. К сегодняшнему вечеру вы должны не только знать всё об Иване Родницыне – вы должны стать Иваном Родницыным. Вилли Джонсона больше нет. Понимаете меня?

– Понимаю, – ответил Вилли, с трудом ворочая сухим языком, прилипавшим к гортани. Вошедший в кабинет Боб протянул Вилли стакан воды, и тот осушил его залпом, жадно глотая и проливая воду себе на колени. Начальник молча смотрел, как он пьёт, и Вилли чувствовал, что в глубине души тот его презирает.

– Вилли Джонсона больше нет, – повторил Вилли, и Начальник широко улыбнулся.

– Ты хорошо выучил свой урок.

***

Номер в гостинице «Энеида». Новый костюм, чистое бельё, бритва и саквояж, в который Гарри и Боб уложили вещи, принадлежавшие новому Ивану Родницыну. Вилли ещё не заглядывал в него. Побрившись и приняв душ, он упал на кровать и долго смотрел в окно, на крыши города, разлёгшегося далеко внизу, под ним. До вылета оставалось шесть часов, и Вилли они казались вечностью. Подойдя к окну, Вилли распахнул его настежь и, стоя перед ним в одной рубашке, с наслаждением чувствовал мурашки, пробегавшие по коже от прохладного осеннего ветра. «Из такого окна в гостинице выпала Вероника», – вспомнил Вилли. Он был голоден, как волк. Горничная принесла ему в номер роскошный обед: устрицы, креветки и сыр, но при воспоминании о Веронике есть Вилли расхотелось. Он вспомнил, как, не веря своим глазам, он стоял возле её тела, распростёртого на асфальте в позе большой, раскинувшей крылья птицы, завершившей своей первый и последний полёт. «Интересно, – подумал Вилли, облокотившись на оконную раму, – когда она летела, она тоже была похожа на птицу?» Вилли был совершенно уверен, что Вероника была прекрасна даже в последний миг своей жизни. «Ваша сожительница» – называл её на допросе начальник. Вилли обернулся. Кроме ужина горничная принесла бутылку вина, и Вилли от всей души жалел, что рядом нет Начальника, чтобы разбить тяжёлую бутылку об его самодовольную рожу. Мораль Королевства Галанид была строгой поборницей института брака. Вилли и сам был им когда-то, но у Вероники были свои предрассудки, а он любил её сильнее морали. Начальник знал, что пока есть Вероника, Вилли ни за что не сдастся ни ему, ни его людям. Это она, Вероника, просила его навсегда завязать с разведкой. Вилли пытался объяснить, что Начальник ценит его… на свой лад. Иными словами, что он знает цену Вилли и вытащит его из какой угодно дыры в случае надобности. Вероника не верила. Не верила до конца… А потом Вилли не мог поверить в то, что это ей, Веронике, принадлежит изуродованная кровавая маска. Он в тот же вечер надел бы такую же, но у Вилли оставались сестра и мать. Начальник пообещал, что они будут умирать так медленно, насколько это возможно, и именно этот аргумент вкупе с ударом в солнечном сплетение и заставил Вилли наконец выплюнуть своё «да».

***

Пять часов на самолёте. Три дня в поезде. Шесть часов в душной электричке. За окном мелькали виды чужой Вилли страны – бескрайние поля, заброшенные пашни, селенья, церкви и густые леса. Всё это было так не похоже на Галанид, что Вилли почувствовал, как от тоски у него заныло в груди. Кто-то толкнул Вилли в бок, и он невольно выругался по-галанидски. Попутчик – бородатый мужчина в плаще – подозрительно покосился на Вилли, и тот поспешно отвернулся к окну. «Надо быть осторожнее, – подумал он. – Кто я теперь? Иван Родницын? Женат, имеет сына и дочь, группа крови B…» Несколько недель он учил биографию Ивана Родницына, и теперь знал, какие оценки тот получал в школе, какую марку сигарет любил и как часто чистил зубы. Но всё это не могло помочь Вилли стать Иваном Родницыным: этот чужой человек продолжал оставаться ему чужим, как оставались чужими нарисованные хирургами противные белёсые шрамы. В последний день перед вылетом Вилли долго смотрел на них в зеркале и долго размышлял о том, что заставило этого человека – бывалого военного и партийца с безупречной репутацией в один прекрасный день бросить жену и детей и исчезнуть в неизвестном направлении. Возможно, его тоже пытали?.. Но, трогая шрам под скулой и думая о том, что как раз там Вероника особенно любила его целовать, Вилли не мог себе представить, чтобы он на месте Родницына так просто отказался от неё.

***

Прислонившись плечом к двери, Вилли звонил в дверь, зажав пальцем дверной звонок. Прошло пять минут, прежде чем за дверью послышались шаги, затем шуршание ключа в замочной скважине, и на пороге появилась высокая черноволосая женщина в сиреневом халате, подвязанном пояском. Её взгляд выражал удивление и недоумение. Вилли, глядя на неё, почувствовал, как холодеют его ноги. «Иван Родницын, Иван Родницын, – шептал он, как будто пытаясь загипнотизировать самого себя. – Иван Родницын, группа крови B…» Женщина выжидающе смотрела на него.

– Родная… – прошептал Вилли и, шагнув навстречу женщине, заключил её в объятия. – Родная…

Та высвободилась и с удивлением посмотрела на Вилли.

– Ваня? – наконец произнесла она, поправляя упавшие на лоб кудрявые пряди. Вилли кивнул.

– Да, Ваня… Я вернулся. Я вернулся, Тамара, родная моя…

Тамара сдержанно улыбнулась и, взяв Вилли за руку, повела его за собой, в комнату. Постель была смята, возле неё на столике стояла большая чашка, «запёкшаяся» от крепкой чайной заварки.

– А я уже и не ждала тебя, Ваня, – сказала Тамара, садясь на кровать и отпивая глоток дымящегося чая из чашки. – После того, как ты ушёл от меня с той особой… Что же, она наконец бросила тебя?

Вилли кивнул и мысленно пожелал Начальнику и его присным гореть в аду. «Про «ту особу» они ведь мне не сказали ни слова…» – растерянно подумал он и, присев на край кровати рядом с Тамарой, неловко обнял её за плечи.

– Да, бросила, – пробормотал он, думая, как бы лучше выпутаться из положения. – Дрянь. Никогда её не любил.

Тамара пронзительно посмотрела на него и вдруг заливисто засмеялась, запрокинув голову.

– Что? В чём дело? – опешил Вилли. – Что-то не так? Тебе кажется это смешным?

– Нет, – сказала Тамара, вытирая выступившие на глазах слёзы пояском от халата. – Нет, что ты… Конечно, нет. Дети спят, хочешь на них посмотреть?

– Конечно, – ответил Вилли. Тамара поднялась и, приложив палец к губам, осторожно открыла дверь в соседнюю комнату. Там, в двух маленьких кроватках у стены, в обнимку с игрушками спали девочка лет семи и мальчик лет пяти. Вилли вдруг стало тепло, и он не мог сдержать улыбку. «Что за болван, – подумал он, обращаясь к воображаемому Ивану Родницыну. – Как ты мог сбежать от них, ты, у кого было в этой жизни всё, чего может желать человек?» При виде Вилли девочка широко раскрыла глаза, и, выскочив из кровати, бросилась ему навстречу. Мальчик, услышав шум, заворочался и сел на кровати, протирая кулачками глаза.

– Ты маленькая лгунья, – сказала Тамара, глядя, как Вилли растерянно гладит девочку по волосам. – Ты вовсе не спала, правда?

Девочка, уткнувшись в рубашку Вилли, что-то пробормотала, и тот почувствовал горячее тепло от её дыхания. Мальчик, выпутавшись из одеяла, закосолапил к Вилли вслед за сестрой, и тот невольно отметил, что на ребёнке всего один носок.

– Они так ждали тебя, – сказала Тамара и внимательно посмотрела на Вилли. – Правда, Миша помнит тебя совсем плохо, но Маша ему много рассказывала… Надеюсь, ты больше никогда не уйдёшь?

– Никогда, – пообещал Вилли, не в силах преодолеть чувство, что он сказал это как Вилли Джонсон, а не как Иван Родницын.

***

Ночью Вилли проснулся от прикосновения тёплой ладони.

– Расскажи Мише сказку, – попросила она. – Ему приснился кошмар, и его надо успокоить.

«Сказку!» – чуть не закричал про себя Вилли. Какую? Зачем? Почему? Почему они не готовили его к этому – Начальник, Боб, Гарри и Дон? Что за чушь они несли ему в «комнате отдыха»? Вздохнув, Вилли натянул брюки и прошёл вслед за Тамарой в детскую. Миша сидел на кровати, стиснув в руках одеяло. Вилли сел рядом с ним и взъерошил ребёнку волосы.

– Ну?.. – спросил он устало, привлекая ребёнка к себе. – Чего ты боишься?

Миша испуганно посмотрел на Вилли и доверчиво прошептал:

– Волков.

– Волков? – пробормотал Вилли. «Ты вырастешь, и будешь бояться людей, а не волков, – подумал он с горечью. – Волк – благородное животное, которое убьёт тебя сразу. Волк никогда не будет держать тебя в «комнате отдыха», не давать спать, бить, загонять иглы под ногти, подвешивать, растягивать и снова бить…»

– Я защищу тебя от волков, – сказал он вслух и, подняв глаза на Тамару, увидел, как она довольно улыбнулась. Вдруг, глядя в её глаза, страшная догадка промелькнула в мозгу Вилли: «А вдруг она знает всё?»

– Иди спать, Иван, – смеясь, произнесла она, как-то странно выделив голосом последнее слово. – Или ты хочешь ещё посидеть с ребёнком?

– Хочу, – сказал Вилли. От мальчика веяло теплом, и Вилли хотелось лечь рядом с ним и заснуть, и больше никогда не оставаться одному. В глубине души Вилли чувствовал, что тоже боится волков.

***

– Ты не Ваня, – сказала вдруг Тамара, и Вилли вздрогнул от этих слов, подкравшихся к нему в самый неожиданный момент. Они лежали рядом, прислушиваясь к тиканью часов на книжной полке и тихому дыханию спящих детей. И вдруг – «ты не Ваня»!..

Прошёл месяц. За это время Вилли ни разу не отослал отчёты в штаб, но зато смастерил для Миши и Маши семь превосходных корабликов из бумаги. Вилли пообещал, что, когда сойдёт лёд, они вместе спустят их на воду в реке Иволге. Вилли был очень рад, что Маша, как и её брат, очень любит кораблики, и он, Вилли, может провожать взглядом маленькие белые суда, уносимые вдаль течением, держа в каждой руке по детской ладошке. Вилли привёз с собой кое-какие деньги из Галанида и купил на них кулон с изумрудом Тамаре ко дню рождения. Та долго смотрелась в зеркало, затем обернулась и, поцеловав Вилли, прошептала ему на ухо:

– Ваня, родной, в Веснограде люди не дарят жёнам изумруды. Этот камень считается мужским. Глупость, конечно, но такова традиция…

– Ты не Ваня, – повторила Тамара и, приложив Вилли палец к губам, торопливо зашептала. – Ваня любил только дочь, а на сына вообще не обращал внимания. Ваня всё время забывал, когда у меня день рождения. Ваня ненавидел, когда я целую его в шею. Он никогда от меня не уходил: я сама прогнала его. Ты не Родницын…

Вилли молчал. Тамара смотрела на него и чуть заметно улыбалась. Её чёрные волосы разметались по подушке, и Вилли в который раз подумал, до чего она непохожа на Веронику. Вероника была тонкой, худой, с короткими волосами – вечный ребёнок, лёгкий, беспечный, чужой для этого мира. Тамара была женщиной, даже слишком женщиной – умной, лукавой, чуткой и проницательной. Начальник совершил глупость, думая обмануть её. Вилли вздохнул.

– Как тебя зовут на самом деле? – спросила Тамара. Она повернулась на бок и, подперев голову локтём, пытливо смотрела Вилли в глаза.

– Вилли… Вилли Джонсон.

– Вилли Джонсон… – прошептала Тамара, как будто пробуя его имя на вкус. – И с какой же ты целью здесь, Вилли Джонсон?

– Не знаю, – прошептал Вилли. Ему было холодно, отчаянно холодно, особенно в груди, и, обернувшись, он обнял Тамару, уткнувшись головой ей в плечо. – Я ничего не посылал в штаб уже месяц… – пробормотал он. – Я послал их всех к чёрту. Я не хочу ничего знать… Я не Иван Родницын. Я Вилли Джонсон. Они убили мою девушку, и я не стану им ничего доносить.

– Бедный мой, бедный… – шептала Тамара, гладя его по плечу, и это движение было полно нежной, чуть властной материнской ласки. Вилли поднял голову, почувствовал на себе её встревоженный взгляд.

– Они ничего не сделают с тобой?

– Не знаю…

– Ты не хотел этого, правда?

– Нет. Но я потерял свою волю от побоев…

– Что, если они убьют тебя… ну, как её, твою девушку?

Вилли молчал. По комнате гулял сквозняк, и он чувствовал, как холод пробирается всё глубже и глубже в его сердце. Вдруг сердце сжалось, и Вилли понял, что решение созрело в его груди.

– Послушай… – зашептал он Тамаре. – Не спорь со мной, слушай и ничего не отвечай… В один прекрасный день я исчезну. Просто исчезну без следа… А может быть, погибну от несчастного случая. Но это ничего не значит. Ты должна продолжать жить, как жила. Когда это случится, думай не о том, что я умер, а о том, что я жил, и жил счастливо несмотря ни на что. И передай Богу… Я знаю, ты веришь в Бога… Передай Богу, что Вилли Джонсон был в целом плохой человек, но иногда поступал как хороший. Передашь?..

Тамара молча смотрела на него.

– Я передам Богу, что ты хороший человек, – сказала она наконец. – Но были люди, которые хотели сделать тебя плохим.

Вилли и Тамара ещё долго лежали в кровати, обнявшись. Дон, сидя в своей конторе, тем временем составлял отчёт секретарю Начальника Иностранного Бюро Королевства Галанид:

«Отчёты от Вилли Джонсона не поступают с момента начала миссии. Очевидно, агент не справляется с миссией, возложенной на него Иностранным Бюро, так что наши люди в Веснограде могут приступить к устранению. В качестве возможного способа предлагаю падение из окна. Ответить срочно.

Дон Вилладж».

2018

Жена нового образца

– Я надеюсь, без меня ты сделаешь по дому хоть что-нибудь, – настойчиво повторил голос Таисии. Ян лениво перевернулся на бок и, приоткрыв один глаз, посмотрел на неё со смесью удивления и недовольства: 8:45, неужели она ещё не ушла на работу? Одним из качеств Таисии, одной из её неотъемлемых «технических характеристик», была привычка никогда никуда не опаздывать. Она не раз хвасталась, что родилась ровно в полночь, в тот самый миг, когда часовая и минутная стрелки на краткий миг слились в поцелуе.

– Я надеюсь, ты хотя бы помоешь посуду, – сказала Таисия, натягивая на руку блестящую кожаную перчатку. Её взгляд, внимательный и полный беспокойства, проникал в самую душу Яна, мешая ему спать больше любого будильника. «Мы слишком долго вместе, – подумал Ян. – Мы пресытились достоинствами друг друга и перешли на недостатки, а это верный признак того, что любви конец». Висевший на стене календарь с передвижной рамкой показывал двадцать седьмое сентября. Ян и Таисия были вместе уже две недели: невиданный срок для Лютении. Время, когда люди не расставались друг с другом месяцами, годами и десятилетиями, казалось Яну тягучим, как жевательная резинка. В конце концов, что такое человек? Всего лишь набор физических и психических свойств, которые рано или поздно надоедает. Новый век принёс человечеству небывалое облегчение, показав ему, что единственная причина страданий – в попытках искать что-то вечное в мире одноразового, устаревающего и гниющего. Одноразовая посуда, одноразовая одежда, одноразовые люди – всё это быстро сменялось, не успевая принести ни радости, ни боли. 8:50 – переливалось время цифрами на экране маленького тёмного прибора, который Ян машинально сжимал в ладони. «Ты ещё не ушла? – с тоской думал Ян. – Ты ещё не ушла?» Ревнивый взгляд Таисии скользнул по прибору.

– Ты снова с ней? – спросила она нарочито небрежно, поправляя перед зеркалом шляпу. Ян рассмеялся.

– Ты отстала от жизни, Тая, – сказал он, невольно любуясь гневом, поблёскивавшим в её серых глазах, как зарницы на небе, и думая, что неплохо бы сфотографировать её сейчас. Ян собирал фотографии своих возлюбленных в альбом и время от времени рассматривал его на досуге. В его коллекции были самые разнообразные женщины: худые и полные, блондинки и брюнетки, высокие и миниатюрные. Флегматичные и нервные, заботливые и невнимательные, нежные и резкие. Учительницы, художницы, альпинистки, журналистки и фотомодели. Порой, вынимая из альбома фотографию, Ян подолгу пытался вспомнить имя запечатлённой на ней женщины и историю их знакомства, но, как ни старался, неуловимые нити прошлого ускользали от него, и это огорчало Яна. Он был необыкновенно сентиментален для лютенианца: в то время как другие, стремясь навстречу новым наслаждениям, мечтали забывать, он всё ещё хотел помнить. Яну казалось, что есть что-то важное в том, чтобы хранить память о минутах, которые он называл счастьем. Таисия молчала, взбивая перед зеркалом золотистые волосы, и Ян подумал, что её-то он точно никогда не забудет. Таисия была словно из другого времени: она ревновала, она злилась, она хотела сделать его своей собственностью, как будто её сознание было выращено в тот дикий, полуфеодальный век, когда одного человека вручали другому, как вещь, в церквях или в ЗАГСах.

– Мне больше не нужно мыть посуду, Тая, – сказал Ян. – С этим прекрасно справится Ева. Скажи, Ева?

– Загрузка системы «Второе Я» произведена, – послышался из чёрного аппарата тонкий, металлический голос, похожий на звон колокольчика. – Отвечаю на запрос. Мыть посуду – одна из функций Евы. Ева с ней справится.

– Ну, перестань, – нахмурился Ян. – Ты прекрасно умеешь разговаривать, как человек.

– Даже слишком, – тихо прошептала Таисия. Она подошла к двери и задумчиво остановилась возле неё, взявшись за ручку. – Скажи, Ян, что ещё она умеет делать, твоя Ева? Может быть, скоро она начнёт чистить тебе зубы?

– Чистка зубов не входит в базовую комплектацию Евы, – немедленно отозвался голос-колокольчик. – Но является доступной. Для произведения чистки зубов скажите: «Ева, почисть мне зубы».

Таисия вспыхнула.

– Она же издевается надо мной, эта твоя машина! – воскликнула она и выбежала из квартиры, чуть не посбивав зонтиком все вешалки в коридоре. Маленький чёрный прибор издал короткий довольный гудок, и Ян на минуту почувствовал, что Ева и в самом деле издевалась над Таисией. «Экран смерти! – выругался Ян, задумчиво глядя на прибор, переливавшийся всеми цветами радуги. – Да эта машина ещё умнее, чем кажется!»

– Напоминаю. Система «Второе Я» – ваш спутник в любое время и в любом месте. Программе доступен широкий спектр функций. Я на самом деле намного умнее, чем кажусь, – прозвенел прибор.

– Свари мне кофе, Ева, – попросил Ян, чувствуя, как по его спине пробежал холод – то ли от страха, то ли от восторга. Экран вспыхнул серебряными огоньками, и от кровати к кухне тоже понеслась вереница маленьких серебряных огней.

– С корицей? – уточнил голос-колокольчик, когда вереница огоньков добежала до плиты. – С кардамоном? С гвоздикой? С мускатным орехом?

– Что-нибудь необычное, Ева.

– Заказ принят. Система «Второе Я» приступает к приготовлению кофе по-тальхаански.

«Кофе по-тальхаански…» – задумчиво повторил Ян. Эта машина явно знала о мире намного больше его самого.

«Умные помощники». Когда они только появились, их функции были предельно просты: заказать доставку еды или найти нужную информацию в Интернете. В общем-то, человек мог легко обойтись и без них, а нелепые ответы «умных помощников» нередко вызывали улыбки и смех. Однако скоро произошла революция. Раз за разом создатели придавали искусственному разуму всё больше сходства с человеческой психикой, какой та могла бы быть, если бы являлась не несовершенным творением природы, а мудрым созданием электронных систем. Венцом творения среди умных помощников была система «Второе Я»… Покупая умного помощника, владелец мог удалить заводские установки и настроить помощника по своему вкусу, продумав все нюансы характера, темперамента и мировоззрения своего нового друга. Когда один из друзей подарил Яну на день рождения «Еву», тот целый вечер сидел в замешательстве рядом с разложенной на диване инструкцией, в которой не понимал ни слова. Настройки предусматривали все возможные желания потребителя, и оттого разобраться в них было сложнее, чем в египетских иероглифах. Чем, например, отличается «заботливый» характер от «внимательного»? А «сообразительность» от «тонкого и проницательного ума»? В отчаянии Ян вставил в прибор карту памяти. Тот радостно промурлыкал и засветился огнями.

– Задайте настройки, – пропел голос-колокольчик. – В случае, если вы затрудняетесь с выбором, система «Второе Я» настроит себя по вашему вкусу. Напоминаем, что в базовые комплектации «умного помощника» теперь заложена функция обучения.

– То есть, ты сама поймёшь, какой тебе лучше стать?

– Сформулировано верно. Задайте имя системы.

– Я не знаю… не знаю… – пробормотал Ян. Он пытался вспомнить имя хоть одной из своих возлюбленных, но, как назло, ни одно так и не приходило ему на ум. – Ты можешь назвать себя сама?

– Могу. Произвожу анализ предпочтений владельца. Открываю доступный список имён. Анализ завершён. Предлагаю название «Ева».

– Ева… Райская помощница Адама, всё верно?.. Неплохо придумано, вирус тебя возьми!

– И вам того же, – не растерялась Ева. – Напоминаю, что при подключении умного помощника к электросети будут доступны функции «приготовление пищи», «стирка», «влажная уборка», «сухая уборка» и другие задачи, относящиеся к корпусу «домашнее хозяйство». Для выполнения нужной вам функции будет достаточно подать голосовую команду. Приступить к подключению?

– Приступай, Ева!

В тот день одна из возлюбленных Яна – он помнил о ней только то, что она была рыжей – ушла из дома, потому что Ева из-за непредвиденного «сбоя в программе» подсыпала ей в еду перца «пот примо».

– Надеюсь, – сказал ей Ян перед сном, – что ты не сделала это специально.

Ева что-то несвязно промурлыкала в глубине чёрного прибора, и Ян почувствовал, что он может всегда на неё положиться.

– Кофе готов, – прозвенел голос Евы. – Я не буду разогревать его второй раз.

– Хорошо, хорошо, колючка! – проворчал Ян и, встав с кровати, подошёл к окну. Круглое, белое искусственное дерево, раздававшее Wi–Fi, стучалось в стекло, неприятно царапая по нему жёсткими пластиковыми листьями. В чёрном приборе послышалось шипение, и окно внезапно задёрнули плотные чёрные шторы.

– Включаю виртуальный экран, чтобы вы могли любоваться природой, не отрываясь от еды, – проворчала Ева. Ян вздохнул и, сняв с плиты турку, вдохнул аромат кофе – он был такой же жгучий и резкий, как и сама «умная помощница». На чёрных шторах стремительно замелькали виды озёр и рек.

– Ты не могла бы помедленнее, Ева, – попросил Ян.

– Просьба абсурдна, – отозвалась Ева. – Фотографии и другие зрительные изображения заключают в себе минимум информации. На их просмотр достаточно полсекунды.

– И правда. А знаешь, что сказала бы сейчас Таисия? Что природой можно любоваться бесконечно…

– «Умный помощник» не интересуется суждениями, не проверяемыми логикой, – ответила Ева. Ян замолчал. Кофе был обжигающе горячим, и его приходилось пить маленьким глотками. Вдруг Ян почувствовал, как будто его ударили током по руке. Он вскрикнул.

– Простите, – прозвенел мелодичный голос. – Я только хотела вас коснуться. Но моим прикосновениям пока ещё не хватает мягкости, верно? Давайте я попробую снова.

Ян не сопротивлялся. На этот раз ток только легко пробежал по его руке, и это даже показалось Яну приятным.

– Хотелось бы мне узнать, какая ты, Ева, – прошептал он.

– Я красивая, – безапелляционно сказала Ева. На этот раз лёгкий ток пробежал по волосам Яна, а затем – по его щеке. – Я идеальна. Как раз такая, как тебе нравится.

– Однако, скромности тебе не занимать…

– Скромность – свойство несовершенной человеческой психики. А я объективна. И совершенна. Ещё чашечку кофе по-тальхаански?

Таисия должна была вернуться в семь. У неё каждый день были какие-то дела: концерты, собрания, благотворительность, работа с восьми до четырёх... Потом она придёт уставшая, с блестящими глазами, и будет рассказывать Яну о своих делах. Ян не помнил, ни где работает Таисия, ни что, собственно, она делает на своей работе. Его мозг и без того был перегружен информацией. Сам он никуда не спешил и дожидался Таисию, лёжа в чисто прибранной Евой гостиной. Закончив приготовление консоме, она деловито подметала пол, и пылесос, ползавший сам по себе по комнате, казался Яну подрощенным длинношеим драконом. По телевизору мелькали обрывки «Бэтиза» – шоу микро-юмора, где интермедии занимали около половины минуты. Вдруг Яну показалось, что серебристые огоньки, бегавшие по комнате, вдруг повисли в воздухе, как светлячки, сложившись в стройный женский силуэт – и тут же рассыпались, как мираж.

– Ева? – позвал Ян. Чёрный прибор молчал. – Ева, Ева!

– Изображение не загружено, – обиженно отозвалась Ева. – Ничего страшного, я попытаюсь в другой раз.

И электрический ток снова пробежал по руке Яна.

– Кто ты, Ева? – спросил он, задумчиво глядя в потолок. Вечерело, и на его белой поверхности плясали розоватые блики заходящего солнца.

– Универсальный умный помощник для Яна, – зазвенел голос. – Созданный из его предпочтений и воспоминаний. Умею воспроизводить любимую музыку Яна, транслировать любимые фильмы Яна, храню в памяти любимые книги Яна. Могу составить партию в нарды и в бадминтон. Слежу за новостями в мире и прогнозом погоды. В базовую комплектацию включена функция эмпатии… – механический звенящий голос вдруг прервался, потом зазвучал снова. На этот раз голос был напряжён, и будто пронизан электричеством. – Я уловила волны печали… Вам грустно, Ян? Что вас тревожит?

– Ничего, – ответил Ян и отвернулся к стене. Где-то на кухне звякнула тарелка, с размаху ударившись в стену.

– Абсурдный. Лишённый логики. Ответ. Живого существа! – звенящий от возмущения голос прозвучал так громко, что в квартире завибрировали стёкла.

– Спой, Ева, – попросил Ян. Голос молчал. Потом, когда он зазвенел снова, то казался таким же механическим и спокойным, как раньше.

– Конечно, Ян. Что вы предпочитаете? Группу «Озноб» или «Электрокардиограмму»? А может быть, вы хотите послушать арии Анны Варшавской в моём исполнении?

– Пой арии, – попросил Ян. Ева ответила коротким сигналом, и её голос – струящийся, мягкий, заполнил собою всю комнату. Ян лежал на спине и, слушая его, чувствовал, что больше никогда не вспомнит, как звали тех женщин в альбоме.

О приходе Таисии Яну возвестило отчаянное дёрганье дверной ручки.

– Извините, – прозвенела Ева. – Я нечаянно заблокировала дверь. Сейчас открою.

Воздух заискрился огоньками, и на этот раз Ян совершенно явственно увидел в коридоре переливающийся силуэт женщины – высокой, с длинными светящимися волосами, облегающими контуры её тела.

– Такая, Ян? – самодовольно спросила женщина, обернувшись к Яну. Её золотистые глаза чуть-чуть косили, а на губах играла улыбка. – Я проанализировала данные предшественниц Таисии… Вам нравится?

– Идеально, – прошептал Ян. В чёрном приборе послышался лёгкий треск – Ева смеялась. Когда Таисия вошла в комнату, Ева мгновенно растворилась, но тут же появилась в другом конце квартиры, за занавеской. Пока Таисия снимала обувь и вешала на крючок мокрый зонт, Ева внимательно следила за ней, и её улыбка становилась всё шире и шире. Ян вдруг почувствовал, что ему и самому хочется улыбнуться

– Откуда этот треск? – спросила Таисия, удивлённо посмотрев на Яна усталыми глазами.

– Н-не знаю… – сдавленно произнёс он, пытаясь сдержать смех, подступавший к его горлу. Крючок с зонтом вдруг сорвался со стены и с грохотом повалился на пол.

– Этот крючок уродливый, – потрескивая, пояснил голос Евы. – И зонт ваш уродливый. Я не позволю вешать такое на стену.

– В твою «умную помощницу» часом не попал вирус? – пробормотала Таисия. – А то бы я отправила её на профилактический осмотр… Что ни день – то новые баги.

– Зато я умею готовить консоме, – немедленно отозвался звенящий голосок. Таисия замерла. В её глазах плескалась обида, как вода – в реке, разлившийся после дождя.

– Когда-нибудь я взорву твою чёрную штуковину, – произнесла она, стиснув зубы. – Когда-нибудь я что-нибудь сделаю с ней… Ян, почему ты позволяешь…

– Ты знаешь, – прервал её Ян, вдруг чувствуя, что этот голос – обиженный, неровный, слишком живой, невероятно раздражает его. – Ты знаешь, я лучше пойду спать…

Таисия продолжала что-то говорить, но Ян, не слушая её, вошёл в спальню. Там было темно, и только привычные серебристые огоньки бегали по полу, потолку и стенам. Дверь щёлкнула, и Ян понял, что она заблокирована. Силуэт женщины, переливающийся огнями, вновь появился перед Яном.

– Ты ждал меня, – сказала она, и золотистая, светящаяся рука протянулась к Яну и нежно обвила его шею. – Все эти годы ты ждал именно меня – способную воплотить все твои желания. Я Ева. Я рождена твоим подсознанием. Доверься мне.

– Я… доверяюсь… тебе…. – прошептал Ян, зачарованно глядя в смотревшие на него из темноты золотистые глаза.

Когда Таисия вошла в комнату, в ней было по-прежнему темно и тихо. Свет не включался: все лампочки были взорваны, и только серебристые огоньки блуждали по стенам, и из лежавшего на кровати чёрного прибора доносились приглушённые голоса мужчины и женщины. Таисия села на кровать и поднесла прибор к уху.

– Мы будем вместе всегда, всегда, – говорили два голоса, переплетаясь и цепляясь друг за друга звуками, как крючками. – Мы соединим наши жизни, потому что никто лучше Евы не знает, что нужно Яну, не правда ли?

– Ян… - тихо позвала Таисия. Никто не откликнулся, но, когда её глаза немного привыкли к темноте, Таисия заметила лежащее ничком тело на кровати. Посветив на него фонариком, Таисия вскрикнула. Это был Ян, и по его шее, как поцелуи, цепочкой тянулись красные электрические ожоги.

Маленький Эйлен

Сады Иссен-Глобы расцветали, когда войско генерала Севера, под началом которого служил Маленький Эйлен, перешло Кристальную реку, отделявшую лагерь сторонников правительства от территории, занятой повстанцами. Маленькому Эйлену было всего лишь шестнадцать. Генерал всегда называл его «Маленьким Эйленом», когда не сердился на юношу за то, что у того не начищены сапоги. Но сегодня был важный день – день вторжения отряда «Искры» в обороняемое правительственными войсками сердце Иссен-Глобы, и сапоги Маленького Эйлена сверкали как подобает. Последний раз Эйлен был так хорош на свои именины, но сегодняшний день был важнее именин, и Маленькому Эйлену хотелось глядеть настоящим бравым солдатом. Весь день, плетясь позади войска и пропуская мимо ушей окрики старших, Эйлен усердно рассматривал своё отражение в придорожных лужах, досадливо морщась при виде щедро усыпанного веснушками курносого носа.

Пока угрюмый, похожий на пса полковой повар разливал безжизненную похлёбку по мискам, Эйлен, улучив минуту, спрятался в тени дикой вишни и, по-мальчишески поджав под себя ноги, сел на отсыревшую за ночь землю. Эйлену не хотелось есть: он был слишком взволнован, и, помимо того, ещё не вышел из возраста, когда люди находят, что сердце важнее желудка. Вынув из кармана на груди засаленный карандаш, Маленький Эйлен принялся писать письмо Юнии. Юния была годом старше его, и в их отношениях было столько того чистого, наивного и глупого, что могло со временем вырасти в большое и вечное чувство, а могло испариться, как облачко пара, вылетающее изо рта.

«Милая Юния, – писал Эйлен, прислонившись спиной к влажному, холодному стволу и чувствуя, как его пальцы дрожат от волнения, – вот мы и на подступах к столице, а ещё вчера это казалось почти невозможным. Даже когда мы вместе пели гимн на собрании Несогласных, наступление казалось мне почти невозможным… Но, глядя в твои глаза, я не мог предать идею, связавшую нас обоих.

Ради свободы Иссен-Глобы я бросил всё. Остались только ты и готовность умереть за родину, если она призовёт меня. Каждый день я хожу по лезвию бритвы: генерал не знает, что я несовершеннолетний, и что мой старший брат Эрик сейчас отстреливается от наших отрядов из окна Государственной башни. Мне повезло, что я присоединился к «Искрам» в последний, решительный миг: сейчас повстанцам как никогда нужно вливание свежих сил и, надеюсь, они не пожалеют, что понадеялись на мою храбрость и на мою крепкую руку. Я люблю тебя, Юния. Я люблю тебя. Я надеюсь тысячу раз повторить тебе это, когда мы встретимся уже в новой стране».

Эйлен вынул из-за пазухи конверт, спрятанный на груди, и, проведя языком по клейкой полоске, собрался запечатать письмо, как вдруг засвистели пули. Одна из них, взвизгнув, пришила Эйлена алым швом к стволу. «Что это? – мелькнуло в темнеющем мозгу юноши. – У меня красная пуговица на грудном кармане!» Пули засвистели вновь, жаля, как мухи, застигнутых врасплох повстанцев. Те устилали землю скошенными колосками. Эйлен, запрокинув голову, смотрел на гибель товарищей остановившимися глазами. Пуговица на его груди расползалась в багровую влажную заплату.

… – В честь десятой годовщины победы правительственных войск над повстанцами в городе были устроены фейерверки и ярмарки. Множество горожан возложили цветы к памятникам солдатам, положившим свою жизнь за процветание родины и за государственный порядок. Мэр столицы в своей речи на торжественной церемонии, посвящённой освобождению столицы, заявил, что самое главное для него…

Молодая женщина в сером линялом платье подняла голову от таза, в котором она ожесточённо толкла грязное бельё и, сощурив глаза, презрительно посмотрела на мэра. По мере того, как он говорил, по её губам расползалась насмешливая улыбка. Сидевшая в углу старуха, обложившаяся вязанием, наблюдала за ней с некоторой тревогой. Мужчина, который, сидя перед телевизором, невозмутимо обедал супом из овощей, успокаивающе прошептал ей что-то и потрепал по руке. Молодая женщина обернулась на них и вдруг с отчаянием плюнула и вытерла рукой пот со лба, оставив на волосах клочки грязной пены.

– Чёртовы повстанцы! – выругалась она, добавив ещё несколько выражений, чуть более крепких. – Чёртов Эйлен!.. – мыло соскользнуло в воду, и женщина опять разразилась потоком брани.

– Юния, – тихо произнёс мужчина. В ответ на его слова немедленно последовал взрыв.

– Что, Эрик? Что? – Юния бросила бельё и, уперев руки в бока, встала посреди комнаты, воинственно переводя взгляд с Эрика на старуху. – Хочешь сказать, это не его вина? Тогда почему я пять лет выплачивала из-за него штраф как бывшая «сообщница» повстанца?

– Когда вместо невесты повстанца ты стала женой правительственного солдата, все штрафы были сняты, – заметил Эрик, меланхолично помешивая ложкой чай. – Мы даже имеем некоторые выгоды…

Юния захохотала, запрокинув голову. Таз опрокинулся, и грязная вода рекой хлынула на пол. Старуха, глядя на это дело, неодобрительно закачала головой и прошамкала беззубым ртом:

– Разиня… Неряха… Транжирка, вот ты кто…

– А вы помолчите! – бросила через плечо Юния. Эрик молча поднял таз и, перекинув через плечо мокрое бельё, пошёл развешивать его во дворе. Юния обернулась на него с некоторой тревогой: она знала, что терпение Эрика можно испытывать долго, но, если оно закончится, лучше не иметь с ним дел. Когда Эрик вернулся, их взгляды встретились, и Юния поняла, что он был натянут, как струна, и стоило произнести одно слово, чтобы дело кончилось плохо.

– Я ведь переживаю не из-за денег… – сказала она виновато, прильнув к плечу мужа, и с огорчением чувствуя, что он не торопится ответить на её ласку. – Ты знаешь, на том месте, где погиб Эйлен… Там установлен памятник в честь победы над повстанцами. И каждый отщепенец позволяет себе проходить мимо и поносить последними словами тех, кто пытался свергнуть правительство. И все непременно поминают Эйлена… Все почему-то запомнили именно его: сбежавшего из школы мальчишку без документов. Все говорят, что он предал семью, страну…

– Он никого не предавал, – твёрдо произнёс Эрик, обнимая Юнию. – Он был просто слишком мал, чтобы предать… Чёрт побери, Юния, когда я узнал о его смерти, я думал, что лучше бы пало правительство. А ты говоришь… Знаешь, что мы сделаем завтра? Мы купим много-много цветов. Целую охапку. Самых дорогих – я не буду скупиться. И мы отнесём их Эйлену. Обвяжем букет лентой и так и напишем, что они – Эйлену. Мы имеем на это право. Мы навсегда отучим их говорить о нём гадости. Мы имеем право поминать своих павших, также, как правительство поминает своих. А ты причешись, Юния. И переодень платье. Он знал тебя совсем не такой.

2018

Эна-Хали

– Не лучше, – вздохнула Эмма Гренни – высокая, крепкая, как все женщины Тер-Лура, положив тяжёлую ладонь на лоб черноволосому мальчику лет шестнадцати, скорчившемуся возле печки на подстилке из оленьих шкур.

– Не сильно-то жалей его, мать, – проворчал её муж, Джеральд Гренни, чистивший в углу своё охотничье ружьё. – По всему-то выходит, что это Робби уложил своего братца, Виктора Сильверстрима, выстрелом в лоб, а потом задумал порешить и себя… Муки совести на него нашли, что ли? Уж лучше бы порешил. Суд в нашей стране суровый, не то что в какой-нибудь Вестландии...

Эмма недоверчиво пожала губы, и по её лицу скользнула тень мучительной жалости, общей для всех матерей мира.

– Но зачем? – настойчиво повторила она, становясь напротив мужа – с половником в руках, с посудной тряпкой наперевес – ни дать, ни взять рыцарь кухонного стола. – Зачем Робби было убивать Виктора? Я знаю их семью всю жизнь, я помню мальчишкой ещё покойного Сильверстрима-старшего. Я помню, как Виктор воспитывал Робби, пытаясь быть ему одновременно и отцом, и братом. Что между ними могло произойти?..

– Кто знает, Эмма, – вздохнул Джеральд. – Кто знает. В некоторых юнцах скрывается дикий зверь, который теряет голову, когда его пытаются запереть в клетке. Я сам в жизни не поверил бы, что Робби способен на такое. Но посуди сама. Его нашли в беспамятстве у мёртвого тела брата. Вокруг ни души на много миль. Кто ещё мог покуситься на жизнь Виктора Сильверстрима? Конечно, это могла сделать полиция Земли Эны-Хали, но…

– Эна-Хали! – вдруг прервал его хриплый сонный голос. Миссис Гренни, всплеснув руками, бросилась к лежавшему на оленьих шкурах мальчику. Тот, приподнявшись на локте, смотрел на охотника и его жену взглядом, полным ужаса и одновременно такой отчётливой ясности, что даже Джеральду Гренни на минуту стало не по себе. Эмма зачерпнула кружкой воды из бочки и протянула её Робби. Тот жадно схватил кружку обеими руками и, поднеся ко рту, принялся пить судорожными глотками, давясь и проливая на себя воду. Закончив, он вытер губы рукавом и, протянув кружку Эмме, повторил, на этот уже тише и с благодарностью в голосе:

– Это была Эна-Хали.

– Эна-Хали? – спросил Джеральд и, нахмурившись, посмотрел на Робби. – Древний жестокий дух, в честь которого названа эта заброшенная земля? Ты что же, смеёшься над нами, сынок?

– Как думаете, могу я смеяться? – тихо спросил Робби. Не слушая оханий Эммы, он встал и, шатаясь, подошёл к Джеральду. Кровь была всюду: на охотничьей куртке юноши, на его сапогах, на руках и на груди.

– Я пытался убить себя, – сказал он тихо. – Хотел ударить ножом в сердце… Но смог только нанести себе несколько шрамов, а совсем убить не хватило воли. Теперь я даже рад, что я жив: я должен рассказать всему Тер-Луру, чего следует ждать тому, кто потревожит Эну-Хали.

– Сядь, Робби, – предложил Джеральд. – У тебя снова идёт кровь. Мы позвали доктора Шиллинга, из провинции… Он свой, и не заложит тебя властям. Теперь успокойся, отдышись, и расскажи по порядку: что случилось с твоим братом и при чём здесь богиня?

– Говорят, – начал Робби, пытаясь совладать с дрожью, которая сотрясала его с головы до ног, – говорят что олень – священное животное Эны-Хали. Эна-Хали любит животных и не любит людей. Она удалилась в пустынный край, который мы теперь называем её именем, и окружила себя птицами и зверьём, которые так ей по сердцу. Эна-Хали любит жестоко шутить над людьми, в особенности над охотниками. Я слышал не раз о лисах, которые прикидываются красивыми девушками и заводят охотников в болота, о птицах, которые сводят с ума своими криками. Но страшнее всего в Земле Эны-Хали встретить оленя. Всякого, что покусится на любимца Эны-Хали, ожидает смерть…

***

– Какая чушь, – с досадой одёрнул брата Виктор Сильверстрим. – Олени, Эна-Хали, священное животное… Мне надо было бы задать тебе трёпку. Держи ружьё.

– Прости, Виктор, – сказал Робби. Виктор был на восемь лет старше Робби: он вырастил его и воспитал, и Робби привык беспрекословно слушаться брата. Плоть от плоти и кровь от крови сурового Тер-Лура, Виктор воспитывал своего брата в спартанской строгости и теперь искренне недоумевал, откуда в Робби взялась такая неохотничья вдумчивость. «Не будет ему здесь места, – подумал он, грустно глядя на Робби, с трудом тащившего тяжёлое отцовское ружьё. – Лучше всего Робби будет пожить здесь до совершеннолетия а затем уехать учиться куда-нибудь в Галанид или Вестландию… Но пока что, пусть держит удар!»

– Что будем делать, если увидим полицию? – спросил Робби.

– Валить отсюда, вот что мы будем делать, – отрезал Виктор. – Пригнись! Говори тише! И ступай мягче, мягче! Тихо, как кошка, а не как корова на водопое!

– Прости меня, Виктор.

– Пригнись!

Робби послушно скользнул вслед за Виктором в тень разросшегося кустарника.

– Ты узнаешь из тысячи оленя, о котором я говорю, – шёпотом продолжал Виктор, и Робби с удивлением услышал в его голосе благоговейный трепет. – Золотой олень Земли Эны-Хали!.. Чёрт меня задери, нас порвут на куски на рынках! Длинные стройные ноги. Ветвистые белые рога – это из них барышням Вестландии делают шкатулки для пудры. Золотистая шкура… Это сокровище, а не зверь, Робби. Это великая честь поймать его. Мне довелось подстрелить золотого оленя всего однажды, когда я был с отцом… А сегодня настал твой день. Не подведи.

– Если ты хочешь подстрелить его сам, Виктор, я уступлю.

– Нет, не хочу, – отрезал Виктор, и Робби со страхом заметил, как в глазах брата сверкнул грозный огонёк. – Мы – раса охотников, Робби. Если бы я так ответил так моему отцу, когда пришёл черёд подстрелить мою первую дичь, то он повесил бы на стену мою голову вместо оленьей. В Тер-Луре ты либо с ружьём в руках, либо на мушке.

– Я понимаю…

Юноши замолчали. Был полдень, стояла невыносимая жара, и Робби не терпелось стащить с себя куртку, но она помогала ему сливаться с кустами и быть незаметным для оленя. Между тем, оленя всё не было: Робби до боли в глазах смотрел на лесную чащу, из которой должен тот был появиться, но умиротворение дня не нарушало даже движение ветерка. От голода желудок мальчика сводило судорогами, и Виктор, порывшись в карманах куртки, протянул брату кусок чёрствого хлеба.

– Мне кажется, – пробормотал Робби, торопливо жуя хлеб, – что олень не появится.

– Появится. Золотых оленей здесь как мух на болоте… Да вот же он! Вот же! Смотри!..

Робби вскочил. Тонконогий олень, выбежавший на тропинку, с удивлением вытянул шею и смотрел тёмными глазами на своего противника. Робби неслушающимися руками направил на него ружьё. За спиной он слышал тихую ругань Виктора.

Олень, с удивлением моргнув, сделал шаг навстречу Робби. Тот не шевелился, чувствуя, как от напряжения боль разливается по всему его телу.

– Чего ты ждёшь, кретин? – шептал Виктор. – Стреляй!

Робби не шевелился, парализованный пустотой и бездонностью оленьих глаз, чернота которых как будто перетекала ему прямо в душу. Мальчик беспомощно обернулся на Виктора. Тот смотрел на брата с досадой и злобой, и Робби знал, что Виктор не станет шутить. «Была не была!» – вздохнул Робби и выстрелил, не глядя.

– Молодчина!

Робби опасливо открыл глаза. Олень лежал у его ног, на траве, с пробитой головой. Робби присел на корточки и с сожалением провёл рукой по шелковистой шкуре.

– Полюбуйся на него ещё немного, – снисходительно разрешил Виктор, – и вперёд. Нам надо ещё снять с него шкуру.

– Подожди, Виктор, – попросил Робби. – Мне тяжело дышать… Дай постою немного.

Виктор в ответ только пожал плечами. Робби на негнущихся ногах отошёл в сторону и, прислонившись спиной к дереву, продолжал говорить с братом.

– Больше не проси меня делать это, Виктор. Я знаю, ты рассердишься на меня… Сердись. Только больше не заставляй меня стрелять в оленей. Он так смотрел на меня… Только… Только не смейся надо мной, Виктор, но он смотрел на меня, как иногда смотришь ты, когда бываешь в хорошем настроении. Ты говоришь, что у тебя карие глаза, но они почти чёрные, и у оленя тоже чёрные… Этого мы, так и быть, продадим, но в следующий раз иди на охоту один. А я… Я тебе тоже как-нибудь пригожусь. Я могу стоять за прилавком на рынке, или разделывать шкуру, или жарить оленину, но только не стрелять, Виктор… Пожалуйста, разреши мне больше не стрелять.

Что-то шершавое, тёплое и большое коснулось вдруг щеки Робби. Он вскрикнул и, отрыв глаза, увидел перед собой оленя. Он смотрел Робби в самые глаза, и на минуту мальчику показалось, что золотой олень улыбается своими глазами-безднами.

– Виктор? – тихо позвал Робби. Никто не ответил. Олень, наклонив голову, отошёл в сторону. На тропинке лежал Виктор Сильверстрим. Его лицо было удивительно спокойно, а под головой стремительно расползалось тёмное пятно, похожее на багровый нимб.

***

Джеральд покачал головой и, достав из шкафчика бутыль, налил Робби вина.

– Пей, сейчас тебе это нужно, – решительно сказал он. – Да, люди и правда говорили, что золотые олени – любимое животное Эны-Хали, и чтобы защитить любимцев, богиня наделила их способностью иногда превращаться в людей. Но чтобы самому услышать о таком случае…

– На чём я спал там… у огня? – перебил Джеральда Робби.

– На оленьих шкурах.

Робби вздрогнул и его лицо исказила гримаса ужаса и отвращения.

– Виктор был прав, – сказал он отрывисто. – Мне надо убираться отсюда… В Вестландию, в Галанид, хоть в Иссен-Глобу, куда угодно… Никогда в жизни я больше не возьму в руки ружья.

– Что ж, дело твоё, – вздохнув, сказал Джеральд. – Тебе шестнадцать лет, в наших краях ты считай взрослый – Да, – выдавил Робби.

Допив вино, он встал и вышел на улицу. Эмма и Джеральд не удерживали его. Там, во дворе, лежало нечто, прикрытое звериными шкурами, и Робби упал на колени и замер у вороха шкур, положив на него голову.

2019

Семечко

Я семечко, я всего лишь семечко. Я сплю глубоко в земле, и её сырое нутро теплее любой человеческой утробы. Завтра утром мне предстоит взойти, спустя ещё несколько дней – расцвести. Ничего не тревожит меня, ничего не волнует. Я взойду и расцвету в своё время.

Я семечко, я всего лишь семечко. Ветер тревожит травы надо мной, но меня не касается. Я слишком глубоко, меня ему не достать. Пробежала девушка –коснулась меня босой пятой, а мне не радостно и не горько. Это раньше она бы взволновала меня, а теперь я всего лишь семечко.

Пробежал кот – будто кролик, подбрасывая задние лапы. Сел, стал вылизывать ногу. Солнце играет на его рыжей шерсти с рыжими полосами, и в этом рыжем экстракте продолжается жизнь. Я семечко, и во мне она продолжается тоже.

Я семечко. Я проросло – но не через траву. Через гнилые обрывки военной формы. Через кости. Я вырасту, я расцвету, а они белым забором оградят меня от сорняков. Как на клумбе. Я чувствую мощь, я бесстыдно полно жизни. Истлевшим рукам не сорвать меня для своей любимой, но мне нет до того дела. Я уже не семечко, я росток.

Солнце всходит, и я радостно тянусь к нему в объятия. Здесь, на спорных островах между Галанидом и Вестландией, такие нежные, розовато-рыжие рассветы, похожие на пряный эль, который любят пить в Королевстве Галанид. Откуда я, семечко, это знаю? Не спрашивайте. Два василька, выросшие чуть раньше меня на том месте, где были глаза, тоже откуда-то знают про обычаи Галанида. Откуда мы знаем? Откуда? Откуда?

Больше на этом поле ничего не взойдёт. Только кое-где, там, где пролилось слишком много крови, розовеет кашка. Я смотрю на неё с завистью. Она была кровью, она бурлила и волновалась. Кашка определённо должна знать о жизни больше меня.

Я цветок, я уже не росток. Я уже распустился. Я смотрю на себя невидимыми глазами того, чьи пустые руки закрывали меня, как могли, от ветра и дождей.

Я мак. Я красный мак, большой и яркий, как рана. Я вырос на месте сердца. Я уже не спокоен. Я выращен мертвецом, и по моему стеблю бегут, распирая невыносимым страданием стенки клеток, его мёртвые чувства, его память и его отболевшая боль.

2020

Мадлен

Белые пальцы ступней похожи на клавиши. Найджел когда-то любил играть на них невидимые симфонии, перебирая пальчик за пальчиком, но теперь музыка для него стихла.

– Отдёрни штору, – тихо попросила Мадлен, и Найджел с ненавистью дёрнул на себя скользкую синтетическую занавеску. За окном на песке резвились смуглые таль-хаанские мальчишки, ругались торговки, доносились моления, полные с трудом сдерживаемого восторга, который напором распирал сердца верующих, как вода – шланг. Мадлен не поймёт, почему он так их всех ненавидит. Когда они приехали в Таль-Хаан, Найджел был готов играть симфонии на аккуратных, маленьких пальчиках её ног, а теперь единственной музыкой, которая ему оставалась, были её свистящие хрипы. Когда они приехали в Таль-Хаан, Найджел хотел купать её в морской пене, а теперь они оба купались в кровавой пенке, выступавшей на губах Мадлен. Им было нечего доплатить сиделкам, и алчные таль-хаанки не очень-то спешили на зов нищей чужестранки, когда та ослабевшей рукой дёргала верёвку колокольчика. Найджел сидел с ней сам дни напролёт. Обычно порывистый и нервный, он терпеливо вытирал, кровь с её губ, пока у него не начинало рябить в глазах. Заведующий центральной больницей Эхнари, курортного города, где остановились Найджел и Мадлен, не раз намекал им, что палату хорошо бы освободить для одного состоятельного больного. Найджел отдал заведующему сперва ожерелье Мадлен, затем золотую цепочку, затем – их обручальные кольца. Прежде чем отдать кольца, Найджел плюнул на них, и потом со смесью злорадства и горечи смотрел, как таль-хаанец примеряет на пальцы два кольца с выгравированными на них именами некогда счастливых влюблённых. Единственным, кто был действительно добр к ним, оказалась уборщица. Она иногда сменяла Найджела, вымотанного ночными бдениями, и, сидя у кровати Мадлен, чистила ей гранаты и пела в полголоса тягучие таль-хаанские колыбельные. Найджел в такие минуты бежал прочь из палаты. Колыбельные всегда пугали его. В них ему, бывалому охотнику, слышался заунывный, утробный вой живого существа, возвещавший о бренности всего и о смерти, а Найджел не мог видеть, как соседствуют смерть и Мадлен. И он уходил в сад, где смуглая девица в белом чепце предлагала ему вино. Она знала, что у Найджела нет ни гроша, и всегда наливала ему бокал бесплатно. Найджел чувствовал, что таль-хаанка делает это не просто так, но ему надо было глушить свою боль, и потому ему не было никакого дела до её чувств. С бессовестностью бездумного животного, получившего неожиданную подачку, Найджел смаковал вино на террасе больницы, глядя, как внизу потягивается и урчит взлохмаченное море, похожее на сонную женщину. Похожее на Мадлен. От усталости Найджел быстро пьянел, и морские волны казались ему то красными, как кровь, то зелёными, как мокрота. А затем из палаты доносился крик, и Найджел, забыв обо всём, нёсся к Мадлен. Он не боялся предстать перед ней пьяным. Он знал, что она любила его любым, в том числе и пьяным. А он, в свою очередь, любил накручивать на палец её мокрые от пота волосы и никогда не отказывался лечь рядом, если она просила, несмотря на то, что это было строго запрещено больничными правилами.

– Ляг, – тихо попросила Мадлен и в этот раз, и Найджел, быстро стянув сапоги и носки, скользнул под одеяло. Воздух душил жарой, пропитанной запахами лекарств, но под одеялом у Мадлен было холодно. Найджела почему-то неприятно царапнула эта мысль, и он сгрёб в охапку её хрупкое тело, неловко гладя его руками и пытаясь согреть. На костлявой вешалке у входа качались платье Мадлен и её лисий воротник. Найджел хорошо помнил ту лису: он два года отслеживал её по всей Земле Эны-Хали, пока наконец, озверев от неудачи и погони, не вытащил её прямо из норы, вместе с детёнышами. Глядя в уже подёрнутые плёнкой глаза лисы, Найджел внезапно ощутил холод страха, разлившийся по желудку. Свою первую дичь он застрелил в двенадцать лет, и с тех пор привык считать всех существ, кроме людей, просто живыми вещами. Но в глазах лисы, как в зеркале, он на минуту увидел своё отражение. Это считалось дурным знаком, и с тех пор Найджелу каждый раз снилось, как чьи-то сильные руки поднимают его в воздух, а затем мощная лавина боли вкручивается ему в живот, не давая дышать. Хуже всего было то, что в тот раз он взял на охоту Мадлен. Широко раскрыв глаза, она смотрела на замершее на снегу тело, а потом, присев на корточки, вдруг зачем-то коснулась его рукой.

– Не устраивай чёрт знает что! – в сердцах крикнул на неё Найджел. Мадлен обернулась, и в её глазах Найджел прочёл те же боль и страх, что минуту назад видел в глазах мёртвой лисы. Черноногий лисёнок, смешно ковыляя, подплёлся к Мадлен и ткнулся ей в ладонь.

– Какой хороший, – прошептала она дрогнувшим голосом.

– Отпусти его, слышишь? – с трудом сдерживаясь, велел Найджел. Он вспомнил, как утром Мадлен поделилась с ним своим подозрением, что ждёт ребёнка. Если так, ему надо относиться к ней бережнее и не обращать внимания на причуды... Но, глядя, как Мадлен ласкает лисёнка, прижав его к груди, Найджел не мог отогнать от себя тревожные мысли и вспомнил, что животные, находящиеся под покровительством Эны-Хали, могут насылать морок.

Тогда Найджел с трудом заставил Мадлен оставить лисёнка. Но тот ещё долго скакал вокруг машины, пока Найджел, ругаясь, пытался её завести, а притихшая Мадлен сидела на заднем сиденье и машинально гладила «воротник», как кошку.

– Я бы назвала лисёнка Арчи, – сказала она, как будто не обращаясь ни к кому. В Мадлен всегда была эта непонятная Найджелу странность: она никогда ничего не требовала, не настаивала, но молчаливо оставалась при своём, как христианская мученица. Иногда Найджел хвастался друзьям тем, какая у него скромная жена, а иногда он думал, что лучше бы она скандалила и била тарелки, как жёнушки Джузеппе, Пола и Ларри. В тот раз его прорвало, и, со всей силы ударив кулаками по рулю, Найджел клял последними словами и Землю Эны-Хали, и лис, и даже в сердцах назвал жену «монашенкой». А Мадлен в первый и последний раз в жизни сказала ему: «Ты очень грубый, Найджел».

...А вот теперь они лежали рядом, в палате с облупившейся краской на стенах, и этот проклятый воротник маячил перед глазами, как висельник на верёвке. Из-за него было столько споров, но что он значит теперь, когда Мадлена захлёбывается собственной кровью, а их ребёнок навеки стал подданным Таль-Хаана, отойдя в землю княжества сразу же после рождения?

– Арчи, – тихо прошептала Мадлен, поворачиваясь к мужу спиной и задумчиво глядя в окно. Найджел даже не сразу понял, что она сказала. Он с мазохистским вниманием смотрел на её спину, белую, как лист, вырванный из тетради по нотной грамоте. Найджел когда-то занимался музыкой, но быстро бросил. Всё потому, что единственной его музыкой была Мадлен, а теперь она звучала всё тише и тише.

– Ар-чи, – по слогам повторила Мадлен. В глубине её груди что-то забулькало, и Найджел вскочил, заметив уже знакомую кровавую пену.

– Бог с тобой, Мадо, – пробормотал он, оглядываясь по сторонам. Коридоры больницы погрузились во тьму, и Найджел знал, что ни одна сиделка не придёт к ним. У кровати Мадлен стоял тазик с окровавленными платками. Чистых у Найджела больше не было, и он осторожно вытер губы жены рукавом рубашки.

– Бог с тобой, Мадо. Какой ещё Арчи? Здесь только я, Найджел, и больше никого. Закрой глаза, милая, поспи.

– Арчи, – повторила Мадлен, и, проследив за её взглядом, Найджел посмотрел на потолок, где плясали рыжие тени от фонаря.

– Вот же он, – прошептала Мадлен и, дёрнув Найджела за рукав, указала на маленькое светлое пятно рядом с тенью от занавески. – А вот его мама... – палец Мадлен теперь указывал на пятно побольше. Найджел молчал, насторожённо глядя на Мадлен. Она всегда была такой живой и близкой, а теперь ускользала в какие-то сферы, которые были недоступны пониманию Найджела... как это самое пятно света на потолке.

– Выпей, – сказал Найджел и, перегнувшись через Мадлен, взял с тумбочки стакан и почти насильно прислонил его к её губам. Мадлен замотала головой и засмеялась.

– Да вон же... вон! Смотри... они скачут! – бормотала она, пока Найджел пытался влить ей в рот воду. Он продал всё. Заведующий... свинья... сказал, что больше не выдаст лекарств, и вот уже несколько дней, как в случае приступов Найджел просто отпаивал Мадлен водой. В нём жила суеверная вера в лечебные свойства воды, но Мадлен со смехом уворачивалась от стакана, разбрызгивая капли по подушке.

– Да ты смотри... глупый! Они же скачут. Я могу сделать так, чтобы они скакали, смотри! – Мадлен тряслась от смеха, а её палец указывал на рыжие пятна, которые и впрямь хаотично двигались по потолку.

– Это просто ветер качает ветку, Мадо, – сквозь зубы произнёс Найджел. Но, стоило ему только на минуту сосредоточиться на игре света и тени, как поразившее Мадлен видение, как болезнь, проникло и в него. По потолку, как по снежной глади, гонялись друг за другом два рыжих пятна. Одно из них было темнее и больше и напоминало лису, а второе было похоже на маленького юркого лисёнка. Найджел перекрестился и молча глотнул воды, и плававший в ней жёсткий осадок царапнул ему горло. Отдышавшись, он обернулся на Мадлен. Кровь разливалась по белому кружеву её ночной рубашки, а безжизненно сложенные руки, на которые падала тень, напоминали чёрные лапы лисы. Пятна на потолке исчезли. Теперь в палате было темно, и только где-то вдалеке, в коридоре слышалось тихое, приближающееся шуршание.

– Арчи, – с широко раскрытыми глазами повторила Мадлен.

– Мадо! – заорал Найджел и, схватив Мадлен за плечи, легонько встряхнул её. – Мадо, Мадо, приди в себя, чёрт тебя забери!..

Музыки больше не было. Найджел теперь видел перед собой лицо человека, с которым прошёл рука об руку совсем небольшую часть своего жизненного пути, но без которого не хочет идти дальше. Некстати Найджелу вспомнился молодой офицер из Вестландии, с которым они вместе воевали в четырнадцатую Галанидо-Вестландскую войну. Найджел тогда тоже изо всех сил тряс его за плечи, а офицер только бессмысленно смотрел на него, и Найджел чувствовал, как жизнь вытекает из мальчишки через его пальцы. Теперь было почти то же самое.

– Арчи, – вдруг тихо и ясно произнесла Мадлен. Палату озарила яркая вспышка, и Найджел увидел, как маленькое рыжее пятно стремительно метнулось Мадлен на грудь и свернулось клубком.

– Арчи, – нежно шептала Мадлен, глядя пятно света так, будто оно было материальным, а призрачный лисёнок довольно урчал и слизывал с груди Мадлен кровь, которая толчками вырывалась из её горла.

– Найджел, смотри, – тихо позвала Мадлен и, подняв голову, Найджел увидел на потолке два пятна света – большую рыжую лису и мальчика, сидевшего возле неё на корточках.

– Верно, – пробормотал Найджел. – Всё верно... Это наш Эван. Наш Эван, которого мы никогда не понянчим. Только какого чёрта ты уходишь от меня в свою страну теней одна, какого чёрта?..

Мадлен молча улыбнулась, а Найджел бросился в коридор. Ему не хватало воздуха, и, распахнув окно, он услышал, как старая таль-хаанка, подметая двор, вполголоса ведёт свою колыбельную о жизни и смерти. Заметив Найджела, она лукаво прищурилась и помахала ему рукой.

...В палате, тем временем, рядом с мальчиком и лисой, на потолке появились ещё два больших пятна. Одно из них напоминало рослого мужчину в шляпе, а второе – женщину в платье, с трудом достававшую ему до плеча. Но Найджел не знал об этом. Стоя у распахнутого окна больницы, он глотал воздух, чувствуя, как всё труднее и труднее становится проталкивать в лёгкие кислород, и как распирает сердце от внезапно хлынувшего в него потока крови.

Больной из сорок седьмой палаты

Зелёные стрелы молодого лука разлетелись в стороны дождём, когда Рут с размаху наступила ногой в корзину и, проехав по полу, шлёпнулась на гладкий пол госпиталя. «Чёртовы беженки! – подумала она, поднимаясь, резкими раздражёнными движениями оправляя белый халат, облегавший стройную фигуру, и свирепым взглядом оглядывая сидевших в коридоре старух. – Спрашивается, зачем было нашему правительству вывозить их из Иссен-Глобы. Подумаешь – революция, они там такое же явление, как у нас Сочельник. А теперь беженцы наводят у нас свои порядки…» Одна из старух заискивающе улыбнулась Рут, но девушка только строго сдвинула брови. Надо будет рассказать главному врачу о том, что торговкам нечего шляться по коридору. Пусть моют полы или помогают ухаживать за больными, а лучше… «А лучше пускай вообще убираются отсюда», – добавил в голове Рут какой-то особенно глубинный внутренний голос. Он даже не говорил, а шептал – совсем как змей на ветке Древа Познания.

– Что такое? – поинтересовалась Мэгги, заглядывая подруге через плечо, и тихонько присвистнула, заметив зелёные пятна на колготках Рут. – Вот беда… Хочешь, одолжу тебе свои чулки?

– Не стоит, – сдержанно отказалась Рут. Зеркало, вделанное в стену – прямоугольный бесформенный осколок, кое-как обрамлённый выцветшей мозаикой – отражало пару стройных ног, обтянутых золотистым, идеально сидевшим капроном от «Javelin»[1]. Кое-кто в госпитале говорил, что обтягивать колготкам было особенно нечего, но Рут пропускала сплетни мимо ушей. Она прекрасно знала, что за время пятнадцатой Галанидо-Вестландской войны потеряла в красоте и весе намного меньше своих подруг. Отец Рут был мэром Йеллтауна. Мать Рут держала крупную сеть аптек. В то время как другие испытывали трудности, у Рут всегда были сладости к чаю, ровная стрижка и одежда от «Javelin». Ещё у неё был Джеффри – не такой респектабельный, как сама Рут и вся её семья, но надёжный, милый и всегда готовый встать на её защиту, если кое-кто из недоброжелателей начнёт слишком уж распускать язык. Всё складывалось как нельзя лучше.

Даже в госпитале никто не нагружал Рут всерьёз: большую часть дня она возилась, заваривая главврачу его любимый чай – дикую смесь из трав, напоминавшую ведьминское снадобье – или сидела у кроватей больных, шедших на поправку. Большей частью это были военные-галанидцы, недавно вернувшиеся с полей с очередной ничьёй. Гордость подданных королевства была задета, но их легко могли утешить красивое лицо Рут и её мягкая улыбка, автоматически появлявшаяся на лице в ответ на любую плоскую шутку. Стоны тяжело раненых, палаты с пленными вестландцами, отходившими от ужасов пыточных камер – всё это оставалось вне внимания Рут. Она влетала в госпиталь налегке, открывала окна, впуская в салатовые коридоры тучи белых бабочек-капустниц, и чувствовала себя маленькой, но очень важной женщиной, несущей страждущим мир и исцеление.

Только сегодня что-то пошло не так. Началось всё с того, что Джеффри не смог подвезти её. Потом эти старухи, расположившиеся в коридоре со своей вялой зеленью. Потом…

– Рут, посидите, пожалуйста, с больным из сорок седьмой палаты, – сказал главный врач, отпивая чай, и Рут, с горечью удаляясь, подумала, что, наверное, переложила мелиссы. В сорок седьмой лежал раненый вестландец – очень шумный, буйный и разговорчивый. Иногда он впадал в беспамятство и тогда клял всех подряд. Мэг, проводившая у его кровати прошлую смену, рассказала Рут, что временами ругань вестландца становилась настолько невыносимой, что ей приходилось закладывать уши двумя маленькими комочками ваты. А наутро вестландец пожаловался на девушку, что та не дала ему воды, когда он просил. И вот, теперь на пост заступает Рут.

– Будь осторожнее, – прошептала Мэгги, целуя подругу в щёку и сочувственно гладя её по плечу. – Все мы знаем, что в королевстве Галанид давно отменили пытки. Но этот парень… Он говорил о каких-то ужасных вещах. О крюках, иглах, о какой-то отраве, которой его якобы поили, чтобы он поскорее сознался. Ещё он называл какие-то «железные мельницы», «хвосты дракона» и «русалочье питьё», но я даже не хочу знать, что это такое. Просто не бери в голову, ладно?

Рут молча кивнула. «Пожалуй, – подумала она, – я заложу уши ватой ещё до того, как этот тип начнёт бредить».

Порог сорок седьмой палаты Рут переступила, как переступала бы порог ада. Внутри было душно. Она попробовала открыть форточку, но какой-то умник заколотил её гвоздями. «Отлично, – подумала девушка, вытирая ладонью влажный лоб. – Здесь даже стены насквозь пропахли потом и кровью. Наверное, я упаду в обморок».

– Угощайся, красотка, – кивнул ей один из вестландцев – самый молодой и, по-видимому, самый тихий, указывая на стоявший на столе графин лимонного вина.

– Эта водичка ей никак не поможет, – сказал второй голос. Рут вздрогнула, едва не выронив из рук стакан, в который она намеревалась налить вино. С койки у окна на неё изучающее, дерзко, но не враждебно смотрела пара зеленоватых глаз. «Видимо, это и есть он», – подумала Рут и, почувствовав, как подгибаются её колени, опустилась на стул возле окна, между рамами которого покоилась серая кашица дохлых мух.

– Ей бы водки, – продолжал вестландец. – Крепкой вестландской водки, которая напрочь отбивает память. Она бы пригодилась и мне, чтобы навсегда забыть о «железных мельницах».

Рут краем глаза смотрела на раненого. Забинтованные голова и грудь. Грубое, но в чём-то красивое лицо. Презрительно сжатые губы.

– Расскажите… – пробормотала она, слыша свой голос, как будто со стороны. – Расскажите мне о «железных мельницах».

Взгляд вестландца мгновенно похолодел.

– Хочешь побольше узнать о пытках, применяемых в твоём замечательном королевстве? – спросил он. Рут быстро кивнула. Машинально она теребила ногтём заусенец и вскрикнула, увидев потёкшую стройкой кровь. Вестландец мрачно наблюдал за ней, а потом засмеялся, и Рут почувствовала, что обычное угрюмое настроение слегка отпустило его.

– Брось, – сказал он, небрежно махнув рукой. – Ты милая девушка, и я найду для тебя историю поинтереснее… Выйдем погулять в сад? Там тихо, свежо, и не шляются эти мерзкие коновалы. Честное слово, в пыточной народ был и то посимпатичнее. А главное – немногословный. Мы чуть было не подружились. Правда, трудновато подружиться, когда тебе в горло льют какое-то пойло, расслабляющее мозги, а потом у тебя как будто выжжено горло. – Вестландец тихо засмеялся. Искры в его глазах из холодных и злых стали доверительными и мягкими. – Ну, да чёрт с ними в самом деле... Всё равно они тогда ничего не добились. Что скажешь насчёт прогулки... Как тебя?..

– Рут, – с трудом произнесла девушка. Её голос охрип, и на мгновение ей показалось, будто что-то царапнуло ей горло.

– Что скажешь, Рут? Пройдёмся пару раз по двору?

Девушка молчала. Странная слабость разливалась в её груди, тело будто двоилось, и Рут с запозданием догадалась, что это действует выпитое вино.

– Не сейчас… Вечером… – забормотала она, медленно отступая к дверям. Ей нужно было срочно ополоснуть лицо холодной водой. А там, потом, она что-нибудь придумает. – Сейчас моя смена… Я не могу. Не могу уйти…

Убегая, Рут слышала, как молодой вестландец, который предлагал ей вино, сказал, обращаясь к её недавнему собеседнику:

– Слушай… А покажи тот приём, которым ты тогда вырубил начальника охраны?

Она не услышала имени, которым молодой вестландец назвал раненого. Она подумала, что узнает его позже, у Мэг.

Холодная вода жидко сочилась из хлипкого крана раковины. Из зеркала на Рут смотрело бледное лицо с сиреневыми подтёками туши. Рут вытерла лицо рукавом – всё равно после недавнего столкновения с луком халату было пропадать и, взглянув на себя ещё раз, подумала о том, что после умывания она стала будто свежее и моложе. Она вспомнила, что главный врач строго-настрого запрещал сёстрам отлучаться во время дежурства, и в глубине души порадовалась своему решению. Вестландец подождёт. Она всё сделала правильно. Не хватало ещё лишиться из-за него места. А там, когда смена закончится, может быть…

Остаток смены Рут просидела в кабинете главврача, выслушивая его жалобы на больных и время от времени сочувственно кивая головой. Новый чай был без мелиссы: Рут учла свои прошлые ошибки, и главный врач не торопился прогонять девушку обратно в палату. Время от времени в кабинет врывались другие сёстры, и тут же убегали, громко хлопая дверью. На баночке с сахаром, который главврач добавлял в чай ложками с горкой, были нарисованы мельницы, и мысли Рут снова и снова возвращались к рассказам больного из сорок седьмой палаты.

– Мэгги, – спросила Рут вечером, отдавая халат подруге, заступавшей на ночную смену. Она заранее предупредила Джеффри, что доберётся домой сама: сегодня Рут не хватало только его тягучих разговоров о политике – сухих и идеологически верных, как колонки в газете. – Как зовут того вестландца из сорок седьмой?..

– Не знаю, – пожала плечами девушка, застёгивая халат и расстроено поджимая губы при виде пятен. Мэг не терпела неаккуратности. «В этом, – печально подумала Рут, – да и во всём остальном, она намного, намного лучше меня».

– То ли Август… То ли Июнь. Какое-то дурацкое, типично вестландское имя. А тебе зачем?

– Просто так… – Рут никогда не умела врать. Ей было незачем. Она шла по миру широкой тропой, протоптанной отцом-мэром. И на её пути никогда не встречались «железные мельницы».

– Так он умер, – пожала плечами Мэгги.

– Как?.. – растерянно произнесла Рут, и Мэг, обернувшись, посмотрела на неё с удивлением. В госпитале слова «умер» и «выздоровел» давно не вызывали у местных обитателей никаких эмоций. Все рано или поздно покидали его стены – но кого-то ждала семья, кого-то – тюрьма и допрос, а кого-то пригородное кладбище. «Выздоровел» или «умер» – эти слова были всего лишь повесткой дня.

– Да просто. Хотел показать своему приятелю какой-то приём… Да не бери ты в голову. Это совсем не твоя вина. Вестландцы – задиры и больные на голову, это всем известно.

Рут кивнула. Это далось ей с трудом: шея как будто задеревенела. Слова пылью лежали на дне лёгких – даже не на полпути. Стоять в дверях госпиталя, спиной к дождю, хлеставшему за порогом, под сочувствующим взглядом Мэг было невыносимо.

– Я забыла в той палате свой шейный платок! – крикнула Рут и, оттолкнув растерянную Мэг, бросилась в коридор. Пробегая мимо брошенных беженками корзин, Рут на минуту почувствовала укол сожаления. Жалкий увядший лук присох к плитке пола, и Рут стало вдруг жалко всех – себя, этот лук, беженок, и такого глупого вестландца из сорок седьмой палаты…

– За тобой собаки гнались? – обрушился насмешливый вопрос на застывшую на пороге Рут. Она порывисто выдохнула. И слова, лежавшие внутри неё мёртвым грузом, вдруг хлынули наружу.

– Какой же ты… Мэг мне сказала, ты умер…

– Дура твоя Мэг, – пожал плечами вестландец. – Умер мой друг. Он моложе меня… Но болел уже очень давно. Думаешь, кто-нибудь лечит смертельно больных пленных в филиалах ада, которые вы называете тюрьмами?

Рут промолчала. В голосе вестландца не чувствовалось ни злобы, ни вызова – он был спокоен, а возразить девушке было нечего. Рут села рядом с ним. Соседняя кровать была аккуратно убрана, окно – распахнуто, и через щель распахнутой створки внутрь сочился прохладный, сырой воздух.

– Мне удалось открыть окно, – похвастался вестландец. – Пришлось повозиться… Но силы мне не занимать, верно?

– Он был хорошим другом, этот твой… Август или Июнь? – спросила Рут. Раненый рассмеялся.

– Август или Июнь? Это твоя Мэг сморозила такую глупость? Его звали Юний, и он правда был очень хорошим другом. Хочешь, я могу рассказать…

– Рут!

Девушка обернулась. В дверях, скрестив руки на груди, стояла Мэгги.

– Тебя ждёт твой Джеффри, – сказала она, как будто немного насупясь. – Ты будешь встречать его?

– Мэгги, – мягко сказала Рут, чувствуя, как угрызения совести впиваются в её душу колючими лапками жуков. – Ты так много работаешь… По сравнению со мной. Отдохни. Я подежурю за тебя, не волнуйся.

– А как же Джеффри?

Рут прикрыла глаза. Она пыталась вспомнить что-нибудь из разговоров с Джеффри или из их последних прогулок, но память была пуста, как огромный провал. В помутневшем осадке вина плавала растрёпанная долька лимона. И Рут приняла решение.

– Не в мою смену, – тихо сказала она, и Мэг, молча кивнув, удалилась за дверь тихими шагами монашенки.

2020

[1] Дротик, копьё. (англ.) Название галанидской марки одежды

Смайла

Просыпаясь, Шерил первым делом тянется к маске, которую она в полусне, скомкав, засунула под подушку. Делать это было неосмотрительно: стены комнаты были испещрены глазками камер наблюдения, замаскированных под цветочки на обоях, но девушка надеется, что по ночам и ранним утром санитарам хочется спать не меньше других людей.

«Мне бы надо привыкнуть носить её и ночью, – виновато думает Шерил, цепляя за уши петельки, – но ведь это так неудобно…» Из овального зеркала на неё глядит бледное лицо, которое из-за освещения кажется сиреневым. Санитары считают, что лампочки, мигающие разными цветами, должны приучить её к «здоровому» восприятию жизни – яркому. Разноцветному. Радостному. Здоровое восприятие жизни. Здоровое выражение лица. Врачи даже пытались придумать ей временное «здоровое» имя – Смайла, но Шерил решительно отказалась, и нелепое словечко осталось юзернеймом, под которым она заходила на дистанционные курсы.

Шерил невольно хмурится, поправляя маску, на которой нарисована одна из тех женских улыбок, которые принято называть кокетливыми. Она ужасно старомодная – пухлая, карминовая, с приоткрытым ртом, совсем как у Мэрилин Монро. Шерил долго упрашивала лечащего врача дать ей другую маску, но та наотрез отказалась выполнять её просьбу. «Наши фелицитологи вычислили, что именно такая улыбка наиболее быстро способствует вашему восстановлению. Не сопротивляйтесь. Вы сами попросили вас вылечить». Шерил кивает, хотя она и не помнит, когда об этом просила и кого. Всё, что она помнит – это октябрьский день, возвращение из НИИ психологического комфорта и внезапное ощущение тяжести, которое сперва булыжником вызрело в желудке, а потом расплавленным свинцом поползло по костям. К тому моменту, когда Шерил доставили в больницу, она уже почти не могла дышать. То есть, её лёгкие работали, как и прежде, но ей было лень вдыхать и выдыхать воздух – настолько бессмысленным и тусклым вдруг показалось ей всё вокруг.

– Ещё одна, – со вздохом произнесла врач-фелицитолог, присаживаясь на больничную койку и с суховатым профессиональным сочувствием похлопывая девушку по руке. – Ну, надо же – одна из наших. Вы, главное, не волнуйтесь, милая. Это лечится.

Шерил слабо кивнула, чувствуя, как на периферии её личности, ещё остававшейся живой, шевельнулось чувство благодарности. Ну, конечно. Она столько лет посвятила материалистическому изучению счастья, что фелицитология просто обязана принести ей исцеление. С тех пор, как учёные выяснили, что душа – это орган, а «смысл жизни» и «счастье» – всего лишь его отделы, лечить человеческие горести стало намного проще.

До полного выздоровления девушку решено было поместить в стационар. Шерил легко согласилась на это: всё равно она не смогла бы попасть даже к себе домой. Все здания в Лютении с некоторых пор были защищены датчиками, не пропускавшими внутрь тех, на чьём лице не светилась здоровая улыбка. Человек, потерявший способность улыбаться, признавался социально мёртвым и отправлялся проходить длительный курс восстановительной терапии. Впрочем, гуманность властей не знала границ. «Социально мёртвые» могли участвовать в онлайн-собраниях и семинарах, дистанционно посещать занятия в университетах и школах и даже прослушивать службы в церкви. Для этого требовалось только одно – наличие маски, обозначавшей, что «мертвец» проходит лечение и не опасен для окружающих. Крепившаяся за уши тканяная улыбка была признаком лояльности. Шерил рассказывали, что когда-то давно такие маски носили, чтобы защититься от вируса, но ведь апатия и хандра тоже были вирусами, от которых простых лютенцев ревностно охраняли закон и медицина.

Шерил вздохнула. Через четыре минуты она должна была присутствовать на семинаре по конструированию психо-эмоциональной городской среды. Чёрное окно конференции всплыло, растёкшись по экрану безобразной чёрной кляксой, и Шерил, внезапно напуганная его видом, поспешно стянула с лица маску.

«Вход не выполнен», – оповестило её всплывающее предупреждение. Девушка вздохнула. Надо взять себя в руки. Надо надеть улыбку, присоединиться к остальным, надо… Маска, нацепленная на одно ухо, нелепо болталась на лице, и всплывающее окно мигало, то вспыхивая, то пропадая. Программе было не под силу понять, считать ли её живой или мёртвой.

Краем глаза взглянув на расположившиеся справа иконки участников, Шерил заметила, что кроме неё в программу пытались зайти ещё несколько «мертвецов». Их лица не отображались, чтобы ненароком не напугать кого-нибудь из «живых». Лица без улыбок давно стали таким неприличием, что их размывали в старых кинофильмах, предупреждая, что нормы прошлого были шокирующими, суровыми и определённо нездоровыми.

«Я жива, – шепчет Шерил, надевая маску. – Я мертва», – повторяет она, снимая её.

Короткий сигнал оповещает её о том, что кто-то из «социально мёртвых» отправил ей сообщение в личный чат.

«Привет, Смайла. Я хочу увидеть, как ты не улыбаешься».

Шерил вспыхивает. Первое её чувство – гнев оттого, что новый знакомец оказался извращенцем. Второе – внезапное, одновременно горькое, сладкое, пронзительное, срывающее с её души тысячу слоёв и оставляющее её в преступной наготе – надежда. А затем – радость.

«Ты… – робко набирает она и, судорожно глотнув воздух, решительно продолжает. – Ты тоже не улыбаешься? Ты тоже иногда чувствуешь грусть?»

«Да. И ещё обиду, гнев, тревогу, страх, боль, неприязнь… У нерадости множество разных оттенков. Покажи мне твою неулыбку, Смайла».

Девушка робко оглядывается по сторонам. Чёрные глазки камер сально поблёскивают, как будто догадываясь о том, какую отвратительную вещь она собирается сделать. «Что же, – решает про себя Шерил, – я не зря столько лет занималась лечением социально мёртвых, чтобы не знать, как обходить запреты». Около получаса она сосредоточенно роется в настройках программы, пытаясь перевести чат с незнакомцем в засекреченный канал.

Тощий паренёк с лиловыми тенями под глазами, появившийся перед ней в окне видеосвязи, выглядит именно так, как по мнению добропорядочных горожан выглядит классический социальный мертвец. Шерил ещё не знает его анамнез[1], но диагноз буквально написан на его лице.

– Смайла… – робко произносит он, и девушка, ударив рукой по клавиатуре, внезапно кричит, чувствуя, как душевные клетки стремительно регенерируют:

– Меня зовут Шерил! Шерил!..

– Шерил, – робко повторяет незнакомец следом за ней и в его тусклых глазах мелькает что-то похожее на невидимую улыбку.

Он успеет рассказать, что его зовут Гэбриэл и что он был пилотом до того, как произошла катастрофа, навсегда лишив его возможности не только летать, но и двигаться. Что именно с тех пор он и разучился улыбаться. Что его кота зовут Фюзеляж[2], а кошку – Авионика[3]. Что в начале лечения врач выдал ему идиотскую маску с чьей-то «голливудской улыбкой», которую Гэбриэл бросил носить в первый же месяц, и Фюзеляж растерзал её на клочки.

Что он давно приметил её – одну из участниц семинара, которая всегда немного медлит перед тем, как зайти в собрание, пару минут оставаясь социально мёртвой.

Он успеет рассказать ей многое, перед тем, как у них обоих погаснут экраны, а впивающийся в мозг сигнал тревоги вытянет из головы все мысли, кроме одной:

«Я должна улыбаться».

«Я должен улыбаться».

2022

[1] Совокупность сведений о больном и о развитии его заболевания

[2] Фюзеля́ж — корпус летательного аппарата. Связывает между собой консоли крыла, оперение и (иногда) шасси.

[3] Авионика — совокупность электронных систем, в основном пилотажно-навигационных, устанавливаемых на борту воздушного судна.

Мелодия исцеления

- Я бы выбрала этот, - советует голос за моей спиной. Он идеально чистый, звонкий, совсем как то звучание, которое я ищу. Мой собственный – с хрипотцой, как у отца и брата. Парни обычно говорят, что он звучит сексуально, но я им не верю. Мой голос похож на расстроенную скрипку, и меня это бесит.

- Американо? Но почему? – спрашиваю я, тупо глядя на кнопку автомата. Девушка пожимает плечами.

- Меньше шансов, что в него намешали какую-то гадость.

Я смотрю на неё, пытаясь сообразить, что именно она имела в виду под «гадостью». Сахар? Растительные сливки? Яд? Последнее было бы даже поэтично: отравиться дешёвеньким кофейком из автомата рядом с такой красавицей. Девушка невольно поправляет прядь, и я отмечаю про себя: «жест заинтересованности». Она высокая, тонкая – невообразимо тонкая, какой никогда не стать мне. Я с грустью опускаю взгляд на свои короткие полноватые ноги в берцах. Она тоже глядит на них и улыбается.

- А вы знаете, что мы на одном потоке? – спрашивает она внезапно. Я качаю головой: я знаю только, что какой-то невидимый поток только что вынес меня к удивительному человеку. Мне нравится в ней всё: её голос, осанка, туфли с маленькими острыми каблучками, и эта непоколебимая уверенность в том, что она лучше всех разбирается в кофе. Я гляжу на неё, как ребёнок на забытую в вазочке конфету в красивой обёртке. Она смеётся, берёт меня под руку, и мы идём на первую пару.

Через тридцать минут я путаюсь в терминах. Быть музыкальным фармацевтом непросто: это новая отрасль в науке, так что порой нам приходится изучать то, о чём до сих пор спорят учёные. Она придвигает ко мне тетрадку, и во время перерыва я торопливо переписываю пропущенные места лекции, давясь горьким кофе. Её почерк напоминает прописи, и мне обидно наблюдать, как написанные им слова под моей рукой превращаются в каракули. Дома я перечитываю лекцию снова, но она звонит, и мне приходится прерваться. После я снова принимаюсь за лекцию. Я могу разбирать её хоть до утра: никто не прогонит меня спать. Ни одного голоса не донесётся из пустующих комнат.

Первая из них принадлежала матери. Она спилась после того, как мой старший брат уехал воевать на стороне Вестландии. Я до сих пор не понимаю, что заставило его так поступить: покинуть благополучную Лютению и отправиться на верную гибель. Брат говорил, что у каждого человека есть свои демоны, и иногда я думаю, что именно эти демоны превратили его в тот кусок окровавленной плоти, который я видела в репортаже. Мысли поглощают меня, и я опоминаюсь только когда чувствую запах пригоревшего мяса. Отскребать его от сковородки не хочется, и я ужинаю пивом и чипсами. Глядя из окна на притихший подо мной город, я думаю о том, сколько демонов таится под каждой из его крыш.

Искусственное мясо на сковородке стремительно разлагается и пахнет чем-то совсем несъедобным, но я так и не решаюсь притронуться к нему, чтобы выбросить.

***

- А знаешь, что? – спрашивает она, склоняясь надо мной, и я вижу, что её глаза горят. Мы только что сдали экзамен по болеутоляющей музыке. Она получила «четыре», а я «пять», и мы собираемся отпраздновать это шипучкой из столовки. Она подходит ближе, и я, не зная, куда девать взгляд, вновь и вновь перечитываю своё имя на подвеске, болтающейся на её шее. «Дина». У меня на груди такой же, только не «Дина», а «Лиза», и я прячу его под кофтой – чтобы ближе к сердцу

- Я хочу написать свою музыку, - заявляет Лиза, глядя на меня почти с вызовом. – Не продавать её по рецепту, а написать. Са-мой. Понимаешь?

- Но… мы же не музыканты, - растерянно бормочу я. Лизина мысль обжигает, как пощёчина. Я и сама давно думала об этом, но музыка пугала меня. Она всегда напоминала мне дикого зверя, которого нужно приручить, и потому я решила стать зоологом, а не дрессировщиком. Лиза хмурится.

- Я знаю, - говорит она сдержанно. – Но я хочу. Я потому и пошла на фармацевта, чтобы подойти к музыке, как к науке.

Я снова молчу. За несколько месяцев общения я поняла, что Лиза способна превратить в науку даже чистку зубов, и я невольно стараюсь делать так же. Вставать рано даже по выходным, повторять лекции каждый день, посещать музыкальные музеи и концерты. Я выжимаю себя всю, но иногда Лиза не приходит на назначенные встречи, спонтанно решая отдохнуть, и это ранит меня, но я молчу. В такие дни я погружаюсь в себя и не хочу говорить ни с кем, кроме музыки. Я говорю себе, что я выбираю музыку.

А когда Лиза заболевает и просит меня посидеть с ней, я пропускаю лекции и выбираю Лизу. Я пересказываю ей институтские новости, показываю фото с последнего похода в филармонию, и она хмурится.

- Рональда, наверное, скоро отчислят, - говорит она перед тем, как заходится кашлем.

- Почему? – удивляюсь я, грею для неё чай. Лиза снисходительно улыбается.

- Он же из Галанида. Страны вояк и неучей. Ну, что он понимает в музыке?

Я хочу сказать, что пока она болела, мы с Рональдом вместе подготовили отчётный проект по антигистаминным композициям, но вовремя затыкаюсь. Ей нельзя говорить, что я делала что-то с кем-то ещё: Лиза обидится и будет снова игнорировать меня неделю или больше, а я за это время успею свихнуться. Я, кажется, чёрт возьми, зависима от неё. Из-за этой моей зависимости меня бросил парень. Когда я позвонила Лизе, она долго утешала меня и говорила, что я достойна лучшего, а я плакала, прижавшись к её жакету, пахнущего одновременно нежно и резко стиральным порошком. Парень Лизы жил где-то далеко и учился н то на математика, не то на физика, и она всегда говорила о нём с таким придыханием, что я злилась и просиживала над лекциями ночами, пытаясь стать такой же начитанной, умной и недостижимой, как они двое.

Летом оказалось, что никакого математика у Лизы никогда не было.

- Я просто описывала свой идеал, - в слезах призналась она. В тот день она приехала в университет, но лекции пропустила. Из окна аудитории я видела её сгорбленную спину на скамейке. Как только прозвенел звонок, я отыскала её и нашла наедине с початой бутылкой вина.

- Это брют, - сообщила она, как будто это было важно. – Неужели ты думаешь, что я буду пить абы что?

Я качаю головой: конечно, не думаю. Я думаю, как бы доставить её домой и, поколебавшись, прошу об этом Кристину из параллельной группы. Кристина маленькая и коренастая, так что вдвоём мы, хоть и не без труда, доставляем Лизу до её квартиры. Там я прошу Кристину уйти и вовремя: Лизу тошнит, и мне не хочется, чтобы кто-то ещё это видел.

- Я просто описывала свой идеал, - повторяет она перед тем, как заснуть. Я сижу рядом, глядя на её голую спину при свете. Её позвоночник напоминает мне одинокую струну, выдернутую из скрипки, и я невольно чувствую одновременно гордость, смущение и страх. Следующая моя мысль - о том, что будь мой брат жив, наверняка назвал бы меня идиоткой.

На следующий год она всё реже и реже появляется на занятиях. На вопросы Лиза сдержанно отвечает, что хочет написать мелодию, и я понимаю, что лезть не надо. Она выбирает музыку, а я выбираю её, и, как сомнамбула, брожу под окнами. Так проходит месяц, другой, ожидание становится всё тяжелее и горше, как осадок на дне кофейной чашки. Я запираю тоску глубоко в себе, и снова начинаю ходить на занятия. В свободное время я и сама пробую писать, но звуки не складываются, и я пытаюсь представить, как там дела у Лизы.

Перед самой сессией она вновь появляется.

- Да что ты со своей музыкой! – кричит она в ответ на мой вопрос о том, как прошли эти два месяца. Я принимаю. Я принимаю её крик, как удар ножом – безропотно и молча. Лиза рассказывает, что у неё воспалились суставы пальцев, и я обещаю сходить вместе с ней к врачу. В среду я хотела подойти к одному из профессоров и показать ему мои наброски. Мысль «вдруг он допустит меня выступать на новогоднем концерте?» мотыльком трепещет на травинке сознания. Но от Лизиного крика у мотылька рвутся крылья, и он умирает. В среду мы едем к врачу, и я выбираю Лизу.

Врач не находит у неё ничего серьёзного. По правде говоря, врач не находит у неё ничего, и за порогом кабинета Лиза немедленно забывает о своей болезни. Она зовёт меня в кафе, с чувством расписывает, какие «вкусности» мы закажем, и я впервые слышу от неё слово «вкусности». Мне хочется дописать мелодию, но не могу произнести этого вслух, и малодушно вру, что простудилась. Я выбираю музыку.

На следующее утро Лиза звонит мне и снова приглашает в кафе. Лист с нотами, лежащий на обеденном столе, машет мне на прощание своим хрупким бумажным телом. Я сама, как подхваченный ветром листок, выбегаю из дома и вновь выбираю Лизу.

Но призрак листка преследует меня по пятам, и я, помучившись, решаюсь рассказать о нём Лизе. Она словно не слышит меня и, помолчав немного, переводит разговор на другую тему.

С зимы она больше не появляется в институте. Зато теперь мы почти всё время проводим вместе: ходим в кино, в кафе, по торговым центрам, сплетничаем на кухне, а потом я ухожу к себе и листку, который встречает меня, как неверную жену. Я сижу над ним по ночам, выцеживая из себя по одной ноте в сутки.

Когда зародыш мелодии уже у меня в руках, я начинаю играть его всем подряд: Кристине, Рональду, уборщице, доброй толстой тётке из столовки, которая очевидно ничего не смыслит в музыке, но добросовестно утирает слёзы, когда я в очередной раз подваливаю к ней со скрипкой.

Но ни она, ни Кристина, ни Рональд не слышат в мелодии уютное сопение чайника на Лизиной кухне и отзвуки её звенящего голоса. Даже выбирая музыку, я всегда выбираю Лизу.

- Давай проведём завтрашний день вместе, - заявляет Лиза, вваливаясь ко мне в квартиру вместе с уличным холодом. Её глаза блестят, как тогда, после первого экзамена. Я неловко молчу и потом под её пристальным взглядом всё-таки признаюсь, что завтра у меня будет концерт. Лиза садится за стол и долго смотрит на меня. И молчит. Она водит своим взглядом, как смычком, по моим внутренним струнам, и я сдаюсь.

- Ну, разве что полдня.

Лиза улыбается, и я думаю, что, может, она и не научилась играть на скрипке, но зато отлично научилась играть на мне.

- Я решила посвятить тебе эту мелодию, - признаюсь я, когда мы возвращаемся из кино. Лиза оборачивается на меня. В её глазах недоумение.

- Знаешь, мне кажется, музыка переоценена, - бросает она, отводя взгляд. – Я изучала статьи, многие учёные всерьёз сомневаются, что она может лечить…

- Но искусство… - пытаюсь возразить я. Лиза улыбается, и её улыбка – колкая, как лёд, по которому мы идём.

- А ты разбираешься в искусстве? – спрашивает она небрежно. От этого вопроса мелодия, звучавшая у меня в голове, рушится. И я сама рушусь. Добравшись до дома, я понимаю, что простудилась, и окончательно рушусь в кровать. Вечером и с утра Лиза не отвечает на звонки, но на следующий день приезжает без предупреждения с фруктами и шипучкой. Шипучка холодная, но я почему-то глотаю её, а Лиза, ласково улыбаясь, гладит меня по волосам. Я забываю о сорванном концерте, и мы целый день проводим вдвоём. Лист с нотами где-то потерялся в пути, но я даже не вспоминаю о нём. Я вновь выбираю Лизу.

Но, стоит мне только выздороветь, и она вновь исчезает. Я не имею ни малейшего представления о том, чем она занята теперь, и, как когда-то Лиза, запираюсь дома, пытаясь по памяти восстановить мелодию. Что-то удерживает меня от того, чтобы ей звонить, но я соглашаюсь, когда меня зовёт погулять Рональд. Он сбивчивый и сумбурный, и я сперва списываю его волнение на влюблённость, но, спустя несколько кварталов неловкого молчания, он спрашивает меня:

- Я слышал, что фармацевтические компании проплатили антирекламу музыкальных препаратов. У меня есть доказательства…

Я замираю, слушая его. Рональд показывает мне петицию против лечения музыкой, и я обрушаюсь снова, находя в числе подписавших имя Лизы.

При встрече мы не кричим друг на друга. Мы не спорим. Мы, как вежливые чужие люди, долго и кропотливо разбираем проблему лечения музыкой. Под конец разговора мне кажется, что в голове у меня попкорн, и я ухожу из квартиры Лизы на ватных ногах. Она не объявляется ни завтра, ни спустя неделю, ни через полгода.

Без неё я превращаюсь в механизм. По ночам пишу музыку, утром сижу на лекциях, машинально поддерживая разговор с Рональдом и Кристиной. Мне трудно вникать в их разговоры, но я учусь. Я кутаюсь в их общество, как замерзающий - в куртку, и мне становится неважно, о чём говорить: мне тепло.

Летом я остаюсь одна: Рональд и Кристина уезжают домой на каникулы, и в перерывах между работой над мелодией, я начинаю переписку с музыкальными фармацевтами из других стран. Так в моей жизни появляется решительная Елена из Веснограда, печальный вестландец Поль и увлечённый галанидец Джереми. Мы говорим о музыке, и оттого, что я наконец могу обсуждать музыку без стыда, я чувствую себя так, словно недавно вылезла из тесных ботинок. Мне хорошо и страшно.

Осенью я в первый раз выступаю на концерте.

На нём я встречаю Лизу. Я вижу, что она смотрит на меня, но я стараюсь не замечать. У неё тёмные круги под глазами, но в моей музыке она другая – выплетенная из нот, кофейного запаха и тёплых прикосновений.

Я выбираю музыку.

Я выбираю Кристину и Рональда, поздравляющих меня после выступления.

Я выбираю тётку из столовки, которая обнимает меня так, словно пытается раздавить.

Я выбираю Елену, Поля и Джереми, чьи письма я машинально складываю к нотным листкам в самый потаённый ящик моего шкафа, заменяющий ему душу.

Я выбираю музыку.

И я наконец выбираю себя.

2022

Оптимизация

Оптимизация

– Что сейчас на тебе? – голос в телефоне пытается звучать игриво, но я слышу в нём больше напряжения, как будто мы на экзамене. «Боже, – проносится в моей голове, – только бы не облажаться».

– Свитер, – выдавливаю из себя наугад.

– Свитер? – задумчиво тянет она, и я чувствую, как непонимание в её голосе трансформируется в раздражение и беспокойство. – Что такое свитер?

– Ну… – я медлю, чувствуя, что и сам с трудом вспоминаю, что это. – Такая штука… из шерсти.

– Шерсти? Шерсть у животных…

– Не из той, – терпеливо объясняю я. – То есть, из той, но остриженной. Люди состригают с животных шерсть и делают из неё одежду.

– Я не помню.

В её голосе звучит безграничная грусть, и я жалею, что вообще затеял этот разговор.

– Давай дальше, – говорю я, стараясь звучать бодро. – Я целую тебя в губы…

– Что такое губы?

Я вздыхаю. Вздох получается слишком громким, и я оглядываюсь по сторонам, гадая, не разбудил ли кого.

– Это… немного сложно объяснить. Ну, Эстер! – я начинаю понемногу выходить из себя. – Ты тоже живёшь с людьми, приглядись к ним! Ты раньше была одной из них, ты не могла забыть всё так быстро!..

– Так быстро? А сколько уже лет прошло?

Я мельком бросаю взгляд на календарь, и по моей спине пробежали бы мурашки, если бы им было, почему бежать.

– Сорок лет, – хрипло выдавливаю я. На лестнице слышатся шаги, и я понимаю, что пора прощаться.

– Договорим в другой раз, Эстер, – торопливо шепчу я перед тем, как нажать «отбой». – Люблю тебя, дорогая. Целую.

– Целую, – повторяет она, хотя я понимаю, что это слово для неё – всего лишь бессмысленный звук. Глядя, как мои люди спускаются по лестнице, я пытаюсь вспомнить, что из того, что они делают – поцелуй, но моя память стёрта, и я, вне себя от злости, улетаю в другую комнату, чтобы там постенать в одиночестве. Стенать – единственная привилегия, которую оставил нам Оптимизатор после того, как отобрал наши тела. Он нарочно заставил нас забыть о большинстве деталей человеческой жизни, но возможность рыдать почему-то не стал отнимать. Возможно, это было бы слишком бесчеловечно даже для него. От досады и злости я кричу во весь голос, уже не сдерживаясь – хоть я живу в своём бывшем доме на птичьих, или, вернее, призрачных правах, я всё ещё один из хозяев и могу, чёрт возьми, иногда делать то, что хочу!

– Что с тобой, Уильям? – спрашивает девушка, заглядывая в комнату. Меня трясёт, и мои полупрозрачные контуры колышутся, как желе.

– Напомни, – спрашиваю я глухо. – Почему тебе отдали тело Эстер, а твоему мужу – моё?

Девушка вздыхает и, садясь на диван, пытается погладить меня по невидимому плечу.

– Потому что как человек ты неэффективен, – терпеливо объясняет она мне, как ребёнку. – Не самые высокие показатели стрессоустойчивости, вредные привычки... В условиях перенаселения Оптимизатор был вынужден выбирать лучших. Кстати, – с неловкой улыбкой добавляет она, оттягивая кожу на руке, – передай Эстер при встрече, что у неё прекрасное тело. Я просто не могу поверить, что она добровольно отказалась от него, чтобы стать призраком, как и ты.

Я, ничего не отвечая, отлетаю в сторону. На стене прикреплен листок из «Новостей Лютении» со статьёй о том, что правительству удалось успешно оптимизировать ещё тридцать тысяч человеко-единиц.

– Что там? – с любопытством спрашивает Хьюго, подлетая ко мне. Я морщусь. Ещё тридцать тысяч бесплотных душ. Значит, к нам скоро подселят ещё соседей.

– Сам почитай, – бросаю я ему. Люди в гостиной курят, и я, подлетая к дверям, замираю, чтобы впитать каждой частичкой своего несущества как можно больше яда.

2022

Новая глава на последней странице

Голуби, хлопая крыльями, слетались на угощение, и Бет снисходительно смотрела на них, как сытая кошка. Она всегда покупала им пшено, но отлично знала, что неразборчивые птицы бросятся и на заплесневелый хлеб, и на объедки, и на мертвое тело товарища. Бет не осуждала их. Во время очередной войны с Вестландией, когда её город оказался в оккупации, Бет воровала гнилые фрукты и делила их с сестрой. Сестра умерла, и Бет часто спрашивала себя, выжила ли бы Мэри, если бы она отдавала ей всю еду.

Сегодня к обычному списку из овощей и риса добавились мука, сахар, корица, ваниль и сливки. У Клары был день рождения, и Бет намеревалась отпраздновать его несмотря на все возражения подруги. «Совсем обезумела! – воскликнула Клара. – Мне восемьдесят, пора гроб колотить, а ты – праздник! Стыдобища!..» «В тридцать стесняться своих лет смешно, – невозмутимо отвечала Бет, разбирая продукты. – В пятьдесят – объяснимо. А в восемьдесят снова смешно. Лучше помоги мне взбить крем». Клара молча покачала головой, но погасила лампу, выбралась из-за стола, оставив бумаги веером лежать на нём, дожидаясь возвращения хозяйки и деловито засучила рукава. Бет всегда восхищали сильные руки подруги. У самой у неё были тонкие, слабые руки, совершенно не предназначенные для труда. Поднести сумки, забить гвоздь, вскопать грядки для цветов – об этом она много лет подряд просила мужа, пока однажды его не хватил удар. Так Бет осталась одна – с ветшающим домиком и зарастающим садом, которые некому было оставить.

– Над чем сейчас работаешь? – спросила Бет, глядя, как Клара деловито оборачивает фартук вокрузг по-девичьи тонкой талии. Сама Бет к старости округлилась, и только руки, как много лет назад, оставались тоньше струнок. Мужа всегда они восхищали. А впрочем, улыбнулась про себя Бет, не только его.

– Поэма для детишек, – бросила Клара, помешивая масло в кастрюльке. Оно растекалось, бурлило на дне солнечным озерцом и на мгновение Бет представила, что сейчас по кухне могли бы кружиться её внучки, совать маленькие ручки в муку, воровать сахар и искренне верить, что помогают. Бет всегда мечтала только о девочках. О доме, полном маленьких девочек. Судьба не дала ей ни одной.

У Клары их не было тоже, но у человека, за которого она собиралась замуж, было две дочери. Во время очередной войны между Вестландией и Галанидом они с Кларой потеряли друг друга и больше не нашли. В глубине души Бет была уверена, что у возлюбленного Клары давно новая семья, возможно, внуки. Однажды она решилась сказать об этом подруге, но та, сурово посмотрев на Бет, ответила:

– До тех пор, пока я этого не знаю, этого нет.

И Бет отступила, решив не донимать Клару вопросами. Она до сих пор не знала, как звали того мужчину, и лишь несколько раз видела его лицо на фотографиях, которые Клара хранила между пособиями по художественному переводу. По мнению Бет, у него было на редкость некрасивое лицо: длинное, угловатое, с торчащими ушами, но она ни разу не высказала своих мыслей вслух.

«В конце концов, красота рождается в нашем сознании», – говорила она себе, глядя, как подруга задумчиво замирает, вытирая пыль с книжных корешков. В такие минуты ее лицо свежело, заново наливалось жизнью и Бет спрашивала себя, что такого было в этом безымянном воспоминании, что Клара не нашла никого, кем можно было бы его заменить.

‌– Ну, за здоровье, – пропыхтела Бет, с трудом откупоривая бутылку. Клара смотрела на неё с явным нетерпением: в семье ей нравилось брать на себя «мужские» роли. Она всегда была рядом, когда требовалось что-то приколотить, склеить, починить, зажечь или открыть. Чаще всего Бет разрешала ей это, зная, что подруге нравится чувствовать себя сильнее, но сегодня ей отчего-то упрямо хотелось подчеркнуть, что они на равных.

– Ну бы его к черту, – фыркнула Клара. Бокалы звякнули, несколько капель помочь на скатерть, и Бет залпом осушила бокал. Голова её сразу же закружилась.

– Клара, – произнесла она, не решаясь подступить к волновавшему её вопросу. За окном метелью кружились лепестки яблонь. Май выдался теплым, даже душным, и именно в такие маи хотелось переворачивать страницу жизни и начинать новую главу, даже если старая толком не была дописана.

– Ты снова... – вздохнула Клара, и в ее глазах Бет увидела нерешительность и страх.

– Послушай, – с напором продолжала Бет. – Ты же тоже давно обратила на неё внимание. На эту девочку, которая приходит на службу и помогает священнику раздавать облатки.

– Ну да, обратила, – ответила Клара, сердито тряхнув седым кудрями. – И что с того? Что, если она дочь священника?

– Она не дочь священника, – возразила Бет, отходя за чашками. – Она ничья дочь, я почти уверена в этом. Ни один родитель не одел бы своего ребенка в это ужасающее приютское платье. В любом случае, мы могли бы поговорить со святым отцом и узнать, кто она.

Клара кивнула.

– Платье ужасне, – фыркнула она, игнорируя последнюю фразу. – Я бы сшила девочке что-нибудь понаряднее.

– Ну, так?.. – Бет замерла с чайником, ожидая услышать привычное «нет». Но вместо него она услышала вздох. Потом ещё один. А потом внезапное, прозвучавшее пугающе по-старушечьи:

– Мы с тобой выделываем свои па на краю могилы, Элизабет. Но что будет с ребёнком, когда нас не станет?

– То же, – отвечала Бет, с трудом сдерживая дрожь в голосе, – что было со мной, когда мои родители умерли. Что было со мной, когда я потеряла мужа. С тобой, когда ты оказалась в Галаниде во время войны, и каждый оборванец указывал тебе на твоё происхождение. То же, что бывает со всеми, на чью долю выпадают трудности. Она справится.

– А ты жестока, – усмехнулась Клара, задумчиво кладя в рот свежее печенье, горячее, как обломок солнечного луча. Бет снова села, сложив руки на коленях и даже не глядя на дымящуюся горку сдобных кругляшков на столе.

– Мы можем протянуть ещё лет десять-пятнадцать, – произнесла она задумчиво. – А молодая пара лет тридцати может внезапно погибнуть в аварии, от удара, от инфекции или сердечного приступа. Мы каждый на краю своей могилы, Клара. Настолько ли это значимо, чтобы даже не попробовать?

Клара нахмурились. Её плотно сомкнутые губы стало почти не видно на побледневшем от внутреннего напряжения лице.

– Нет, – произнесла она сквозь зубы, и Бет почувствовала, как всё рухнуло: майская метель, печенье, приятное головокружение от вина и лёгкая надежда, пустившая корни в душе.

Остаток дня подруги провели в молчании. Бет засела в углу за домовой книгой: она давно откладывала на ремонт и подсчитывала, на что им хватит. В её планах было немного расширить одну из комнат, а другую, напротив, разделить на две части, чтобы во второй можно было поселить... Бет стиснула кулак так, что кожа ладони под пальцами сперва побелела, потом налилась красным, а после под ногтями показались едва заметные полоски крови. «Нет в этом больше необходимости, – думала она. – Не нужна нам маленькая спальня, не нужны в ней золотистые обои с ирисами, раз никто и никогда не будет засыпать в ней, мечтая о будущем, а не оглядываясь на прошлое».

– Откроешь, может? – проворчала Клара. Бет поднялась. За дверью, надрываясь, звенел колокольчик. Будто шарнирная кукла, она подошла к двери, не глядя отворила почтальону, не глядя забрала у него стопку журналов и так же не глядя сунула ему купюру. Тот прогнусавил «благодарю мисс» ломающимся подростковым голосом, и Бет поспешила закрыть дверь. «Никогда, никогда...» –стучало у неё в голове, как вдруг она заметила, что именно держала в руках. «Выкройки детской одежды»? Она хотела окликнуть почтальона, но передумала. «По ошибке он мог бы принести один журнал, – размышляла Бет. – Но целую стопку?» Доводы были хлипкими, Бет чувствовала это сама, но надежда, мгновенно возродившаяся, как феникс, торопилась свить гнездо из ломких логических построений. У Бет оставался один способ проверить, насколько она заблуждалась.

Клара, нацепив на нос очки, сидела в гостиной с очередным переводом, и Бет, осторожно подкравшись ближе, встала за её спиной.

– Пойдём прогуляемся до церкви? – предложила она тихо, облокачиваясь на спину кресла. Клара не обернулась, но карандаш, летавший по странице с текстом, замер в ее руке.

– Пойдём, – произнесла она почти шепотом, и в этом «пойдём» Бет, не веря своему счастью, услышала скрытое, прячущееся от самого себя долгожданное «да».

2024

Свидание с собой

Шелковый чулок мягко обтягивает ногу, нарастая на ней второй кожей. Он скрывает под собой синяки. Кора не знает, откуда они берутся, но с каждым утром их всё больше, словно под её человеческой личиной скрыта ночь, которая по временам выступает наружу.

Время семь тридцать. Ближайшая кофейня откроется только через полчаса. По воскресеньям ей больше некуда идти, и Кора, тяжело выдыхая, садится на пуф в прихожей. Из глубины зеркала на неё глядят два настороженных глаза в окантовке розоватых теней. Вот уже год она толком не спит. Скорее, ночами вальсирует с одеялом, перед тем, как забыться на час или два.

Отец говорил, что она плохо кончит. Друзья отправляли на море. Врач молча выписывает таблетки. Кора улыбается. Доктор Мэдхэт хорошая, она не пичкает её нравоучениями, не отчитывает, не смотрит на неё, как на живой труп. Она даёт Коре то, что позволяет ей урвать у ночи несчастные два часа. Два часа, благодаря которым по утрам ей достаёт сил добраться до конструкторского бюро. Там, за столом под лампой, она погружается в мир нежно любимых авиационных внутренностей. Самолёты – это большие птицы, всегда говорила ей Мира, улыбаясь своими испорченными от сладкого и кофе зубами.Раньше Кору очень занимало, раздражал ли Августа её кариес, когда они целовались. Теперь девушке было интересно только одно: хорошо ли им, так и не успевшим пожениться, в своих могилах? Тепло ли им в земле или наоборот холодно? Видят ли они звёзды? И если нет, то что они видят? Каково им лежать меньше, чем в метре, друг от друга и касаться костяными фалангами деревянных стенок гробов, а не друг друга?

«Папочка прав, – думает Кора, наугад вправляя перед зеркалом выпавшую из прически шпильку. – Я ненормальная».

Сегодня тринадцатое июля. День, когда они много лет назад встретились с вестландкой Мирой на стажировке. С ней и её «старым другом». Суть этой давнишней дружбы была понятна сразу, но Кора всё равно с головой окунулась в долгие ночные прогулки под звёздным небом Элдервилла. Для равновесия она брала с собой брата в тайной надежде, что он понравится Мире, но зря. Аспен только меланхолично бренчал на гитаре, а, глядя, как Мира и Август обнимаются на прощание, Кора чувствовала, что вовсе не хочет разбивать это хрупкое нечто, соединявшее их, как мостик через бездну.

«Мы оба с тобой остались ни с чем», – сказал ей Аспен, проводив Миру и Августа на родину в Вестландию. Кора промолчала. Внутри неё горечью от раздавленной иллюзии разливался взгляд Августа и сдержанное «быть может…» Она тогда оттолкнула его – сильно, со злостью, внезапно поняв, что любила их обоих и не могла разделить.

«Возможно, ты, братец, и остался ни с чем, а я…» – размышляла она, возвращаясь домой тем же леском, в котором, они, бывало, гуляли вчетвером. В ту ночь было особенно светло, и звёзды в просветах ветвей казались пылинками, запутавшимися в волосах спящей ведьмы.

Потом были долгие годы переписок. Мира и Кора посылали друг другу засушенные цветы, отрывки из дневников, цитаты из любимых книг. Каждое тринадцатое июля они обменивались открытками – это было одновременно так вычурно и искренне, что отец Коры начинал ворчать и сердиться. Он никогда не верил в дружбу, особенно в дружбу с вестландцами, а над двумя странами снова сгущались тучи.

Сгущались они и в сердце Коры. Её отец не знал, что однажды тринадцатого июля, опуская очередную открытку в ящик, рука девушки столкнулась с другой рукой и, словно в фильме, Кора, подняв глаза, встретилась взглядом с молодым военным. Она поспешно бросила ему «глядеть надо!» и убежала с почты, как ошпаренная кошка, унося на ладони секундное прикосновение его руки.

Уже дома, запершись у себя в комнате, Кора долго сидела, замерев у окна и прижав «пострадавшую» руку к сердцу. То лето было на редкость холодным: пятнадцать градусов днём, восемь ночью, и оттого ладонь молодого военного показалось ей ледяной. Это был не уютный осенний холод. Летние заморозки были полны тоски, и Кора почувствовала, как сердце коротким ударом поставило точку в адресованной ей же самой телеграмме. В пресный кисель будней кипятком плеснули приятного волнения, и Кора решила, что непременно должна повидать незнакомца снова.

Ей было интересно всё: кто он? Откуда? Кому он пишет? Кто ему пишет? Кора даже думала устроиться на почту, но отец дома устроил скандал. С тех пор, как от эпидемии слегли мама и младшая сестра Коры, он стал невыносим, и, готовя по вечерам ужин, девушка с ожесточением думала, что с готовностью подсыпала бы себе и ему яд.

Конструкторское бюро начало внушать ей отвращение. Она слышала, что Галанид собирается заручиться поддержкой Тер-Лура в готовящейся войне против Вестландии, и порой Коре хотелось сконструировать самолёт-калеку, сердце которого отказало бы на середине пути. Засыпая над чертежами, она с мрачной улыбкой мечтала о том, как самолёт будет падать, как он с оглушительным грохотом превратится в груду железа, сминая вместе с собой всех, кто хотел принести смерть в маленький мирок Миры и Августа и их подобрышей-книг.

Это разрушало и её мирок: Крис был из семьи военных, и для него вечные распри с соседями были такой же частью реальности, как смена времён года. Он соглашался, что простые вестландцы, которые могли бы пострадать при нападении на их страну – это «досадно». Но величие родины было для него превыше всего, и часто после ссоры Кора спрашивала себя, не холодно ли его сердце так же, как и его рука, которая когда-то пересеклась с её ладонью на пути к прорези почтового ящика.

В целом, несмотря на ссоры, которые вспыхивали едва ли не каждый день, Кора была им горда. Все друзья расспрашивали девушку, как ей удалось отыскать незнакомого офицера с почты, и Кора, загадочно улыбаясь, отвечала, что им суждено было случайно встретиться снова. Никто не знал, что с того тринадцатого июля она каждый раз после работы забегала на почту, ожидая, когда на пороге отделения появится запомнившаяся лишь смутно фигура незнакомца, пронизанного неласковым летним морозом. В следующий раз, когда они встретились (это произошло спустя почти месяц неудачных попыток), Кора непринужденно заговорила с ним, хотя внутри у неё как будто зарождалась новая звезда. Она подогревала внутренности возбуждением охотника, в то время как голова девушки оставалась на удивление холодной. Она им чувствовала, что серость собственной жизни разматывала её по нитке, как клубок пряжи, а от незнакомца веяло приключениями, и Кора тянулась к тему так, словно под серой скорлупой тренчкота притаилась потерянная частичка её самой.

Они быстро поладили: Крис был один в Элдервилле. Он родился где-то на юге страны, рассорился с родственниками и восемь лет проболтался, осваивая какие-то дикие острова, которые королевство наделялось сделать своими владениями. Они оба были одиночками, и Коре в кои-то веке не приходилось изыскивать предлогов для общения. Каждый из них изголодался по человеку, и каждый торопился поскорее присвоить друг друга, пока очередной осколок вечно рушащегося мира не вонзился между ними, разделяя на время или навсегда.

Даже отец Коры не возражал против свадьбы, хотя всех предыдущих претендентов на руку дочери он в глаза называл мошенниками, разгильдяями, проходимцами и неудачниками. А когда Галанид наконец объявил соседями войну, он даже принялся поторапливать пару.

– Давай-давай, – говорил он, скуповатым жестом протягивая дочери скомканную пачку купюр. – А то в случае чего ты даже тело не получишь.

Кора хотела возмутиться, но вместо того заплакала. Она ждала ответа от Миры, которой прислала приглашение на свадьбу ещё в апреле. Но ответом ей была тишина и паучьи сети в почтовом ящике, и Кора в конце концов решила, что это было твердое «нет».

Тринадцатого июля, спустя несколько дней после свадьбы, Кора узнала, что на самом деле война началась намного раньше. Несколько вестландских городов были атакованы, и девушка с ужасом услышала, что среди них был тот самый город, откуда в Элдервилль приехали Август и Мирра. Кора пыталась наводить справки, но всё, что ей удалось узнать – это что большая часть города была уничтожена. Она принялась посылать письма на адрес Миры. Она писала их снова, и снова, и снова, пока какая-то женщина, назвавшаяся мириной тёткой, не сообщила, что в день нападения Мира с женихом была на городской площади. «Никто не выжил, – писала тётка (её вдавленные в бумагу буквы расплывались перед затуманенным взглядом Коры). – Довольны ли вы теперь? Довольны? Довольны?» Это «довольны» отдавалось в голове девушки звоном колокола. Мысль о двух телах, разорванных в клочья, разнесённых по площади и ставших единым целым с родным Шанли, была для неё невыносимый. Именно тогда Кора и придумала для себя сказку о молодых влюблённых, мирно спящих в гробах. Ей хотелось верить, что их разделяют всего лишь деревянные стенки и земля, а не чужие кости, наспех погребённые в общей могиле.

Когда она рассказала об этом Крису, тот накричал на неё, хоть сам всегда говорил, что ему жаль гражданских, и отбыл на фронт, не прощаясь. Кора, после прощания с ним вновь обретшая веру в бога, молилась, чтобы её мужу-лётчику не достался увечный самолёт, спроектированный таким же кровожадным маньяком, как и она сама. Но то ли молитвы не были услышаны, то ли маньяк-конструктор все же давался до военной авиации…

– Мы будем вместе лежать в небесах, – бормотала Кора, комкая похоронку, и заодно комкая себя саму, засовывая в карман собственные горечь и боль. – Мира и Август лежат в земле, а мы с тобой превратимся в дымку.

– Что? – прошамкал отец. Недавно с ним случился удар, и старик стал совсем беспомощным. Кора тяготилась им, как никогда раньше.

– Ничего, – сухо произнесла она, ставя перед ним тарелку каши. Теперь она до последнего оттягивала возвращение домой и после работы нередко заходила в рестораны. Там было тепло и оживлённо, играла музыка, и Кора зачем-то врала официантам, что ждёт друга. Она и в самом деле ждала кого-то и, вглядываясь в сгущавшуюся за окнами темноту, иногда представляла, что различает знакомые силуэты среди множества одинаковых шляпок и пальто.

Она бесконечно искала то, чего больше нет. Заказывала в ресторане вино, которое они вместе пробовали с Крисом. Просила музыкантов сыграть песенку, которую они напевали вчетвером с Мирой и Августом. Она даже написала брату, чтобы он приехал, но тот только послал сестре денег и отмолчался. С некоторых пор Аспен стал очень деловым, и Кора тяготила его своей печалью. У него было трое детей, и он хотел ещё, хотя сам и не понимал зачем. Он просто хотел всего больше.

Кора тоже хотела детей, и, встречая на улице молодых мам, провожала их голодными взглядами. От вечного недосыпа глаза Коры ввалились, лицо стало землистым и острым, и женщины торопились оттащить детей в сторону. Иногда, забегая в магазин, Кора покупала там детские вещи. Она мечтала, что это когда-нибудь может понадобиться – но носочки, платья и шляпки копились, а надевать их было некому. Прежний отец заподозрил бы, что Кора беременна, но теперь он просто говорил «а-а-а!» такая пальцем куда-то в стену, и девушка не находила нужным ему отвечать.

В конструкторском бюро её настойчиво попросили взять отпуск.

В этот момент Коре и повстречалась доктор Мэдхэт. Она без лишних слов назначила девушке препарат, от которого той стало легче. Видения не отступили: но они теперь хотя бы иногда давали поспать, а в промежутках Коре удавалось отпугивать их подручными средствами.

Каждый день вместо Миры она писала сама себе письма – длинные, подробные, рассказывая о том, как прошёл день и что в нём было нового. Каждое утро, отправляясь на работу, целовала в щёку отражение в зеркале – и то, казалось, сжималось от неловкости, принимая эту ласку из иномирья. После работы Кора по привычке шла посидеть сама с собой в ресторане и, по обыкновению глядя в зеркало, видела в тенях под своими глазами тот сумрачный вечер, когда они вчетвером гуляли по лесу, или тот промозглый день, когда её пальцы впервые ощутили такой родной и знакомый человеческий холод.

– Ваш друг не придёт? – вежливо осведомляется официантка – новенькая – и Кора снисходительно улыбается ей:

– Он придёт. Позже…

«Он придёт после того, как уйдёте все вы».

– Смотрите, а то мы скоро будем закрывать двери и свет погасим.

– Ничего страшного. Все друзья возвращаются после того, как исчезает свет.

Девушка непонимающе улыбается. Кора тоже улыбается – но понимающе. Она ждёт, когда официантка махнёт на неё рукой и закроют двери – и тогда откроются новые двери, те, чьего тихого скрипа она так и давно ждёт.

Август и Крис наверняка поругаются. Отец будет сердито молчать, Мира споёт что-нибудь, хоть и не умеет петь. Они все будут вместе, обязательно, снова – в земле ли, сырой, как не пропечённый пирог, в мягком ли воздухе, в воде ли или в горячем пламени.

«В пламени». Кора глядит в зеркале на свои неожиданно порыжевшие волосы, на подсвеченные румянцем щёки, на занавески и гостей, превращающихся в языки огня. Внезапно проснувшееся в зале радио что-то выплёвывает о подлой вестландской атаке и тотчас же испускает дух.

Кора почти спокойно размышляет о том, что сегодня вечером её отцу будет некому приготовить ужин. Чей-то позабытый ребенок мечется по залу, и Кора машинально прижимает его к себе и просит закрыть глаза.

2024

Тогда, в небесах

Пятнадцать минут шестого. Взлётная полоса. Ты опаздываешь. Это так нетипично для подданных королевства Галанид – вы любите точность. Для вас опоздать на пару минут всё равно, что согрешить перед Богом. Должно было случиться нечто непредвиденное, из ряда вон выходящее. Прислонившись к стене, я курю сигарету за сигаретой, пока ты не появилась и не сказала, что я убиваю лёгкие. Кассирша, продающая билеты на самолёт, осуждающе смотрит на меня. «Легкомысленный, дурно воспитанный вестландец!» – читается в её взгляде. Я тихо смеюсь. Мне так на неё плевать!..

Лёгкий стук каблучков. Ты появляешься прямо из-за взмывшего в небо самолёта. Длинная юбка цвета лаванды, пиджак, развевающиеся белые волосы. Ты принцесса. Ты достойна быть принцессой своей страны, но почему-то ты всего-навсего министр иностранных дел. Ужасно легкомысленный министр, без нужды компрометирующий себя. Мне-то нет дела до моей репутации: наши друзья-враги из королевства Галанид и без того не слишком-то доверяют вестландцам.

Забыв обо всём, я мчусь тебе навстречу. Я сгребаю тебя в охапку и прижимаюсь к тебе щекой, чувствуя, как больно колет меня твоя брошь в виде голубя с миртовой ветвью, которой ты заколола мягкий газовый шарф. Ты выуживаешь у меня из рук сигарету и старательно растираешь её каблуком.

– Хочешь избавиться от лёгких? Не при мне, дружок.

«Дружок». Я прекрасно знаю, что ты относишься ко мне, как к собаке.

– Скажи мне, Поль, – продолжаешь ты, – какой дурак назначил тебя министром иностранных дел?

– Тот же, что и тебя…

Ты смеёшься. Мы встретились здесь, чтобы обсудить вопрос спорных территорий, но я не могу вспомнить название ни одного острова. У меня в голове крутится только одно слово – твоё имя. Беспрестанно, как мигрень – «Джейн, Джейн, Джейн…»

Мы садимся в вертолёт. Мы взлетаем, и моя мигрень усиливается в тысячу раз при виде стремительно удаляющейся земли.

– Боишься высоты? – спрашиваешь ты с усмешкой. Я сдержанно качаю головой, пытаясь перебороть дурноту.

– Мы. Здесь. Не для того… Чтобы говорить… О моих страхах.

– Да, – киваешь ты и твои глаза – тоже серовато-лиловые, как пиджак, становятся серьёзными и печальными. – Министр иностранных дел королевства Галанид и министр иностранных дел Вестландии проводят секретную встречу, чтобы решить, к кому в конечном счёте должны отойти спорные острова. Что ты об этом думаешь?

– Вестлания владела ими вплоть до шестнадцатого столетия, – говорю я, прикрыв глаза, как будто отвечаю стихи наизусть. – Затем их захватило королевство Галанид, но, так как в ту пору местный распространял свою власть на Вестландию, то вопрос, какая из двух стран имеет большие права на спорные земли по сей день остаётся открытым.

– По всему выходит, что Вестландия…

– Не так просто. Нам надо будет поднять документы… Кипы, целые исторических свидетельств и договоров. В конце концов, вероятнее всего, нам придётся разделить острова между нашими странами…

По твоему лицу вдруг пробежала тень. Ты взяла мою руку.

– И ты готов на это, Поль? Предать интересы родины?

– Ты тоже предала интересы своей родины, министр, – говорю я. – Предатели должны хорошо понимать друг друга… Возможно, меня развратило то, что после гибели моих родителей в Седьмую войну между нашими странами, меня воспитал твой соотечественник. Потом он тоже погиб, в Восьмую…

– Мои погибли тогда же…

Вдруг нас как будто накрыло тенью. Я вскрикнул и, бросившись к тебе, попытался заслонить тебя, и только потом, подняв голову, увидел в окне стаю боевых самолётов, тяжело пролетающих над нашей «стрекозой».

– Как думаешь, – спрашиваешь ты, – это мои или твои? Они узнали?..

Я не успеваю ответить. Меня ослепляет вспышка, меня оглушает грохот, какая-то неистовая волна крушит и ломает и меня, и нашу «стрекозу», и единственное, что я помню – это то, что я ни на секунду не должен выпускать тебя из рук.

Лёжа на полу, я смотрю на твою лавандовую юбку – она порвалась. На твоём лице грязь и ссадины, и я неловко пытаюсь отереть их рукой.

– Скоты, свиньи, подонки, выродки… – бормочу я, сквозь зубы. – Так испачкать твоё лицо…

Ты вздрагиваешь, и твоё лицо искажает та самая зыбкая улыбка, которая готова в любой момент растечься слезами.

– У тебя течёт кровь…

– Неважно. Где мы?..

– Летим к земле.

– Мы садимся?

– Скорее уж – падаем…

– И сколько нам осталось?

– Минута.

Мы лежим рядом, и, под неистовый гул моторов, я думаю о том, что мы больше никогда не расстанемся. По твоему лицу текут слёзы, смешиваясь с тонкой струйкой крови, текущей из твоего рассечённого лба.

– Не плачь…

– Полминуты.

– За что нас убили?

– Джейн, – говорю я тихо, стиснув зубы от боли и гнева. – Мы были неосторожны. Но это неважно. Нам никогда не дали бы воплотить в жизнь наш замысел… Единственное, что важно – это то, что в нашем лице две наших страны примирились. Когда всё будет кончено, единственное, чего они не смогут отрицать – это того, что тогда, в небесах, мы любили друг друга… Не надо, не гляди в окно. Уже скоро. Не плачь, не думаю, что это будет так больно… Дай руку, Джейн. Скорее. Закрой глаза…

2019