Хроники Наблюдателя: Фруктовые Сады

Глава 1

В то время я жил далеко на востоке. Это были края, поглощенные лесами и буйной, почти вызывающей зеленью. Воздух там всегда был тяжелым, теплым и пропитанным запахом влажной земли — дожди здесь не шли, они жили среди деревьев.

Моя деревня была крошечной, затерянной в складках холмов, её называли: Сад. Люди здесь не знали иных забот, кроме земли и сбора урожая; их мир ограничивался сезонами цветения фруктовых садов и покосом трав.

Я поселился на самом краю, в одноэтажном деревянном доме, который со временем пропитался запахом хвои и старой бумаги. У меня был небольшой склад, амбар и терраса — моё главное убежище.

В те годы я искал тишины. Я уже не был молод, но и до дряхлости мне было далеко — то был возраст, когда тело еще помнит силу, а разум уже требует покоя. Я часами сидел на террасе, слушая, как капли дождя барабанят по широким листьям, заваривал крепкий черный чай и курил трубку. В сизом дыму мне казалось, что я наконец обманул судьбу, скрывшись там, куда не ведут большие дороги.

Но судьба не пользуется дорогами. Она приходит сама, когда посчитает нужным.

***

В стране бушевала гражданская война — ядовитая смесь из праведного гнева повстанцев и железной хватки правителя. До нашей глуши отголоски сражений доносились лишь редкими слухами, похожими на далекий гром. Я наивно полагал, что горы станут моим щитом.

Но в тот день гром перестал быть далеким. Запах леса сменился едким ароматом гари, а вместо пения птиц тишину развеяли первые звуки сражения, прозвучавший совсем рядом с моими деревьями...

Это было раннее утро. Тишину, к которой я так привык, разорвал резкий, сухой грохот — звуки боя. Старая привычка, выработанная годами опасностей, сработала быстрее, чем разум успел осознать происходящее: я вскочил с постели, пальцы привычно сомкнулись на рукояти меча, и через мгновение я уже был на улице.

Схватка кипела где-то за густой стеной леса. Судя по беспорядочным выкрикам и затихающему звону стали, всё уже подходило к концу. Скорее всего, это была случайная стычка двух небольших разведывательных отрядов, которые не поделили лесную тропу.

Я уже собирался убрать клинок и вернуться в дом, решив не вмешиваться в чужие дела, как вдруг кусты на краю поляны затрещали.

Из леса, спотыкаясь, выбежал человек. Он тяжело дышал, его лицо было искажено гримасой боли. Одной рукой он судорожно прижимал окровавленный бок, а в другой сжимал изогнутую саблю — чужеземное оружие, типичное для етих мест. Он бежал через поле, по направлению к моему дому, словно надеясь найти в нем спасение, но силы явно покидали его.

Я замер. Мой разум твердил: «Останься в тени. Это не твоя война». Но смотреть на то, как человек умирает прямо у моего дома, я не мог. Давным-давно, когда я только начинал этот путь затворника, я дал себе слово: не позволять людям умирать там, где я могу протянуть руку помощи. И не имело значения, чьи цвета были на его одежде и какую правду он защищал.

Для меня он был не солдатом, а просто уходящей жизнью, которую еще можно было удержать.

Он рухнул прямо посреди поля, подмяв под себя высокую траву. На мгновение мне показалось, что это конец — он замер слишком резко, словно нить, державшая его, оборвалась. Но я всё равно сорвался с места и побежал к нему.

Когда я перевернул его на спину, предо мной предстал облик воина из далеких южных земель. На нем была поношенная куртка из плотной вареной кожи, усиленная на плечах медными заклепками, и широкие шаровары, заправленные в пыльные сапоги. Голову покрывал выцветший тюрбан, который сейчас едва держался.

Это не был богатый эмиссар или знатный полководец — передо мной лежал простой солдат, чье снаряжение видело слишком много битв. Поверх старой армейской формы правителя на его рукаве была грубо повязана зеленая лента. Стало ясно: он дезертировал из регулярных войск, променяв жалованье на призрачную свободу в рядах повстанцев.

Он был жив. Дыхание было прерывистым, коротким, но он всё еще боролся. Не теряя времени, я подхватил его под мышки и потащил к дому. Тело было тяжелым, пахло потом, каленым железом и страхом.

***

Я уложил его на кровать в пустой гостевой комнате, где пахло сушеной лавандой и старым деревом. Солнечный свет из окна падал на его бледное лицо.

Первым делом я разрезал его кожаную куртку. Рана в боку выглядела скверно: глубокий рассекающий удар, скорее всего, от кавалерийского палаша. Кровь уже начала подсыхать, смешиваясь с грязью. Я принес таз с теплой водой и чистые льняные тряпки.

Очистив края раны, я прижег сосуды раскаленным на огне ножом — комната наполнилась тяжелым запахом паленой плоти, а раненый лишь глухо застонал в забытьи. Затем я щедро залил рану крепкой настойкой на травах и плотно перевязал чистым полотном.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони. Теперь его жизнь зависела не от меня, а от его собственного сердца. Он спал глубоким, тяжелым сном, но жар спал.

Повстанец дышал ровно, хоть и оставался в глубоком беспамятстве. Глядя на него, я видел не солдата, а человека своей земли. Его облик был типичен для южных рубежей этого королевства: смуглая кожа, обветренная степными ветрами, и эта характерная изогнутая сабля, которую у нас ковали только в одном округе.

Он был патриотом, решившим, что его правда стоит крови, и судя по поношенности его формы, он прошел в ней не один долгий переход. Далеко же его завела судьма.

Это был совсем молодой парень, на вид ему нельзя было дать больше двадцати пяти лет. Но за этой молодостью скрывалась печать изнеможения, которую не сотрешь крепким сном. Глубокие мозоли на ладонях от рукояти оружия и старые, уже затянувшиеся шрамы, проглядывающие из-под разодранного рукава, говорили сами за себя: несмотря на юный возраст, он успел побывать не в одной битве. Война не выбирает возраст, она просто забирает лучших и ломает остальных.

***

Мой незваный гость спал уже пару часов. Чтобы подготовиться к ночи, я решил выйти в лес за хворостом — идти далеко не требовалось, лес сам подступал к самому порогу. Собрав всё необходимое, я покинул дом.

Не знаю, что именно вело меня, но я направился в ту сторону, откуда утром выбежал повстанец. Возможно, это была простая случайность, а возможно, где-то внутри я надеялся найти тех, кому еще можно было помочь.

Пока я пробирался сквозь чащу, воздух стал меняться. Я почувствовал металлический, сладковатый запах крови — за долгие годы странствий я научился распознавать его раньше, чем увижу саму рану. Не успев собрать и половины того, что планировал, я услышал стон. Тяжелый мужской голос раздался совсем рядом.

Я ускорил шаг. Буквально через пять минут я увидел его. Солдат лежал на земле, тяжело привалившись спиной к корявому стволу старого дерева. Как только я бросился к нему, он, несмотря на слабость, среагировал мгновенно: сталь со свистом рассекла воздух, и острие меча замерло прямо у моего лица.

— Кто ты?! Не трогай меня! — прохрипел он, вцепившись в рукоять побелевшими пальцами. — Не волнуйся, я друг. И я безоружен, — спокойно ответил я. — Мой дом здесь, совсем рядом, у дороги.

— Я не верю тебе! Назад!

Я решил не испытывать его терпение. Медленно отступив на пару шагов, я выпрямился и поднял пустые ладони, чтобы он мог их видеть.

— Видишь? Оружия нет. У тебя несколько серьезных ран, кровь на голове... Если я не помогу, ты не выберешься из этого леса живым.

Он помедлил, всматриваясь в меня воспаленными глазами, а затем слегка опустил клинок.

— Хорошо... — голос его стал тише, в нем сквозила смертельная усталость. — Только без глупостей.

Это был прожженный в битвах вояка, мой ровесник. Невысокий, худощавый, с короткой седой бородой, заляпанной грязью и подсохшей кровью. Но взгляд мой приковало не его лицо, а доспехи. Они были совершенно не свойственны этим краям — такой тип крепления пластин и выделку кожи использовали только в тех местах, откуда я был родом.

Как только я подошел ближе, чтобы осмотреть его, сердце пропустило удар. Его черты казались мне до боли знакомыми, словно старое отражение в мутной воде. Обычно я запоминаю лица людей с первого взгляда и навсегда, но этого человека я не мог вспомнить. Возможно, мы встречались в те времена, когда у меня еще не было моих способностей. Когда я был просто человеком, а не Хроником.

Было очевидно, что мой новый спутник — наемник, и вряд ли эти двое в моем доме согласились бы на мирное соседство. Но выбора не было: я не мог оставить его гнить под деревом, тем более что это забытое чувство узнавания свербило где-то внутри, не давая покоя.

Наемник поднялся, опираясь на мое плечо, стараясь сохранить остатки достоинства и показать, что он еще способен стоять на ногах. Пока мы пробирались к дому, сумерки окончательно поглотили лес. Мы шли молча, утопая в тяжелой, вязкой тишине. Всё это время — от того самого дерева до моего порога — он ни разу не выпустил из рук свой меч.

Как только мы открыли дверь, нас встретил повстанец. Он стоял в проеме гостевой комнаты, бледный как полотно. Одной рукой он всё так же прижимал окровавленный бок, а во второй сжимал свою саблю. Клинок дрожал в его руке — силы явно покидали парня, но глаза горели ярым, фанатичным огнем.

— Я знаю, что ты спас меня, старик! Я дожидался твоего возвращения, чтобы поблагодарить... Заметив моего спутника, его голос сорвался на ядовитый крик: — Но зачем?! Зачем ты притащил сюда эту жалкую тварь, эту цепную псину правителя?!

Наемник, несмотря на раны, оскалился в ответ и попытался оттолкнуть меня в сторону. — Жалкий сопляк! Я разрублю тебя пополам одним ударом, прежде чем ты успеешь договорить свою молитву!

Сталь звякнула о сталь. Терпение мое лопнуло.

— А ну, прекратили оба! — мой голос хлестнул по комнате, словно удар бича. — Вы находитесь в моем доме! Это моя земля, и здесь действуют мои законы. Я сам буду решать, кто тут умрет, а кто останется жив.

Я повернулся к парню, чей взгляд был полон праведной ярости: — Ты! У тебя рана глубиной в ладонь. Ты и секунды не продержишься в настоящем бою, ты просто упадешь на свой собственный клинок. Живо в комнату, если не хочешь, чтобы швы разошлись прямо сейчас!

Затем я перевел взгляд на наемника, который всё еще тяжело опирался на дверной косяк: — А ты, старикашка... ты вообще здесь чужой. Будь благодарен, что я нашел тебя раньше волков. Вы оба будете сидеть здесь тихо, пока я не поставлю вас на ноги. А потом — убирайтесь в лес и убивайте друг друга сколько влезет. Но если кто-то из вас поднимет меч под моей крышей, я обещаю: я убью вас обоих, не задумываясь ни на мгновение.

Повстанец еще несколько секунд сверлил наемника взглядом, но слабость взяла верх. Он сплюнул на пол, убрал саблю и, хромая, скрылся в глубине комнаты.

— Сядь сюда, — приказал я наемнику, указывая на крепкий стул у очага. — И убери свою зубочистку в ножны. Здесь она тебе не понадобится.

Он неохотно подчинился. С глухим стоном он опустился на стул, и я услышал, как заскрипели его кожаные доспехи.

— Ты слишком много на себя берешь, хозяин, — прохрипел он, пока я развязывал его окровавленные ремни. — Защищать крысу — дурное дело.

— Я защищаю свой покой, а не его жизнь, — отрезал я, поднося к огню инструменты. — Как тебя зовут, воин? Или наемникам имена теперь не положены?

— Зови меня Акли, — буркнул он, зашипев от боли, когда я коснулся его раны на голове.

Я замер на мгновение. Акли. Это имя эхом отозвалось в моей памяти, подтверждая то, чего я так боялся. Но я лишь молча смочил тряпицу в настойке и принялся очищать его раны, скрывая за маской безразличия бурю, поднявшуюся в моей душе.

***

В ту ночь сон не шел ко мне. Раздумья о гостях не давали разуму успокоиться. В этом жестоком мире, где люди режут друг друга по самым незначительным поводам, должен был оставаться хоть кто-то, способный протянуть руку помощи. Но на этот раз я приютил двух врагов, и эта тишина в доме казалась мне натянутой тетивой.

Мои мысли прервал едва слышный скрип половиц. Я медленно поднялся и выглянул в коридор. У двери гостевой комнаты замер Акли. В его руке тускло блеснула сталь обнаженного меча — он пытался прокрасться к спящему повстанцу.

— Что ты делаешь? — спросил я негромко, но твердо.

Акли медленно обернулся. Его лицо в ночных тенях казалось высеченным из камня, голос был тихим и пугающе спокойным:

— А ты как думаешь? Я убью его прежде, чем он проснется и решит убить меня.

— Ты забыл мои слова, — я сделал шаг вперед, преграждая ему путь. — Это мой дом. Я не позволю проливать здесь кровь.

Акли на мгновение опустил клинок, но взгляд его остался холодным.

— Да, я помню. И я благодарен тебе за помощь, лекарь. Но ты ведь понимаешь... Я наемник, мне заплатили. Мне, по большому счету, плевать на этого мальчишку, он не сделал мне ничего личного. У меня нет причин его ненавидеть. Но вот он... Для него я враг, который вторгся в его страну и проливает кровь по приказу правителя. Если я не прикончу его сейчас, он вонзит мне саблю в спину при первой же возможности. Это закон войны.

— Возможно, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Но посмотри на него. Его раны куда серьезнее твоих. Ты — старый вояка, а он по сравнению с тобой — салага. Сегодня он едва смог поднять свою саблю, не то что нанести удар. А ведь его сабля вдвое легче твоего палаша. У него нет сил даже на ненависть, Акли.

Наемник долго молчал, вглядываясь в темноту комнаты, где спал парень. Затем он шумно выдохнул и убрал меч в ножны.

— Хорошо. Будь по-твоему. Но знай: если он хоть взглянет на меня с намерением убить, я не стану сдерживаться. Ни ради тебя, ни ради твоего дома.

Он развернулся и ушел к себе. Оставшаяся часть ночи прошла в тишине, но мой покой окончательно испарился. Вернувшись в кровать, я лежал, глядя в потолок, и в этот момент последние сомнения исчезли.

Это был он. Акли. Мальчишка из моей родной деревни. Нас забрали в армию в один и тот же день, мы сидели в одной телеге, глядя, как родные крыши скрываются за горизонтом. Мы так и не стали близкими друзьями — его перевели из полка слишком рано и с тех пор я о нем ничего не слышал.

И вот теперь он здесь. Первый человек из моего края, из моего настоящего дома, которого я встретил за все эти долгие годы... И он смотрит на меня как на чужака.

***

Утро в доме наступило тихо, почти осторожно. Свет пробивался сквозь узкое окно, ложась блеклой полосой на деревянный пол. В воздухе висел густой запах — теплый, сытный, домашний. В чугунке над огнем лениво пускала пар похлебка. Я стоял у очага, мерно помешивая варево деревянной ложкой; огонь в ответ негромко потрескивал, будто переговаривался сам с собой.

Сначала послышались шаги — неровные, тяжелые. Потом вторые. Я не обернулся.

Они вышли к столу почти одновременно. Повстанец был бледен, но уже уверенно держался на ногах. Наемник двигался медленнее, с той привычной осторожностью человека, который никогда не расслабляется до конца. Запах еды сделал свое дело: оба остановились у стола.

— Садитесь, — сказал я спокойно, не отрывая взгляда от котла.

Деревянные ножки стульев тихо скрипнули по полу. Некоторое время в комнате было слышно только бульканье похлебки. Я разлил еду по мискам, поставил перед каждым и только тогда сел сам. Пауза затянулась. Я посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— Думаю, пора перестать делать вид, что вы просто тени в моем доме, — произнес я. — Здесь всё-таки не поле боя.

Повстанец чуть сжал губы, но ответил первым:

— Муфим.

Коротко. Без лишних слов. Наемник фыркнул, будто ему не нравилось само звучание имени. — Акли.

Он не смотрел на парня. Только в свою миску.

Я кивнул.

— Наблюдатель.

Оба подняли глаза. — Это прозвище, — добавил я, пожав плечами. — Оно настолько старое, что свое имя я уже и сам не всегда помню. Так что… можете не утруждаться.

Тишина снова легла на стол, но теперь она не была пустой — она стала тяжелой, наполненной несказанным. Муфим осторожно взял ложку. Акли — чуть позже. Они ели молча, но это молчание было разным.

Муфим время от времени бросал на противника короткие, острые взгляды, проверяя, не исчез ли враг. Акли же не смотрел вовсе. Он ел медленно, будто каждый глоток стоил ему усилий, и только пальцы иногда сильнее сжимали дерево ложки.

Я наблюдал. Старые привычки не уходят. В какой-то момент я поднялся.

— Чай, — бросил я, словно это объясняло всё.

Отойдя к низкому столику у стены, я занялся заваркой. Пока я возился с мешочком темных, почти черных листьев, за моей спиной воцарилась та самая тишина, которую не спутаешь ни с какой другой. Не спокойствие — ожидание. Я не оборачивался, но затылком чувствовал, как они смотрят друг на друга. Не как люди. Как те, кто уже однажды заносил меч для удара.

Вода зашипела, ошпарив листья.

— Знаете… — произнес я, не повышая голоса. — Этот чай я привез издалека. Очень далеко отсюда. Там, где его собирают, говорят, что он «остужает кровь». Я едва заметно усмехнулся: — Проверим.

Я поставил перед каждым по чашке. Пар медленно растворялся в утреннем свете.

— Пейте, — сказал я. — Здесь это безопаснее, чем говорить.

И только тогда в комнате стало чуть легче дышать. Совсем немного.

Я провел пальцами по краю своей чашки.

— Я приехал сюда несколько лет назад. Искал место, о котором все забыли. Чем дальше от дорог — тем тише. Так я думал. И не ошибся… до поры.

Я сделал глоток.

— Здесь почти не бывает людей. Земля сырая, дожди частые. Но именно поэтому здесь растет то, чего не найти в других местах. Фрукты. Странные на вид. Некоторые горькие, некоторые — слишком сладкие. Но если уметь с ними обращаться, они дают больше, чем кажется. Я решил, что этого будет достаточно.

Акли тихо хмыкнул:

— Прятаться среди деревьев? Сомнительный план.

— Не прятаться, — поправил я. — Отойти в сторону.

Он всё же встретил мой взгляд:

— От чего?

— От всего, что не дает человеку жить.

Тишина снова разделила нас. Муфим первым нарушил её:

— И помогло?

— Сначала — да. А потом я снова услышал бой. Сначала далеко, как гром. Я решил, что это не ко мне.

— И ошибся. — усмехнулся Акли.

— Как всегда. Похоже, от судьбы нельзя уйти. Можно только сделать вид, что она заблудилась. Забавно… я уезжал от войны, чтобы однажды она постучалась ко мне в дверь. И вошла сразу в двух лицах.

Я посмотрел на Акли. — Акли… Ты не против рассказать о себе? Ты наемник, это ясно. Но неужели только деньги привели тебя на эту даль?

Наемник медленно повернул голову.

— Я благодарен тебе за спасение. Поэтому расскажу. Думаю, ты имеешь на это право.

Он на мгновение замолчал, глядя в пустоту.

— Я воюю столько, сколько себя помню. Еще в детстве меня и еще нескольких мальчишек увезли из родной деревни в телеге. С тех пор я ничего другого и не знаю. Только сталь.

Муфим не выдержал:

— И ты решил примкнуть к тем, кто разрушает свою же страну? За монеты? В тебе нет ни капли чести!

Воздух в комнате снова стал свинцовым. — Не надо, Муфим, — осадил я его. — Мы здесь не для спора.

Акли наклонился вперед, глядя парню прямо в глаза:

— У тебя еще молоко на губах не обсохло. Что ты знаешь о государствах? Я воевал за свою страну. А потом оказался здесь. Мне плевать на тебя и на твою правду. Но одно я знаю точно: если тебе помогают — будь благодарен. Мое уважение к этому старику сейчас выше, чем ко всем твоим идеалам.

Муфим замер, но промолчал. Я повернулся к нему:

— Может, ты тоже расскажешь, за что проливаешь кровь?

Тишина вернулась. Но теперь она уже не резала — она ждала.

Муфим обхватил чашку обеими ладонями, словно пытаясь согреться, хотя в комнате было тепло от очага.

— О себе? — он горько усмехнулся. — А что тут рассказывать? Я родился в семье учителей. Мой отец всегда говорил, что слово сильнее меча. Оказалось — он ошибался. Когда легионы правителя пришли в наш город, слова не помогли. Они сожгли библиотеку, в которой он работал, вместе со всеми книгами... и с ним самим.

Он поднял глаза на Акли, и в них уже не было прежней ярости, только холодная, выжженная пустота.

— Вы говорите о деньгах, о заказах... А для меня это не работа. Я взял саблю не потому, что хотел убивать, а потому, что не мог больше дышать этим воздухом, пропитанным гарью. Я хочу, чтобы эта страна просто перестала бояться. Чтобы в ней снова можно было выращивать фрукты, а не хоронить сыновей.

Акли молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как он едва заметно вздрогнул при упоминании сожженного города.

— Наивно, — глухо отозвался наемник, не глядя на парня. — Сады растут на крови. Всегда росли. Ты думаешь, твой «жестокий правитель» уйдет, и наступит весна? Придет другой. И он тоже наймет меня, чтобы я заставил тебя замолчать.

— Может и так, — Муфим выпрямился. — Но я хотя бы попытаюсь.

Я слушал их и чувствовал, как внутри меня пробуждается что-то давно забытое. Акли говорил о деревне, о том, как нас увозили на телеге... Он не помнил моего имени, но он помнил тот день. Тот день, когда наше детство закончилось, не успев начаться.

Я посмотрел на свои ладони — чистые, без мозолей от меча, но покрытые невидимыми шрамами.

— Вы оба правы, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление тяжело. — И оба ошибаетесь. Вы сражаетесь за будущее, которого не увидите, или за прошлое, которое не вернуть. Но сейчас... сейчас вы оба сидите под моей крышей. И этот чай — единственное, что связывает вас с реальностью, где нет войны.

Я повернулся к Акли.

— Ты сказал, что тебя увезли из деревни. Ты помнишь, как она называлась? Или война стерла даже это?

Акли поднял на меня взгляд. В глубине его зрачков на мгновение мелькнуло что-то живое, почти детское.

— Помню, — прошептал он. — Такое сложно забыть, старик. Но это место давно мертво. Там теперь только пепел и сорняки. К чему тебе это?

— К тому, — я сделал паузу, чувствуя, как на языке закипает правда, — что пепел — это тоже земля. И иногда на нем вырастает нечто совершенно неожиданное.

После этих слов я снова повернулся к Муфиму.

— Но ты ведь не всегда был повстанцем. На тебе форма регулярной армии, — я указал на грубо зашитый рукав его мундира.

Муфим помрачнел, его взгляд устремился куда-то в сторону окна, где за листвой скрывалось небо.

— Да... в этом-то всё и дело, — тихо отозвался он. — Когда всё началось, я ещё служил под крылом правителя. Там долгая история, не всё так просто, и рассказывать я об этом не хочу. Итог один: я здесь, а напротив меня — человек, который стал врагом моего народа.

В его голосе сквозила такая глубокая смесь сожаления и затаенной боли, что я решил не давить. Я видел в нем мальчишку, который слишком рано повзрослел, столкнувшись с реальностью, где нет правых, а есть только выжившие.

Я резко встал из-за стола, с грохотом отодвинув стул, чтобы прервать повисшее напряжение. — Сегодня неожиданно хороший день, друзья мои! — мой голос прозвучал нарочито бодро, почти по-хозяйски. — А знаете, что это значит? Это значит, что пора ухаживать за садом!

Они оба уставились на меня так, будто я предложил им поплясать на углях.

— А поскольку с большой долей вероятности вы перегрызете друг другу глотки, как только я выйду за порог, вы будете помогать мне, — я проигнорировал их ошарашенные взгляды. — А ну-ка, оба встали! Пора отработать мое лечение и еду. Лес не любит бездельников, а мой сад — тем более.

Акли первым поднялся со скамьи. Он тяжело выдохнул, коротко посмотрел на меня — в этом взгляде было не то уважение, не то скрытая насмешка, — и молча двинулся к выходу, поправляя пояс с мечом.

Муфим же замер, глядя на меня с таким выражением лица, будто я приказал ему лететь на луну. — Что? — только и смог выдавить он, с трудом опираясь на стол, чтобы подняться. Его раненый бок явно давал о себе знать при каждом движении.

— Что слышал, — я уже был у двери, на ходу подхватывая тяжелую садовую мотыгу. — На свежем воздухе мысли о «врагах народа» приходят в голову куда реже, чем в четырех стенах. Двигайтесь, время не ждет.

***

Я вышел на террасу, оставив их разбираться с собственным замешательством. Через мгновение за спиной скрипнула дверь — они вышли. Теперь им предстояло провести день плечом к плечу, под моим присмотром, среди деревьев, которые не знали ничего о гражданской войне.

Это был важный момент. Труд на земле обладает странным свойством — он вымывает из головы лишнюю злость, оставляя место лишь для усталости и запаха свежескошенной травы. Наблюдать за тем, как два заклятых врага воюют не друг с другом, а с сорняками и сухими ветками, было лучшим зрелищем за последние годы.

Сад мой был не слишком велик, но запущенность лесного края требовала твердой руки. Я быстро распределил задачи. Акли, чьи жилистые руки привыкли к весу тяжелого палаша, я отправил корчевать старые пни и перекапывать слежавшуюся землю у дальнего забора. Работа была грубой и тяжелой, именно такой, чтобы выпустить лишний пар.

Муфиму же досталась работа помягче, учитывая его раненый бок. Я вручил ему садовые ножницы и велел заняться обрезкой нижних ветвей и прополкой грядок. Он работал медленно, морщась при каждом неловком движении, но в его глазах больше не было того лихорадочного блеска, с которым он сжимал саблю утром.

До полудня мы провели время в тишине, нарушаемой лишь мерным стуком лопаты Акли и чиканьем ножниц Муфима. Солнце припекало, воздух дрожал от стрекота цикад.

— Ну что, друзья, притомились? — громко спросил я, вытирая пот со лба.

Акли распрямил спину, и я услышал, как хрустнули его суставы. Он облокотился на лопату, тяжело дыша. На лице его застыла странная, почти забытая им маска покоя.

— И не говори, хозяин... — выдохнул он, и в его голосе послышалась приятная, «чистая» усталость. — Кажется, я за всю свою жизнь не провел в поле столько времени, сколько за это утро.

Он настолько увлекся борьбой с землей, что даже свой меч, с которым не расставался ни на секунду, оставил висеть на заборе в десяти шагах от себя. Маленькая, но важная победа моего сада.

Муфим, присевший на край деревянного ящика, насмешливо фыркнул: — Ну конечно! Откуда тебе, наемнику, знать, каково приходится крестьянину на поле? Ты ведь привык только топтать чужие посевы копытами коня.

Акли не вскипел. Он лишь лениво повернул голову в сторону парня.

— Да что ты говоришь? А сам-то ты где вырос? В поле? Сам же сказал — отец из библиотеки не вылезал. Небось, настоящую пашню ты только в книгах и видел, теоретик.

— Хватит вам! — я громко рассмеялся, стараясь поддержать этот неожиданный тон мирной перепалки. — Знаю я вас обоих. Вы деревья только срубать умеете, а посадить — так у вас руки сразу не из того места растут. Но сегодня вы меня удивили.

Я махнул им рукой в сторону дома.

— Пойдёмте внутрь. Полдень наступил, а у меня для вас припасено кое-что особенное. Отработали — теперь пора и награду получить.

— Ждите здесь, — бросил я им и направился к тяжелому деревянному люку в полу кухни.

***

Мой погреб был гордостью этого дома. Когда я открыл крышку, вверх ударила волна благословенной прохлады, пахнущей сырым камнем, мохом и чем-то неуловимо сладким. Я спустился по скрипучей лестнице в полумрак.

Здесь, на аккуратных полках, высеченных прямо в породе, стояли ряды пузатых бутылей. В углу покоились небольшие дубовые бочонки, стянутые железными обручами, в которых томилось густое ягодное вино и крепкий дистиллят, настоянный на травах. С потолка свисали связки сушеного мяса и мешочки с табаком, который я берег для особых случаев — крупнолистовой, темный, пропитанный ароматом лесной смолы.

Я выбрал глиняный кувшин, покрытый каплями влаги, и достал увесистый сверток табака.

Когда я вышел на террасу, Акли и Муфим уже сидели там. Они не разговаривали, но и не хватались за оружие. Они просто смотрели на лес, подставив лица полуденному солнцу. Я поставил на стол три тяжелые кружки и разлил прохладный, почти ледяной напиток — золотистую медовуху, настоянную на мяте и хмеле.

— Пейте, — я первым поднял кружку. — Это лучшее лекарство от старых обид. Война проходит, как гроза, а земля под ногами остается одна на всех. Давайте выпьем за тех, кто умеет вовремя опустить меч.

Холодный напиток приятно обжигал горло, смывая пыль и усталость. Акли прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом, а Муфим, сделав большой глоток, заметно расслабился, откинувшись на спинку кресла.

Затем я достал свою старую трубку, набил её темным табаком и пустил по кругу мешочек. Акли привычным, скупым жестом достал свою — старую, видавшую виды трубку из корневища груши. Муфим замялся, но, увидев наш пример, достал из кармана небольшую самокрутку.

Вскоре над террасой поплыл сизый, ароматный дым. Мы сидели втроем, три человека разной судьбы, объединенные общим облаком табачного тумана и тишиной лесного полудня.

— Хороший табак, — первым нарушил молчание Акли, выпуская ровное кольцо дыма. — Редкий. Такой раньше возили караванами через перевалы... Эх, были же времена.

— Были, — тихо ответил я, глядя, как дым растворяется в листве, и изо всех сил стараясь не выдать себя голосом. — Тогда и небо казалось выше, и дороги — короче.

— А я такого никогда не пробовал, — тихо добавил Муфим, рассматривая свою самокрутку. — У нас в отряде курили всякую дрянь, от которой только кашель да горечь во рту. А этот... он пахнет домом. Почему-то.

Мы заговорили о пустяках: о том, что лето в этом году будет засушливым, о том, как правильно подрезать виноградную лозу, и о том, что лесные птицы стали в последнее время слишком шумными.

Это был легкий, ни к чему не обязывающий разговор — разговор людей, которые на час забыли, что завтра им, возможно, снова придется смотреть друг на друга через прицел или острие клинка.

В этот момент, среди запаха табака и прохлады медовухи, война казалась чем-то бесконечно далеким и нелепым, словно дурной сон, который развеется, как только мы окончательно проснемся.

***

Я отставил пустую кружку и внимательно посмотрел на парня. Бледность с его щек ушла, но под глазами все еще залегли темные тени.

— Муфим, как ты? Мы всё утро на ногах, а рана у тебя глубокая.

Он осторожно повел плечами, подвигался, улыбнуться:

— Тянет немного, будто чугуном налилось, но дышать уже легче. Твои отвары, лекарь, на ноги мёртвого поднимут. Я готов работать дальше.

Раз уж малый держался молодцом, я решил, что тянуть больше нельзя. Лес за моим забором молчал, но это было тяжелое, душное молчание. Там, среди корней и папоротников, остывало то, что еще вчера было людьми.

— Раз силы есть, значит, пришло время для главного дела, — я перевел взгляд с Муфима на притихшего Акли. — Вы ведь понимаете, что там, в чаще, до сих пор лежат те, с кем вы вчера делили строй? Ваши братья по оружию. И враги, которые теперь тоже стали частью этого леса. Я предлагаю пойти туда и отдать им последнюю честь.

Акли медленно опустил кружку на деревянный стол. На его лице отразилось искреннее удивление, смешанное с недоверием.

— Что именно ты предлагаешь, старик? Оставить их там — закон войны. Лес прокормится, земля заберет.

— Я предлагаю пойти и предать их земле, — твердо ответил я. — Погребальные костры мы сложить не сможем — слишком сыро, да и дым пойдет до самого горизонта. Но закопать их мы обязаны.

Муфим удивленно округлил глаза, даже подался вперед:

— Закопать? В сырую землю, как собак или преступников? Лекарь, откуда ты родом, если у вас так поступают с павшими?

Я мысленно вернулся на годы назад, вспоминая дальние страны, некоторых из них даже на карте небыло, и тихо ответил:

— Я видел много земель за долгие годы моих странствий, Муфим. И поверь, во многих мирных краях землю считают лучшей колыбелью для тех, чей путь окончен. Это возвращение долга той, что нас вырастила.

Акли тяжело вздохнул, глядя на свои мозолистые ладони, и глухо произнес:

— Знаешь, малый, а наш друг-то прав. Если уж выбирать, то лучше пусть лежат под тяжелым слоем земли, чем их кости будут растаскивать по норам лесные твари. Да и огонь сейчас — это верная петля на наши шеи. Любой дозорный увидит дым от костров за пять миль. Я согласен с лекарем.

— Ну тогда решено, — я поднялся, чувствуя, как старый шрам под глазом едва заметно кольнул, словно напоминая о приближении чего-то неизбежного. — Я возьму лопаты из сарая. Идем.

Спустя полчаса мы уже углубились в чащу, пробираясь сквозь густые заросли папоротника к месту вчерашнего столкновения. Мы шли в полном молчании, стараясь ступать как можно тише. Лес вокруг казался вымершим — даже птицы не пели, словно зная, что впереди лежит смерть.

По напряженным спинам Муфима и Акли было видно, как тяжело им дается каждый шаг. Они внутренне готовились увидеть лица своих павших товарищей, и эта общая, еще не разделенная грусть уже висела между ними.

Наконец мы вышли на поляну. Зрелище было мрачным и тяжелым. Вокруг лежали тела — королевские солдаты в одинаковых помятых кирасах, повстанцы в простых холщовых рубахах и наемники, которых сразу можно было узнать по разношерстному, потрепанному снаряжению: у кого-то кожаная куртка, у кого-то кольчужный рукав. Война не пощадила никого.

Кое-где над поляной уже кружили лесные падальщики, успевшие осквернить плоть мертвецов, а пролитая вчера кровь глубоко ушла в землю, превратившись в черные, запекшиеся пятна.

Мы принялись за работу. Стараясь не смотреть покойникам в глаза, мы бережно переносили их и складывали в одном месте. Пока я вонзал лопату в неподатливую, полную корней почву, выкапывая широкую общую могилу, краем глаза заметил, как Муфим резко остановился.

Парень медленно опустился на одно колено перед телом совсем юного повстанца. Его руки дрожали.

Акли подошел ближе и остановился за его спиной. Опершись на черенок лопаты, старый наемник тихо спросил: — Это был твой друг, Муфим?

В голосе Акли не осталось и следа былой насмешливости — в нем звучала глубокая, искренняя серьезность человека, который слишком часто видел подобное.

— Нет... я его почти не знал, — едва слышно, с трудом сглатывая комок в горле, ответил Муфим. Он поправил растрепанные волосы на лбу мертвеца. — Но дело в том, что он ведь младше меня. Присоединился к нам совсем недавно, глупый... Это было его первое сражение. И, судя по всему, последнее.

В словах парня было столько горькой, безоружной грусти, что воздух на поляне, казалось, стал еще тяжелее.

Акли молча выслушал его и понимающе кивнул. По его суровому, покрытому шрамами лицу было видно, как сильно он хочет сказать хоть что-то, способное облегчить эту юношескую боль.

Сказать, что на войне так бывает, что мертвым уже не больно, или что нужно быть сильнее... Но он не нашел слов. В ремесле смерти нет правильных слов утешения.

Старый наемник просто молча наклонился, бережно подхватил тело юноши под плечи и помог Муфиму аккуратно опустить его на дно выкопанной могилы.

Мы потихоньку продолжали переносить тела и укладывать их в сырую землю. Когда очередь дошла до очередного убитого — наемника в потертой кожаной безрукавке, — мы с Муфимом уже наклонились, чтобы поднять его.

Но тут Акли резко замер. Он медленно выпрямился, тяжело положил ладони на бока и... улыбнулся. Широко, почти во все лицо, обнажив крепкие зубы.

На фоне мрачного леса и мертвых тел эта улыбка выглядела пугающе. Муфим, конечно же, сразу вспыхнул, в его голосе прозвучал яростный протест:

— Ты чего улыбаешься?! Разве это не твой товарищ?!

— Эх, малой... Тут дело совсем в другом, — Акли покачал головой, не убирая улыбки, но в глазах его застыла глубокая печаль. — Это мой хороший друг. Его звали Патр. Самый бесстрашный и безумный сукин сын среди всех, кого я знал. Он всегда говорил, что хочет умереть в бою, и самый первый ломился в любую драку. Не знаю, что у него в душе выгорело... Как-то по пьяни он проболтался, что потерял сына. После этого бросил всё, подался в наемники и просто искал путь к славной смерти.

— Значит, он наконец исполнил свое желание? И поэтому ты улыбаешься? — тихо спросил я, останавливая Муфима жестом.

— Ну-у... почти, — Акли вздохнул, глядя на суровое, теперь уже спокойное лицо друга. — Почти на каждом привале, когда мы нарезали солонину у костра, он просил меня об одном: «Если я сдохну раньше тебя, Акли, не смей выть над моей могилой. Ты должен улыбаться и знать, что моя мечта исполнилась».

— Странное желание... — Муфим опустил голову, гнев в нем угас, уступив место какому-то новому, взрослому пониманию. Парень тоже едва заметно улыбнулся, словно решив проявить к умершему то самое уважение, о котором тот просил при жизни.

Мы аккуратно опустили Патра к остальным. На то, чтобы предать земле всех павших, у нас ушел весь оставшийся день. Лопаты со звоном натыкались на корни, спины ломило от усталости, но мы не останавливались, пока над поляной не вырос аккуратный, тяжелый земляныой холм.

На горизонте уже вовсю догорало солнце, окрашивая кроны деревьев в багровые и золотые тона. Перед тем как окончательно уйти и оставить это место лесу, я достал из сумки флягу с остатками медовухи и три небольших дорожных кубка. Серебряный блеск металла странно контрастировал с серостью свежей земли.

Я разлил напиток поровну. Мы молча подняли кубки над обшей могилой, глядя на то, как последние лучи солнца золотят верхушки дубов.

— Спите, славные воины, — не сговариваясь, негромко произнесли мы в три голоса.

Сделав по глотку, мы вылили остатки на рыхлую землю, повернулись и медленно направились обратно к дому. Стены между наемником и повстанцем больше не существовало — её похоронили на этой поляне вместе с их прошлым.

Обратная дорога пролетела незаметно. На этот раз гнетущая тишина отступила: мы тихо переговаривались всю дорогу, делясь короткими репликами и сходясь в одном — это было правильное решение.

По прибытии домой сил не осталось даже на ужин. Мы все были настолько измотаны физически и эмоционально, что едва держались на ногах. Муфим и Акли молча разошлись по своим комнатам, и уже через пару минут в доме воцарилась глубокая ночная тишина.

Я задул свечу и лег на кровать, чувствуя, как гудят натруженные мышцы. На этот раз я спал удивительно спокойно и крепко. Меня не тревожил каждый шорох за стеной, потому что теперь я был абсолютно уверен: никто из них больше не попытается убить друг друга во сне.

***

Утро началось удивительно спокойно. День выдался ясным и солнечным — большая редкость для наших мест, где обычно неделями могли идти унылые проливные дожди. Разогрев на вчерашние остатки скромного завтрака, мы сели за стол.

И Акли, и Муфим были в прекрасном расположении духа, вчерашняя хмурость окончательно испарилась.

Поприветствовав друг друга, я снова предложил отправиться в сад. Раз уж небо очистилось от туч, нельзя было упускать такую редкую возможность привести сад в порядок.

Мы дружно принялись за дело. Работа спорилась точно так же, как и в прошлый раз, но теперь всё утро нас сопровождали шутки и дружеский смех. Мы подшучивали друг над другом, делились какими-то забавными историями, и в воздухе больше не чувствовалось напряжения.

Напротив, создавалось полное ощущение, что мы — компания давних, преданных друзей, которые знают друг друга целую вечность, а не бывшие враги, едва не устроившие здесь резню.

Ближе к полудню, когда солнце припекло сильнее, я решил сделать перерыв. Мне захотелось повторить вчерашний ритуал и снова предложить моим гостям по стакану прохладной, почти ледяной медовухи и по трубке отменного табака.

Глядя на то, как уверенно они двигаются, я понимал: парни уже почти полностью выздоровели. Совсем скоро они окрепнут окончательно и покинут мой дом, так что другого повода так знатно и с пользой потратить свои лучшие запасы у меня, старого лекаря, может больше и не быть

За непринужденным разговором и клубами табачного дыма мы не сразу заметили, как тишину леса прорезали шаги. Кто-то шел со стороны деревни — тяжело и не таясь.

— Эй, Старик! Ты дома?! — донесся издалека знакомый хриплый крик.

В ту же секунду мирная атмосфера рассыпалась. Акли спохватился мгновенно: он резко вскочил, стул с грохотом отлетел назад, а рука мертвой хваткой вцепилась в рукоять меча. В глазах наемника снова вспыхнул холодный блеск профессионального убийцы.

Я спокойным, но властным жестом руки осадил его, давая знак оставаться на месте.

— Без паники, Акли. Это деревенский. Он заходит ко мне часто — мы меняемся товарами, здесь в одиночку не выжить. Считай, что это просто обычный торгаш.

— Хорошо, раз уж ты так говоришь... — процедил Акли, но садиться не спешил. Он остался стоять, напряженный, как взведенная пружина.

Деревенский подошел к забору, и я спустился с террасы ему навстречу. Мы встали у самой калитки. Мои гости остались за спиной, на возвышении террасы — двое вооруженных мужчин, окутанных дымом, выглядели отсюда как две затаившиеся тени.

Торгаш прищурился, вглядываясь в них с явным подозрением.

— Я вижу, у тебя гости, Старик, — сказал он, понизив голос.

— Да, двое путевых людей, — ответил я максимально буднично. — Забрели на порог, я решил поделиться кровом и едой. Не бросать же их в чаще.

Мужчина переступил с ноги на ногу, оглянулся на тропинку и заговорил быстро:

— Я чего пришел-то... Тут рядом, в паре миль, позавчера бойня была. Повстанцы сцепились то ли с солдатами, то ли с наемниками правителя. Весь лес на ушах. Решил заглянуть, проверить, жив ли ты.

— Спасибо за заботу, друг. Как видишь, у меня всё тихо. Но звуки я слышал. Знаешь, чем закончилось? Намечается еще что-то?

Деревенский поправил лямку пустой сумки и подошел еще ближе, почти к самому моему уху:

— Кто победил — бог весть. Но староста шепнул, что наши скоро пришлют людей. Хотят оцепить окрестности, будут смотреть, не спрятался ли кто в лесах после боя.

— Будут смотреть? — переспросил я, чувствуя, как за спиной замерли Акли и Муфим.

— Ну да. Восстание это проклятое уже долго идет, но до нас раньше никому дела не было. А теперь, видать, всё изменилось. Будут прочесывать каждый овраг.

Я кивнул, сохраняя на лице маску полного безразличия, хотя понимал: ситуация становится скверной.

— Понятно. Спасибо за информацию.

Торгаш замолчал. Он бросил еще один быстрый взгляд на террасу, где наемник и повстанец продолжали демонстративно курить, делая вид, что не слушают нас.

— Старик... — тихо позвал он.

— Что?

— Ты ведь понимаешь... те гости, что у тебя на террасе... Если заявится стража, они могут «не так» понять твое гостеприимство. Не те сейчас времена, чтобы привечать бродяг с мечами.

— Я всё понимаю, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Тебе не о чем беспокоиться. Это просто путники.

— Ладно, хозяин барин. Мое дело предупредить. Если меня спросят — я ничего не видел и у тебя не был. Но отряды пойдут по домам, будут проверять всё до последнего мешка с зерном. Будь осторожен.

Я почувствовал, что пора менять тему, пока он не разглядел гербы на доспехах Акли или повязку на руке Муфима.

— Не переживай, всё будет хорошо. Лучше скажи, нет ли у тебя свежего оленьего мяса на обмен? Хочу рагу приготовить, а запасы вышли. Заплачу пятью литрами моей лучшей медовухи. Той самой, из лесных трав.

Глаза торгаша масляно блеснули. Страх перед стражей тут же отступил перед жаждой выгоды.

— О! Вот это другой разговор! Будет тебе мясо к закату, устроит?

— Да, жду тебя вечером.

Я вернулся на террасу с самым невозмутимым видом, словно мы с соседом обсуждали всего лишь виды на урожай.

— Что он хотел? — коротко спросил Акли, не выпуская трубки изо рта, но его глаза по-прежнему сканировали лес за калиткой.

— Это местный торгаш, — ответил я, усаживаясь обратно на свое место. — Обещал к закату принести свежую оленину. Будем делать из неё рагу.

Мои гости переглянулись с легким удивлением — в их понимании лесной отшельник должен был жить куда скромнее, — но расспрашивать не стали. Напряжение, вызванное визитом чужака, постепенно сошло на нет, уступив место мирной рутине.

Весь оставшийся день прошел удивительно спокойно. Мы то работали в саду, то отдыхали в тени раскидистых деревьев, спасаясь от полуденного зноя. Время от времени Муфим с Акли принимались спорить — то о правильной заточке клинков, то о лучшем времени для сбора лесных ягод. Но в этих спорах уже не было утренней глухой злобы. Скорее, это походило на ворчание двух упрямых соседей.

Потихоньку приближался вечер. Солнце лениво катилось к верхушкам дальних гор, окрашивая кроны деревьев в багровые и золотистые тона. Воздух становился прохладным, принося с собой густой запах хвойной смолы и влажной земли.

Сад, который мы втроем приводили в порядок, теперь выглядел уютным и ухоженным, а на террасе уже весело потрескивал вечерний костер, готовый принять чугунок с обещанным рагу.

Спустя некоторое время, как и было обещано, торгаш принес мясо. Он был необыкновенно рад такому обмену — пять литров моей лучшей медовухи стоили хорошей добычи. Оленины было немного, но чтобы досыта накормить трех голодных мужчин, вполне хватало.

Акли, едва завидев дичь, сразу вызвался помочь.

— Дай сюда, хозяин, — сказал он, вынимая из-за пояса широкий охотничий нож. — Я эту тушу разделаю побыстрее твоего. Наемнику не привыкать в полевых условиях ужин готовить.

Пока он ловко и привычно орудовал клинком у края террасы, мы с Муфимом устроились поближе к костру у чугунка. Парень сидел на низком бревне и сосредоточенно строгал ножом упругую ветку тиса.

— Что ты делаешь, Муфим? — спросил я, наблюдая за его точными движениями.

— Делаю лук, старик, — не отрывая взгляда от дерева, глухо ответил он.

— Зачем тебе лук? — я чуть качнул головой. — Здесь безопасно, да и оружие, сделанное на скорую руку из чего попало, много толку в бою не даст.

Муфим на мгновение остановил нож и поднял на меня свои серые, не по-детски серьезные глаза.

— Я знаю. Но также я знаю, что не смогу вечно прятаться в твоем доме. Скоро раны затянутся, я поправлюсь и уйду. Мне нужно искать своих, пробиваться к отряду. А идти по лесу без дальнобойного оружия — чистое самоубийство.

Я покосился в сторону Акли, который краем уха ловил наш разговор, но продолжал резать мясо.

— Ну а как же Акли? — спросил я тише. — Ему вряд ли понравится, что ты сидишь прямо перед ним и мастеришь оружие.

Муфим едва заметно усмехнулся, вернувшись к строганию.

— А что Акли? Он свой меч из рук не выпускает, да и моя сабля всегда у входа наготове. Вряд ли простой лук его напугает.

— Это верно, — с улыбкой согласился я, подбрасывая щепок в огонь.

Пауза затянулась, слышался только треск пламени и тихий свист снимаемой стружки. Вдруг Муфим отложил заготовку в сторону.

— Знаешь что, старик...

— Что?

— А ведь ты днем был прав, — задумчиво произнес он, глядя на пляшущие языки огня. — Война просто сделала нас врагами. Я бьюсь за свою страну, за свободу этой земли... а он — за кусок хлеба и хоть какой-то заработок. Наверное, это чертовски нелегко — вот так, как он. Рисковать головой каждый день, зная, что дома тебя никто не ждет, и спина всегда открыта для удара.

Я молча посмотрел на парня. Внутри меня разлилось тепло: я сразу понял, что его мышление стало шире. Он перестал видеть мир только в черных и белых красках, его юношеский максимализм начал уступать место глубокому, взрослому пониманию жизни. Но я не стал перебивать его или хвалить, чтобы не разрушить момент.

Я лишь мягко подтолкнул его, дав возможность выговориться:

— Что именно ты хочешь этим сказать, Муфим?

— Ну вот смотри... — Муфим покрутил в руках тисовую ветку. — Я готов отдать жизнь за свою страну, отомстить за родителей, за всё то, что я потерял. В моей смерти был бы смысл. А он? Он ведь твоего возраста, старик, судя по виду. Вот у тебя есть этот дом, спокойная жизнь, сад. А у него нет ничего. Вся его жизнь — это чужая война за непонятную ему страну и чужого правителя. Да, кое-кто может сказать, что он сам выбрал этот путь. Но... мне его всё равно жаль. Умереть за свои убеждения и за будущее — это одно. А умереть в канаве за кусок хлеба — совсем другое.

Наступила тишина. Лишь костер тихо потрескивал, бросая искры в темнеющее небо. Я глубоко задумался над словами парня. В каком-то смысле он был абсолютно прав. Война отобрала у Акли не только дом — она лишила его возможности даже просто захотеть чего-то другого. Он стал заложником собственной стали.

Я посмотрел на Муфима, собираясь ответить, но не успел довести мысль до конца.

Тяжелые шаги заставили нас обернуться. Акли, вытирая окровавленный кинжал о штанину, подошел к костру и с глухим стуком вывалил на деревянный стол у очага чисто и искусно разделанное оленье мясо.

— Ну что, бездельники? — наемник ухмыльнулся, и в полумраке блеснули его глаза. — Моя работа сделана. Теперь ваша очередь! Чугунок закипел, бросайте мясо, пока угли не прогорели.

Мы дружно принялись за дело.

Я подтащил поближе к огню тяжелую деревянную доску. Акли, усевшись на край лавки, принялся крупно резать сочную оленину, а Муфим, отложив свой недоделанный лук, вызвался чистить коренья. Его пальцы, привыкшие к сабле, поначалу действовали неуклюже, но он старался не отставать.

Пока они готовили основу, я ушел в дом и вынес оттуда свои особые запасы: мешочек с крупной серой солью, сушеный дикий чеснок, сушеные лесные кислые ягоды и горсть темных, смолистых можжевеловых ягод, которые я сам собирал на скалах.

— Бросай сперва жир, наемник, — командовал я, помешивая угли. — Пусть вытопится как надо.

Чугунок на огне зашипел, когда Акли опустил туда первые куски. По террасе тут же поплыл густой, дразнящий аромат шкварчащего мяса. Следом в котел отправились овощи, которые начистил Муфим, и парень с гордостью посмотрел на результат своего труда. Когда мясо схватилось золотистой корочкой, я залил его ключевой водой и щедро бросил туда приправы.

Через полчаса сад и террасу накрыл такой запах, от которого у всех троих заурчало в животах. Можжевельник смешался со сладостью оленины, дикий чеснок давал пикантную остроту, а лесные ягоды раскрывались в паре едва заметной кислинкой. Рагу томилось, лениво выпуская крупные пузыри.

Акли взял у меня длинную ложку, зачерпнул немного бульона, подул на нее и осторожно пригубил.

— М-да... — протянул он, зажмурившись от удовольствия. — Лекарь, ты волшебник. В походах мы варили мясо так, что её подошвой разжевать нельзя было. А тут... Муфим, подай-ка ту чашку с солью, надо еще щепотку.

Муфим послушно протянул мешочек, заглядывая в чугунок.

— Хватит соли, Акли, пересолишь — вся магия пропадет. Дай лучше я помешаю, у тебя рука тяжелая.

Наемник усмехнулся и передал парню ложку. В этом простом жесте — из рук в руки, без тени подозрения — было то, ради чего я и затеял всю эту возню.

Два человека, которые готовы были выпустить друг другу кишки, теперь стояли плечом к плечу над одним котлом, споря о количестве соли. Война на этот вечер отступила, испугавшись тепла мирного костра.

Я выставил на стол глубокие глиняные миски и нарезал толстыми ломтями свежий хлеб. Нам оставалось только ждать, пока мясо станет мягким, как масло.

Мы накрыли на стол. Рагу было готово и я принялся разливать его по мискам. Когда мы наконец уселись, на лицах у всех блуждали блаженные, расслабленные улыбки. За день работы в саду все так сильно проголодались, что первые несколько минут за столом слышался только стук ложек.

— О боги, как же это вкусно! — восхищенно выдохнул Акли, едва не обжигаясь горячим бульоном.

— Да, никогда раньше не ел ничего подобного, — радостно подхватил Муфим, отправляя в рот очередной сочный кусочек. — Мясо вышло такое мягкое, будто тает.

Парень блаженно зажмурился, а затем повернулся ко мне:

— Старик, у тебя не осталось еще той медовухи? К такому ужину она бы подошла идеально.

— Да конечно, сынок, всё есть, — улыбаясь, я поднялся из-за стола и направился в дом.

Пока я спускался в прохладный погреб за кувшином, до меня с террасы доносились их громкие, искренние голоса и дружный смех. Было странно и в то же время удивительно тепло слышать это. Они болтали так, словно дружили всю свою жизнь.

К моему возвращению Акли уже вовсю травил байки о своих былых военных приключениях, активно размахивая руками и жестикулируя. Муфим слушал его, затаив дыхание, и смеялся над шутками старого наемника.

Едва я поставил кувшин на стол, парень тут же потянулся к нему и бережно, по-хозяйски разлил пенистый золотистый напиток по нашим кружкам.

Пока настрой за столом был хорошим, а хмель мягко туманил головы, я решил спросить Акли о прошлом. Мне давно было интересно, присутствовал ли он в той роковой битве при Хольде.

— Акли, а какое сражение в твоей жизни было самым большим? — спросил я как бы между прочим, почти уверенный в том, что он начнет рассказывать именно про Хольд.

Наемник на секунду замер с кружкой в руке, и его взгляд на мгновение стал стеклянным, устремленным сквозь пламя костра.

— Хм... Я прошел бесчисленное количество стычек, — негромко начал он. — Но не было ни одной настолько огромной и ужасной, как битва при Хольде.

— Хольд? Это город такой? Никогда не слышал, — притворился я, чтобы сильнее раззадорить его интерес. — Что же там случилось?

— Это было давно, — Акли сделал глубокий глоток медовухи. Вкусная еда и хмель делали свое дело — он раскрепощался всё больше. — Тогда я был совсем молодым. Меня, как я уже говорил, силой забрали в войско короля Заривана. Чудо, что я вообще дожил до этого Хольда, там со мной отдельная история приключилась...

— Так что же там было, в Хольде-то? — решил я немного подогнать его, пока он не ушел в сторону.

— Как я уже сказал, я служил в армии Заривана, а Хольд был столицей. Мне, кстати, так и не удалось в нем побывать.

— Почему? Ты же дрался за него? — перебил Муфим, подавшись вперед.

— Да, дрался. Но я был в регулярной пехоте, нас швыряли по разным точкам на границе, пока в один день не объявили, что на столицу напали. Это была страшная бойня. Когда наш полк подошел к городу, враги уже почти проломили крепостные стены. Нас бросили в самый ад, но нам удалось оттолкнуть их. В той битве я один убил больше десятка человек... Наверное, больше никогда в жизни не проливал столько крови разом. И надеюсь, никогда не придется.

— Ну и что? Вы победили? Отстояли Хольд? — вмешался Муфим, чьи глаза горели мальчишеским азартом.

Акли тяжело вздохнул и опустил кружку на стол. — Нет... Случилось невероятное. Появился Маг.

— Маг?! — Муфим искренне удивился, а потом недоверчиво фыркнул. — Да брось ты, старик. Магов не бывает, это всё сказки для детей.

— Ты что, думаешь, я вру?! — Акли резко нахмурился, в упор посмотрев на парня. — Это был самый настоящий маг!

— И ты сам его видел? — усмехнулся Муфим.

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Да потому что когда мы уже почти победили, на армию упала молния! Но не такая, как при грозе. Огромная, ревущая электрическая стена пронеслась по рядам солдат и по городским стенам. Город просто испарился на наших глазах...

— Уничтожен? То есть Хольда больше не существует? — переспросил я, изображая удивление.

— Да, его нет. Там осталась только оплавленная пустыня. Мне чудом удалось выжить. — я лежал под горой трупов, они меня и спасли от жара. Собственно, с этого пепелища и началось мое бродяжничество, я стал наемником.

— Всё ты врешь, дядька, — насмешливо продолжал Муфим, качая головой. — Магов не бывает. Тебя наверняка в той толкотне по голове шандарахнули дубиной, вот тебе со страху всякое и почудилось.

— Жалкий сопляк! — притворно взревел Акли, хотя в его глазах уже плясали веселые искорки. — Да как ты смеешь?! Еще раз назовешь меня вруном, и я тебя так тресну, что зубы повылетают!

— Да-да-да, конечно, уже бегу и боюсь, — покатился со смеху Муфим.

Несмотря на все эти суровые угрозы и колкие шутки, со стороны было видно, что это уже совсем не то напряжение, что царило между ними раньше. Это был настоящий, живой дружеский спор.

На самом же деле мне давно было известно, что Хольда больше нет. Более того — с тем самым магом я встречался лично. Но мне безумно хотелось послушать, как эту историю видит простой солдат.

— Жалкий теоретик... — проворчал Акли, беззлобно толкнув Муфима плечом в плечо и подливая ему медовухи. — Вот подрастешь, получишь свое в бою, тогда и вспомнить мои слова.

— Муфим, давай теперь ты, рассказывай о своих приключениях, — решил я дать возможность высказаться парню.

— Да какие у него могут быть приключения?! — с добродушной усмешкой вмешался Акли. — Лучше, дружочек, расскажи, что ты будешь делать после войны. Вот, допустим, вы выиграли, повстанцы победили... Что потом?

Муфим на мгновение замер, крутя в руках глиняную кружку. Хмель и тепло костра смыли с его лица напускную суровость.

— А потом... — неуверенно и тихо начал он, глядя куда-то сквозь огонь. — Я вернусь домой. Попытаюсь восстановить библиотеку отца. Я ведь не хочу воевать всю жизнь.

Услышав это, Акли резко замолчал. Всё его веселье куда-то испарилась; он медленно опустился обратно на скамью и притих, уставившись на угли. Да что там Акли... я и сам поймал себя на том, что задумался о доме. О том, что такое дом для каждого из нас.

— У меня есть любимая девушка, — продолжал Муфим, и его голос дрогнул от подступившей нежности. — Мы собирались пожениться еще до восстания, но были слишком малы. А теперь возраст подобающий, но война забрала всё. Я даже не знаю, где она сейчас, жива ли...

Акли поднял голову. В его глазах больше не было льда — только мягкий свет костра и понимание старого солдата, который слишком часто видел чужие потери.

— Не грусти, Муфим, — негромко, но твердо попытался подбодрить его наемник. — Я уверен, ты сможешь ее найти. Женщины в этой глуши крепче, чем кажутся. Они умеют ждать.

— Я тоже надеюсь, — Муфим едва заметно улыбнулся. — Я ведь вырос среди книг. Библиотека отца — это и есть мой дом. Мое желание очень простое: если я выживу, я женюсь и отстрою ее заново. Ничего грандиозного и невероятного, всё просто и для кого-то, может, скучно... Но именно этого я хочу больше всего на свете.

На террасе воцарилась тишина. Но это была уже не та давящая, свинцовая тишина и не задорный спор. Это была тишина понимания. Два бывших врага сидели плечом к плечу, и один из них только что озвучил то, о чем второй даже боялся мечтать.

Но тишина длилась недолго. Мой старый друг Акли оказался на редкость веселым человеком, и уже мгновение спустя мы вовсю распивали медовуху под его бесконечные небылицы и соленые шутки.

Вечер прошел на удивление хорошо. Когда кувшин опустел, а угли начали подергиваться серым пеплом, я предложил закругляться и идти отдыхать — завтра нас всех ждало много работы.

Мы начали расходиться. Утомленный Муфим ушел в выделенную ему комнату и почти сразу уснул. Мы же с Акли остались стоять у дверей террасы, неторопливо докуривая по последней трубке и глядя на ночной лес.

— Акли, — тихо позвал я, нарушив молчание. — Ты помнишь место, откуда ты родом?

— Конечно помню, — наемник выпустил струйку дыма, прислонившись плечом к косяку. — Это была прекрасная горная деревня. Зеленая, тихая...

— Ты вроде как-то упомянул, что её больше нет?

— Честно говоря... я не знаю, — он горько усмехнулся. — Наверное, я имел в виду, что её больше нет для меня. Старейшины ведь тогда просто отдали нас на войну. Сдали королю ради налоговых послаблений, как скот на убой.

В этот момент, когда он произнес это «нас», у меня внутри всё сжалось. Мне на мгновение показалось, что он имеет в виду меня. Неужели он догадался? Неужели узнал во мне того мальчишку из телеги?

— Нас было несколько молодых парней из наших краев, — продолжал Акли, не замечая моей перемены в лице. — Не помню уже толком, кому сколько было лет, но мы все были совсем сопливыми.

— И что с ними? Ты помнишь кого-нибудь конкретно?

— Нет, — Акли покачал головой. — Слишком уж много времени прошло. Скорее всего, они все давно мертвы. На первой же войне и полегли.

— А вернуться в родную деревню ты никогда не думал?

— Думал. Но после Хольда всё так закрутилось, что некогда было вспоминать детство — надо было просто выживать. Сначала я ушел к партизанам, мы наивно пытались отбить то, что осталось от столицы. Всё провалилось, не успев начаться. Потом вступил в отряд наемников, но они быстро превратились в обычных бандитов, начали грабить мирных. Мне это не по душе, я ушел. Стал искать работу охранником караванов... В общем, много чего случилось за эти тридцать лет.

— Это да, жизнь тебя побросала, — согласился я, заглядывая в тускнеющий табак. — Но ты так и не ответил. Вернешься?

Акли долго молчал, глядя на темные верхушки деревьев.

— Я не помню дороги назад... Помню только, что наша деревня была где-то рядом с городом, который в народе называют «Местом Несдавшихся». Знаешь такой?

В этот момент у меня перехватило дыхание. Каждое слово Акли ударило прямо в цель. Мне до безумия хотелось сорвать маску безразличия, схватить его за плечи и рассказать о том, кто я такой на самом деле. Сказать, что он не один, что я выжил, и мы вместе можем найти дорогу назад.

Но я промолчал. До сих пор, вспоминая тот вечер, я не знаю, почему так и не сделал этого. То ли побоялся разрушить ту хрупкую жизнь, которую построил здесь, то ли испугался, что старый солдат не примет призрака из своего прошлого.

***

Наступило утро. Солнце едва показалось из-за крон деревьев, но мои гости уже были на ногах. Всё шло своим чередом, и вчерашняя теплая атмосфера никуда не исчезла.

Муфим с Акли спозаранку вышли в сад: они мирно работали плечом к плечу и о чем-то увлеченно беседовали, изредка посмеиваясь. Наблюдать за ними было одно удовольствие.

Я в это время возился на террасе, убирая со стола грязные тарелки и миски, оставшиеся после нашего вчерашнего пира.

И именно в этот самый момент меня резко кольнуло. Старый, глубокий шрам под глазом внезапно отозвался знакомой, пульсирующей болью.

Это было то самое безошибочное чутье Хроника, которое никогда меня не обманывало. Мое тело буквально кричало: жди беды. Надвигается что-то скверное.

Я мгновенно насторожился, внутри всё затрепетало, но внешне я не подал и виду. Продолжал так же спокойно уборку, краем глаза поглядывая на лесную тропинку.

Сегодня к нам заявятся солдаты. Теперь это было очевидно. Вопрос был лишь в том, сколько у нас осталось времени до того, как из-за кустов покажутся первые железные шлема.

Прошел примерно час после того, как мой шрам заныл, предупреждая о беде. За это время я успел без паники, но твердо скомандовать парням уйти с открытой террасы.

Муфима я спрятал в доме, в глубокой нише за шкафом с сушеными травами — его ранение и повстанческая повязка выдали бы нас с головой. Акли же, несмотря на мои протесты, наотрез отказался прятаться в подполе. Он укрылся в слепой зоне за углом дома, положив ладонь на рукоять палаша.

И вот они появились. Тишину леса нарушил отчетливый лязг железа и хруст веток. К забору вышли четверо. На них были кожаные поддевки с железными бляхами — регулярная легкая пехота правителя, потрепанная недавним боем и злая от усталости.

Возглавлял их дозорный — рослый детина с грязными волосами и тяжелым подбородком, на чьем доспехе красовался знак сержанта.

Я спокойно вышел к калитке, держа в руках старую садовую мотыгу, будто обычный лесной старик.

— Стоять, дед! — рявкнул сержант, не доходя три шага. — Кто такой? Почему живешь в глуши?

— День добрый, господа служивые, — тихо ответил я, слегка согнув спину. — Лекарь я. Травы собираю, живу здесь тихо, никому не мешаю.

Сержант сплюнул под ноги и бесцеремонно толкнул калитку, проходя во двор. Остальные трое двинулись за ним, озираясь по сторонам.

— Лекарь, значит? Пару дней назад в двух милях отсюда бунтовщики вырезали наш патруль. Мы ищем выживших крыс. Кто у тебя в доме?

— Никого, господин сержант. Я один живу. Местный торговец вот вечером заходил, мясо приносил, да и тот ушел до темноты.

Сержант подошел ко мне вплотную, от него пахло запахом пота и дешёвым вином. Он заглянул мне за спину, осматривая террасу, и его взгляд зацепился за три миски, которые я не успел убрать в дом, а лишь составил горкой.

— Один, говоришь? А миски на столе три. И следы в саду свежие, — его голос стал зловеще тихим. Он резко схватил меня за грудь, рванув на себя. — Ты кого дурить вздумал, старый хрыч? Живо говори, где прячешь мятежников, пока я тебе кишки наружу не выпустил!

Я не успел ответить. Из-за угла дома раздался тяжелый, размеренный шаг, и по двору разнесся холодный, спокойный голос:

— Убери руки от старика, пока они у тебя еще на месте.

Солдаты мгновенно развернулись, хватаясь за мечи. Из тени вышел Акли. На нем не было доспехов — только простая рубаха, но палаш в его правой руке смотрел в землю с обманчивой небрежностью. Опыт наемника выдавала каждая линия его тела.

Сержант прищурился, оценивая фигуру Акли, и на его губах появилась презрительная усмешка. Он узнал манеру держаться.

— Опачки... Глядите-ка, парни, да это же у нас наемный пес, — протянул сержант, ослабив хватку на моей рубахе и делая шаг навстречу Акли. — Я этот шлюхин почерк за версту вижу. Каким ветром тебя занесло в эту глушь, наемничек? Твой отряд разбежался как крысы, когда повстанцы прижали нас у ручья.

Акли остановился в пяти шагах, его лицо было каменным.

— Мой отряд выполнил контракт и отошел. А вот вы, судя по грязи на штанах, просто бежали.

Один из рядовых солдат дернулся вперед, но сержант остановил его рукой, продолжая нагло улыбаться. Ему хотелось поглумиться.

— Слышь ты, ржавая сталь, — процедил сержант, сплевывая в сторону Акли. — Ты мне тут зубы не заговаривай. Вы, наемные ублюдки, за медяк готовы родную мать в канаве прирезать, а тут корчите из себя воинов. Обычная шваль без роду и племени. Жрете из корыта того, кто больше заплатит. Тьфу на тебя. Сдай меч, паскуда, и, может быть, мы доведем тебя до гарнизона живым.

Я видел, как у Акли на лице появляются очертания ярости. Оскорбление его ремесла и чести, которой он дорожил сильнее жизни, ударило точно в цель. Глаза старого солдата сузились, превратившись в две ледяные щели. Дружелюбный, веселый Акли, с которым мы вчера пили медовуху, исчез. Перед нами стоял безжалостный убийца из Хольда.

— Ты назвал меня швалью, сухопутная крыса? — тихо, почти ласково спросил Акли, и палаш в его руке едва заметно качнулся. — Знаешь, в чем разница между мной и тобой, сержантик? Ты носишь герб правителя, потому что боишься сдохнуть с голоду в своей деревне. А я ношу свое оружие, потому что это единственное, что имеет ценность. Ты и твои трое щенков... вы ведь даже не поймете, как ваши головы слетят с плеч.

Атмосфера во дворе накалилась до предела. Солдаты переглянулись, их дерзость поубавилась — они поняли, что перед ними не истощенный повстанец, а профессионал, готовый к бойне.

— Дорогие друзья, давайте не спорить. Мы не враги друг другу, — попытался я разрядить обстановку, выставив ладони вперед. — Да, он наемник, но сражается на нашей стороне! А повстанцы скорее всего где-то в лесу, там, где им и место.

— Не стой на моем пути, старикан! — крикнул сержант и с силой пихнул меня в грудь.

Я не ожидал такого резкого удара. Ноги скользнули по сырой траве, я повалился назад и тяжело упал на спину, прямо в грязь. Вся мирная жизнь моего дома в одно мгновение разлетелась вдребезги.

Снизу вверх я видел перед собой Акли, который уже застыл в безупречной боевой стойке, держа меч наготове и полностью сосредоточившись на врагах.

— Бросай меч, отродье! Иначе порублю тебя на куски! — прокричал старшой. В его голосе теперь отчетливо звучал страх, прикрытый яростной попыткой напугать наемника. Сержант понял, что совершил глупость, но отступать перед подчиненными не мог.

Но Акли был не из пугливых. На угрозы он не ответил ни словом. В ту же секунду он молниеносно вскинул свой тяжелый палаш и с холодной, хирургической точностью нанес сокрушительный рубящий удар сверху вниз.

Сталь со свистом рассекла воздух и врубилась прямо в предплечье сержанта, дробя кость и рассекая плоть. Тот истошно заорал, роняя свое оружие в грязь.

Стоящий рядом рядовой солдат среагировал мгновенно. Пользуясь тем, что палаш Акли на долю секунды увяз в ране командира, он рванулся вперед и замахнулся для ответного удара. У него почти получилось достать наемника, лезвие уже готово было впиться в незащищенный бок Акли...

Резкий, свистящий звук прорезал двор.

Стрела, пущенная из открытого окна дома, пробила воздух и со страшной силой вонзилась точно в ухо нападавшему солдату. Тот захлебнулся собственным криком, его удар смазался, и он замертво рухнул на колени, а затем повалился.

Я повернул голову к окну. В проеме, тяжело дыша, стоял Муфим. В руках у него был тот самый, на скорую руку обструганный вчерашний лук из тисовой ветки, который еще вечером казался Акли детской забавой.

Двое оставшихся на ногах солдат застыли в полном шоке, не понимая, откуда прилетела смерть. Наш тихий сад превратился в поле боя.

Но шок солдат длился недолго. Оставшиеся двое быстро пришли в себя и, обнажив клинки, с яростными криками бросились на Акли. Я попытался поскорее подняться на ноги, но времени было слишком мало — земля под ногами превратилась в скользкое месиво.

Вдруг из-за забора, ломая кусты барбариса, во двор хлынуло еще несколько человек. Похоже, это был основной отряд, который прятался неподалеку в засаде и ждал сигнала.

Четверо... пятеро... новые железные нагрудники замелькали среди зелени моего ухоженного сада, безжалостно топча грядки, которые мы еще вчера так бережно приводили в порядок.

Ситуация стала критической. Перекатившись на бок, я дотянулся до меча, который выпал из рук искалеченного, истекающего кровью сержанта. Сталь оказалась тяжелой, непривычной после стольких лет мирной жизни, но пальцы вспомнили хват сами.

В этот же миг с крыльца, тяжело дыша и на ходу выхватывая саблю, выбежал Муфим. Он забросил бесполезный теперь лук и, забыв про ранение рванулся в самую гущу.

Не успев толком опомниться, мы оказались зажаты в плотное кольцо. Мы дрались втроем против превосходящих сил стражников.

Двор наполнился оглушительным хаосом: оглушительно звенела сталь, летели щепки от забора, под ногами хлюпала грязь, перемешанная с кровью. Мы встали спина к спине — наемник, повстанец и я, лесной отшельник.

Муфим, несмотря на слабость, дрался отчаянно, его сабля свистела, заставляя врагов держаться на расстоянии. Акли орудовал палашом как заведенный механизм: его движения были расчетливыми, страшными и точными. Каждым ударом он либо калечил, либо сбивал нападающих с ног, принимая на себя основной удар королевских солдат. Я же, орудуя трофейным мечом, едва успевал отбивать летящие в нас выпады, чувствуя, как старый шрам под глазом горит живым огнем.

Но численный перевес брал свое. Мы начали выдыхаться. Муфим оступился, пропустив скользящий удар по бедру, и покачнулся. Один из стражников — массивный мечник в глухом шлеме — заметил это и замахнулся, чтобы разрубить парня пополам.

— Назад, малый! — рявкнул Акли.

Наемник сделал то единственное, что умел делать в этой жизни лучше всего — он защитил своего товарища. Сделав мощный выпад, Акли наотмашь рубанул нападавшего, практически срезав его с ног, но из-за этого резкого движения его собственная спина на долю секунды оказалась полностью открытой.

Этого мгновения хватило. Другой солдат, до сих пор таившийся за спинами своих, резко шагнул вперед и с хрипом вогнал длинное узкое копье прямо под лопатку Акли.

Острый наконечник с мерзким хрустом пробил ткань рубахи и вышел спереди, чуть выше груди.

Акли резко замер. Его палаш выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком повалился в грязь. Время словно замедлило свой ход. Старый солдат медленно опустил голову, глядя на окровавленное острие, торчащее из его собственной груди, а затем издал тяжелый, булькающий вздох. Силы мгновенно покинули его тело, и он начал заваливаться назад, прямо на руки подхватившего его Муфима.

Муфим с яростным, звериным криком взмахнул саблей, наотмашь ударив по древку копья. Дерево с треском разлетелось надвое. Стражник, не ожидавший такого напора, на секунду растерялся — и этой секунды мне хватило. Шагнув вперед, я с глухим рычанием по самую рукоять вогнал трофейный меч ему в живот. Солдат охнул и сполз по лезвию вниз.

— Быстро в дом! — не узнавая своего собственного сорванного голоса, закричал я.

Муфим, бледный как полотно, подхватил обмякшее тело Акли под мышки и поволок его по залитым кровью ступеням террасы. В его глазах, широко раскрытых от ужаса, еще горела безумная, отчаянная надежда на то, что старый наемник сможет выжить. Ведь я же лекарь. Ведь я же спасаю людей. Но я... я Хроник. И я слишком хорошо понимал, что против этой раны все мои травы и магия бессильны. Копье прошло навылет, забрав с собой последние крохи жизни старого солдата.

Кое-как отбиваясь от напирающих врагов, мы ворвались в прихожую и захлопнули тяжелую дубовую дверь.

Акли остался лежать на полу у самого порога. Его дыхание было тяжелым, клокочущим, а под телом стремительно растекалась темная лужа. Муфим, тяжело дыша, встал в узком проходе, пытаясь отбиваться из последних сил. Но чудес не бывает: от дикого напряжения его старая рана на боку открылась, и повязка мгновенно пропиталась багровым.

В тесном полумраке дома завязалась судорожная, грязная бойня. Нам удалось уложить еще двоих, но их всё равно оставалось трое. Слишком много для израненного мальчишки и меня.

Я на мгновение отвлекся, отражая выпад сбоку, как вдруг дом пронзил короткий, захлебывающийся крик.

Время вокруг меня снова застыло, превращаясь в тягучий, кошмарный сон. Я резко обернулся. Прямо передо мной королевский солдат с мерзким металлическим скрежетом выдернул широкий меч из горла Муфима.

Парень покачнулся. Его сабля с грохотом выпала из рук. Муфим упал на колени, судорожно схватившись тонкими пальцами за шею, но сквозь них неостановимым, горячим потоком била кровь. Он смотрел на меня своими огромными, полными слез и непонимания глазами. Губы парня беззвучно шевелились, он пытался сделать хотя бы один единственный вдох, но лишь хрипел, задыхаясь в собственной крови.

Тот самый мальчик, который еще вчера мечтал вернуться домой, жениться на любимой девушке и отстроить отцовскую библиотеку, теперь умирал на грязном полу лесной избушки. Просто и скучно, как он и боялся.

Вся боль мира в этот миг обрушилась на меня. Из-за этих слез, застилавших глаза, из-за этого парализующего ужаса я совершил самую страшную ошибку бойца — я засмотрелся. И полностью открылся.

Краем глаза я уловил, как надо мной взметнулась тяжелая тень. Вражеский меч, озаренный бледным лучом света из окна, уже летел сверху вниз, готовый разрубить меня пополам. Всё, что я успел сделать в это последнее мгновение — это вскинуть дрожащую руку, пытаясь прикрыться от неизбежного, и крепко, до боли зажмурить глаза, ожидая, когда холодная сталь оборвет и мою историю.

Но… секунды шли, а сокрушительный удар так и не опустился. Тишину дома не разорвал хруст моих костей.

Я медленно открыл глаза и замер, не веря тому, что видел. Наступила абсолютная, звенящая, мертвая тишина. Весь мир вокруг меня остановился.

Тяжелое стальное лезвие вражеского меча застыло в каком-то дюйме от моего лица, поймав блик солнца. Пылинки, кружившиеся в воздухе, неподвижно зависли, словно замурованные в прозрачном стекле. Кровь, толчками бившая из разорванного горла Муфима, замерла в пространстве рубиновыми каплями, не долетев до пола. Солдаты превратились в жуткие, застывшие изваяния с искаженными яростью лицами.

Хроники обладают разными силами. Кто-то видит нити судьбы, кто-то читает прошлое по пеплу… но никогда прежде — ни в одной легенде, ни в одном тайном манускрипте — я не слышал, чтобы Хроник мог совершить такое.

Из глубины моей сущности, из самой древней крови, что текла в моих жилах, вырвалось нечто. Отчаянный протест против несправедливой смерти моих друзей разорвал сами оковы времени.

Я не стал медлить ни секунды. Я не понимал, как сотворил это чудо, но упускать шанс, купленный ценой двух жизней, не имел права.

Я шагнул вперед сквозь застывший воздух, чувствуя, как пространство вокруг сопротивляется каждому моему движению, словно густая вода. Подойдя вплотную к стражнику, чей клинок занесся надо мной, я перехватил его запястье. Мои пальцы разжали его мертвую хватку. Я забрал его собственный меч и с глухим, яростным выдохом вогнал лезвие снизу вверх — прямо под подбородок, в горло.

Затем я развернулся к оставшимся двум. Они стояли, застыв на пороге, как беззащитные куклы. Одно точное движение — и сталь пробила грудь первому. Еще один шаг, разворот — и широкое лезвие снесло голову второму.

Едва голова последнего врага полетела, как невидимая плотина внутри меня рухнула. Время с оглушительным, громоподобным ревом снова пошло своим чередом.

В то же мгновение все трое солдат обрушились на деревянный пол. Рубиновые капли крови Муфима с тихим стуком долетели до половиц. За окном испуганно зашумел ветер, возвращая лесу его привычные звуки.

Я стоял посреди своей прихожей, тяжело и хрипло дыша, а с трофейного меча в моих руках на землю стекала черная вражеская кровь. Всё было кончено. Тишина вернулась, но теперь это была тишина кладбища.

***

Вокруг меня не осталось никого живого. Мой дом, уютная терраса, цветущий сад, который мы еще вчера приводили в порядок — всё было завалено телами королевских гвардейцев и залито багровыми реками.

И среди этого кошмара, у самого порога, безмолвно лежали они. Акли — старый наемник, так и не нашедший дорогу к своей горной деревне. И Муфим — мальчишка, чья библиотека теперь никогда не будет отстроена.

Я остался один. Хроник, который смог подчинить себе время, но опоздал всего на одну судьбоносную секунду.

Два человека, которые вошли в мою жизнь как непримиримые враги, готовые выпустить друг другу кишки, погибли плечом к плечу, защищая друг друга. Их общая смерть стала самым громким, самым неопровержимым доказательством того, что война — это лишь уродливая ширма.

Под ней все мы — просто люди, способные на тепло, сострадание и дружбу. Сложившиеся обстоятельства ломают нас, бросают по разные стороны баррикад и заставляют обнажать клинки.

Быть врагами — это почти никогда не наш личный выбор, это воля королей, правителей и слепого рока. Но вот стать друзьями — это то, что всегда зависит только от нас самих. И Акли с Муфимом этот выбор сделать успели. Пусть всего на одни день.

Я похоронил их вместе, на заднем дворе, у самой кромки векового леса. Там, где деревья шепчутся с ветром, а солнце на закате окрашивает землю в багрянец. Они навсегда останутся здесь, в этой тишине.

И отныне лишь я — Хроник, буду хранить память об их безвременно оборванных жизнях. Они ушли, но оставили мне великий урок: пример того, что истинная дружба способна родиться даже на пепелище ненависти, и того, что от своей судьбы не убежать, как бы далеко в лесную глушь ты ни прятался.

У меня не было времени хоронить королевских солдат, но и оставлять их гнить на оскверненной земле мне не хотелось. Я стащил все тела в кучу посреди прихожей. Затем медленно обошел все комнаты, в последний раз глядя на стены, которые укрывали меня столько лет, и щедро разлил везде ламповое масло.

Я чиркнул огнивом на пороге. Пламя жадно ухватилось за сухие доски, и уже через минуту огненный смерч очищающим пожаром охватил весь дом. Пусть огонь заберет эту чужую ярость и смоет кровь.

Мой приют сгорал, превращаясь в пепел, но мне больше не было его жаль. Этот дом мне больше не понадобится.

Когда первые искры взмыли к чернеющему небу, я развернулся спиной к пожарищу и пошел прочь, не оборачиваясь. Мой путь лежал вперед. Пора перестать быть просто безмолвным Наблюдателем чужих трагедий.

Я принял решение уйти и попытаться отыскать дорогу к деревне моего собственного детства… если от нее, конечно, еще хоть что-то осталось.