Хроники магической Руси

Маленький праздник на обломках империи

Кощей День расстрела царской семьи превратил в персональный праздник; на нем идеально выглаженный черный костюм, до блеска начищенные лаковые туфли и неизменные очки.

Константин Волин едет не просто на расстрел, а на собственное торжество мести.

Кто сказал, что месть - блюдо холодное? Нет, оно сочное, горячее и красное, как кровь. Оно бьет фонтаном из всей семейки, пока Кощей и Чернобог отрываются от души.

Это по протоколу, для истории, что просто поставили у стеночки и дали команду на расстрел. А на деле…

Бᴏжᴇ ужᴇ нᴇ ᴄᴨᴀᴄᴇᴛ Иʍᴨᴇᴩᴀᴛᴏᴩᴀ и ᴇᴦᴏ ᴄᴇʍью.

Кощей устроил свою кровавую баню с ведьмами, Чернобогом и алкоголем.

Константину Любоморовичу не очень нравится излишний пафос и жестокость, но думает, что его друг бы оценил.

Распутин умел отрываться….

Ворчливое непринятие

Любомору не нравилась невеста сына; холодная, злая на язык и одновременно немногословная, Ольга Фандорин была воплощением всего, что Любомор ненавидел. Привыкший к смертельному холоду и подземному тусклому свету повелитель мертвых не такую невесту хотел для сына.

Ладушка, богинюшка весны, златовласная, пушногрудая, да не боись он гнева Перуна, за этой розовощекой девицей бы лично прибежал и забрал себе. А его Константин воротил нос, закрывая глаза за окулярами черными, мол, ярко, глаза болят от света богини.

— На самом одиноком корабле я приду к тебе с клубникой, -обняв Ольгу, Кощей, казалось, никого кроме нее не видел. Любомору бы скрыть кривизну своей брезгливой улыбки, да сыну и нет дела.

— Константин, поумерь пыл. И разуй глаза - мы не одни.-холодные глаза равнодушно смотрят на Любомора.

У нее пронизывающие до костей карие, почти черные глаза. У нее холодная кожа.

— И где этот черт себе чертиху такую откопал?

Он бы и сам рад узнать, но держать ответ перед вторым сыном надо, пока Костя медленно сходил с ума по своей Ольге.

Любомор вздыхает и в сотый раз повторяет историю, заученную от сына.

Шел, значит, он по берегу Калевалы, а там идет невзрачная Ольга, одна, с грузным рюкзаком на одном плече, ругается благим матом. Завидела она Кощея, решила перебраться на другой берег, мол, хоть кого-то встретила в лесу, да не рассчитала и соскользнула в реку.

— И этот идиот сиганул в реку с живой и мертвой водой? А ты точно его не ронял в детстве?

Любомору бы посмеяться над словами сына своего, Чернобога, да сил нет. Из-за воды волшебной Ольга и переменилась, волосы из черных стали белее снега, голубые глаза стали чернее ночи. Яга, завидев девку, язвила, мол, жизни мальцу захотелось. К водице живой тянет его. Вон, аж, смотри, присосался к устам ни живым, ни мертвым.

— Уронишь его, худой, мелкий, почти в ладони умещался. Изверг. Смерти моей хочет.

Чернобог скрыл улыбку за широкой кружкой пива; ну, подумаешь, сын женится старший. Тоже мне трагедия. Хотя история мутная, как воды Калины, а правды от Кощея хоть рачьими, хоть стальными клешнями тяни, да не вытянешь. От девки этой и в дом возвращаться не хотелось родной.

После бражки и пива ноги едва держали его, отчего, на свою беду, пришлось Любомору приложиться плечом к стенке у приоткрытой двери ближней спальни. Кощей, вечно спешивший царство смерти покинуть, жил тут, когда делами своими земными не занимался.

В тусклом свете Любомор не сразу заметил, что сын с невестой в комнате своей укрылись.

— Отчего ты нос повесил? Женская ладонь легла на обнаженное плечо Кощея.

— Я тут и там, я всюду и нигде, Ольга. Все, что я делаю, все, что я хочу для них - обречено.

Он сжал ледяную ладонь и отвернул голову от зеркала, в котором видел себя. Сотни шрамов, уходящих от шеи и до самых стоп, мелких, больших, грубых, тонких. Ему бы взять у Яги мазей из кореньев и хоть на пять минут стереть их с себя, да не выходит. Нити и сети белых линий вернутся вновь, заставляя морщиться от боли, как в первый раз. От того Кощей и вечно одет в сто шуб, костюмы и пальто, чтобы никто не видел его безобразия.

— Услышь тебя Иван-дурак сейчас, умер бы со смеху на месте.

Ольга положила голову ему на плечо, обняв будущего мужа со спины. Ее губы мягко обхватили хрящ уха и сама она заставила вновь Кощея взглянуть в зеркало. Ее зубы сомкнулись уже ниже, вынудив Константина шумно выдохнуть. В своих думах грустных он вновь блуждал, как в отчем доме.

— Шагай смело, улыбайся широко и пусть только посмеют остановить твою головушку. Горыныч быстро отучит лезть не в свои дела.

Кощей хотел было возразить, что не для этого Горыныч нужен. Да вот только сегодня у Ольги не было цели дать благоверному бродить в этих поганых мыслях. Определенно все горе в жизни кощеевой было от ума.

— Знаешь, хоть ты и против нарушать традиции, но чахнуть я тебе не дам.

Ледяные ладони скользнули под темную ткань брюк, а Любомор от удивления забыл, что негоже подсматривать. И уж тем более, слушать эти непотребства, что Ольга Константину в ухо шептала.

Развернувшись, он постарался тихо отползти за пивом и бражкой, краснея всем телом, заслышав сдавленный стон.

— Что, пап, опять пришел жаловаться?

Чернобог протянул ему бражку.

— Ух, такое видел я в спальне брата твоего, что будь жива мать ваша, то немедленно бы этих срамников выгнала из дому.

Покачав головой, средний сын и себе налил в дубовый стакан бражки, присев напротив Любомора. Его так и подмывало раскрыть секреты старшего брата, да вот только то отчаяние, с которым его отец за раз выпил бражки, остановило Чернобога. Не хватало еще, чтобы посмертный бог разнес его вполне смертное заработное место.