Хроники Короны. Повести всех времён.

Когда перестанет падать снег.

Когда снег выпадает раз в круг, люди начинают искренне радоваться ему и жаловаться, почему его так мало.

Когда снег падает полный круг без остановки, люди начинают искренне молиться, чтобы он наконец исчез навсегда.

В то десятикружье погода сильно ухудшилась. Северные земли утопали в снегу, их заносило снова и снова. Города терялись в сугробах, скрывались за пеленой метелей и жутких штормов. Это напоминало несправедливые похороны, когда под землю опускают ящик с ещё живым человеком. То же происходило с северянами, жившими вдалеке от цивилизации, что раскинулась где-то за ледяным океаном.

И всё бы ничего, если бы непогода стихла через месяц-другой, но нет, всё это затянулось. А затем окраинные города отрезало от остальных. На путях выросли гигантские горы снега, постепенно затвердевавшие и превращавшие безлюдные поля в непроходимую снежную пустыню.

Но, как известно, в любой пустыне есть свои обитатели. Так и в этой появилось крайне злобное зверьё. Его прозвали саблезубыми волками из-за длиннющих клыков, вгрызающихся в плоть. Их толстую кожу с трудом пробивали кухонные ножи, а по силе они в разы превосходили хилых жителей севера. Именно из-за саблезубых волков почти опустели улицы окраинных городов. Существа подло нападали на горожан стаей и пожирали заживо, оставляя кровавые пятна на земле.

Мальчишка по имени Вилли уже не помнил свою жизнь без снега. Ему казалось, что он родился во время метели, которая не прекращалась с самого детства. Целая жизнь его протекала в холоде и относительном голоде, ведь еду выращивали только в утеплённых подполах обветшалых квартирных домов, в особых условиях. В этом круге Вилли исполнилось одиннадцать кругов. Хотя, наверное, это не так важно для вас, мой дорогой читатель, к чему вам возраст мальчугана, о котором вы узнали пару секунд назад? У Вилли на макушке росли чистые, белые волосы – довольно распространённый цвет среди северян, а черты его лица были ничем не примечательны и только помогали Вилли слиться с остальными, похожими друг на друга особями.

А проживал мальчишка в самом худшем из возможных на суше городов – в Мортеме, именуемом не иначе как местом смерти и неминуемой гибели. Начну с того, что Мортем построили неподалёку от нетающих льдов, ведущих к незамерзающему океану, омывающем край материка. Продолжу тем, что примерно шесть кругов назад город отрезало от других – вокруг поселились саблезубые волки, снежные твари, жаждущие загрызть какого-нибудь бедолагу. Но вы об этом уже знаете.

Родители Вилли оставили его одного в квартире в возрасте восьми кругов и безвозвратно исчезли. По словам старших, они с оружием за плечами и увесистыми сумками побрели в сторону столицы, и об их судьбе никто не знал. Семья Вилли не любила его с младенчества – кому нужен лишний рот, когда существуешь впроголодь? Так мальчишка научился самостоятельности – без чужой помощи ходил за едой в общие столовые, обустроенные добровольцами, и стирал грязную одежду в снегу.

Казалось бы, вечный холод и самодовольные стаи смертельно опасных существ, обрекавшие Мортем на вымирание, принесли немало бед. Что могло быть ещё хуже?

А потом действительно стало хуже. Пришла она – снежная лихорадка. Появилась полкруга назад. Жуткая, необъяснимая болезнь выборочно поражала народ Мортема, заставляла кровь стынуть в жилах. Она была похожа на лунатизм, но люди отнюдь не ходили во сне, нет. Неведомая сила поражала что-то в мозге заболевшего и заставляла того против воли смотреть на снег без остановки. В период массовых заражений раз в день кто-то обязательно выходил из квартиры, спускался по каменной лестнице обветшалого подъезда и, выбравшись на улицу, поднимал голову к небу и не мог оторвать взгляд от падающего снега. Некоторых оттаскивали, чтобы они не замёрзли насмерть, но это не помогало – становилось только хуже. Больные начинали биться в судорогах и умирали, не в силах отвести взгляд от завораживающих снежинок, кружащихся и парящих в воздухе.

Вилли понял, что болен ещё два дня назад, когда очнулся от кошмара посреди ночи. Ему снились отвратительные твари размером с пятиэтажное здание, которые свободно разгуливали по городу и заглядывали в окна широкими горящими в темноте ночи глазницами, а если замечали чьё-либо движение, то хватали жертв мохнатыми лапами и утаскивали прочь.

Подскочив на кровати, Вилли отдышался, вытер пот со лба и открыл ставни, чтобы подышать свежим воздухом и успокоиться. И тут мальчишку привлекла падающая с небес большая снежинка, что, кружась, летела к земле. Вилли попытался отойти от окна, но не смог. Только тогда, когда снежинка коснулась земли и слилась с остальными, мальчик смог отвести взгляд, упасть на пол и отползти к стене, спрятав глаза ладонями.

Снежная лихорадка дошла и до него. Оставался только один вопрос: как именно она передавалась? От человека к человеку или по какой-то другой схеме?

Известный факт, что человек, заболевавший снежной лихорадкой сталкивался с худшими симптомами болезни на третий день, а значит, к его концу она достигала своего так называемого пика, когда у бедняги в буквальном смысле слова застывала кровь в жилах, а тело немело, сама жертва превращалась в неподвижную статую, способную едва пошевелить губами.

Сегодня шёл снег. Вчера он тоже шёл, поэтому вы не удивитесь, если я предположу, что завтра он тоже пойдёт. Вилли неизменно оставался в квартире на третьем этаже. Там было не очень тепло и комфортно, но безопасней, чем на улице. Жители Мортема ненавидели снег и вечный холод, поэтому оставались в домах.

Комната, в которой обосновался мальчишка, имела зашторенное окно с видом на улицу, не очень крепкое, с щелями, через которые внутрь проникал шальной ветер. Ещё в помещении стояла деревянная кровать с единственным порванным пуховым одеялом, позволяющим не замёрзнуть ночью. Стул, какая-то старая витражная картина с изображением солнца и пустые кирпичные стены, на одной из которых когда-то висел ковёр – теперь он лежал на полу, чтобы мальчишка не бродил по покрывающемуся иногда ледяной коркой полу.

Рано утром, когда ещё не посветлело, Вилли проснулся от вопля незнакомой женщины. После оказалось, что она под воздействием снежной лихорадки вышла наружу и застыла, словно парализованная. К её неудаче, в этот момент по улице шастал голодный саблезубый волк, отбившийся от стаи, тут же вцепившийся дамочке в глотку. Вилли вздрогнул.

Ещё страшнее оказалось видеть остатки, называвшиеся когда-то разумным человеком, но, к счастью, мальчишка их и не видел. Ему в подробностях рассказала о случившемся Холли, девчонка с параллельной улицы. У неё ещё осталась мать, чему девочка радовалась. Вилли также радовался за давнюю подругу, ведь что плохого в зависти? Кому-то везёт больше, кому-то меньше. Но всё же в Холли мальчишке не нравилась её глупость и надежда на лучшее, присущая маленьким детям.

Холли постучалась днём, когда Вилли бессмысленно лежал на кровати под одеялом с распростёртыми руками и размышлял о смерти. Он не знал, что его ждёт там, на другой стороне, но догадывался, что ничего хорошего.

— Эй, Вилли? — позвала Холли, пытаясь открыть входную дверь. — Я принесла тебе поесть.

Мальчишка не ответил. Он перевернулся лицом на деревяный каркас кровати и накрылся одеялом, чтобы не слышать подругу. Зачем ему что-то есть, если всё кончено? Пусть поест тот, кто здоров. К тому же еда на дороге не валяется, если вы – не саблезубый волк.

Не получив должного ответа, Холли занервничала и стала стучать сильнее.

— Вилли? Вилли, ты там? — воскликнула она. — С тобой всё в порядке?

Догадавшись, что от него не отстанут, парнишка поднялся, вяло добродил до входа в квартиру и отворил дверь. Холли тяжело вздохнула, на её щеке можно было различить стекающую слезинку. Девчонка, несомненно, испугалась за друга.

Пару месяцев назад подобным образом погиб её отец. Он никому не сообщил о том, что заболел снежной лихорадкой, а просто закрылся в кабинете на несколько дней. Итогом стала его смерть – господин выглянул в окно и замер, после чего рухнул с четвёртого этажа прямо на фонарный столб, какие раньше зажигали каждый день. Теперь же фонари не использовали – не осталось умельцев и иностранных мастеров, когда-то поставивших те самые чудесные штуки, принёсшие свет.

— Ты напугал меня не хуже саблезубого волка, — возмутилась девчонка тринадцати кругов, внося в квартиру тарелку с чем-то кисло пахнущим.

Последние дня два Холли считала приоритетом номер один приносить другу завтрак и ужин. Обедов в Мортеме не водилось – дефицит еды, сами понимаете, не позволял есть по три раза в день, как какому-нибудь богатому иностранцу Мистеру Шиншиллингсу. А ещё самом городе не работали и денег не получали – да и зачем? Опустевших квартир в Мортеме пруд пруди. Если кто-то в чём-то нуждался, то он или она отправлялись в поход по домам. Если дверь открыта, то хозяин, вероятно, мёртв либо от мороза, либо от клыков, либо от онемения. Если вы зададитесь вопросом, почему бы не опустошить те квартиры полностью и сразу, то я отвечу: жителям Мортема не нравилось воровать у мёртвых без особой необходимости.

Так вот, Холли принесла Вилли глиняную тарелку с завтраком. В ней лежало что-то холодное, противное и включающее в себя подпольную горькую траву, но к подобной мути мальчишка привык.

— Зачем ты возвращаешься сюда каждое утро? — проворчал Вилли вместо приветствия, принимая тарелку. — Желаешь подхватить лихорадку и умереть?

— И тебе приятного дня, — пропустила мимо ушей девчонка, входя в квартиру и захлопывая дверь. — У меня две новости. Одна из них весьма нехорошая, другая – самая чудесная за последний круг.

Мальчик протопал к кровати и уселся, сложив ноги по-восточному. Конечно, он не знал, что это был именно восточный манер, но рассказчик здесь я. Сначала Холли поведала другу, жующему мерзкую еду, о разорванной волком больной женщине, о которой я уже упоминал.

— А вторая новость? — утомлённо поинтересовался Вилли.

— А вторая новость, уверена, обязана тебе понравиться, — призналась девчонка. — Одна из старейшин из таверны ночью выходила на крышу подышать свежим воздухом и услышала зычный гудок, донёсшийся со стороны юга. Она считает, что к нам заявятся с визитом иностранцы.

Необычные гости приходили в Мортем раз в круг. Загадочный капитан с его отважной командой. Каждый был вооружён, на каждом виднелись тёплые меховые шубы с капюшонами, под которыми прятались золотые доспехи. Абсолютно все знали, что они нездешние, а из далёкой Короны, которая прячется за океаном. Говорили, что там в столице снег никогда не касался мощёных каменными плитами улиц, что местные не нуждаются в еде так, как в Северных землях. К тому же как-то капитан сообщал, что у них имеются пыхтящие автоматические кареты и надутые громадные механизмы-птицы, доставляющие пассажиров по небу туда, куда им нужно.

Жители Мортема, безусловно, в глубине души мечтали добраться до той самой Короны, но со временем мечты превратились в снежинки, тающие на ладонях. Окраинный город вымирал, из прежней тысячи осталось где-то под сто человек: в основном старики и старухи, приспособившиеся к условиям. Вы когда-нибудь замечали, насколько они живучие и способные?

По рассказам Холли, именно сегодня к толстой льдине должен был причалить парусный корабль из Короны, так как появлялся он в одно и то же время. И именно сегодня старейшины Мортема хотели слёзно умолять чужестранцев взять кого-нибудь из местных с собой, потому что еды становилось всё меньше, хотя количество людей не увеличивалось.

— Когда же капитан заявится в город на этот раз? Сегодня? Завтра? — устало вопросил Вилли. — И смогут ли они добраться до Мортема, ведь волки тоже не дремлют. Они давно поняли, что этот город слаб и не способен дать отпор, поэтому рыщут где-то вблизи. Ты уверена, что чужаки помогут нам?

По закону подлости по улице пронёсся звон колокольчиков, а из квартир повыглядывали люди. Холли и Вилли не стали исключением, и девочка раскрыла шторы. Снаружи к главной таверне браво шагала группа из двенадцати человек с господином в белой фуражке с дымящейся трубкой в зубах впереди. Они тащили по снегу крепкие сети с забитыми гвоздями деревянными ящиками, в которых, по ощущениям, лежала еда, специи и что-нибудь ещё, кто-то нёс на себе двух мёртвых саблезубых волков с оторванными клыками.

— Это же капитан и его команда! — восхитилась Холли. — Пойдём к ним скорее! Вдруг нам что-нибудь выдадут?

— Иди без меня, — отмахнулся Вилли, отшатываясь от окна, прикрывая глаза ладонями как можно скорее и плюхаясь на холодную кровать.

Мальчишка накрылся одеялом с ног до головы и опустил веки.

— Всё равно меня уже не спасти от снежной лихорадки. Я чувствую, что сверкающие на солнце крупицы стали привлекать меня. С тех пор пролетело два дня, а сегодня уже третий. Мне недолго осталось.

И он, почесав шею, улёгся.

— Как хочешь, — добродушно качнула плечами Холли. — Пойду расскажу маме. Думаю, она обрадуется. Скоро нам помогут, я уверена! А ты просто преувеличиваешь! Какая ещё лихорадка? Ты не выходил из дома, чтобы её подхватить.

Вилли только иронично хмыкнул.

— Вряд ли это что-то другое. Мы все здесь обречены на смерть в леднике. Если не помрём от волков, холода или голода, то когда-нибудь на нас рухнет собственный потолок. — Мальчик показал Холли на подозрительные трещины над собой.

Она ушла, оставив Вилли наедине с мыслями и бурдой в тарелке. Он размышлял о том, как и когда именно он расстанется с миром и узнают ли его родители о том, что случилось с сыном.

Половину дня Вилли провёл за разглядыванием толстой утеплённой мухи, чудом выжившей в таком холоде вместе с семейством, и парившей где-то в недосягаемости. Наконец, мальчишке это надоело, и он, отбросив мысли о грядущей смерти, встал с кровати. Его живот протяжно проурчал, поэтому Вилли взял пустую тарелку, накинул на плечи старую накидку, схватил увесистый молоток, служивший оружием, и выскочил из квартиры. Спустившись по лестнице, Вилли покинул подъезд и скорчил лицо от влетевшего в него ледяного ветра.

На улице успело стемнеть, наступил вечер, поэтому мальчишка тревожно остановился, прислушавшись к тишине, которая длилась отнюдь не долго. За пределами города раздался протяжный вой, а значит, как всегда неподалёку ошивались саблезубые волки. Следовало добраться до укрытия как можно скорее. И Вилли нелепо двинулся через успевшие вырасти на дороге сугробы, стараясь не смотреть на них.

Внезапно перед ним возникла пугающая сгорбленная тень в шали. Какая-то уродливая старуха, под ногами которой почти не скрипел снег, с трудом переходила дорогу. В её кривой дряхлой руке замерла трость для ходьбы, а лицо пожилой женщины пряталось под самодельным платком, завязанным под подбородком.

— Лучше бы ты не гулял тут, парнишка, — предостерегла она Вилли. — Если не хочешь заразиться лихорадкой или застрять в пасти у безжалостного зверья.

— Я уже болен, госпожа, — без особых эмоций в голосе сообщил мальчишка, проходя мимо женщины.

— Но это не значит, что ты не пригодишься жителям Мортема в ближайшем будущем. Еда у нас постепенно заканчивается.

Вилли нахмурил брови и обернулся с вопросом:

— Что вы имеете в виду?

Однако старухи и след простыл, а сгорбленная тень успела раствориться в хлещущей по щекам метели.

Сосредоточившись на дороге, Вилли изо всех сил старался не любоваться снегом, поэтому не сразу заметил девчонку, быстрым шагом бредущую в сторону его дома.

Это на удивление оказалась Холли. Окликнув её, Вилли догнал подругу.

Девчонка не походила на прежнюю себя – она несла что-то, прикрытое двумя тарелками, и улыбалась слишком уж широко и естественно.

— Вилли! Я только хотела отнести тебе ужин, а ты уже тут. Надеюсь, тебе стало лучше. — обрадовалась она. — Ты не поверишь, что я узнала! Капитан и его команда помогут нам сбежать отсюда, мы отправимся с ними на другие земли!

Вилли, разумеется, ничего не понял.

— Каким образом "помогут сбежать"? Разве они приплывают сюда как раз не для помощи? Нам хватает их семян, странных засушенных фруктов и того, что называется солью.

— Ты слишком наивен, — девчонка начала замерзать, поэтому поёжилась и продолжила разговор более быстрым темпом. — Они еле-еле проникли в Мортем без потерь из-за волков, поэтому иностранцы понимают, что нам нельзя оставаться в городе, иначе все погибнут, а у них за океаном есть всё, и опасностей мало. Их Властитель разрешил доставить нас на их землю!

Мальчишка поджал губы. Он не хотел покидать родной город и смирился с собственной гибелью, поэтому даже не старался понять предложение Холли.

— А как же они вывезут весь город? Ты хочешь сказать, что в их корабль влезет под сто человек?

— Конечно же, нет. — пояснила Холли. — Большинство останется здесь, потому что не желает покидать квартиры. В основном старые люди уже отказались от помощи. А остальные на корабле примерно за четырнадцать дней доплывут до нового материка. Запасов еды и воды с собой команда захватила достаточное количество, так что хватит на всех без исключения.

Где-то в городе повторился протяжный вой, но дети не обратили на него внимания.

— И когда же иностранцы отплывают? И когда вернутся в следующий раз? Пусть заберут всех, — героически решил Вилли.

— Ты не понимаешь, — отрицательно покачала головой Холли. — Они больше не вернутся в Мортем. Им приказали вывезти желающих в Корону, в которой уже строится новое поселение, пока что тайное для самих корончан или как их там называют. Капитан сказал собраться всем желающим в таверне вечером. После ужина, мы выдвигаемся на льдину к кораблю, поэтому давай пойдём туда, я вся продрогла. И тебе пора поесть.

Только ребята повернулись в нужную сторону, как в конце улицы сверкнули в темноте красные голодные глаза дикого зверя. Тварь повернула морду под углом и облизнулась, оскалив клыки, зарычала. Холли уронила тарелки с едой, с бряцаньем рухнувшие на дорогу.

— Это волк, — приглушённо охнула девочка. — И он явно смотрит на нас.

— Я сообразил, — сквозь зубы буркнул мальчишка, нащупывая в карманах маленький молоток. — И пока он там стоит, я предлагаю тебе бежать.

И дети сорвались прямо к дверям таверны, которая, к счастью, находилась в двух шагах, и за которой обосновались иностранцы и северяне, желающие покинуть Мортем. Но не тут-то было – лохматое зверьё в три прыжка настигло бедняг и перепрыгнуло через них, преграждая путь к спасению. Волк решил поиграть с маленькими жертвами.

— И что теперь? — истерично взвизгнула Холли.

— Уходи! — ответственно решил Вилли, направляясь к клыкастому существу с целью отогнать его от подруги. Тварь долго не выжидала и, кинувшись на мальчика, повалила его на землю. Молоток отлетел в сторону.

Вдруг дверь таверны раскрылась, и из неё вышел недовольный высокий господин в белой фуражке с заряженным охотничьим ружьём наперевес. Он уставился на происходящее и мгновенно нажал на курок. Пуля со свистом влетела в шкуру волка, и тот отскочил, издав рык. Существо решило, что опасность миновала, однако капитан перезарядил ружьё и выстрелил ещё раз, попав зверю в глотку. Тот распластался на снегу и затих, окончательно издохнув.

— Что ж вы, детишки, разгуливаете по городу в такое тёмное время? А ну бегом внутрь! — приказал капитан.

Вилли и Холли долго уговаривать не надо было – они обогнули Мистера, рассеянно устремившего взгляд во мрак, и забежали в таверну.

Внутри было тяжело дышать. Члены команды корабля дымили в комнате так, что казалось заморский речной смог спустился на заведение. В глубине расселись старейшины и с два десятка горожан Мортема, включая мать Холли с мешками под глазами, подпирающую голову руками. Столы завалили сладко и остро пахнущей едой, люди накидывались на горячее мясо. В котелках у камина варились супы, в которые добавляли овощи и порошочки, что никто из жителей Северных земель никогда не видел. В воздухе витали неведомые запахи, успокаивающие и заставляющие многих улыбаться впервые за круг.

Атмосфера на улице и в таверне отличалась кардинально. Никого не волновали саблезубые волки и горожане, оставшиеся в снежном вихре, – достаточно знать, что звери не проберутся в освещённое фонарями помещение. Раньше в таверне царила полутьма, потому что пользовались медленно тающими свечами, завезёнными ещё круг назад, но с приходом иностранцев стало намного лучше и ярче.

По ощущениям, наедаловка началась ещё с обеда. Бледные северяне набили животы вдоволь, и в данный момент кто-то уже посапывал с лицом, лежащим в тарелке.

В таверну зашёл капитан с чем-то бело-серым на спине – он занёс в заведение тушу мёртвого волка. Народ встретил героя аплодисментами. Мужчина вальяжно шагнул к одному из опустевших ящиков и с хрустом стиснул зверя туда – видимо, меха в Короне ценились.

Вилли не стал терять времени и, несмотря на свою позицию умирающей сельди, вгрызся в горячее мясо, лежащее на первой попавшейся тарелке. Мальчишка понял, что Холли собиралась покинуть Мортем, однако Вилли не хотел умирать от снежной лихорадки в пустой комнате квартирки на третьем этаже. Он ответственно решил, что пойдёт за девчонкой, потому что без неё в Мортеме он останется один? И кто знает, вдруг он болен не снежной лихорадкой, а меланхолизмом?

Спустя пару часов иностранцы перестали травить байки о своей драгоценной Короне и заглохли. В таверне повисло мрачное ощущение чего-то неизбежного и неприятного. Наконец, капитан докурил трубку и поднялся с лавки.

— Уважаемые, — начал солидный мужчина. — Я надеюсь, вы наелись и напились, ибо нам пора выходить в обратный путь. Поспешите собрать всё, что вам дорого, кутайтесь покрепче и готовьтесь к трудной дороге.

Народ мигом повалил из таверны. Вилли же решил не возвращаться в квартиру, ведь ничего особо важного там не оставалось. Мать Холли набрала целый мешок, полный ненужностей – там поместилась даже какая-то книга об истории Северных земель. Книги в Мортеме являлись редкостью и ценностью, поэтому Вилли предположил, что женщина планирует продать вещицу в будущем, на другом материке.

Плотно прижатая вереница из шестидесяти путников, включая тринадцать иностранцев, зашагала прочь из города смерти. Старики и старухи, старожилы и старейшины, просто горожане, решившие остаться, презрительно, с поджатыми губами следили за перемещением “слабохарактерных” северян из окон, покрытых инеем. “Пусть бегут с позором, — думали гордые господа и дамы. — Всё равно оставшимся достанется больше еды и всяких принадлежностей”. Целых сорок или, возможно, около сорока пяти квартир опустеет – неведомая удача! Все они погибнут и не доберутся до материка.

Шли долго. Продравшись через сугробы, высотой которые едва не превосходили подростка в возрасте одиннадцати кругов, усталые и продрогшие люди вышли на ледник. В густом снегопаде тяжело было двигаться прямо, но у иностранцев имелось особое приспособление – компас, непонятным образом указывающий дорогу. Впереди шёл капитан, остальная часть команды тревожно оглядывалась вокруг в поисках опасности.

Шагать по льдине было трудно и невыносимо из-за набирающего обороты снежного шторма. Жители Мортема торопились и всячески подбадривали друг друга, поднимали падающих и поскальзывающихся, продолжая путь. И эта идиллия могла бы продолжаться до того самого момента, пока горожане не доберутся до спасительного корабля, пока сбегающих из города не почуяли рыскающие в округе волки.

Стая безжалостных взлохмаченных тварей ростом с полного сил мужчины завыла, почуяв отдалившихся от укрытий-квартир людишек. Около двадцати-двадцати пяти особей напрягли лапы и рванули к ковыляющим по льду жертвам. Началась охота.

Только завидев мчащихся позади саблезубых волков, какая-то дамочка заистерила и рванула вперёд, обогнав капитана.

— Сохраняйте спокойствие! — пыхнул трубкой капитан, покрепче хватаясь за ружьё. — Держитесь вместе, и тогда животные побоятся нападать на вас!

Однако толпа не послушала и ринулась прочь от зверей, к спасению. Вдалеке уже виднелось крупное деревянное парусное судно, на котором поместилось бы человек триста, не то, что пятьдесят с лишним. Массивные мачты из красного дерева, казалось, прорезали низкие чёрные снежные тучи. По палубе в пальто разгуливали матросы-иностранцы, дожидавшиеся капитана. Ночной мрак прорезали яркие фонари.

— Команда, — громко обратился капитан. — Защищай народ любой ценой! Нашей задачей является доставить северян в Корону в целости и сохранности. Пусть Властитель Норш гордится нами!

Стая волков с оскалившимися существами в составе, как лавина, сходящая с гор, понеслась за толпой. Поднялся шум, и здесь уже каждый понёсся к кораблю без разбора.

Заметив, как пять человек, отделившихся от товарищей, отдалились от общей группы, тройка с ружьями прикрыла их спины и стала палить в догоняющих волков без разбора. Как только первая тварь рухнула замертво, стая поняла, на кого необходимо напасть первым, и устремилась к стрелявшим. Не успели те и перезарядить охотничьи ружья, как их повалили на лёд, а острые, как шипы розы, клыки вонзились в плоть, прогрызая шубы, но не доспехи. Один из поваленных волком воспользовался моментом и изо всех сил вдарил безмозглому существу по морде, лишив того чувств. Но не тут-то было – до господина добрался следующий саблезубый волк, в этот раз впившийся в лицо.

Бегущий впереди Вилли заметил, как жители Мортема начали редеть. Кто-то отставал и становился жертвой ненавистным к людям животным, а кто-то поскальзывался или повреждал ногу и не мог двигаться дальше. Большая часть солдат располагалась по бокам толпы и успешно отстреливалась от врага, однако особой пользы это не приносило – волки всё прибывали и прибывали. Льдина наполнилась душераздирающими криками, запахло палёной шерстью и кровью. Корабль продолжал приближаться, и с палубы уже заприметили попавших в беду капитана и его команду – с десять человек, проскользивших по опущенной к земле канатной лестнице, уверенно направились на помощь.

Из пятидесяти жителей Мортема осталось около сорока, а у ещё живых членов команды закончились свинцовые пули и порох. Вилли, следовавший за Холли и её рыдающей матерью, вдруг осознал, что как минимум половина стаи пропала из виду – она задержалась в метели и принялась грызть свежие косточки растерзанных. А в это время как минимум четыре громадных туши навалились на мужчину в возрасте, упавшего в двадцати футах от толпы. Звери наступали и уже готовились напрыгнуть на задние ряды с целью поживиться беззащитными людишками. Капитан не справлялся с натиском.

Внезапно Вилли остановился и развернулся в совершенно иную сторону. Холли почувствовала, как друг исчез из виду и обернулась на отставшего Вилли, крикнув:

— Скорее, Вилли! Волки уже на подходе! Корабль совсем рядом!

Но Вилли не последовал за подругой, и Холли скрылась в снежном буране, как и остальные люди. Четверо самых устрашающих тварей, насладившись стариком, вскинули морды и уставились кровавыми зрачками на свежего и вкусного мальчишку.

Где-то там, у борта корабля, закричала его имя Холли, однако Вилли остался стоять и смотреть на безликие тени убегающих прочь жителей Мортема: на Холли с её перепуганной матерью, капитана с командой, приплывших с иного материка и остальных. Где-то рядом послышалось дикое рычание.

Одинокий мальчишка поднял голову к серому небу и с непонятно откуда появившейся завороженностью уставился на метель. Снег всё так же, как и раньше, падал вниз, закручивался на ветру и кружился в замысловатом танце. Вилли захотел посмотреть на Холли ещё раз, но уже не смог двинуться, так как шея мальчишки онемела, словно горячая кровь, протекающая по жилам, застыла. Вот она – снежная лихорадка. Она полностью завладела мальчишкой.

Тогда Вилли оставил попытки посмотреть на убегающих к кораблю, успокоился, подумав:

“Наверняка, это всё к лучшему. Холли и иные горожане попадут на корабль и уплывут туда, где будет тепло и безопасно. Они начнут новую жизнь и проживут долго и счастливо, а я... А я останусь здесь. Зачем мне туда плыть? Разве есть лекарство от того, что не до конца ясно людям? Никто мне не поможет”.

Незаметно сам для себя Вилли всхлипнул. Он спиной чувствовал, как десятки когтистых конечностей скачут по сугробам к нему.

— Интересно, — выдавил разочарованно мальчишка. — Когда же наконец перестанет падать этот гадкий снег?

Парусный корабль, оставленный у толстой льдины и качающийся на ледяной глади океана, принял на борт около трёх десятков выживших. На борту уже находились члены команды, зарядившие охотничьи ружья и ставшие палить по подбирающимся к корме зверям. Спасительный корабль расправил серые парусные крылья и спустя час отплыл в неизвестном направлении. Новые пассажиры вместе с капитаном и его смелой командой спустились в трюм и уселись на ночной перекус, который уже остывал в чугунных котлах. Жители Мортема, избежавшие страшной участи, расслабились и поведали чужестранцам об ужасе, происходившем на протяжении круга, после чего капитан приказал больше не бояться, ведь там, куда они направлялись, опасности не предвиделось. А Холли стояла на палубе и всё оглядывалась назад в поисках друга.

Но никакого друга уже не осталось.

На следующий день, под утро, перестал падать снег.

Ведите себя прилично.

"Кто такие снобы? Это в первую очередь такие люди, которые забыли, как верить в лучшее".

Мистер Блэки не жил, а существовал. В городе, полном дураков, бездельников и глупых мечтателей, безудержно пытающихся доказать всем, что мир вокруг чудесен и ярок.

Правда, так думал сам мистер Блэки, ненавидевший весь белый свет за исключением, конечно, его драной, истощённой от недоедания кошки, кормить которую хозяин и не собирался.

— Если хочешь продолжать обитать в моей квартире, — повторял он сварливым голосом, — то научись искать себе еду неуклюжими лапами. Лишние рты мне не нужны.

И мисс Сварли, как звали ту отвратительную, грязную и драную оборванку, слушалась старика. Раз в пару дней её выпускали из подъезда, на улицу, где она ловила жирных мышей или воровала рыбу с ближайшего прилавка морепродуктов. Бедный продавец, не уследивший за товаром, даже не бросался в сторону облезлой кошки, потому что знал, кому она принадлежит и в какой квартире она проживает.

Мистера Блэки боялся каждый. Долгие круга он работал в адвокатской конторе "Смягчающие обстоятельства" и знал законы до малейших точностей. Однако теперь старик Блэки не работал адвокатом: его вышвырнули с работы за шкирку из-за неподобающего отношения к дражайшим клиентам.

Когда-то господин желал защищать беззаботных юнцов от несправедливых наказаний, но любовь его к работе погасла. Невиновные посетители конторы превратились в мерзких преступников: воров, убийц, умышленно совершающих свои деяния. В последние полкруга работы в суде ни один клиент мистера Блэки не избежал достойного наказания. Наоборот, срок заключения подозрительно увеличивался минимум в два раза, а адвокат лишь разводил руками – "мол, ничего не могу поделать, всё решил господин судья".

Итак, мистер Блэки не жил, а существовал. Это мы с вами, надеюсь, усвоили. Казалось бы, как может ходить по земле такое недоразумение, полное желчи и липкой жёлтой серы, забившейся в ушной раковине, готовое оскорблять прохожих со слюной у рта и распылять свой змеиный яд на прохожих? О-о-о, а это уже отдельная комедия.

Утро мистера Блэки начиналось в пять утра. Без разницы, будь то будний день или выходной. Очнувшись от кошмара и сжав ладонью правой руки неистово бьющееся сердце, старик выпивал стакан воды, поставленный у его койки ещё с вечера. Он не замечал разницы в привычной воде и той, которая находилась в стакане, потому что не обращал внимания на вкус питья или еды. Если бы только мистер Блэки узнал, что по ночам ту воду после позднего ужина крысой лакает мисс Сварли, то он швырнул бы стакан об стену, а саму мисс Сварли в вечно распахнутое окно четвёртого этажа.

Затем мистер Блэки разминал суставы: для начала он тянулся прямо в койке, в которой едва помещался благодаря излишнему росту, отчего его левую икру прошибали судороги, после старик поднимался на ноги и подходил к рабочему столу, склонялся над ним и крутил ручку граммофона, приводя механизм в движение. Под мелодию, исполняемую леди за семьдесят, мистер Блэки пританцовывал, притоптывал ступнями, тем самым заставляя проснуться соседей снизу и сверху.

— Противный, мерзкий мир, — криво подпевал мужчина в возрасте. — Никогда тебя не любил! Кому нужны глупые слова, когда на плечах своя голова-а-а?

Мисс Сварли, только замечая ежедневные танцы хозяина, пряталась под койку, чтобы на неё ненароком не наступили. А такой случай был, и не раз.

Сегодня утро мистера Блэки ничем не отличалось от прошлых.

Завершив спонтанные дёрганья и дрыганья, мистер Прыщавый-Нос-Блэки отправлялся в узкую умывальню. В углу было темным-темно, но огарок свечи хозяин квартиры не зажигал – ему не нравился свет. Мистеру Блэки в принципе не нравилось солнце и его лучи: и кто только придумал подобную пакость?

Зубы мистер Блэки не чистил. А зачем, спрашивается, ему это нужно? К тому же зубная паста, последнее изобретение учёных, стоило под десяток серебряных монет. Вместо пустой траты денег старик каждое раннее утро, которое некоторые ещё называли ночью, вытаскивал из пустой банки для огурцов зубную нить, которой насчитывалось несколько кругов. Она постепенно истончилась и часто рвалась, однако мистер Блэки умело завязывал узлы. Проведя нитью по пожелтевшим зубам, владелец квартиры сделал очередной глоток из стакана с водой, прочистил горло и сплюнул в раковину.

За скудным завтраком мистер Блэки откровенно скучал. Мисс Сварли, как добропорядочное животное, не мяукала, а газет с новостями старик не покупал. Разве его волнует то, что случается с другими?

Кто-то постучался в дверь – это принёс письмо с нынешней работы скоростной почтальон. Ознакомившись с содержимым тёмно-зелёного конверта, Блэки дожевал возможно просроченную еду и завершил завтрак.

Далее мистер Блэки приоделся: накинул поверх потрёпанной рубашки, покрытой сплошными катушками, серое, как и его жизнь, пальто и шляпу-цилиндр и покинул квартиру, заперев печальную мисс Сварли за дверью. Повернув ключ в замочной скважине, старик раза три подёргал за ручку – вдруг не заперто – и стал медленно спускаться на первый этаж.

Там почти никого не было в такую рань, только усталая и, возможно, усатая консьержка похрапывала на рабочем месте. Практически пройдя мимо консьержки без писка, мистер Блэки почувствовал, как его ноги разъезжаются, а сам он падает на живот.

— Швондер меня загрызи! — ругнулся он, поскользнувшись на скольком полу. — Что за беспредел?!

Сладко дремлющая консьержка, перемывшая все полы в доме, подскочила на кресле и, нахмурившись, смерила насмешливым взглядом валяющегося старика.

— Никто не шастает по этому дому в такую рань, — без настроя спорить заявила работница. — Если город и проснулся, но точно не в этом здании.

— Тебе платят деньги, чтобы ты следила за чистотой и безопасностью жильцов, — фыркнул мистер Блэки. — Если полы хоть ещё раз будут мокрыми, я пожалуюсь в соседский совет, и тебя уволят. Ты – прислуга!

— Тьфу на тебя! — надоел старик консьержке, ухватившейся за швабру. — Ну, я тебе покажу прислугу!

Она вскочила с кресла и кинулась к мистеру Блэки, намереваясь шибануть его грязной тряпкой с конца палки, но тот выскочил на улицу и придержал входную дверь спиной, чтобы старуха не выбежала за ним на улицу.

— Вот же дрянь! — усомнился жилец квартиры на четвертом этаже. — Завтра же её отсюда выбросят, как остатки воска от погасшей свечи.

Посильнее укутавшись в пальто, мистер Блэки прошёл мимо вскинувшего брови продавца рыбой, который только что раскинул прилавок напротив дома, в котором ютился Блэки.

Это был период между концом осени и началом зимы: когда снег ещё не выпал, но находиться снаружи уже считалось вещью пренеприятной. Солнце поднималось над светлым горизонтом, а улицы постепенно оживлялись. Именно это и ненавидел старик, волочивший ноги из последних сил: скоро гомон и отвратительный шум заполнит город. Ни минуты покоя, ни секунды комфорта.

В одном сквере, мимо которого проходил мистер Блэки, смеялось четверо или пятеро детей. Они играли в мяч и восхищённо кидали его друг дружке, пинали круглую штуку. И вот в моменте мяч отлетел не одному из парнишек, а прямо под ноги ворчливому старику.

— Сэр, простите за то, что потревожили вас, — протянул кое-кто из лохматых мальчишек, подскакивая к мячу. — Мы не хотели помешать вашему передвижению.

Однако мистер Блэки разозлённо опустил ногу на мяч, отчего ребёнок возмутился:

— Что вы делаете? У вас нет денег на собственный мяч из кожи ингридского буйвола?

Старик поднял подбородок и лицемерно заявил:

— Вы слишком глупы, чтобы понять этот мир. Ваш разваливающийся мозг даже не представляет себе, как жить без развлечений.

— Я не понимаю, — прищурился подросток. — Вы вернёте нам мяч или нет?

— Конечно же, нет, наглец! — отрезал мистер Блэки.

Он попытался раздавить круглую штуку, однако она так просто не поддалась. Мальчишка догадался, что прохожий пытается сделать и накинулся на старика с целью вернуть мяч. Его друзья посмеивались в стороне, наблюдали за ситуацией с безопасного расстояния.

— Отдайте мне! — вспылил мальчишка, пиная мистера Блэки под зад, но тот откинул ребёнка локтём.

Осознав, что сам Блэки не способен раздавить мяч, он вцепился в него отросшими ногтями и швырнул предмет, развлекающий детвору, на проезжую часть, где мяч лопнул под колесом проезжающего мимо автомобиля.

— Поймите наконец, что мир – не место для невсамделишных ребяческих затей. Жизнь – это худшее, что может быть с человеком, а вещи, случающиеся вокруг вас – лишь декорации, отвлекающие от серости и зла, неумолимо спешащего к вам и выжидающего, когда вы почувствуете себя комфортно.

И, фыркнув, старик поволочил ноги дальше, оставляя ребёнка со слезами на щеках и его беспомощных друзей, стоящих в сторонке.

Выбравшись на одну из самых широких и оживлённых улиц под названием Фринлорд, мистер Блэки заслышал поющие женские голоса. Признаться, мистер Блэки обожал музыку, но только ту, которая включалась по его граммофону изо дня в день. Остальное старик терпеть не мог. Его не волновали чужие вкусы или иные мнения, он до точности знал, что прав в любых своих действиях и что другие песни – бред сивой кобылы.

— Вышла из дома, поймала ковбоя и поскакала на запад! — лепетал хор уличных певичек за сорок.

Они носили легкомысленные голубые платья и пели ещё более легкомысленную ширпотребщину.

— Оседлала кобылу, промчалась по полю и станцевала вальсо́нес! Такая вот сладкая сказочка, такая смешная исто́ричка!

Только обратив внимание на трёх дамочек, мистер Блэки уже понял, что не промолчит. Надо же, какие, однако, до безумия тупоголовые горожане обитают рядом с ним!

— Чего вы добиваетесь? — прервал пение, помахав перед исполнительницами ладонью, старик. — Вот признайтесь, вы размягчаете мозг окружающих?

Уличные артистки с недоумением переглянулись между собой.

— Вам что-то надо? — мило осведомилась первая.

— Вам что-то нужно? — с напором уточнила вторая.

— Коль нет, убирайтесь вон! — подвела итоги третья.

— Хватит петь, пока я с вами разговариваю, — просварлил мистер Блэки. — Вижу, что вы мечтательницы. Хотите богатства из ничего, шныряете по переулкам, горланя бред для дурочек, и бессмысленно мешаете мне жить?

Дамочки чуть не расхохотались от жалких предположений прохожего.

— Мы не требуем денег за пение, господин, — сообщила первая. — Это благотворительность. Мы желаем, чтобы вокруг витало сладкое ощущение радости!

— Вот как? — оскалился мистер Блэки. — Не думаю, что здешний служитель закона поверит вам на слово, я-то с ним знаком лично. Валите прочь отсюдова, не надо дурить народ.

— Какой хам! — возмутилась вторая.

— Что за скудный людишка! — выразила протест третья.

— Не скудный, а образованный и сосредоточенный на серьёзных вещах, — поправил мистер Блэки. — Пшли с дороги!

И пожилой мужчина потопал вперёд, где прямо напротив него раскинулось среднего размера здание с белыми колоннами. Крупная табличка на крыше заведения уверяла, что это адвокатская контора "Смягчающие обстоятельства". У входа пристроились четыре лавочки, уже занятые посетителями, ждущими открытия, а перед лестницей на постаменте "росло" мраморное деревце, привлекавшее клиентов сильнее, чем качество оказания услуг. На удивление мистера Блэки, статуя ещё стояла, хотя буквально неделю назад он подговорил какого-то школьника разбить его назло руководителю конторы. Разозлённый старикан приблизился к единственной парадной лестнице, ведущей внутрь, и в сердцах плюнул на неё, чем привлёк взгляды голубей, отвратительных разносчиков болезней.

Покинув обитель лжи и бессмысленных надежд, господин в возрасте практически подобрался к зданию, в котором работал. Правда, его отвлек некто, усевшийся прямо на дороге. Им оказался бедняк в чёрных солнцезащитных очках. Из рук нищий не выпускал картонную табличку с надписью "Помогите слепому. Вы способны видеть красоты и все цвета радуги, а я просто надеюсь выжить". У ног лежала консервная банка с десятком бронзовых и серебряных монет.

Мистер Блэки сразу раскрыл план безработного. Безусловно, он обманывал горожан и всё прекрасно видел сквозь плотные чёрные линзы. Как нищий может быть слепым, если он сумел написал на картоне какие-то фразочки? Почему бы ему не снять очки и не посмотреть на мир таким, какой он есть? Люди не должны выкидывать деньги на мошенников, давящих на жалость, и это ясно каждому.

Подойдя к попрошайке, мистер Блэки остановился.

— О, спасибо вам за помощь, сэр, — заранее поблагодарил мошенник старика, однако тот не планировал что-либо жертвовать попусту.

Он поднял с каменных плит консервную банку и высыпал из неё монеты себе в ладонь. Откинув банку куда глаза глядят, мистер Блэки изрёк:

— Ни один мошенник в этом городе не сможет обворовывать горожан, пока есть я, хранитель справедливости! А теперь забирай свой мусор и картонку и вали отсюда!

Бедняк негодующе задышал. Он встал на колени и принялся шарить около себя, но не мог найти банку с монетами.

— Что вы наделали?! — в отчаянии завыл он. — Я никого никогда не обманывал, я ведь по-настоящему слепой!

Но мистер Блэки терпеть не мог жалость и бездарностей, давивших на неё. Уж он-то знал точно, когда ему лгут.

— Сколько обманщиков я повидал на своём веку, — бросил напоследок он. — И ты определённо худший из них. Как тебя только ещё не задержали служители закона?

Наконец, дойдя до конца улицы, он пересёк мост, нависающий над искусственной рекой, и зашёл за высокие чёрные ворота. Именно за ними он работал в данный момент.

Серое безрадостное здание служило пристанищем для преступников. Точнее, в нём они содержались в клетках, из которых просто так не выбраться. Местная тюрьма Леннс являлась одним из филиалов знаменитой тюрьмы Локд, где содержали особо важных противозаконников. Когда мистера Блэки уволили из адвокатской конторы с позором, тот даже не задумывался, куда отправится дальше, потому что уже знал. Его призвание – не допускать поблажек нарушителям законов. Спустя неделю старика (тогда ещё крепкого мужчину) приняли на работу охранником в тюрьму Леннс, в которой не хватало надзирателей. Кому угодно обитать в подобной атмосфере с утра до вечера или с вечера до утра? Постоянные драки, безумные крики и вопли – противнее только кончина какого-нибудь заключённого. Но мистеру Блэки нравилось следить за нарушителями, он испытывал слабость к наказаниям за неповиновение, ведь именно он решал, что сделать с личностью за решёткой, решившей оскорбить его или сбежать из камеры. Десять жёстких ударов хлыстом и перевод в комнату без окон отбивали какое-либо желание спорить и доказывать свою точку зрения.

Переодевшись в фирменную форму с бейджиком "Вредли Блэки, глава дневного охранного отдела тюрьмы Леннс", старик отправлялся на обход территории. Осмотрев храпящих и сопящих пленников и не отметив ничего подозрительного, господин вышагал в комнату охраны, в которой бодрствовали младшие охранники – кто-то жевал булочку с капустой и мясом, кто-то читал ещё вечернюю газету и попивал кофе, заложив ногу на ногу.

— Расслабляетесь? — заворчал Вредли, внезапно зайдя в комнату.

Один из работников подавился напитком – слишком неожиданно наведался начальник.

— Ни в коем случае, сэр, — ответил кто-то из четырёх стражников. — Мы готовимся к завтраку. Сами прекрасно понимаете – придётся надевать на всех наручники и вести преступников в столовую. Нам самим нужны силы, чтобы подавлять драки.

— Драки, драки, — пробурчал мистер Блэки. — Дубинкой по башке зачинщику, и закончится любое столкновение. Но я пришёл по делу.

Начальник смерил жующего булку охранника, и последний, сглотнув, положил остаток от выпечки на стол и обратил внимание на Вредли.

— Примерно через пятнадцать минут к воротам прибудет грузовик леннов. По данным, которые я получил в утреннем письме, в кузове связаны двое – убийца и вор. Примите их и отправьте в общую камеру под седьмым номером. Вам ясно?

Трое кивнули, но четвёртый не согласился. Он робко вскинул руку, словно старик работал вредной учительницей догородского языка, и поинтересовался:

— Но вы же обязаны расписаться за принятие пленных, так что вы идёте с нами. Разве не так?

— Откуда ты это знаешь? — поморщил нос Вредли, прищуриваясь. — Следишь за мной?

— Что вы, сэр, — смутился страж. — Я отправляю вам письма, вы забыли?

Мистер Блэки задумчиво почесал подбородок и хмыкнул:

— Я не запоминаю бесполезных людишек. К тому же кого волнуют авторы писем? Нечем гордиться.

И Вредли удалился в кабинет. Спустя пятнадцать минут старик и четверо работников вышли встречать грузовик, который приехал с опозданием на целых шесть минут.

— Где тебя носило, водила? — просварлил мистер Блэки. — Следи за расписанием и приезжай в срок, пока я не пожаловался на тебя.

— Так точно, господин-начальник, — съёжился широкий костью в области талии управляющий грузовиком. — Но я не виноват, что автомобиль заглох с утра пораньше.

— Наплевать, — плюнул Вредли. — Моё слово – закон для тебя. А теперь вытаскивай преступников. Пора отправить их в металлическую конуру для таких собак, как они.

Для начала водитель открыл наблюдательное окошко, чтобы удостовериться, что пленники находятся без сознания. Их, как буйных особ, напичкали снотворным, чтобы они заткнулись, и лекарство, к счастью, ещё не прекратило действовать. Двоицу без проблем закинули в камеру, а мистер Блэки расписался, что принял преступников. Грузовик покинул территорию тюрьмы.

День пролетел незаметно.

На обед мистер Блэки потребовал у повара гигантскую тарелку горохового супа с хлебом и киселём. Начальник охраны проголодался, и ему не стали отказывать даже в добавке.

Во время скучного обхода пленных после того, как те поели (обед прошёл без спонтанных мордобоев), Вредли, подойдя к общей камере №7, стал свидетелем следующего разговора.

— Они арестовали меня ни за что! — шептал первый. — Я просто украл лишнюю буханку хлеба, чтобы мои дети наелись вдоволь. Ты не представляешь себе, тот хлеб уже начинал плесневеть с одного конца, а продавцу стало его жалко!

— А я о чём? — вторил второй. — Современные законы – сущий бред. Меня обвинили в убийстве собственного брата. Ты представляешь? На самом деле он напился и разбился, выпав из окна с высоты пятого этажа. Я же вызвал медиков, а дурында-соседка распустила слух о том, что якобы я столкнул его.

— И здешние охранники – что с них взять? Дуболомы, которые ничего не понимают. Им подписали бумажку с обвинением, так они тут же исполняют приказания! Какой ужас.

— А ты видел мистера Гнилую-Морду? — не умолкал второй. — Бродит по коридорам и цокает на всех. Сноб, да и только.

— И не говори. Я думаю точно так же. И ещё начальник, называется. Сморщенный урод. Уверяю тебя, это он тут всеми командует. Обслуживание на нулевом уровне. Даже супа кому-то не хватило на обеде – он остался голодным.

Мистер Блэки с неприятной миной вышагнул к камере и встал перед решёткой. Двоица вздрогнула.

— Вы смеете сомневаться в моей компетентности, подонки? — оскалил Вредли кривые зубы. — Тут даже у стен имеются уши.

Оба преступника вскочили с коек, вцепились в стальные прутья и постарались ухватить старика за грудки, но тот пугливо отшатнулся.

— Выпусти нас! — потребовал один из них. — Мы ничего не сделали!

— Все вы так говорите, — мудро изрёк мистер Блэки. — Но за злодейскими деяниями следует достойное наказание. Не так ли? Пожалуй, я назначу вам сеанс выправления мозгов на следующее утро.

— Это мы ещё посмотрим, — напоследок бросили противозаконники.

Вернувшись в кабинет, старик схватился за писательную скрижаль и лист бумаги, чтобы написать следующее распоряжение: "на следующий день выпороть пленников, содержащихся в общей камере №7".

С того момента во время смены ничего особо важного не произошло. Когда рабочий день закончился, мистер Блэки и четверо его подчинённых под покровом темноты передали управление безопасностью тюрьмы пятерым иным господам, Вредли покинул территорию "Леннса". Отдалившись на сотню футов, он застыл от неожиданности.

Со стороны тюрьмы донеслась сирена, уверявшая, что кто-то устроил побег.

— Слабые существа! — выругнулся старик. — Только покинул пост, а тут наметился побег!

Однако возвращаться назад мистер Блэки не планировал – уже не его проблемы. Спрос будет не с него.

Выйдя на шумную прежде улицу, Вредли не заметил ни человека. Безлюдный пустырь, как сказал старик в мыслях. Фонарщики уже давно зажгли фонари, но не все.

Излишнее волнение заставило Вредли безвольно сжаться. Он краем глаза замечал таинственные тени, шмыгающие туда и обратно, но никого не было в округе. Практически наступила гнетущая ночь.

— Предлагаю первого встречного, — послышалось вдруг позади.

Мистер Блэки дёрнулся от неожиданности и заскочил за белую колонну здания, мимо которого он проходил. Двое неизвестных в серо-чёрных тюремных робах тяжело дышали и быстро шли в сторону, в которой затаился Вредли.

— Я не готов обворовывать прохожих! — не успокаивался первый из двоицы. — Я не преступник!

— Да что ты? — словно змея шипел второй. — Мы теперь беглецы, а это значит, что нас станут искать. Домой нам нельзя ни в коем случае, там будут искать в первую очередь, поэтому придётся обитать рядом с бедняками. К тому же уже осень, и с каждым днём будет всё промозглее и промозглее. Ты замёрзнешь и помрёшь.

— Убедил. Помирать я точно ещё не планирую. Мне ещё семью прокормить надо.

Мистер Блэки захотел выглянуть из своего укрытия. Так он и поступил, однако сумел разглядеть только две тени без лиц.

— Кто здесь? — воскликнул второй, уставясь на силуэт головы Вредли.

Только осознав, что двоица его заметила, старик сорвался с укромного места, как его тут же повалили на асфальт.

— Стоять, папаша, — прогнусавил второй. — Нам необходима твоя одежонка.

Первый с любопытством присвистнул.

— Эй, да ты только посмотри! Это же тот самый урод, который расхаживал по тюрьме как надутый индюк!

— Мистер Гнилая-Морда, — припомнил второй. — Назвал нас подонками. Так что же теперь? Кто из нас кто?

— Именем закона вы арестованы! — выкрикнул от страха мистер Блэки. — Вы имеете право хранить молчание!

Старику отвесили звонкую оплеуху. Тот, отвыкший, что кто-то имеет силы, чтобы его тронуть, вытаращил зрачки.

— Преступники в очередной раз доказали, что они преступники, — брызнул слюной мистер Блэки. — Гадкие паршивцы! Вы пожалеете!

Двоица наклонилась над распластавшимся на асфальте стариком, и второй преступник промолвил:

— Ты ведь верил в то, что мы настоящие противозаконники. Так что же ты трясёшься? Боишься нас?

Мистер Блэки не в силах терпеть вскочил, но его уложили обратно ударом по носу.

— Ведите себя прилично! — истерично завопил Вредли. — Отцепитесь от меня и сдайтесь! Всё равно вы заслуживаете гнить в тюрьме до самой вашей смерти!

Тут первый преступник не вытерпел и пнул старика в голову. Мистер Блэки постарался как-то оскорбить двоицу, но захрипел от боли и потерял сознание. Из носа вытекла струя крови.

— Снимай с него пальто! — приказал второй. — Пока он всё не забрызгал своей кровью. Каждому по ботинку!

— Чуть штаны мои! — плотоядно добавил первый. — Мои щиколотки замёрзли. Ненавижу осень!

Завершив дела, преступники покинули улицу. Старик без пальто, шляпы, туфель и рубашки в одних подштанниках остался лежать в луже свежей алой жидкости. Поздний вечер сменился на прохладную ночь, а прохладная ночь на раннее утро. Утро, когда на асфальте нашли мёртвое тело.

***

Кто-то с вытаращенными глазами уставился на мистера Блэки сверху. Затем, судя по топоту ног, подбежало ещё не менее десяти-двадцати зевак.

— Не может быть этого! — с искренним недоумением произнёс старушечий голос. — Это же хрыч Блэки. Вот дела!

— Вы с ним дружили? — поинтересовался кто-то из толпы.

— Не дай Великий Влас, — махнула рукой пожилая женщина. — Я работаю консьержкой в доме, в котором находится его квартира. Прошлым утром он нагрубил мне и пригрозил, что потребует моего увольнения. А с ним кто решит спорить? Я уж и вещички собрала, но вот как всё вышло.

Десятки лиц с интересом обступили мёртвое, полуголое тело старика. Где-то уже виднелись фотоаппараты репортёров и журналистов.

— Это же тот странный дед, который вчера швырнул твой мяч под колёса машины! — заметил мальчишеский голос.

— Вижу и без тебя, — грубо ответили ему. — Выживший из ума пенсионер, что с него взять? Получил по заслугам.

Где-то в сорока футах от мертвеца послышалось радостное пение уличных артистов.

— Проявите уважение, дамы! — шикнул кто-то. — Здесь мистера убили!

Кто-то охнул, пение прекратилось. Дамочки, обожающие музыку, приблизились к толпе зевак.

— Не может быть! — ужаснулась одна из певичек. — Это он нам вчера запретил петь на улице! Был человек – и не стало его.

— Какой-то он бледный, — брезгливо отметила вторая женщина. — Больной что ли?

— Вот урод, — заявила третья. — Наверняка кому-то снова угрожал!

К зевакам медленно подкралась ещё персона. Бедняк-слепец услышал бурное обсуждение и пришаркал на звук.

— Что это у вас тут стряслось, люди? — спросил он. — Серьёзное что-то поди?

— Да какой-то старик помер, — сообщили ему хором. — Не шатайся тут, а то на тело налетишь ещё.

— Да я уйду, уйду, — закивал слепой. — Только помогите монеткой на пропитание, уважаемые. Вовек не забуду вас.

На улицу въехал автомобиль, клаксонирующий, чтобы его пропустили поскорей. Как только машина остановилась, двое в зелёной форме прикрикнули:

— А ну разойдитесь! Чего столпились?

Ленны, стражи порядка, прикатили на место преступления и разогнали всех, кроме консьержки. Та оправдывалась, что ей пора на работу, но её задержали. Через полчаса к мертвецу приехали люди из морга и четверо крепких мужчин в одинаковой одежде.

— Это наш начальник, Вредли Блэки, — ошеломлённо пробубнил охранник с тюрьмы Леннс. — Кто бы подумал!

— Мы закончили смену, передали её ночным, а там вроде побег устроили. Кто-то проник внутрь и взломал замки нескольких определённых камер.

— Не важно, — перебили их ленны. — Личность его подтвердили, на этом всё. У убитого имелись родственники?

— Нет, конечно, — вякнула консьержка. — Кому сдалось это чудо?

Приверженцы законов записали что-то в блокнот.

— А дети или жена?

Старушка отрицательно помотала головой.

— Не слышала, чтобы он кого-нибудь ценил или любил кроме себя.

Тело увезли, работники из тюрьмы убрались сообщать высшему управлению о смерти начальника, а ленны с консьержкой отправились в дом, в котором существовал когда-то Вредли Блэки. Соседи каким-то образом прознали о смерти старика, и уже караулили у двери квартиры.

Когда же ту хлипкую дверь вскрыли, особо ранимые личности охнули и покинули подъезд. У самого порога лежала издохшая от голода кошка.

Да, странная штука, смерть. Она является за нами незаметно, словно маньяк, выпрыгивающий из подворотни, и её, увы, не прогнать, только пригрозив ей указательным пальцем или оскорбив, как никого ещё раньше не оскорбляли. Её не волнует презрительное мнение горожан, а также проливной ливень. У смерти, так сказать, всегда найдётся зонтик, снегоочиститель, моторная лодка и, что разумеется, пожарная лестница, чтобы добраться до вас.

И, глядя на распластавшегося на асфальте мистера Блэки, можно понять, что его судьбе не стоит завидовать. Большую часть жизни он провёл в неведении, потерял веру в людей и стал жить в тёмном уголке, как подвальная крыса. Если посмотреть с другой стороны, старик считал, что совершает хорошие поступки – спускает незнакомцев с неба, желает донести истинную правду. Но правда жизни заключается не в том, чтобы испытывать неприязнь к прохожим, ненавидеть людей, которым не повезло или с которыми случились непредвиденные обстоятельства. Не нужно ненавидеть людей, мечтающих найти любовь всей своей жизни, достигнуть особой цели или попросту обрести искреннее счастье. Правда жизни не таится в центре мрачного и невероятно пустого беспросветного мирка. А вот в чём именно она заключается и где скрывается, дорогой мой читатель, вам предстоит понять уже в собственной истории с исключительно счастливым финалом.

И помните, что о Вредли Блэки никто после смерти не вспоминал. Он остался один-одинёшенек в холодной могиле. Навсегда.

Самое грустное существо.

В пропитанном безысходностью парке стоял грустный человек. Он стоял там просто потому, что хотел. Ему не надо было спешить, бежать на работу или домой, в жизни он не желал ничего такого, чего желали иные, ординарные люди. У этого человека не было рук. Он был слеп на правый глаз и не имел денег, чтобы купить себе монокль. Он был одинок. Практически одинок.

Было пасмурно. Небо заволокло громадными, набухшими тучами, грозившими упасть на город и придавить несчастных прохожих. Лил дождь. Его многочисленные тяжёлые капли касались земли, плеч, шляп, они залезали в раскрытые по случайности и забывчивости рюкзаки и саквояжи, барабанили по железным крышам, смешивались со слезами горечи и радости. Светлыми резкими лучами окрашивалось небо. Ветки, паутины молний врезались в землю и в то, что находилось на ней.

Мрачные деревья безмолвно склонились, опуская тени на тротуары, пожелтевшую траву и шелестящие оранжевые ковры опавших листьев. Местами растительность в парке отсутствовала, словно её неравномерно побрил великанский цирюльник-самоучка. Порывы ветра сбивали редких прохожих с ног, несправедливо выворачивали зонты и уносили их ввысь, откуда те уже не возвращались к хозяевам.

Я сидел на скамейке, когда полил дождь. Я приметил странного человека, стоявшего в парке ещё пару дней назад, когда прогуливался по нему. Я редко бывал в местном парке “Хеменгион”, но теперь приходил в него хотя бы раз в два дня. Дело в том, что недавно в больнице мне выдали целый список с различными таблетками и пилюлями и посоветовали проводить время под дождём. Оказалось, что я подхватил меланхолизм – опасную болезнь, способную постепенно лишить людей рассудка и заставить их думать о неумолимой смерти. Именно поэтому я по целых три раза в сутки выпивал препарат, вызывающий щекотку в подмышках, читал сборник анекдотов от снобов и по утрам прожёвывал таблетку "Ухахата Грымзы", позволяющую смеяться над всем, что творилось вокруг. Признаюсь вам честно, весьма неприятно смеяться женщине, соседке из ближайшей к вам квартире, в лицо в то время, как она отчитывает вас. Кто же знал, что прошлой ночью она, устроившись за стенкой от вас, вместо сна слушала шутки, которые вы читали вслух.

Между деревьями пролегал скромный пруд, в котором отражался хмурый небосвод. Утки, часто плавающие там, спрятались в разросшиеся кусты терновника. Где-то рядом с прудом и тремя плакучими ивами, прибивающимися к земле из-за тяжелых ударов дождя, я заметил деревянный чайный ларёк, специально поставленный в парке, ведь в нём, блуждая по извилистым тропкам, окружённым разросшимися елями и слабенькими дубами, людям иногда хотелось выпить горячего чая. Внутри него сидел молодой парнишка в окулярах, неуклюже поеживающийся от пугающих раскатов грома. За его спиной на огне в котелке грелся чай, который там и продавался.

С охом поднявшись со скамейки, я, прикрывшись осенним пальто от падающих с неба капель, подскочил к ларьку под небольшой клочок крыши, под который не затекала вода.

— Хорошая погодка сегодня выдалась, юный сэр, — отсалютовал я, снова надевая пальто так, как это подобает джентльмену.

— Отвратительная, — признался парень в пиджаке, поднимаясь с наскоро сколоченной кем-то табуретке.

Он был одет в серый пиджак и в такого же цвета рубашку и брюки, выглядел так называемой серой мышью, что всяким образом старается остаться незамеченной в черно-белой повседневной обыденности.

— Чаю, мистер? — предложил он, махнув головой в сторону котла с кипятком и баночек с травами, фруктами и ягодами. — Могу догадаться, что в эту промозглую погоды вы, должно быть, слегка подзамерзли.

— О-о, благодарю вас, — улыбнулся я искренней улыбкой. — Не откажусь от тёплой чашки, ведь я не уйду отсюда до самого окончания грозы.

— Почему же? — поинтересовался работник, оборачиваясь и захватывая чистую или не совсем чашку в ладонь. — Ждёте здесь кого-нибудь?

— Нет, что вы, — усмехнулся я. — Весьма неожиданно у меня нашли меланхолизм, поэтому я и обязан гулять под дождём, чтобы выздороветь.

— А это не заразно? — покосился на меня парень, зачерпнувший горячую воду из чугунного котелка. Его окуляры запотели от пара, устремившегося вверх.

— Не бойся, не заболеешь, — хохотнул я. — Меланхолизмом заражаешься в результате чтения слезоточивых книжонок и прослушивания душераздирающих аудиодрам вперемешку с песнями о забытой, словно пыльная ненужная вещь, любви по граммофону.

— Так какого вам чая, господин? — уточнил юнец. — С черносливом, лимоном, персиком с ферм Ингрида или с голубикой? Это наши лучшие вкусы.

— А есть ли у вас мята с малиной? — вопросил я.

— Конечно, — кивнул парень и направился к банкам с засушенной малиной. — Кстати, а почему именно такой вкус? Не такой, как у всех? Вам также прописали этот чай?

— И снова нет, мой друг, — рассмеялся я, действие "Ухахата Грымзы", выпитого утром, ещё не закончилось. — Малина напоминает мне о доме, в котором меня сейчас нет. Моя мама, а до этого и бабушка часто выращивали домашние кусты малины прямо в квартирке на улице Грипп. Но теперь они уже не дома и выращивать куст малины некому, ведь я не так силён в растениеводстве.

— А мята? — работник уже бросил кусочки малины и добрался до трав.

— А мята для меня – это в первую очередь символ оживления. Ведь мята по вкусу способна освежить, а освежение в жизни – это жизнь, начатая с нового листа или новая её стадия.

Вскоре горячий чай заварился, малина и листья мяты впитались в него, через сито юный сэр перелил напиток в другую чашку и передал его мне.

— С вас одна серебряная монета, три бронзовые из которых вы можете отдать на чаевые, — произнёс работник.

Я протянул две серебряные монеты смущённому от моей "щедрости" парнишке в окулярах и не дал ему поблагодарить меня, перебив:

— А знаешь ли ты, что это там за человек стоит под дождём? — я показал указательным пальцем на промокшего мистера, подрагивавшего под ливнем.

— Этот? — сразу догадался, о ком речь паренёк. — Этого зовут мистер Херелл.

— А почему же мистер Херелл стоит там? Может, позвать его к нам на чай? Я видел его на том же месте вчера и позавчера, – он так и не сдвинулся.

— Он не отходит оттуда уже пару недель, — признался юный сэр. — Я выполняю долг чаевара здесь с середины лета, но прошлый работник сообщил мне, что мистер Херелл впервые появился в парке весной, когда растаяли пласты снега и природа очнулась от сна.

Из рассказа юноши в окулярах я узнал поистине душераздирающую историю. Историю человека, над которым судьба сыграла жестокую-прежестокую шутку.

Мистер Херелл родился шестьдесят кругов назад и прожил крайне мало на нашей с вами земле. Всего пятнадцать кругов, затем он лишь существовал. Когда Хереллу исполнилось шестнадцать, его матушка умерла. За ней в могиле очутился и его отец. Подросток, испытавший боль и страдания планировал броситься под несущийся локомотив, но передумал, так как вспомнил о бабушке, которая не перетерпела бы его смерть. До двадцати лет он обитал в хилой лачуге с бабулей, но у неё не имелось достаточного количества монет, чтобы прокормить обоих. После смерти родителей Херелла женщина три круга старалась получить квартиру, в которой внук провёл детство, однако местный суд, работающий на власть, отобрал жилплощадь без каких-либо объяснений. Вернувшись к внуку, бабушка его умерла от горя и слабости, так как вместо того, чтобы есть самой, отдавала свою долю последнему из рода Хереллов.

Прошло двадцать с толикой кругов, жизнь взрослого мистера Херелла налаживалась. Он переехал в Тинсан, культурный город, поднялся по карьерной лестнице, выкупил квартиру родителей и завёл семью, затем у него родился сын по имени Трекъюл. Спустя шестнадцать лет жена мистера Херелла заболела смертельным недугом, а уже через полгода покинула его и сына, выросшего успешным джентльменом. Сын мистера Херелла занялся бизнесом и вскоре основал компанию "Стекольщики от неба" и съехал в отдельное здание, оставив отца позади.

Уже поседевший мужчина с трудом перетерпел смерть жены, подцепил коварный вирус и, ослепнув на правый глаз, но преодолев проблемы, продолжил работу на заводе по производству мебели. Что удивительно, его допустили к работе. И всё бы ничего, но произошёл несчастный случай, и мистер Херелл лишился обоих рук по локоть по вине сломавшейся пилы для резки дерева. После ужасного события мужчину отвезли в больницу. По окончанию лечения с мистера Херелла потребовали деньги за его пребывание на больничной койке, а завод, на котором он лишился шанса жить свободно, подал на него в суд за порчу имущества. К несчастью, квартиру Хереллу пришлось продать по дешёвой цене. Мистер остался на улице.

В надежде на кров мужчина отправился к воротам личной усадьбы сына-богача, однако Трекъюл бросил тому под ноги три ценные золотые монеты, безжалостно протянув:

— Больше ты на меня не потратил.

Долго бродил по улицам мистер Херелл с тремя грязными монетами во рту, но в итоге однажды ночью на него напали двое воришек среднего возраста. Они прознали о нём через слухи о беспомощном старике, платящем монетами, хранящимися у него в зубах, побили его и украли последнее.

Весной он добрёл до парка уселся на лавочке в раздумьях. Да-да, на той самой, где сидел я. Там старик и обосновался, и настал момент, когда распустились цветы. Прогуливаясь по тропинкам, он не заходил на траву, но кое-что заставило его сделать это. Единственным зрачком он опустил взгляд на распускающийся цветок и тот захватил его мысли.

Каждый день он искал еду на территории города, а после возвращался обратно к скамейке, обратно к цветку. Пролетело лето, и вот уже новый работник наблюдал за мистером Хереллом, а тот не менялся. Точнее, почти не менялся. Херелл старел, его волосы отрастали, сам он ссутулился и съёжился, как виноградинка, превращающаяся в изюм.

Пришла осень, деревья оголились, а позже начался месяц дождей и ливней. После таких ливней красивый цветок прибивало к земле, он загибался вместе с мистером Хереллом.

Неделю назад цветок стал засыхать. Первым делом растение потускнело, затем оторвался первый лепесток на бутоне. Оно умирало. Мистер Херелл, переживший смерть родителей, бабушки, жены и очнувшись от предательства сына и от потери рук и полноценного зрения снова терял теплолюбивого друга.

Старик Херелл перестал есть, пить, попрошайничать. Нищенское существование отошло на иной план. Дни слились часы, ноги перестали ходить и уже неделю брошенный мужчина стоял в парке.

В пропитанном безысходностью парке стоял грустный человек. Он стоял там просто потому, что хотел. Он стоял там, чтобы увидеть смерть последнего друга.

Грянул гром. Сверкнула молния. Она осветила моё мокрое лицо, по которому потекли слёзы. Я оставил чашку чая с малиной и мятой, отвернулся от работника чайного ларька и смог разглядеть страшные обрубки мистера Херелла, застывшего перед пожухлым цветком. Он прикрывал засохшее растение собой, но было поздно. Цветок погибал и шансов спасти его не осталось.

Я почувствовал, что рыдаю, но мои всхлипы в насмехающихся раскатах грома не услышал никто. Я почувствовал, что меланхолизм просыпается после трёхдневного отсутствия, но это была отнюдь не болезнь. Это было неподдельное сострадание.

В тот день, или же в день или два дня ранее, или дни спустя старик-калека потерял последнее, что имел. Старый цветок, красота которого радовала его месяцами, с ранней весны, высох, забрав с собой радость, искреннее счастье и смысл жизни бедного калеки, безрукого, полуслепого мистера Херелла.

Я осознал, что бедный господин рыдает так же, как и я, по подрагивающим, мокрым плечам. Время шло, а он всё стоял. Не двигался, словно новая статуя, поставленная в парке для красоты. Но красиво не было, как и не было впереди каменного изваяния старика, как и не было прежней красоты цветка.

Да какой уж это старик, подумалось мне. Изувеченный, перетерпевший ужасное и терпящий издевательства судьбы до сих пор.

И все проходили мимо. И все видели низкую фигуру в полуденном мраке, но не её историю. И никто не помогал и не стремился помочь. И тогда я осознал, что передо мной стоит самое грустное существо на свете. Грустное, одинокое, умершее давным-давно.

Спичка делает "чирк".

Вода. Небольшая река протянулась между двумя улицами, двумя берегами, находящимися где-то вверху, огороженными широкими, тяжёлыми, чугунными стенами. Вода в той реке грязная, зеленая, пропитанная песком, илом и остатками черного, жжёного порошка, табака, выброшенного из курительных трубок, содержимое которых всё надеется отравить человечество изнутри. Вода не только мутная, отвратительная, но и в какой-то степени загадочная. Она то и дело манит юных или не очень искателей приключений, зазывает их в пучину нерассказанных историй, затягивает на дно. Река, о которой идёт речь, проходила сквозь окраинный город Анфост, одну из восьми крупных провинций, входящих в великую империю под названием Корона. Река, пролегающая на затопленных улочках Анфоста, как раз подходила под манящие описания. Она – таинственная, скрывающая не только далёкое дно, гнилые ветки, коряги, ветхие, утонувшие, совсем не нужные хозяевам механизмы, но и крайне опасные секреты, готовые захватить внимание истинного любителя приключений. Сколько героев, злодеев, обыкновенных, ничем не примечательных горожан когда-то пропало там. Чёрные, мелкие, маслянистые с виду волны поглотили всякого, кто осмелился спуститься к ним. Или же не всякого?

Вечернее, осеннее безмолвие на упомянутой ранее реке нарушил продолговатый кусок древесины, плавно опустившийся вниз. Весло из красного дуба прикоснулось к мутной глади, будто попробовало грязную жидкость на вкус. Затем оно проделало крайне круговое движение и вновь вынырнуло обратно, на воздух. По достаточно узкому каналу медленно плыла лодка, осторожно покачивающаяся то вправо, то влево. Она перемещалась в известном лишь лодочнику направлении в гордом одиночестве, разрушить которое могла лишь заедающая в мыслях песня, относящаяся к разряду популярных, вылетающих из каждого радиофона как нового, так и старого типа. На носу миниатюрного, но не настолько мелкого, как вы подумали, обветшалого судна висел крепко закреплённый фонарь, освещавший путь вперед, однако этой ночью, как и в любую другую ночь, огни горели кругом и везде, так что фонарь тот стоило назвать бесполезным.

Небо, несомненно, уже успело потемнеть, помрачнеть, а это означало, что солнце потеряло интерес к людям и их коварным делишкам и скрылось за длинным горизонтом, линию которого часто прерывали очертаниями кривоватых домишек. В самом начале та полоска была окрашена в красно-лиловый, словно малиновый сироп, оттенок, теперь же она посинела, постепенно выцвела, как выцветала и всегда. Подобное когда-то случалось в жизни местных стариков и старух, ведь если задуматься, то когда-то у них имелась собственная, наполненная энергичности и льющейся из носа крови, юности, но та постепенно потускнела, посерела и достигла своего заката.

А лодка продолжала плыть дальше. Она пересекала подобные аркам каменные мосты, раскинувшиеся по всему Анфосту, миновала причалы, к которым привязывались личные судна. Кораблики без парусов, штурвалов и пиратских пушек, наполненных крупными, угрожающими ядрами, были необходимы жителям города, как глоток свежего воздуха. Автомобили не пользовались у здешних покупателей излишним спросом, да они и совсем не были нужны им – гораздо удобнее из раза в раз крутить вёслами. К тому же на машинах невозможно рыбачить, не правда ли? Ответа на данный вопрос у меня нет, потому что умные люди даже не пытались утопить свои драгоценные автомобили, прокатывающиеся на четырёх колёсах без какой-либо помощи со стороны лошадей. Пока что не пытались.

В тихой лодке восседал человек, лицо которого скрывалось за серым, однотонным шарфом. На голове, полной длинных белых волос, возвышалась гордая шляпа-цилиндр чернильного оттенка с двумя бурыми полосами, расположенными на небольшом отдалении. На головном приборе господина-лодочника виднелась куча заплаток совершенно разных цветов, будто носитель цилиндра плевать хотел на приличия и джентльменскую моду. “Писк моды” – часто выскальзывала данная фраза не только из дамских уст, но и мужских ртов, явно принадлежащих смазливым личностям, с кропотливостью следящим за стильными журналами. “Писк моды, чего только не придумают, — бурчал хозяин крохотного судна. — Лишь бы она пищала где-нибудь рядом со свалкой”.

Бом. Бом. Бом. Лодочник испуганно вздрогнул и чуть не выпустил вёсла из рук. В Анфосте три раза ударил колокол, извещающий о том, что настал момент для сдачи наловленной рыбы. Громогласный звон посвящался лишь местным рыбакам, которые обязались передавать двадцать процентов от ежедневного улова властям, однако из-за одних страдали все жители окраинного городка. Жуткие, резкие удары пугали многих. Они зло насмехались над народом, словно говорили о том, что руководство видит любые его тёмные делишки, обличает любой обман до его совершения. Они проникали в опустошённые души, полные только музыкой, плясками и детскими, невсамделишными книжонками.

Господин ещё несколько раз провернул вёсла и осторожно пришвартовался к мрачному причалу, не освещённому какими-либо фонарями. Заметив это, хозяин лодки поднялся, подошёл к носу судёнышка и приглушил свой источник света, погрузив часть улицы в полноценный мрак. Мистер вернулся на предназначенную для него сидетельную лавку, вытащил из кармана завалявшуюся свечу и сырой коробок спичек, после чего водрузил восковую “статуэтку” на приготовленное заранее блюдце. Чирк. И загорелся незаметный для редких прохожих огонёк. Русоволосый мужчина кинул взгляд на наручные часы и кивнул – он приплыл вовремя и по адресу. Оставалось дождаться известных ему и неизвестных для нас гостей.

Где-то залаяла разозленная псина. Где-то из окна выскочил кот, а следом – его старая, взъерошенная обладательница. По улице проехали на моноциклах усатые господа, обсуждающие сводку новостей и торжественное открытие нового мусороперерабатывающего завода братьев Бейтсов, гениальных изобретателей. Дул прохладный ветер, выметающий пожелтевшие листья прочь из Анфоста.

И вот две тени, по очертаниям напоминающие человеческие, а по повадкам – крысиные, выскочили из стоящей неподалёку пекарни “Головешка пираньи или зубастый хлеб для неугодных тещ” и скорым шагом направились к речному перевозчику. Две тени те оказались весьма господскими, ничем не привлекательными, скучными. Два обыденных мистера без проблем пересекли дорогу, предназначенную для автомобилей, и ступили на мостик, который вёл к лодке. Они были одеты одинаково: в строгие костюмы для вечерних прогулок, галстуки, шляпы-поркпай, брюки и туфли с нескользящей подошвой, которую создали, чтобы не поскальзываться на зимнем льду, чёрные плащи, позволяющие скрываться от чужих оценивающих взглядов. Первый, среднего роста, наверняка, главный, перемещался свободно, второй же излишней высотой не отличался, однако при этом нёс два тяжёлых бордовых саквояжа с царапинами на боках и подозрительным содержимым внутри. Беловолосый и две странные особы ограничились приветственными кивками. Так как управляющий лодкой занял место спереди, любителям поплавать пришлось усесться сзади. Судно задрожало, когда низкий мистер опустил в него дребезжащие изнутри саквояжи.

— Что внутри? — ехидно просипел хозяин лодки.

— Снова ничего хорошего, Бередитт, — отозвался мистер среднего роста. — Но вряд ли ты решишься заглянуть туда. Жизнь тебе ещё дорога. Чиркнешь спичкой, поднесёшь её, чтобы рассмотреть внутренности, тогда раздастся “вжик”, и мы взлетим на воду.

Первый и главный мужчина взялся за трубку и поднёс её к низкорослому, который, засуетившись, наполнил чашу размельчённым ранее корнем острой ягоды. Особа среднего роста ненавидела табак и всё, что с ним связано, так как заботилась о здоровье, поэтому использовала менее опасное для него, дешёвое растение.

— Огоньку не найдётся? — вежливо вопросил первый у русоволосого.

— Для посетителей у меня есть всё, — покорно ответил Бередитт, оборачиваясь.

Чирк. И зажглась очередная спичка. Запахло дымом, и, учуяв его, второй мужчина чихнул.

— Не переносите дым? — оскалился хозяин лодки.

— У меня на него аллергия, — просопел низкорослый, вытягивая из кармана плаща кружевной носовой платок.

Воцарилось молчание, какого не слыхали насекомые-людоеды под гробовой доской. Иногда слышалось шумное высмаркивание второго, иногда раздавались нетерпеливые вздохи первого.

— Не подскажете, сколько на часах, мистер Бередитт?

— Ровно без десяти девятнадцать, сэр, — услужливо подсказал лодочник.

— Тогда нам пора выплывать, уважаемый, — встрепенулся мужчина среднего роста. — Или мы не успеем повеселиться!

На миниатюрном судне мерзко загоготали. Мистер Бередитт ухватился за вёсла и уверенно направил речной транспорт вдаль, по каналу.

Над лодкой, её хозяином и двоицей в плащах пролетела белая, кричащая и крайне расфуфыренная чайка. Сумасшедшая птица, к которой горожане давным-давно привыкли, а это была та самая птица, к которой все привыкли, с выпученными с рождения зрачками, угрожающими выпасть из глазниц, разглядывала происходящее, которое происходило на узких и иногда довольно широких улицах, и не следила за направлением, в котором она направлялась. С помощью своих растрёпанных крыльев чайка совершала волнообразные колебания. Что же это значит? Всё просто, однако представить подобное, соглашусь, трудновато. Сумасшедшая дамочка с перьями, покрытыми гнилью и объедками, то резко опускалась вниз, словно надеясь протаранить вереницу шныряющих по городу людей, то внезапно устремлялась вверх, набирая скорость. Сегодня, так или иначе, птица удачно пролетела над несколькими десятками крыш, где её попытались пристрелить из парочки револьверов и шестерёночных аппаратов, выбрасывающих сети, как раз предназначенные для ловли безумных существ, однако отважная чайка в который раз уклонилась от них и отправилась дальше под гневные вопли охотников за раздражающими животными. Перемещаясь вперёд, грязно-белая мадам обратила внимание на слишком яркие огни, исходящие от фонарей, расположенных на Площади-Для-Выступлений. Оказалось, что некто специально сменил выбранные стёкла на фонарях и закрыл их так, чтобы они выглядели словно настоящие прожекторы, и добавил более горючую смесь, у которой никак не получалось выгореть. Почти все лучи указывали на…

К несчастью, чайка не успела рассмотреть, куда направлялись лучи самодельных прожекторов, так как она с силой впечаталась в чьё-то чердачное окно. Птица замерла и постепенно, сама по себе, принялась сползать по стене. Достигнув горизонтально идущей водосточной трубы, естественно, скользкой и склизкой, чайка перевалилась через неё и, не контролируя себя, сорвалась к приближающейся мостовой, покрытой мелкими каменными плитами. Во время едва ли приятного полёта животное лениво подняло веки и завопило от неожиданности, так как к нему с неумолимой скоростью приближалась земля. С отшибленными напрочь мозгами птице удалось опуститься на улицу, расположившуюся рядом с описанной ранее Площадью-Для-Выступлений. Чайка коснулась поверхности когтистой лапой, но осознала, что очутилась на мягкой перине, сделанной из воздушного материала. Птица с удовольствием поняла, что очутилась громадной шляпе, владелица которой не заметила ни падение бешеной птицы, ни её когтей, впившихся в головной убор. Барышня, как ни в чём не бывало, продолжила путь со своим кавалером. Они держали путь на Площадь.

На небольшом клочке Анфоста, окружённом нависающими над людишками зданиями, творилось нечто действительно интересное и интригующее, ведь именно туда тем вечером вели всякие указатели. Вернее, не указатели, а рекламные таблички и чёрно-белые афиши, уверяющие в том, что скоро произойдёт нечто восхитительно-волшебное. “Гадалка – Мисс Ляля – уже в городе и даст представление желающим!”, “Знаменитый Сияющий Изумруд из запретной заграницы предстанет перед народом и явит свою красоту!” – подобные слова, безусловно, интриговали простой люд.

На Площади-Для-Выступлений столпилась орава зевак, мечтающая посмотреть на выступление. В центре раскинулись жёлто-алые шатры, на одном из которых висела вывеска “Выступной Бордель МКЛ”. Около вывески сновали обезьяны в таких же ало-жёлтых шапочках. Они носили пиджачки, словно истинные джентльмены, и занимались тем, что развлекали драгоценную публику и раздавали листовки, которые охотно схватывали в небольшие ручонки дети. Над шатрами висели крепко натянутые между домов канаты, а по сотням черепиц, находящихся на крышах, сновали артисты, готовые творить чудеса. Три карлика в крохотных шляпках держали музыкальные инструменты и привлекали зрителей игрой на трубе, тубе и уменьшенном в размерах аккордеоне, звучащем ярче привычного.

Из основного шатра с вывеской донёсся гармоничный удар гонга, а по Площади раздались рукоплескания, присвистывания и глупенькие фразочки. Из-за бархатной ширмы выпрыгнул типичный концертмейстер, человек, проводящий концерты и выступления, а не то, что вы могли подумать. Мистер выглядел, как всегда, элегантно – рубашка, штаны, шляпа-федора, бабочка и трость. Говорить с публикой ему пришлось довольно громким тоном, ведь усилителей звука у выступающих не было. Да и незачем было тратить лишние деньги.

— Добрый вечер! Добрый вечер! Здравствуйте, господа! — раскланялся он, пританцовывая под аккордеонную мелодию. — Дамы, посмеётесь вы сегодня, уж уверен я, сполна! — Какой мужчина! — восхитилась старуха из толпы, походящая на сбежавшую из психбольницы леди в кругах. — Сразу видно, перед нами отплясывает великий концертмейстер! — Я представлю вам сегодня наших новых трюкачей! — пропел мистер. — Знаю точно, что полюбится вам оборванец без клещей и вшей! Подходите! Посмотрите! — стал завлекать он проходящий по своим бесполезным делам народ. — Удивитесь! Восхититесь! И советуйте друзьям вы Выступной Бордель под небом под руководством несравненной Мисс Камнеглотт Лягштампляля!

— Ну, и где же ваша миссис Мисс? — насмешливо поинтересовался женский голосок среди зевак. — Уж, не перевалилась ли она вчера через оконный карниз? — О-о, а где же наша Мисс Ляля? — заинтригованно задался вопросом концертмейстер. — Леди, что из-за зрителей кричала, вы уж не беспокойтесь, ведь любимица Короны уже тут! Браво! Просим! Мужчина стукнул тростью по каменной плитке под ногами и отскочил от входа в шатёр. Мелодия карликов резко сменилась на иную, более резвую. Из-за ширмы раздались звуки шагов, с каждым из которых слышались бренчания и переливы крохотных колокольчиков. На всеобщее обозрение медленной походкой вышла высокая, сказал бы, огромная женщина с кожей цвета какао-бобов. На её голове, усыпанной черными, необычными кудрями, была надета странного вида шапка, представляющая собой намотанные кругом полотенца. Среди человеческой и при этом бесчеловечной оравы послышались восхищённые возгласы, а наиболее заскучавшие зрители очнулись и подпрыгнули, чтобы разглядеть таинственную даму. — Хотя меня зовут все Мисс, скажу я вам, что это ложь! — произнесла она тягуче, с иностранным акцентом. — Вы мой послушайте каприз, пока не стали пауком и не попали вы в рагу. А тех, кто раньше времени уйдёт, я тутже мигом прокляну! Смотрите! Удивляйтесь! Поражайтесь! Где видели вы в Анфосте такое? Чтоб прыгали вокруг послушные мартышки, и волшебство творилось пред глазами, здесь всё узнаете вы сами, пока вы в состоянье узнавать! Ого! – кричите вы скорей, Зовите вы своих друзей! Не плачьте и лицо вы под плащами не скрывайте, а поднимайте руки и просите погадать! Всего за пять, за пять серебряных монет раскрою тайны будущей судьбы и подскажу, чего вам стоит ожидать! Ну что? И кто готов узнать?

— Меня! Меня спросите вы! — молил и тот, и сякой. — Мне важно знать, когда доставят торт! Успеют ли ко Дню Рожденья?

— Тебе бы, милочка, худеть, — ответила мадам. — А там и думать будешь. Но я отвечу так: посылка не придёт, поэтому купи бабусе ниток новых, ведь старых больше нет.

— Великий Влас! — действительно восхитилась пухлая мадмуазель. — Как догадалась? Как узнала?

— Здесь всё увидите вы сами, — повторила Мисс Камнеглотт. — Ибо обмана нет.

К задавшей вопрос леди подскочила мартышка. Она поклонилась женщине, сняла шляпу и потрясла ей, требуя пять серебряных монеток.

— Вы продолжайте, продолжайте, не скромничайте, — посоветовала гадалка. — Торопитесь, а то обидно не успеть!

— А у меня произошла проблема, такая вот ужасная дилемма, — обратилась к Мисс девочка, похожая на уличную оборванку. — Собачка умерла. Скажите, как её вернуть?

— Ох, милочка, ведь в жизни нет простого, — коснулась лба смуглая мамзель в тюрбане. — К подобному относится и смерть. Я точно ощущаю, что свою ты псину не любила, пинала и шпыняла. Выходит: не ценила живое существо. Теперь она на небе, под защитой Власа, а ты и дальше мучайся, как мучила её!

— Я! Я хочу узнать! — раздалось из толпы. — С кем предстоит сразиться и скольких нам ограбить, ради свободы?

Кровожадный вопрос выкрикнула бледная девушка пятнадцати кругов. У неё были чёрные от химической помады губы и чёрные с детства глаза. Кучерявые чёрные волосы выбивались из-под черного плаща так же, как и безысходность, с которой юная леди обратилась к Мисс.

— Что ж, необычно, — хмыкнула мадам. — Пожалуй, я могу сказать, чего желаешь ты понять. Что же вижу я? О, ты черна. Черна снаружи, также изнутри. И что-то гложет, гложет душу каждый день, но тщетно всё. Путь твой далёк, но смерть висит на волоске, однако тварь ту можно избежать. Возможно, встретишь ты того, кому поможешь сильно, и вот тогда настанет жизнь, а чернь с души исчезнет!

И тут, и там люди задавали ребяческие и не совсем вопросы, на каждый из которых слышали невероятные ответы. Точные до малейших деталей ответы. Однако не всем понравились такие совпадения и надувная публика.

— Да как же вам не надоест дурить умы людей?! — воскликнул старик из толпы зрителей. Его ухоженная, наполовину седая шевелюра, зачёсанная назад и обмазанная особым раствором, позволяющим причёске не развеваться на ветру, словно лысая кошка, вцепившаяся за ствол крепкого дерева во время жуткого урагана, выглядела среди других причёсок крайне выкрикивающе, будто в окраинную провинцию тайно приехал какой-нибудь важный руководитель, определяющий моду на пять кругов вперёд. Старик носил клетчатые, бордово-жёлтые штаны и зелёный пиджак с острым воротничком, а на шее крепился фиолетовый галстук. — Ведь разные глупцы имеют право картам верить! В простонародии привыкли к "волшебству", гадалкам. Побить таких бы прочной скалкой по их дырявой голове, ведь в самом деле магии той нет! Вот мой ответ!

— Весьма забавно, простофиля, — вдруг оскалилась в улыбке смуглая мадам. — Я вижу, что сюда пришёл морал! Та скукотищная личина, что отрицает магию и ей подобные искусства! — поклонники Выступного Барделя Ляля осуждающе загудели в сторону старика. — Кто же ему раскроет правду, как не я? Ведь Мисс Лягштампляля не просто лживая кокетка. Могу я рассказать побольше, чем любая профурсетка, и разгадать секрет духовно-нищенской судьбы!

— Что ж, испытай удачу! — с серьёзностью оскорбил даму мистер в возрасте. — И только не забудь мне дать ты сдачу за аудиенцию со мной!

— Какой же хам! Вы только гляньте! — подбоченилась Мисс Камнеглотт. — Не нравится? Тебя никто не звал! Но раз ты что-то мне сказал, я отплачу “герою” тем же.

Гадалка щёлкнула пальцами и ей поднесли роскошный стул и стол, а самая крупная мартышка вручила женщине хрустальный шар, который переливался лилово-синим. Послышались ахи и охи, шепот и вздохи. Снова прогремели овации, а Лягштампляля подняла ладони над бесшумным предметом и завыла, будто шаман с северных земель.

— Я вижу… — протянула она с закрытыми глазами. — Я вижу, что явился ты на ярмарку не для того, чтоб поглядеть. Я вижу за спиной твоей огромный путь. Я вижу, ты стоял за добрыми делами, но и плохое есть, не обмануть.

Дамочка перевела взгляд на старика, застывшего в ошеломлении. Господин явно не ожидал подвоха, с его лба моментально скатилась капелька холодного пота.

— Пришел на Площадь ты по тайным от других делам, — продолжила Мисс. — И не один пробрался, а с парочкой своих людей. Но только для чего? Не ясно до конца.

— Довольно вранья! — разгневанно возмутился человек. — Здесь её бреду верит даже грязная свинья!

— Довольно так довольно, — фыркнула Мисс Камнеглотт, осознавая, что она чему-то помешала. — Вернёмся же мы к шоу! Вы этого момента ждали! Ввезите же к нам сферу тайн, сокрытую под тряпкой знаний!

Из шатра до публики донеслись два нелепых голоса – писклявый и басистый.

— Ты наступил мне на ногу!

— Отцепись! Нас уже ждут!

— Да где это нас ждут? Я вот не слышал, чтобы нас позвали!

— Я думаю, нам надо поменять работу!

— Я попрошу вывезти из шатра сферу тайн, сокрытую под тряпкой знаний! — натянуто повторила Мисс Камнеглотт, вызывая смех зрителей.

— Нет, это нас зовут! Вывози! И не зацепись за порог!

Под бурные хлопки горожан из шатра показались два клоуна – один был худым и писклявым, второй – толстоватым и басовитым. Их принарядили в фиалковые парики и штаны на подтяжках, а лица припудрили в муке. Двоица везла выкатную тумбу, к которой прикрепили нечто овальное, сокрытое под серой тряпкой.

— Мы тут, мы тут, — пропищал тонкий. — Везём, везём. Не обращайте на нас внимания.

Клоуны оставили тумбу и удалились, при этом чуть не поскользнувшись на ровном месте. Карлики-музыканты вновь сменили стиль исполнения на весьма торжественный.

— Настал момент, ради которого вы все пришли сюда! — воскликнула Мисс. — Пред вами прямо сейчас появится… Знаменитый! Сияющий! Изумруд!

Гадалка торжественно сорвала тряпку с неизвестно-чего, и толпа зевак увидела стеклянный купол, под которым заблестел в свете фонарей-прожекторов светло-зеленоватый драгоценный камень. Грянули возбуждённые и воодушевлённые бульканья и завистливые мычания. Обладать таким камнем мечтали абсолютно все карманники, пробравшиеся на выступление Борделя Ляля.

— Маняще, не правда ли? — опросила пришедших довольная от постороннего восхищения мадам. — Мой изумруд так завлекает, что глаз не отвести, но главное, конечно, не ослепнуть.

Старик в клетчатых штанах встрепенулся и стал крутить голову, выискивая необходимую ему персону. Его зрачки переходили от одной личности к иной, от иной к другой, пока не приметили коварного мистера в тёмном плаще, поглядывающего на драгоценный камень в бинокль. Того мистера старик знал в лицо. Ещё бы, Динер Варди – победитель в премии “Разыскивается, но не ловится”. Динер Варди и его шайка совершили шесть крупных ограблений в Анфосте за последние два месяца. Никто не мог поймать хитреца, и именно поэтому его, старика с шикарной шевелюрой, позвали в окраинную провинцию. Приподняв уголки губ, старик потянулся за радиофоном, спрятанным во внутреннем кармане пиджака, чтобы передать сотрудникам, пришедшим с ним, о красном уровне опасности, однако ему помешали.

К затылку уважаемого господина приставили нечто отвратительное, круглое, стальное. Дуло пистоля.

— А ну-ка не двигайся, пока я не вышибла тебе мозги, — угрожающе прошептала злоумышленница.

— Ты-ы, — с яростью прошипел тайный наблюдатель. — Хаммелли.

— Я-я-я, — съязвила девушка в чёрном, обращавшаяся к Мисс Лягштампляля несколькими минутами ранее. — Амелия Хаммелли, твой сущий кошмар. А ты, старикан, уже не раз портил планы моих товарищей. Настал мой черёд побеждать, Вилбрен Рейнольдс, сотрудник Тайного Общества Таинственных Тайн и Организации, ответственной за ловлю внезаконников.

— Тебе это с рук не сойдёт! — зло рявкнул Вилбрен.

— Уже сошло, — усмехнулась Амелия.

Никто не видел ни девушку в чёрном плаще, которая держала револьвер, ни старика, которого застали врасплох. Народ склонился и скучковался поближе к изумруду.

— Отойди от меня, пока тебя не пристрелили мои работники, — пригрозил Рейнольдс.

— Не брыкайся, — похлопала по плечу Вилбрена девушка. — Мы почти добились того, ради чего прибыли на выступление. А прибыли мы сюда для того, чтобы устроить собственное дымовое шоу. Захватывающе, не так ли?

Амелия свободной рукой грубо ухватила старика за подбородок и повернула его вправо. Господин в возрасте опознал ещё одну знакомую фигуру – Коротышку. Что-то назревало.

Коротышка, как назвал его Вилбрен, вышел из строя послушных граждан и бросил на землю тяжёлые саквояжи.

— Один лишь чирк, — загоготала Хаммелли позади. — И наш план свершится!

Злодей вырвал сигару изо рта стоящего неподалёку господина, сосредоточившегося на драгоценном камне, при этом чихнув ему в лицо, и кинул ещё искрящуюся штуковину во второй саквояж. Затем он помахал кому-то знакомому, водрузил на лицо окуляры, очки с плотными линзами, и мелкими шажками удалился с Площади.

— Мы проведём с вами незатейливый спиритический сеанс, — начала Мисс Камнеглотт, но не договорила. Внезапно где-то слева, оттуда, откуда сбежал подозрительный коротышка, в небо полыхнул огонь, а затем…

Грянул оглушающий взрыв. Площадь-Для-Выступлений наполнилась чёрным, удушающим дымом и недовольными криками. Посетителей шоу Мисс Камнеглотт Лягштампляля в считанные секунды накрыло облаками чернильного оттенка. В стороне, в которой стояла выкатная тумба, послышался звон разбитого стекла и резвый топот ног.

— Мой изумруд! — растерянно взвизгнула смуглая женщина, хозяйка Выступного Борделя Ляля. — Его крадут! Спасите! Помогите! Кто-нибудь! Злодею преградите путь!

Вилбрен Рейнольдс стал задыхаться, но он не посмел шелохнуться, ведь курок у его головы никуда не исчез. Глаза мужчины заслезились.

— Эх, старичок, — умилительно прошептала Амелия. — Признайся, что ты растерял все свои умения. Поспорил с гадалкой, показал характер, тем самым раскрылся, попался молодой, несносной девице. Попался мне. Мистер Тайный Наблюдатель Вилбрен Рейнольдс постепенно превращается в труху. Не пора ли отвести её на свалку?

И Амелия Хаммелли замолкла, а курок револьвера пропал в плотной стене дыма.

— Будьте вы прокляты, гадкие преступники! Вы все ещё получите сполна! — непрерывно кашляя, обернулся старик. Хаммелли исчезла. Мужчина в возрасте бросился прочь от горьких туманных туч, на ходу включая рациофон. — Маркс! Хайс! Вызывайте подмогу, наша облава пошла не по плану.

И началась очередная погоня.

Сирота по имени Хилл.

Старый текст, требует сильной доработки.

Где-то там вдалеке, за высокими снежными горами и острыми скалами, за бурлящими и засасывающими болотами, за жуткими, корявыми лесами и непроглядными чащами, а также на относительно дальнем расстоянии от Великих городов королевства под названием «Корона», вдали от технологий и цивилизации жили в неизвестной людям и так же Забытой, как зарядка или чистка клыков по утрам, деревушке жил наичудеснейший народ, имеющий имя, кличку, или «как там это зовётся»… В общем, название, самое что ни на есть серое и непривлекательное. Асаэды, что с догородского языка (а общались жители именно на догородском) означало «избранные деревьями»

Так тоже такие асаэды? О, это самые что ни на есть человеческие потомки, а может и их предшественники, а может и некто другого типа и телосложения, однако не скрою, что они были схожи с людьми как по телосложению и внешности, так и по словоохотливости. Жили подобные существа в лесах, в глубоких-преглубоких пещерах или в горах, а домами для них служили деревья, в корнях которых они вырывали себе домишки. Отличались асаэды тем, то имели одну огромную ноздрю вместо двух, дышали лишь одним лёгким и дышали в как ни на есть в полную силу. Благодаря постоянному пребыванию на природе странные поселенцы достигали колоссальных возрастов: по сто пятьдесят, а то и больше кругов.

Существовали они в общинах, семьях, так сказать. Иногда отношение в племени не ладились: кто-то серчал друг на друга, кто-то яростно ненавидел соперника по работе или соседа по хранильному дуплу, кто-то то и дело спорил и жаловался старейшине по пустякам. Старейшиной, безусловно, становился наиболее мудрый старец, которого слушал каждый из племени асаэдов.

И в день, о котором я рассказываю прямо сейчас, весёлые одноноздревые существа собрались на поляне, зацветшей сверкающими чëрными цветами, под названием мрачные гибби. И лилась изо всех углов мелодия, издаваемая от скрипит, созданных из многовекового синего синя, крепко вцепившегося в плодородный грунт, состоящий исключительно из чернозёма. Музыканты разошлись не на шутку – они сварлили и свирелили, играли и крали. Крали, естественно, любовь шикарных дам за шестьдесят.

Мой рассказ начинается не со стола, заполненного всевозможной едой и явствами, напитками и открытками, выскобленными на коре, а с асаэда, которому уж точно не повезло в жизни, вероятнее всего, с друзьями и грубым окружением.

— Эй, ты, тупица, — крикнул в ту праздничную ночь Громила Апп, богатый, познавший роскошную жизнь, сын сына старейшины. — Думал, для тебя здесь найдется местечко?

Эти оскорбительно-грубые словечки были произнесены, а точнее, прокричины в сторону запуганного Громилой Аппом мальчишкой. Его звали Хилл, однако для однокругников он носил кличку Безмозглый Тупица Хилл с сухого дерева. А ведь и в правду молодой асаэд влачил своё существование в дряхлом, полуразрушенном дубе, что, вернее всего, следовало называть трухлявым пнëм. Родители бедняги Хилла погибли после того, как на них рухнул разросшийся дуб. Слабые силой, но сильные духом асаэды боролись за будущее, ради жизни с обожаемым сыном, однако не дотерпели – не смогли дышать под тяжёлым стволом, поэтому и задохнусь, к огорчению ещё юного мальчика. Громила Апп же ещё с раннего детства насмехался над сиротой, продолжившим свой цикл существования в одиночку. Апп, испытавший лишь привилегии в роли родственника старосты, считал, что сиротам не место в племени, так что часто пытал Хилла, заставлял его уйти, но не добивался желаемого. Тогда жирдяй, а он таким и являлся, принялся мучать одиночку и начал выставлять «соперника» совершенно глупой никчемушиной. Окружающие восприняли странное поведение соплеменника с погибшими родителями как классическое сумасбродство. Окружающие выгоняли Хилла взашей, не давали работы и только называли его тупицей.

— Походу я не раз предупреждал, чтобы ты не появлялся на наших праздниках! — недовольно пробухтел толстяк, вплотную приближаясь к недругу. — Кажись, тебя снова стоит проучить!

Черноволосый Хилл нервно задышал единственной ноздрей.

— Но я не участвовал в торжественных пиршествах, играх или плясках! — возразил сирота.

— По-моему, ты пытаешься нарушить очередное правило из нашего кодекса о сиротах. Запомни, ни одна сирота не имеет право повышать голос на кого-либо, а также не может спорить с создателями законов. От этого зависит их шкура.

И Громила Апп со всей дури пнул Хилла в живот, заставив нарушившего кодекс пискнуть от боли и рухнуть на прохладную землю. Над согнувшимся от неудовольствия и жжения в теле асаэдом послышались ехидные и также гадкие смешки.

— Вот тебе, уродец! — вторили голоса. — Тварь без семьи не нужна гордому племени!

После чего Хилла пнули в спину, и тот, не издавая ни звука, покатился вниз по холмистой местности, ударяясь о камни. А ежепериодное торжество продолжалось…

За липовыми столиками сидели взрослые и отмечали праздник. И тут, и там стукались наполненные до краев чашки. На некоторых выливалась часть кленовой настойки или желудëвого сиропа, от которого тут же слипались мокрые губы. Нетерпеливые мужчины-асаэды накидывались на ароматные тушки кроликов под соусом из острой ягоды и синевики и вязкое рагу из рогатых швондеров, старательно изготовленных главными хозяюшками огромной-преогромной лесной семьи – женщинами.

А в другой части поляны, залитой светом костров и факелов, надёжно или не очень закреплённых на специальных деревянных столбах, вырезанных Билдером, мастером на все руки, под задорную музыку менестрелей плясали жители далёкого от Короны племени.

— Как же прекрасно жить на свете! — неслось со всех сторон.

— О, как приятно чувствовать танец, — ностальгически смаковал седой стокруговой старик Лиф, гордо вытанцовывая танец «Янг о Пасто». Дедуля, опираясь на трость, грозившую разломиться на две щепки, подрыгивал ногами так, что слабенькие коленные чашечки с трудом выдерживали напряжение.

— Ай да Лиф! — неслось от подрастающего поколения, так же не скучающего на веселье. — Ай да молодец! А как стряхивает старческий песок, а какие горы собрались под ним!

— Эх, ребятня, учись! — гаркнул с теплотой дедок. — Вот так вот надо! А теперь с руками, оп!

И здесь, и там тряслись, словно в диких судорогах, разгорячëнные тела асаэдов, ибо от их танцев зависел успех и урожай на грядущий год. Доже сам староста выглянул из соломенной лачуги, единственной не находящейся под корнями. Он учтиво кивал знакомым, с нескрываемым восторгом улыбался за друзей и подруг и втайне искренне грезил о том, чтобы абсолютно каждый до конца кругов своих не испытывал горя и ненастья. Несмотря на кошмарно скрипящую спину, грозящую треснуть от малейшего движения, старейшина присоединился к хороводу из местных ребятишек. Он был готов вытерпеть любую боль ради того, чтобы хотя бы ещё раз увидеть сияющие от удивления детские лица. Конечно, те светились ярче дневного солнышка, когда осознавали, что глава племени снизошёл до них.

Сбоку, в менее шумных уголках полянки, восседали бабки и дедки, играющие в «Угадай, кто на дубовом листе на твоей голове» или в «Шмяк и Бамс», выигравшие в последней имели право ударить соперника дубинкой по лбу. Не волнуйтесь, дорогие мои читатели, седые головы выдерживали. Иногда.

И вот в тот самый момент, когда асаэды отплясывали на смешной, пропитанной юношеской горячностью и дамской беспечностью поляне, зло и уродство пробралось на её окрестности. На след жителей подкорнья напала жадная и настолько же коварная, как венерина мухоловка, стая саблезубых волков, известных неповторимой жестокостью и точно ищущих слабеньких, беззащитных жертв, над которыми можно хорошенько поглумиться. И вот, когда даже дикие сверчки да кузнечики скрылись за обильно растущими, колючими кустами острой ягоды и прикрыли пасти или же сверчалки, как прозвали рты данных насекомых асаэды, и когда пушистые расперьенные синьмирцы и крохотные воропьи размером с младенческий кулачок бесшумно опустились в гнёзда, застыли на стрëме, зажав в сухих суставо-косточках, что именуются пальцами, увесистые булыжники и приготовились бросить их на головы названных гостей, вероятно, пожелающих забрать у родителей ещё не вылупившихся птенцов, злодеи, оскалившиеся в плотоядном оскале волки неслышно двинулись к поляне. О-о, вожак стаи уже представлял, как растерзает глотку наиболее умному из местных жителей и полакомится новорождёнными детишками. А как приятно хищникам будет смотреть на то, как жители от страха и безысходности станут бросать родных и скрываться под толстенными корнями, вырвать которые волкам не составит особого труда. Самый гигантский из них, способный проглотить трёх поселенцев за раз, поднялся на край холма, с которого крайне прилично виднелся праздник и пляски у костров.

— Чую, сегодня у нас будет чудесный ужин, ребятки, — протянул он, вдыхая двумя ноздрями запах разгоряченных тел, долетавший до того места, где и стоял вождь саблезубых.

— У-у, — мечтательно произнёс сын волчьей стаи – Аэфгран. — Наконец-то мы нажрëмся на славу!

— И обгладаем их белые косточки, — продолжил брат Аэфграна.

— И оближем их пустые черепушки! — довольно рыкнул брат брата Аэфграна.

— Но ведь можно просто довольствоваться крольчатиной и межвежатиной! Зачем убивать невинных, таких же живых и говорящих, как и мы, существ? — раздалось из-за спины говорящих. Говорил некто из конца колоны.

— А-а, это ты, Сиграй, — фыркнул разгневанный вожак, поворачиваясь к встрявшему в крайне плотоядный разговор. — Достаточно того, что мы приняли тебя в наши клыкастые ряды, однако в последнее время начинаем жалеть о произошедшем. Особенно, после того, что вытворил твой дорогой папаша.

— Он был вожаком, и вы обязаны были беспрекословно подчиняться ему!

— Твой отец нас предал! — рявкнул Вулт, глава волчьего братства. Старый пёс обезумел и вёл нас на верную смерть, противоречащую законам! Видите ли, он решил объединиться с людьми против Того, кто постоянно носит Чëрное, ради спасения общего дома! Он хотел, чтобы многовековые саблезубы одомашнились!

— Мой отец хотел спасти Земли от пробравшегося к нам зла! — возразил Сиграй.

— Мы – волки, и весь мир – это наш беспрекословный дом. В современном обществе выживает тот, кто предаст и сожрëт ослабевшего союзника. Что ж, Сиграй Старший боролся за людишек. Но остался с ними рядом. В общей могиле. А ты, глупец, нам не ровня. Либо подчиняешься слабым, — вожак угрожающе приблизился к протестующему. — Либо проваливаешь.

— Скольких жизней вы успели лишить ради удовольствия? Сотни? Тысячи? И всё ради чего? Чтобы утолить жажду охоты!

— Это зовётся природным голодом, сопляк! — прошипел Вулт. — И в пищевой цепи победу одерживает сильнейший.

— Ты изменился, о великий-превеликий вожак. Огрубел, одряхлел и окончательно сошёл с ума. Саблезубые волки никогда не шли против человека и человеческих видов, глупец.

— Ты назвал меня глупцом? — вытаращил зрительные яблоки главарь. — Глупцом считался твой отец. Вот и катись к нему!

И Вулт с размаха полоснул по морде Сиграя, и тот, почувствовав горячую кровь и наскоро открывшуюся рану, лишь с ненавистью взглянул на стаю и скрылся под покровом ночи.

— Готовьтесь, товарищи мои, сегодня мы полакомимся на славу, — Вулт перевёл взгляд на громадную Луну, повисшую в небе, и завыл.

Асаэды вой не услышали из-за льющейся вокруг музыки и праздник не прервали.

В скромном отдалении от торжества асаэдов чаща хранила относительную тишину. Незаметно для живности журчал чистый ручей, перерастающий в пруд, куда приходили звери со всего леса, дабы испить утоляющую безграничную жажду кристаллическую воду, лучше которой нет нигде в южных провинциях. Скромно шелестели бурые камыши, растущие исключительно у берега, с лёгкостью трезвонили фиолетовые колокольчики, а то с одной цветущей кувшинки, то с другой издавали квакающие кваканья разноцветные пупырчатые жабы и ядовитые лягушки. По водяной глади наматывали круги и квадраты конькобежцы, насекомые, что умели соревноваться в беге на льду с юношества. В воде отражались нависшие над прудом плакучие ивы, которые, по преданиям, как раз и наплакали целое озерце. На сухой части суши, сгорбившись и опустив лапы в воду, скрывался от собственного племени забытый несуществующими друзьями Тупица Хилл. Ощущал себя парнишка отвратительно и ностальгически. Одиночка Хилл вспоминал дивные деньки, проведённые с ещё живыми родителями. Вот троица прогуливается по волчьей лощине и со смехом отбиваются от увязавшихся за ними крошечными волчатами, вот семейка украдкой наблюдает за тем, как переевшего Громилу Аппа с натугой поднимают его переполошившиеся родственники, а вот они же расположились на знакомом береге, любуясь кваками и смазливыми пиявками. «Как же давно это происходило, — подумал Хилл. — Однако как же ясно я помню прошлое, будто это случилось вчера». Тупица, который совсем не являлся тупицей, в данный момент занимался крайне важным делом. Возможно, самым полезным делом из всех, существующих в мире. Он грустил.

Грустил на совершенно разные темы: о том, что у него нет лучших друзей и полноценной семьи, о том, что, увы, мальчишку не хочет принимать племя, к которому, казалось бы, Хилл относится напрямую, о том, как кошмарно и безжалостно ударил его Громила Апп по животу и спине, не задумываясь о возможных смертельных рисках. Скорее всего, если бы тот удар повредил какой-нибудь важный орган сироты и тот умер, то Апп вместе с закадычными «слугами» выкопал бы глубокую-широкую яму, куда бы те спрятали бездыханное тело никому не нужного парнишки.

Внезапно, где-то позади послышался осторожный шелест листвы. Оглянувшись назад, Хилл обратил внимание на дрожащие неподалёку кусты синевики.

— Эй! — встревоженно воскликнул несчастный сирота, всматриваясь в непроглядную темноту. — Кто здесь? Громила Апп, это ты? Смешила Стив?

— Я за спиной, — раздался совсем рядом незнакомый голос. — Главное, не вопи сильно.

Тупица Хилл повернулся обратно и посмотрел вправо, застыв, словно желе из рыбьего жира, что готовят асаэды в период чихательно-сморкательных болезней. На маленького по сравнению с существом асаэда изучающе поглядывала сморщенная волчья морда. Хилл с криком о помощи попытался подняться на ноги, но поскользнулся на мокрой от приливов гальке. Он рухнул назад и стопой задел острый камень, подло торчащий из земли.

— Только не убивай меня, о кровожадный! — взмолился Хилл.

Волк лениво покачал головой, и сирота заметил кровь, горячей струйкой стекающую по шее животного. Рана показалась человеческому пареньку глубокой, а зверь – не таким уж и угрожающим.

— Я ищу здесь спокойствия, — признался волк. — Моё имя – Сиграй и совсем недавно у меня был дом и стая, однако теперь я одинок. Теперь же я наблюдаю нечто непонятное: ты, людской потомок, в день торжества и плясок также ищешь тишины и умиротворения. Почему же? У тебя же есть племя?

— Есть, — недоверчиво ответил Хилл. — Но для них я чужой, потому что мои родители погибли под толстым деревом. Их забрала Мать-природа. А теперь я сирота, а сироты не нужны совершенно никому.

— Странно, — подумал Сиграй вслух. — Какие разногласия могут появиться в общине асаэдов, детей деревьев, если они подобны друг другу. У абсолютно каждого изначально имелось по две руки и ноги с четырьмя пальцами на них, по носу с единой ноздрëй и по чистому, доброму сердцу. Что же могло заставить вас враждовать? Любой из вас когда-нибудь умрёт, завершит свой цикл, однако высмеивать сирот за то, что их родные нашли собственный конец раньше отмеренного – крайне нелогично и странно. Отчего же появились разногласия?

Серый волк, размерами превышающий мальчишку-подростка, опустил пропитанную алой кровью морду в прозрачную воду, заставив лягушек заквакать и спрыгнуть с кувшинок в пруд.

— Возможно, из-за ненависти к особям, чем-то отличающимся от них самих? Или же это обыкновенные попытки показать лидерство над остальными, — предложил сирота.

Сиграй опустил веки и глубоко выдохнул, выпуская из чёрного носа очередь мелких пузырьков, тут же поднявшихся на поверхность.

— Что правда, то правда, — мудро ответил волк, выпрямляясь и отряхиваясь. Пара капель попали на Хилла, но тот даже не заметил. А если и заметил, то не подал виду. — В жизни полно как светлого и весёлого, так и отрицательного. Например, зависть, вражда из-за непохожести и чувство самопревосходства. Уверен, что каждый испытывал хотя бы один пункт из данного перечня, продлить который не составит труда. Наверняка, никто не задумывается о скоротечности жизни и том, что ей стоит наслаждаться, пока есть возможность. Наслаждаться красотой, что нас окружает ежедневно. Не бойся меня, асаэд по имени Хилл, я тебя не трону.

Двоица замолчала. И ни одна жаба не позволила прервать идиллию двух вроде как брошенных сердец. Сердец человека и волка, выглядящих так разно, но бьющихся так похоже.

— Хэй-хэй, ребятки! — кричал зажелудившийся пухляш с бородой, на ощупь похожей на сушёные водоросли. — Налетайте! Только открыли сегодняшнюю бочку с моллюсками из моря, купленную практически даром у странствующего торговца Федерико Ватути!

Танцы продолжались, и многие протряслись настолько сильно, что еле волочили ноги и с трудом ворочали языками.

— А теперь сыграем ещё одну урожайную песню! — задорно крикнул музыкант из племени и только завёл мелодию, как вдруг на территории поляны раздался перепуганный визг, предполагаемо, женский.

— Это волки! Жадные, серые и Голодные волки! Там, на холме!

Менестрели прекратили игру и повскакивали с пней, служивших сидушками. Дети и старейшина ринулись наутёк, взрослые, набившие животы, не заботясь о рябятах, поспешил скрыться от нападения под корнями, а древнее поколение осталось на местах – старики, сосредоточившись на игре, даже не расслышали информацию о грядущей беде.

— Они сожрут нас с косточками! Мы все умрём! — вопили жители племени.

И вот, спрыгнув с холма, появилась первая гигантская тень, угрожающе направившаяся к яркому костру. За ней вышли и другие твари – разъярённые саблезубые волки, оскалившие клыки, по остроте напоминающие наточенные клинки.

— Отведаем свежего мяска! — загоготал Аэфгран, облизываясь.

— Попробуем асаэдов на вкус! — подтвердил брат Аэфгана. — Интересно, какой из их четырёх пальцев вкуснее?

— Бегите, бегите глупцы! — заржал, словно дикий жеребец брат брата Аэфгана. — Охотиться на убегающую добычу намно-ого интересней!

И тут, и там скакали за поселенцами всё прибывающие и прибывающие животные, преграждающие пути к спасению.

Старейшина, потерявшийся и испугавшийся до седых волос, почти забежал в хижину, однако не успел – прямо перед ним возникнул Вулт.

— Неужели, ты – главный в племени асаэдов? — поинтересовался он.

— Нет, конечно, — отрезал тот.

И всё бы ничего, если бы со стороны не послышалось:

— Господин Старейшина! Скорее, бегите! Это враг!

— Так вот оно как, ухмыльнулся вожак. — Тогда давай поболтаем, как руководитель с руководителем.

Старейшина сглотнул страх и медленно попятился, выискивая пути для отступления…

Асаэд и волк всё так же созерцали необычайную красоту, что зовётся ночью. Мимо иногда пробегали бурые хорьки, с деревьев на деревья перелетали ухающие раз за разом совы и совинята, ночные птицы с высокой самооценкой.

Хилла клонило в сон. Он не боялся мудрого Сиграя. Станет ли первый встречный зверь раскрывать банальные секреты мироздания. И вот подросток практически задремал, как животное встрепенулись, навострив уши.

— Что такое? — спросил мальчишка. — Сюда кто-то идёт?

— Хуже, — мрачно поведал Сиграй. — Беда с твоей кровной семьёй. По-видимому, вожак моей бывшей стаи все-таки напал на них, как планировал. А теперь ответь мне, готов ли ты спасти их? Достаточно ли у тебя мужества и храбрости, чтобы защитить их от зла?

— Достаточно, — достаточно мужественно отозвался герой. — Ради знакомых я готов пойти на всё, ведь иной семьи у меня нет.

— Тогда я помогу тебе, Хилл с горячим сердцем. — торжественно объявил манифест Сиграй. — Залезай на меня и держись за шею крепко-накрепко. Только не души.

Одинокий волк поднялся на четыре лапы и пригнулся, чтобы асаэд уселся на него. А затем рванул вперёд так, что позади испугались даже растения, не говоря о жабах и местной рыбы. Хилл уверенно скрестил руки на объемной шее Сиграя. Они были полны надежды на спасение невинных и неслись сквозь лес, словно ветер. Точнее, как слабенький бриз.

— И что же мы сделаем с твоей стаей? — спросил Хилл.

— Я нахожусь среди них слишком давно и знаю о их слабостях. Огонь. Твари боятся огня, а точнее, когда их подпаливают. Я видел, у вас горят факела и ввысь поднимается дым от костров. Они проходятся.

На поляне дела обстояли кошмарно: дрожащих жителей окружили, отрезав какие-либо шансы на отступление. Они жалко скучковались в ожидании того, что последует дальше. Старейшина находился среди подчинённых. Неподалёку от некоторого рода пленных два молодых волка лапами катали Громилу Аппа по земле. Волчата с самого детства учились играть с добычей. И в этот раз она оказалась довольно беспомощной, так как осталась без поддержки и команды «слуг».

— И кто же среди вас вызовет на бой великого вожака Вулта? — жестоко рассмеялись Аэфгран вместе с братом и братом брата. — Кто же первым примет на себя удар?

Старейшина, осмотрев союзников по несчастью шагнул вперёд.

— Я сражусь с тобой, — вымолвил он.

— Ты-ы? — изумился главарь, подбираясь вплотную. Из смердящего рта потекла голодная слюна. — Почему же только ты, старик, готов выйти против меня?

— Потому, живодёр, что это мой народ, — честно ответил асаэд. — И за него я в ответе. Мой жизненный долг – охранять родных!

— Тогда, твой выбор принят. Ты станешь последним.

— Что? — воскликнул старик. Да как ты смеешь!

— Не волнуйся, я лишь хочу, чтобы ты взглянул на мучения сородичей, ведь никто из них больше не выйдет из круга. Так кто же сразится со мной? — вызывающе вопросил Вулд.

— Я попробую! — донёсся юный голос с другого конца поляны.

Среди столпившихся начались волнения. Внезапный спаситель заслуживал внимания. Под свет костров и огромной Луны перед вожаком предстал сирота, прежде отвергнутый каждым и волк, имеющий такую же незавидную судьбу.

— Это Тупица!

— Тупица! Он самый!

— Что Хилл забыл на волке?

— Эй, Тупица Хилл, что ты удумал? Ты не справишься со всей стаей!

Вожак угрюмо покосился на двоицу.

— Что-то позабыл, Сиграй?

— Мы позабыли, Вулт, мы. Да и ты походу забылся. Действуй! — скомандовал Хиллу новый товарищ.

Тупица Хилл смело вытащил из-за пазухи три достаточно толстые ветки, махом зажёг их о ближайший факел и швырнул все три в сторону жестокого вожака.

— Только не огонь! — встрепенулся зверь, серая шерсть которого в миг оказалась объята пламенем. — Уберите его!

Однако никто не помог Вульту, его даже сыновья. Тогда тот яростно прорычал.

— Не думайте, что это победа. На первый раз я поддамся, однако обязательно вернусь, и месть моя окажется в сто крат ужасней! Уходим, парни! Забирайте, что хотите!

И Вулт ринулся прочь, оставляя за собой лишь пыль, чëрный дым и запах паленой кожи. Стая растерянно взглянула на Хилла, уже приготовившегося поджигать остальных, и, подобрав хвосты, поплелись восвояси. Но Аэфгран не сдался, он подскочил к Громиле Аппу и потянул его за собой.

— Не тронь его! — приказал Хилл сыну вожака, однако ему не подчинились.

Неуклюжее тело толстяка бесчисленное количество раз ударялось о камни и кочки.

— За ним, — скомандовал сирота шерстяному другу, и последний сорвался.

Наскоро нагнав врага, Хилл, рискуя своей шкурой, первой рукой ухватился за шею волка, а вторую протянул Аппу.

— Хватайся! — приказал недругу мальчишка. Однако Громила не подал руку, а мерзко проплевал.

— Сирота не прикоснётся ко мне грязными безродительскими ручонками!

После Сиграя с шумом столкнули с пути братья Аэфграна, захохотавшие вслед.

— Мы ещё вернёмся! — пообещали они, исчезнув из виду, как и Громила Апп, как и стая в целом.

Когда волк и человеческая особь вернулись в поселение, их встретили бурные овации и аплодисменты.

— Больше Хилл никакой не тупица! — воскликнул старейшина, смахивая слезу радости. — А герой! И это животное…

— Это волк по имени Сиграй! — поправил старика Хилл. — И теперь он мой друг. Как и друг всем нам! Он остался без стаи, и ныне станет жить с нами!

— Добро пожаловать в семью, дорогой Сиграй! — тепло ответил глава асаэдов.

К утру, когда очередное пиршество в честь победы над врагом завершилось, Хилл одиноко сидел на склоне холма и вглядывался вдаль, проверяя, нет ли где-то там Вулта с его нагнетающей местью. Рядом уселся Сиграй. Он спросил.

— О чём размышляешь, друг мой?

— Всё о том же, — признался Герой Хилл. — Жалею о том, что не спас Громилу Аппа.

— Не стоит, уверяю тебя. Глупец сам сделал свой выбор. Кто же знал, что ненависть не оставит его до конца деньков?

— Никто, — прошептал Хилл. — Как думаешь, Сиграй. Что же ждёт нас там, в далёком будущем?

— Я не думаю, Хилл. Я просто надеюсь на лучшее, и тогда, может быть, лучшее и произойдёт. Вот так.

— Верно говоришь, — согласился асаэд, умолкая.

Он последний разочек взглянул на дальние зеленые деревья и улёгся на траву, уставившись на небо. На безоблачное небо, напоминающее море. На чистое, воздушное море…