Хроники Князя Бальтазара

Глава 1

Море было неспокойным, оно разбрасывало свои беснующиеся волны по скалистому побережью, словно ловчие сети, и Шам отчего-то знал, если окатит его волной, то точно утащит в глубины царствия морского и одному только Шуту дано быть известным какие боги там будут в почете.

Небо было хмурым, все более и более чернеющим, а вдали страшно грохотало, тяжелые свинцовые тучи, находились словно в напряжении и, не торопясь ниспровергнуть на землю небывалую бурю, накопленную ими за, думалось воину, века их бытия, будто чего-то ожидали, «приказа Его» – весело подумал бывший дружинник; усыпанный шрамами воин отбился от своего отряда, дабы по пути навестить свой дом, покинутый им уже как десять добрых, хотя временами, все же, злых, лет, однако старые незапамятные тропы обманули ратника и тот вышел к местам, которые совсем не значились в его памяти, он никогда не знал и не мог знать о неожиданно открывшимся здешнем море, о побережье, и о дальних скалах, что грозно стояли в отдалении, словно охраняя или защищая что-то по, опять же, неясно чьему приказу, иногда Шаму размышлялось, что за время его отсутствия кто-то из Семерки и вовсе решил заново воссоздать пласт мира, где зиждился его старый и потрепаный набегами городок, и переиначить все неотделимое от тварной плоти земли: деревни, леса, бастионы и даже озера, в которых тот когда-то купался, будучи еще совсем юным; а теперь этого всего нет, вместо пышных лесов – нескончаемое море, или, может, даже и не море вовсе, а всевечная бездна морская, ведь даже воздух здесь казался ему иным, но оно и было понятным – воды, но, которые, если б, так снова рассуждал сам ратник, были бы в действительности когда-то так близко к его родному Ясеневому, он бы никогда не забыал и, тем более, уж точно бы узнал теперь их запах. Но нет.

Вконец отчаявшись найти кого-то, у кого было бы возможным воспросить дорогу, и, боясь попасть под страшный шторм, что вот-вот и начинался бы, дружинник стал разбивать свой небольшой и одинокий бивак, как вдруг ему погрезилась фигура в отдалении, она стояла, облокотившись об огромный белый мраморный валун, испещренный зелеными вкраплениями водорослей, коими, камнями, был изрядно усыпан весь берег, а взгляд этой фигуры, все казалось, смотрел куда-то в горизонт, где, может быть, и был наконец второй берег этого нескончаемого моря, а может он смотрел и вовсе на тучи, что громыхали над его линией; увидев сие чудо воин тут же пару раз зажмурился и открыл глаза:

— Вот оно, — проговорил тот сам себе, убедившись в реальности происходящего, ведь странное было дело – Шам шел всю эту дорогу, не встретив совершенно никого, с кем можно было бы поговорить, воин шел в место где когда-то жил и, вокруг которого, как тот помнил, все продолжало разрастаться торговое и прибыльное дело и, обычно, ранее часто можно было наткнуться на коммерческие караваны или бродячих предпринимателей, но отчего-то не в сей раз.

Воин медленно подходил к фигуре, он кашлял, напевал мелодии и шел, шурша ногами о мелкую щебень, стараясь быть как можно более заметным для незнакомца, что продолжал зреть клубящиеся тучи, игнорируя самого Шама; этот «странный товарищ», как его мысленно окрестил дружинник, был одет в хорошо пошитый белый костюм, на плечах его лежал длинный и широкий плащ, застежка которого удерживала его близко к шее, натренированная чуйка бывалого вояки подсказывала Шаму, что незнакомец был вооружен, что под плащом скрывалось оружие, как чудилось, могущественное и несомненно опасное.

— Мир твоему дому путник, — Шам старался говорить как можно ласковее, однако его привыкший рычать и кричать голос, будто боролся с намерениями воина узнать дорогу путем дипломатии и переговоров, — мена зовут Шам, я тот, кто жил здесь некогда, в Ясеневом, и… Спутался, пытаясь отыскать дом. Обладаю я намерениями нейтральными, дорогой незнакомец, и хотел бы только переговорить с тобой.

Адресат сказанного дружинником немедленно повернул голову и посмотрел на воина, которому в тот же миг представилось молодое лицо мужчины с характерными следами многих битв и горестных морщин в уголках его глаз, однако, все так же, было в этом лице что-то отличающее обычного строевого рубаку Шама и его, некоего путника, это было чем-то совершенно неясным и чуждым для самого ратника, но определенно верно – величественным и интригующим, может быть нечто похожее воин ощущал общаясь с командным составом своей утраченной прежней дружины; из под непричесанных грязных волос мужчины торчали два небольших, но от того не менее заметных, рога, Шам тут же, завидев их, вспыльчиво схватился за рукоять своего каскара, но, при том, оставив его лезвие в ножнах:

— Кто ты таков? — Снова заговорил, вернее воскликнул, взволнованный дружинник, — «и эти уши…» — подумалось тому в довесок, — Ты нечистый? Или бес Лиховый какой? А? Болтай уже, давай! — Пылкий спрашивающий не выносил краткого, но томительного ожидания ответа на свои вопросы и уже был готов бросится в атаку.

Незнакомец же в ответ на пронзающие свистящий воздух слова полностью и бесстрашно всем телом развернулся к Шаму, открывшись при этом для удара, странно во все зубы улыбнулся и громко, словно грянул гром, заговорил:

— Знать хочешь, кто я такой?! Ха-ха! Имя мне Князь Бальтазар! Я тот, кто вершит новую историю, ибо я есть первый слуга Его – Господа единого и нового для этих земель. Вот, пред кем ты стоишь, пред тем, кто руку Шуту жал, неистово смеясь, и заставил Лихо могучее яростно рыдать. Вот он я, пред тобой, воин, смотри же и веды мои запоминай, да молву готовь и говори ее каждому встреченному, ибо веды я старые ведаю, ха-ха-ха! — Рокочуще засмеялся представившийся Бальтазаром.

Непомерно удивляясь сказанному, Шам растерянно все взирал образу Князя, стоя пред потоком несущихся навстречу возвеличенных слов, что, вне сомнения, поражали воинские и слух и ум, затем, верно что-то заподозрив и вообще придя в себя, погодя, найдя место в нескончаемой и жаркой речи незнакомца, слушающий недоверчиво и настороженно спросил:

— Князь-то? И без дружины…

— Как же без дружины? С нею. Она идет ко мне. — Послышался уверенный и невозмутимый ответ.

— «Странно-то как…» — Пришло на ум ратнику, — Послушай Князь, а не знаемо ли тебе где тут Ясеневый? Дом мой.

— Ясеневый? — Задумчиво ответил Бальтазар, — Ничего не слышал.

— Как? Не слышал? — Перепугался воин, задумался, потом в надежде уточнил, — ну а Лихое-то, хоть, в какой стороне-то?

— Чего Лихое? — Не понял Князь.

— Озеро Лихое… — Давал подробности дружинник, поспешно утрачивающий новообретенную надежду на побывку в родных краях.

— А-а, озеро… — Вдруг сообразил рогатый.

— Да, озеро! — Вновь загораясь ответил Шам.

— А, не знаю… Далеко наверное, сейчас точно не на севере, а если и на севере, тогда уж и вовсе далеко. Далеко… — Сплюнув, с некой досадой договорил Бальтазар.

— Вот как… Как же ж я так убрел, не возьмусь… Раз такое неоднозначное дело, стало быть, я не только дом свой потерял, но и дружину; после стычки с басурманами, мы к лагерям их тогда шли, а я на пару дней думал крюк сделать, так как мы у самого моего городка и проходили, я вот думал повидаю мать, сестру, столько воды утекло, а теперь я неизвестно где, — горевал тот, — к слову, а где же мы все-таки?

— Где-то у моря… — Одновременно с простотой и загадочностью ответил Князь, — здесь только и есть – мраморное побережье, усыпанное валунами, сколько не иди а все оно – море, я сначало ходил, долго ходил, а мне все виднелось и виднелось это море, этот странный берег; и, как-то было, мне все в голову не приходило, кто же сюда принес эти здоровые валуны, ведь они тут отчего-то же есть, и я долго с этого размышлял, пока глазами не увидел, гр-р, тьфу! — Высморкался Князь, — пока я не увидел, что их волны сюда приносят…

— Волны? — Усмехнулся Шам.

— Да, волны, здесь вода тяжелая и на ней камни плавают, я иногда смотрю на беспокойные волны и мне хочется прыгнуть туда… — Задумался о своем Бальтазар, все продолжая вглядываться в далекий от него горизонт и как будто чего-то ожидать, — и однажды я даже прыгнул, чтобы переплыть эти воды и вернуться назад, к братьям своим, но море это злое и тоже что-то ведает – оно на дно сразу потянуло меня и я отчаянно сражался – обжигал эту черную воду и мечом и копьем, но было тщетно и меня тогда затянуло в ее далекую мглу…

— И как ты тут – у камня, а не там?.. — Со скепсисом спрашивал дружинник.

— Отец спас. — Пожал плечами Князь. — И теперь я снова тут. Он много раз спасал и… Всегда спасал, когда надо, а когда не надо было – все было к лучшему. Когда же мне совсем осточертело здесь, и я решил уйти от моря, думал найти маяк; здесь ужасная погода и вечный шум – это раздражает, но как оказалось, здесь не куда идти – всюду берег и мраморные камни, в смысле куда бы ты не пошел – все одно, а маяк, он не тут, хотя однажды я видел гранит и даже стекло… — Непонятно к чему заметил собеседник.

— Шутовщина Годовика, какая-то, морок, не иначе, Князь. — Заключил собеседник, — И давно ж ты тут странствуешь?

— Я не странствую, Шам, я смотрю и вижу как эти тучи ждут меня, я уверяю тебя, друг, когда эти сторожевые облака разойдутся под властью Отца нашего, тогда я увижу свою дружину, продолжу свое дело и заберу тебя с собой, я вижу ты парень толковый, будешь в моей дружине, раз свою ты потерял, может быть, когда мы столкнемся с братьями твоими в бою или в мире, так уйдешь к ним, если тебе это понадобится, захочешь, матушку повидаешь, мы своих не бросаем и в порядке очереди все чаяния и желания друзей наших верно исполняем, всеми силами, сколько бы на это не пошло, это я тебе говорю; я толковый командир раз при мне еще ни одного воина не погибло, а это много чего значит, ты сам это знаешь, ты все же ратный у нас, тебе объяснять не надо.

— Это правда. — Согласился Шам, затем они какое-то время смотрели на беспокойное море, Балтазар казался спокойным, а сам ратник был в тяжелой задумчивости, по окончанию которой тот вновь заинтересовался и заговорил, — ну, да-к, чего ж ты тут стоишь все, по итогу, ждешь. По моим разумениям не лучше ли станется, что мы навстречу к дружине-то твоей пойдем? Так и время скоротается и общие силы… Места здесь тихие, как я погляжу, вдвоем да осилимся.

— Шам, я ж не просто с бестолковости своей здесь выжидаю, я сказал тебе, что море не переплыть и…

— Но зачем переплыть?.. — Перебил Князя воин.

— А потому, что сколь не иди куда, а ты все по берегу будешь шляться! — Теряя терпение вновь объяснял Бальтазар, — а к дружине мы только по морю сможем, а море – черное, не даст нам – это ересь нечистая, грязная и опороченная, да хранят его мрачную мощь семеро еретиков проклятых, что до костей страшатся Его великой милости – Господа Всесущего…

— С чего же мы тогда станем просто ждать и томиться то, Князь!

— А с того, что заперли нас тут силами сильными и сторожат по сей миг, что нам и с места не сойти, а значит ждать нам надо! Очень ждать, друг мой.

— А запер кто? И ждать чего? — Шам, наконец, с уверенностью понял, что совершенно ничего не понимает.

— Да когда нас воскресят, ждать! — Горячо, даже с неким безумством, закричал Князь.

— Чего… — Прервал последовавшее за этими словами недолгое от некой общей растерянности молчание.

— Мертвый я, Шам, и лишенный дома моего посмертного… Как умер я тогда, так возрадовался сразу, думал к Отцу своему вознесусь, я даже слышал зов его предвечный, впервые за долгое время с тех пор, как когда-то был сожжен мой молельный дом, он все звал меня – «сын мой…», а я отчего-то оказался здесь, не у маяка Его, сейчас то я уже знаю, что виной тому все грязные бесы – несмыслящая ересь, да воздастся им яростно! Они украли мое посмертие в царствии небесном и заперли тут у плачущего неба; тогда я, не зная многого, предался чудовищному унынию, ведь неужели Господь мой Всемогущий повергся ими, Семеркой, и не защитил меня, неужели отрек он меня и больше не любит своею громадною любовью, а затем на седьмой день моего бытия здесь ко мне явился знак Его – это был ангел небесной выразительности и красоты, я помню, он стоял вдалеке, в такой же дали, в какой теперь стоит твой лагерь отсюда, как я его увидел, тогда мне на ум сразу пришло имя обожествленного гостя – Годрик Терновый; поначалу он ничего не говорил, молчал, молчал и только смотрел на меня с некой скорбью и, может огнем, не знаю вобщем, смотрел глазами своими пылающими цвета вечернего неба и было в его взгляде нечто то, что питало меня и обнадеживало, затем он наконец изрек… Он сказал мне дважды… После чего взлетел и покинул мою скорбную тюрьму, тогда я и понял свою роль в Его замысле, я понял что рано мне еще уходить и что я, слуга Его, должен передать сказанное мне – миру, ведь это в действительности будет непомерно важно, однажды первое я уже произнес еще при своей жизни, мы тогда уже странствовали с моими братьями и сестрами, к слову, одной из них, я это сейчас особо чувствую, весьма тяжело, а второй и вовсе был печальнейше убит тем, кто не имел чести и жалости, я искал своего брата, но здесь его точно нет, но теперь мне нужно сказать второе и третье…

— Что сказать?.. — Лихорадочно и нетерпеливо спросил Шам.

— Боюсь время еще не пришлось, друг, чтобы я это произнес, но оно непременно наступит, я должен буду сказать этому миру, когда снова вернусь туда, и тогда оно, мироздание, содрогнется от чего тут же склонятся исполинские деревья всевечного леса и закричит моим голосом горное эхо, разнося сказанное по всем нескончаемым землям, а семеро тех, кто сбился с пути обретут нужное им, это время близится и все великие и светлые города будут ждать исполнения этих пророчеств, пророчеств прихода Его во имя спасения от великой беды, второе и третье пророчества разрушения.