Хранитель философского камня.

Глава 1

Хранитель философского камня.

Я — хранитель. Не древних загадочных книг, коих было и без того бесчисленное множество на моих полках, не страшных волшебных артефактов, что не раз я встречал за свою долгую жизнь, и даже не знаний, которыми была переполнена моя голова. Я был хранителем философского камня.

Полтысячелетия назад древний алхимик смог создать его из особого соединения разных радиоактивных компонентов. Излучение от камня запирало возраст его хранителя на долгие годы: он не старел, не менялся и оставался таким, пока охранял камень.

Многие подумают, что такое достижение, как философский камень, дарующий бессмертие и превращающий любой металл в золото, должно быть обнародовано и принадлежать всем. Так думал и создатель камня — и сгорел на костре ведьм.

Многие хотели завладеть камнем: жить всю жизнь без болезней, без недугов, долгие годы оставаться молодыми и сильными. И, конечно, иметь много золота и быть до безумия богатыми.

Тогда‑то сын этого великого алхимика — имя которого ныне скрыто и вычеркнуто из всех источников — принял решение спрятать камень и назначить стражей, хранителей этой силы.

Нет, мы не забрали всё себе, как вы могли подумать. Наша задача была лечить тех, кого не могла излечить медицина; давать богатство тому, кто в этом действительно нуждался; даровать годы тому, чья жизнь была несправедливо сокращена.

Так и ходили мы из дома в дом, не принимая ни монетки, но неся с собой достойную и благую миссию — помогать другим.

Поколение за поколением камень передавался от отца к сыну, от матери к дочери, и спустя пятьсот лет добрался и до меня. Я принял своё предназначение с готовностью, ведь всегда восхищался тем, что делали мои предки множество поколений до меня, как и восхищался отцом, отдававшим каждый день своей жизни ради этой великой цели.

Моё время было заперто. Годы шли, а я оставался таким же молодым и свежим, каким был в свои двадцать два года. После передачи камня время отца стало течь, и каждый год шёл за десять. Так было со всеми хранителями, и через много лет это ждало и меня. Он умер через семь лет после передачи — ушёл тихо во сне, вполне счастливым и достойным уважения человеком, зная, что я сохраню память о нём и буду с достоинством нести миссию своих предков.

Так я и жил: день за днём, год за годом, десятилетие за десятилетием, переходя из одной деревушки в другую и помогая тем, кто в этом нуждался. Между жителями даже появилась легенда о таинственном маге в длинном плаще с золотыми нитями, приходящем лишь тогда, когда кажется, что пути дальше нет. Меня, как и предыдущих хранителей, воспринимали как спасение и благословение. Каждый дом, каждая спасённая семья благодарили нас за принесённое чудо. Их радостные лица, их счастье были моим поводом и мотивацией делать это и дальше.

Время шло. В свои 33 года я добрёл до деревни, где умирала женщина от неизвестного недуга. С каждым днём она становилась всё слабее, пока окончательно не перестала подниматься с кровати. Её дочь обливалась слезами, пыталась ей помочь, и её отчаяние доходило до такой степени, что она просто молила и взывала о чуде. И тогда на её пороге появился я.

Когда передо мной открыли дверь, я увидел, как расширились глаза молодой девушки. Она была красива. Очень красива... И эта красота лучилась изнутри, будто обволакивая меня каким‑то неведомым светом, от которого я застыл и растерялся.

Девушка, увидев меня, заплакала и упала на колени, моля меня вылечить свою бедную мать. Это заставило меня выйти из оцепенения и сделать свою работу.

Её мать встала на ноги, а спустя несколько дней я вернулся в тот дом, чтобы взять её дочь в жёны.

Полли… Так её звали. Столько доброты и чистоты крылось в этом прекрасном создании, столько искренности и любви дарила она мне долгие годы! Я был будто заворожён ею, и лишь она одна заставляла меня дышать и жить. Я был счастлив, когда зарывался в её тёмные волосы руками, когда гладил её по тёплым щекам и когда раз за разом припадал к её губам. Мне казалось, что ничего другого в этом мире мне и не нужно.

Но время было нещадно: её годы шли, мои не менялись. В надежде сохранить её настолько долго, насколько можно, я предложил ей воспользоваться философским камнем, но она наотрез отказалась. Она считала, что всё должно идти своим чередом. Ей не были страшны ни старость, ни смерть. Она говорила, что хочет прожить свою жизнь должным образом, и смерть для неё — далеко не конец.

Для неё завершение жизни было новым началом. Она не пугалась того, что будет дальше. И я уважал её мнение, но каждый год вновь и вновь предлагал ей спасение.

Она подарила мне дочь — чудесную девочку с такими же, как у меня, почти белыми волосами. Моя Кэти. Моя наследница.

Но Кэти выросла, у неё появились свои мечты. Она хотела покорять миры, исследовать артефакты и жить нормальной, не обременённой камнем жизнью — и я смог принять это. Но это же и означало, что у меня нет наследника, нет того, кому можно передать камень после смерти.

Возможно, мне, как ответственному хранителю, следовало позаботиться о том, чтобы получить последователя любой ценой. Полли не могла больше иметь детей: роды подкосили её, и даже философский камень не смог вылечить недуг полностью. А предать её доверие и попытаться получить наследника на стороне… Я не мог с ней так поступить.

Так я и жил год за годом, игнорируя нависающую за спиной проблему и пытаясь сохранить своё счастье.

С Полли мы прожили целых 64 года. Это время пролетело незаметно. Она старела, менялась, но оставалась такой же любимой и прекрасной, как и в день нашей встречи. В самом конце, когда я сидел рядом с её кроватью и сжимал её дряхлую, но всё такую же нежную руку, я вновь предложил ей использовать камень. Она лишь улыбнулась, погладила мою ладонь большим пальцем своей руки и покачала головой из стороны в сторону, отказываясь от предложения. Полли провела рукой по моей щеке, как это делала всегда, ведя пальцами от виска к скуле, и тихо сказала:

— Я прожила достойную и длинную жизнь, дорогой. И я готова принять этот конец, — прохрипела она своим мелодичным, поскрипывающим от старости голосом.

Её рука опустилась, глаза закрылись, и она замерла.

Всё то время после её смерти я пытался жить ради дочери. Дни стали серыми, гнетущими, захватившими меня чувствами невероятной тоски и скорби. Я и дальше выполнял свою работу, ходил по домам, лечил и спасал людей, но на самом деле ощущал, что мир замер для меня с кончиной Полли.

Кэти выросла и покинула дом. У неё была своя жизнь и свои планы, а кто я такой, чтобы пытаться удержать её от собственного счастья? Я остался один в своём старом поместье, построенном сотни лет назад моими предками.

Я был один с рабочими дома, и казалось, что весь мир был где‑то вдалеке от меня.

В свои 96 лет я взял на работу парнишку с улицы. Он помогал везде: таскал тяжёлые мешки на кухню для кухарки, рубил дрова, чтобы топить старую печь, греющую дом, и даже убирался в конюшне за парой серо‑белых скакунов. Не стеснялся никакой работы и всегда с огромной благодарностью принимал от меня деньги за свой труд.

Я не мог не проникнуться юношей. Он был чем‑то отдалённо похож на Полли: в нём было столько искренности, столько доброты и того самого света, что когда-то зацепил меня в ней. Его звали Шон, и для меня со временем он стал больше, чем просто слугой — он стал мне сыном.

Тогда‑то я вновь задумался о передаче камня. Я знал, что был способ передать камень кому‑то другому, не связанному с родом, создавшим его, но это означало, что нужно применить особый обряд передачи.

После обряда моя жизнь должна была закончиться. Время для меня побежало бы настолько быстро, что все те годы, что я не старел и оставался молодым, настигли бы меня за считанные минуты. Всю жизнь я боялся этого обряда, но тоска после смерти Полли была страшнее этого страха в сто крат.

Я сидел в своём кабинете за столом и бессмысленно смотрел в раскрытую передо мной книгу, которую уже читал не один и не два раза. На столе стояла фотография Полли, с которой я часто говорил, когда скорбь охватывала меня новой волной. Я перевернул ветхий лист и попытался вчитаться, но мысли об обряде никак меня не отпускали.

— Ты знаешь, что готов, — произнесла Полли с фотографии тихим, чуть слышным голосом.

Я чуть вздрогнул и обратил на неё свой взгляд. Она улыбалась тёплой улыбкой и смотрела на меня.

— Я не знаю… Кажется, что готов, но вдруг я сделаю ошибку? Вдруг Шон не распорядится камнем так, как положено?

— Ты знаешь, что ему можно верить, — ответил её голос. — А ещё знаешь, что уже пора. Но что ведёт тебя к этому?

— Тоска по тебе, — произнёс я с болью в голосе, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Я скучаю по тебе, милая, и каждый год даётся мне сложнее, чем предыдущий.

— Ты будешь готов к этому обряду.

— Почему ты говоришь это?

Она улыбнулась ещё шире, голова чуть наклонилась вбок, а голос, словно эхом отдаваясь в моей голове, произнёс:

— Потому что меня здесь нет, дорогой Филипп, а говоришь ты сам с собой.

Голос пропал. Фотография замерла. Я ещё несколько мгновений смотрел на её лицо, будто ожидая, что оно вновь оживёт и заговорит со мной. Но Полли молчала, оставляя меня погружаться в собственные мысли. Чётко, будто так и было задумано, я смог осознать смысл сказанного.

— Я уже готов.

Я начал учить Шона, наставлять его. Передавал свои секреты и знания — всё, что только мог. Он взрослел, мужал, но не растерял своей доброты и внутренней красоты. Он привязался ко мне, а я к нему — и все следующие годы я так и звал его: «мой сын».

Мне 104 года. Пришёл день, которого я страшился, но и ждал все последние годы. Обряд проходил в моём кабинете. Шон, уже повзрослевший, стоял напротив и смотрел на меня беспокойными голубыми глазами.

— Отец… — вновь захотел поспорить он.

— Нет, сын, время пришло, — отрезал я, готовя всё к обряду.

— Я просто не хочу тебя терять, — пробормотал Шон, не сводя глаз с моей фигуры, будто ожидая, что действие обряда настигнет меня в ту же секунду. — А что, если я не справлюсь? Что, если я не стану таким, как ты?

Я остановился, взял его лицо в ладони и вгляделся в глаза.

— Всё будет хорошо, сын. Я столько лет искал наследника, и мне невероятно повезло, что я нашёл именно тебя. Тебе не нужно становиться как я. Твой свет сам поведёт тебя и сделает в сотню раз лучше. - я на мгновение задумался, затем продолжил - Но если ты сам не готов принимать такую жизнь…

— Я готов, — сказал он.

Я похлопал его по щеке и отпустил.

Я вытащил из большого шкафа с секретным отделением ярко‑красный камень, переливающийся золотистым светом и освещающий всю комнату своим мерцающим сиянием. Я расположил камень на пустом круглом столе и взял в руку небольшой серебряный клинок с рукоятью, инкрустированной рубинами.

Я занёс клинок над ладонью и провёл им тонкую полосу, собирая холодным лезвием тёмно‑красную кровь.

Шон протянул свою руку, я передал ему клинок — и он сделал то же самое со своей ладонью.

— Готов? — спросил я, сжав ладонь, с которой струилась кровь.

— Готов, — чуть с дрожью ответил Шон.

Мы поднесли руки к философскому камню, и, когда кровь коснулась его переливающейся поверхности, я услышал голоса своих предков, исходящие прямо из камня. Их было множество — будто каждый пытался сказать что‑то своё, как‑то наставить и поддержать.

— Я передаю философский камень своему названному сыну - Шону. Принимаете ли вы моё решение?

Голоса сразу замерли, и некоторое время в комнате стояла звенящая, напряжённая тишина.

— Принимаем, — хором сказали голоса, и камень засветился пуще прежнего, ослепив и меня, и Шона ярким золотым светом.

Когда свет погас, мы убрали руки. Шон менялся: с его рук сходили порезы и шрамы, большая отметина на щеке, с которой я нашёл его на улице, растворилась, превратившись в здоровую гладкую кожу. Он с удивлением тронул зажившее место кончиками пальцев и, будто не веря своим глазам и ощущениям, улыбнулся.

Со мной же происходило иное. Я иссыхал. Годы брали своё. Ноги подогнулись, и, если бы не Шон, подхвативший меня под плечо, я бы упал на пол.

— Доведи меня до спальни, — неузнаваемым похрипывающим голосом попросил я.

Шон вывел меня из кабинета, повёл в соседнюю комнату и уложил на кровать. В его глазах было столько тревоги и боли, что моё сбивчиво бьющееся сердце сжалось. Я чувствовал, как само время тянет из меня силы. Видел, как бледнеет и пигментируется кожа, как тускнеют и седеют волосы, и ощущал, как помутняется моё зрение.

— Лучше не смотри, — прошептал я ломающимся голосом.

— Нет, я останусь с тобой. Ты не будешь один, — с болью сказал Шон, наклонившись ко мне ближе и сжав мою руку в своих ладонях.

Я слабо улыбнулся ему, с каждым мгновением ощущая, как слабеют мышцы, как кости начинает ломить, а разум — теряться. Но одна мысль всё ещё чётко стояла в моей голове:

— Я не ошибся с выбором, сын мой, — сводящимся на нет голосом прохрипел я. — Из тебя получится отличный хранитель. Главное, запомни одно…

— Что, отец? — всхлипнув и даже не пытаясь скрыть слёзы, спросил Шон.

— Жизнь — это то, что нужно ценить, но смерть… Смерть — это ещё не конец.

Я с невероятной нежностью, которую только мог выразить, посмотрел на сына, улыбнулся ему и чуть сильнее сжал руку. Слабость и спокойствие охватили меня. Я закрыл глаза, и весь мир вокруг погас в ярком сияющем свете и мягких, тёплых руках моей Полли, утягивающей меня за собой.