Хозяйка лавки зачарованных пряностей

Глава 1

Дорогие читатели, приглашаю вас вдохнуть аромат пряностей

в уютной лавке на Медной улице, где поселилась ведьма с даром.

Здесь не будет великих сражений и спасения мира, только пыльные полки, летающие метлы и зачарованные пряности, которые лечат, успокаивают и дарят надежду тем, кто в ней нуждается.

Если вам по душе бытовое фэнтези с магией в каждом дне и атмосферой маленького городка, заходите.

Чай уже заварен.

Крик мужчины разорвал утреннюю тишину площади, заставив меня остановиться у фонтана. Я скрестила руки на груди и прищурилась, разглядывая оратора на деревянном помосте.

— Ведьмы — зло! — вопил он, размахивая руками так энергично, что его поношенный камзол трещал по швам. Лицо красное, вспотевшее, глаза горели фанатичным огнем. — Они несут погибель! Разврат! Они околдовывают праведных людей и сбивают их с пути истинного!

Я закатила глаза. Боги, какую же чушь он несет. Околдовывают праведников? Это уже даже не оригинально. Хотя бы что-то новое придумал бы, если уж решил на площади выступать.

Мой взгляд скользнул по небольшой толпе, собравшейся у помоста. Человек двадцать, не больше. Я прикрыла глаза, нащупывая внутри себя ту тонкую нить, что связывала меня с окружающими. Дар отца эмпата был во мне слаб, едва теплился, как угасающая свеча. От людей я улавливала лишь самые сильные эмоции. Все остальное терялось в белом шуме чужих мыслей и чувств, сливалось в неразличимое гудение, от которого иногда раскалывалась голова.

Сейчас от толпы исходило тягучее, вязкое, почти осязаемое равнодушие. Словно болото в жаркий полдень. Никакого воодушевления, никакой жажды крови. Просто любопытство, смешанное со скукой и желанием поскорее вернуться к своим делам.

Я облегченно выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Значит, в Мелтауне охота на ведьм пока не началась. Значит, искать новый город не придется, а я, честно говоря, устала бегать. В Вирголии, моем родном королевстве, лихорадка уже вошла в полную силу. Там начались гонения, ведьм хватали по доносам, судили, изгоняли из городов. Мне повезло сбежать, едва успела, когда соседка засомневалась в моем благочестии и настучала местному священнику. Я ушла ночью, прихватив только самое необходимое, и три недели добиралась до Мелтауна, постоянно оглядываясь через плечо.

— ... и повелевают тварями ползучими! — продолжал орать мужчина, топая ногой для убедительности. Помост угрожающе заскрипел. — Они насылают жуков на праведных людей! Заставляют пауков плести сети в наших домах!

Я усмехнулась. Ну что ж, раз уж он так боится «тварей ползучих», грех не воспользоваться.

Я потянулась сознанием вниз, под помост, и ощутила их — целую колонию древесных жуков. Десятки крохотных сознаний, похожих на тусклые искорки. Они грызли старые доски медленно, методично, как и положено жукам. Я чувствовала их удовлетворение, древесина была старой, трухлявой, вкусной.

Я послала импульс, не приказ, а скорее... предложение. Мягкое внушение: вы голодны. Очень, очень голодны. А там, где стоит этот шумный двуногий, древесина особенно вкусная. Сочная. Сладкая. Почти медовая.

Жучки оживились. Я чувствовала, как их маленькие челюсти заработали быстрее, как они набросились на доски с удвоенным усердием, с жадностью вгрызаясь в дерево.

— ... погубили урожай в соседнем графстве! — вещал оратор, не подозревая, что под его ногами кипит работа. — Наслали мор на скотину! Они водят хороводы с нечистой силой и...

Я поморщилась. Вот это уже совсем лишнее. Откуда они вообще берут эти байки?

Мужчина топнул ногой, видимо, для пущей выразительности, желая подчеркнуть важность своих слов. И в этот момент...

Доска под его правой ногой предательски хрустнула. Оратор качнулся, глаза округлились от неожиданности. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но было поздно. Левая нога провалилась следом, и мужчина с воплем рухнул вниз, застряв по пояс в помосте. Руки беспомощно барахтались в воздухе, камзол задрался, обнажив грязную рубаху.

Толпа взорвалась хохотом.

— Глядите, сам к тварям ползучим подался! — гоготал кто-то, сгибаясь пополам от смеха.

— Небось ведьмы его утащить хотят! — подхватил другой, вытирая слезы.

— Да просто жрать меньше надо, вот и помост целее будет! — крикнула какая-то торговка, балансируя корзиной с яблоками на голове.

— Может, это знак свыше? — философски заметил старик в потрепанном плаще. — Господь недоволен его речами!

Я прикусила губу, сдерживая смех. Оратор извивался, пытаясь выбраться, лицо его наливалось краской, смесь ярости и унижения била по моим эмпатическим способностям, словно волна горячего воздуха. Я поморщилась от интенсивности эмоций: злость, стыд, бессильная ярость смешались в тошнотворный коктейль, от которого заныли виски. Но толпа уже расходилась, теряя интерес к представлению. Кто-то еще посмеивался, оглядываясь через плечо, но большинство просто растворилось в узких улочках Мелтауна, возвращаясь к своим делам.

Удовлетворенная, я отошла от фонтана и направилась вглубь города. Мне нужно было найти Медную улицу…

Путь занял минут двадцать. Мелтаун оказался больше, чем я ожидала. Узкие улочки петляли, как змеи, дома лепились друг к другу, словно мерзнущие нищие. Пахло дымом, испражнениями, перепрелой соломой и чем-то еще: пряностями, может быть, или благовониями из храма. Люди сновали туда-сюда, толкались, ругались, торговались. Обычная городская жизнь.

Никто не смотрел на меня с подозрением. Никто не шептался за спиной. Я была просто еще одной путницей в потрепанном плаще, с дорожной сумкой через плечо.

Медная улица оказалась в тихом квартале, подальше от рыночной суеты. Здесь было спокойнее, лишь изредка проходил человек, да где-то вдалеке играли дети. Я остановилась перед нужным зданием и долго стояла, разглядывая облупившуюся вывеску: «Лавка пряностей. Аделия Корн, владелица».

Тетушка Аделия. Сестра матери. Та еще стерва была, если честно.

Я никогда не понимала, почему тетка меня так ненавидела. Может, из-за отца? Мать вышла замуж за эмпата вопреки воле семьи, и родня по материнской линии это не простила. Или, может, просто потому, что я родилась слишком похожей на мать, те же темные глаза, тот же язвительный характер и острый язык. Аделия всегда была завистлива, мать была сильнее, красивее, счастливее. Это, видимо, разъедало тетку изнутри.

Пять лет назад она умерла. Скоропостижно, как сообщили в письме. Лавку она завещала мне, что было очень странно.

Я не спешила вступать в права наследования. Зачем? Я неплохо жила в Вирголии, торговала травами на рынке, лечила людей от простых хворей. Дело шло, деньги водились. Снимала комнату в приличном доме, у меня были знакомые, даже что-то вроде друзей. Лавка в чужом городе казалась ненужной обузой, очередной головной болью. К тому же не факт, что там вообще хоть что-то осталось: могли разграбить, могли сжечь. Кто знает.

Но потом началась лихорадка. И выбора не осталось.

Я достала из кармана тяжелый ключ, повертела его в руках. Металл был холодным, покрытым ржавчиной. Ключ явно не использовался годами, может, с самой смерти тетки. Интересно, кто присматривал за лавкой все это время? Или не присматривал никто?

— Ну что ж, — пробормотала я вслух, — посмотрим, что ты мне оставила, дорогая тетушка.

Ключ провернулся в замке со скрипом. Дверь открылась с протяжным стоном, таким громким, что я поморщилась и оглянулась, не привлекла ли внимание соседей. Но никто не выглянул из окон.

Внутри было темно. Пахло пылью, сыростью и чем-то еще острым, едким, словно забродившие травы или испортившиеся пряности. Я шагнула внутрь, и свет из дверного проема выхватил из мрака очертания лавки.

Я застыла на пороге.

Боги. Это была катастрофа.

Полки ломились от баночек с пряностями, теперь испорченными и покрытые толстым слоем пыли. Паутина свисала с потолка густыми занавесями, я даже увидела паука размером с кулак, восседающего в углу, как король на троне. На полу валялись осколки керамики, обрывки мешковины, засохшие стебли каких-то растений. В дальнем углу громоздилась куча мусора: истлевшие тряпки, сломанная мебель, что-то еще, не поддающееся опознанию в полумраке.

Окна были так грязны, что сквозь них почти не проникал свет, лишь мутные пятна, больше похожие на серые кляксы. Лавка у одного из окон стояла покосившаяся, на трех ножках, четвертая отвалилась и валялась рядом, изъеденная жуками.

Я прошла вглубь лавки, осторожно ступая, чтобы не наткнуться на осколки или не провалиться в прогнившую половицу. Добралась до окна, попыталась открыть створку. Та не поддалась. Пришлось приналечь плечом, вложив в толчок всю злость и разочарование. Наконец, с протяжным стоном, похожим на вопль умирающего, окно распахнулось, впуская внутрь поток свежего воздуха и солнечного света.

Стало видно, что в лавке еще хуже.

На стенах темнели пятна плесени: зеленоватые, черные, какие-то рыжие. Прилавок был изъеден древесными жуками. В воздухе плавала пыль, искрясь в солнечных лучах, словно золотая пудра. Красиво, но это не меняло того факта, что дышать здесь было почти невозможно.

Я сбросила дорожную сумку на покосившуюся табуретку у окна. Сумка шлепнулась с глухим стуком, подняв облако пыли. Я закашлялась, прикрыв нос рукавом плаща. Глаза защипало, в горле запершило.

Когда приступ кашля прошел, я оглядела лавку еще раз — медленно, методично, оценивающе. Да, работы предстояло непочатый край. Вымыть, вычистить, починить. Заменить прогнившие доски. Найти поставщиков пряностей. Наладить торговлю. Придумать легенду кто я, откуда, почему появилась. Может, прикинуться, что купила лавку?

— Что ж, — сказала я вслух, обращаясь к пустой лавке, к призраку тетки, к самой себе, — дел предстоит много. Очень много.

Я подошла к двери, закрыла ее на ключ изнутри, не хотелось незваных гостей. Потом вернулась к окну, прислонилась к подоконнику и на мгновение позволила себе просто стоять, глядя на улицу.

Медная улица была тихой. Где-то вдалеке кричали торговцы на рынке, зазывая покупателей. Ветер приносил запах свежеиспеченного хлеба из соседней пекарни, смешанный с ароматом жареного мяса. Желудок предательски заурчал, я не ела с утра.

Мелтаун. Мой новый дом. По крайней мере, до тех пор, пока лихорадка не доберется и сюда. А она доберется рано или поздно. Они всегда добираются. Страх распространяется быстрее чумы, а подозрительность заразительнее любой болезни.

Глава 2

Спустя несколько минут я оттолкнулась от подоконника и повернулась лицом к лавке. Ладно, хватит стоять и жалеть себя. Пора осмотреть, что именно мне досталось в наследство.

За прилавком виднелась узкая дверь, наполовину прикрытая. Я толкнула ее ногой, петли жалобно скрипнули, словно недовольные тем, что их потревожили после стольких лет покоя. За дверью оказался короткий коридор, настолько узкий, что я задевала плечами стены. Штукатурка осыпалась под прикосновением, оставляя белые следы на темной ткани моего плаща.

Первая дверь слева вела в то, что когда-то было кухней.

Я замерла на пороге, рассматривая помещение. Большой очаг занимал половину дальней стены: каменная кладка почернела от копоти, железная решетка над углями покрылась ржавчиной. На полке над очагом стояли горшки и сковороды, настолько грязные, что определить их первоначальный цвет было невозможно. Паутина связывала их в единое целое, превращая кухонную утварь в какую-то призрачную конструкцию.

Массивный деревянный стол посередине комнаты был завален остатками чьей-то последней трапезы. Я подошла ближе, морщась от затхлого запаха. Тарелка с засохшими остатками какой-то каши, теперь покрытой зеленоватой плесенью, напоминающей бархат. Кружка с давно испарившимся напитком, на дне которой что-то шевелилось.

У противоположной стены я заметила медную раковину, потемневшую от времени, с торчащим краном. Интересно, работает ли? Я повернула вентиль, ничего не произошло. Попробовала еще раз, приложив больше усилий. Труба внутри стены заскрежетала, завыла, а потом из крана брызнула струя ржавой воды, окатив меня с головы до ног.

— Проклятье! — Я отскочила, вытирая лицо рукавом. Вода быстро посветлела, стала почти прозрачной. Значит, водопровод работал. Это уже хорошо. Очень хорошо.

Я закрыла воду и перевела взгляд на полки с припасами. Мешки с мукой, изорванные крысами. Баночки с чем-то неопределимым, покрытые толстым слоем грязи. Одна из банок треснула, и ее содержимое медленно, годами, вытекало на полку, образуя бурую корку. Все это придется выбросить.

Следующая дверь вела в кладовку для хранения пряностей. Помещение было чуть больше кухни, с высоким потолком и рядами полок вдоль стен. Здесь, должно быть, тетка хранила запасы, готовые к продаже.

Теперь полки представляли собой хаос. Мешки с корицей и кардамоном были прогрызены мышами, специи просыпались на пол, смешиваясь с пылью и пометом грызунов. Я наклонилась, принюхиваясь, слабый пряный аромат все еще витал в воздухе, но был почти неразличим под запахом плесени.

Глиняные кувшины с маслами стояли рядами на верхних полках. Некоторые треснули, масло давно вытекло и затвердело. В углу громоздился ящик с тем, что когда-то было луковицами чеснока или лук-шалот. Теперь это была гниющая масса, от которой исходил сладковато-тошнотворный запах. Я поспешно отступила, зажав нос рукавом.

Рядом с кладовкой обнаружилась еще одна дверь в крохотное помещение, которое оказалось мини-лабораторией.

Я замерла на пороге, удивленно разглядывая комнату. Метра три на четыре, не больше. Вдоль одной стены тянулся узкий рабочий стол, заваленный склянками, ступками, пестиками, сушеными травами. Над столом висела полка с пузырьками разных размеров, некоторые содержали жидкости странных цветов: мутно-зеленую, коричневую, одна была почти черной.

Значит, тетка занималась не только торговлей. Изготавливала настойки, мази, может быть, лекарства. Интересно. Я подошла ближе, взяла в руки одну из склянок. На ней была этикетка, но чернила выцвели настолько, что прочесть что-либо было невозможно. Жидкость внутри была темной, густой. Я осторожно открыла пробку, понюхала: резкий, горький запах, похожий на полынь. Может, что-то от лихорадки? Или от боли?

Я поставила склянку обратно. Потом разберусь. Сейчас важнее понять масштаб катастрофы.

Последней на первом этаже была крохотная кладовка для хозяйственного инвентаря, метр на метр, не больше. Метлы с наполовину облезшей щетиной, ведра с проржавевшими днищами, тряпки, превратившиеся в гниющие лохмотья. Одна из метел выглядела более-менее целой, и я вытащила ее наружу, оценивая. Этой можно будет хоть что-то подмести.

Я вернулась в коридор и заметила две лестницы: одна вела вверх, на второй этаж, другая уходила вниз, в погреб. Ступени деревянные, изъеденные жуками, скрипучие.

Желудок предательски заурчал, вновь напоминая о себе.

Нет, осмотр остального дома подождет. На голодный желудок толку от работы не будет. Сначала нужно поесть, а уже потом продолжать инспекцию этого... наследства.

Я вернулась в торговый зал, подхватила свою дорожную сумку с табуретки и направилась к выходу. Где-то на рыночной площади или неподалеку наверняка есть бакалейная лавка. Куплю хлеба, сыра, может, колбасы. И мыла. Обязательно мыла, иначе в этой грязи просто не выжить.

Я заперла дверь на ключ и двинулась по Медной улице в сторону центра города…

Мелтаун в полдень был шумным и многолюдным. Улицы заполнились торговцами, ремесленниками, покупателями. Кто-то тащил мешки с мукой, кто-то вел за собой упирающуюся козу, женщины с корзинами на головах сновали туда-сюда, выкрикивая что-то друг другу. Пахло печеным хлебом, жареным мясом, навозом и медовыми пряниками.

Я шла, прижимая сумку к боку, стараясь не сталкиваться с прохожими. Несколько раз меня толкнули: один раз так сильно, что я едва удержала равновесие. Но никто не извинился, даже не оглянулся. Обычная городская жизнь.

Бакалейную лавку я нашла быстро, она располагалась на углу площади, рядом с харчевней, из которой доносился аппетитный запах жареного мяса и лука. Над дверью висела вывеска: «У Марты. Все для дома».

Я толкнула дверь и вошла внутрь.

Лавка оказалась просторной и на удивление чистой. Вдоль стен тянулись полки, заставленные товарами: мешки с крупами, связки колбас и сушеного мяса, круги сыра, бочонки с солеными огурцами и капустой. В углу стояла корзина с яйцами, рядом ящики с яблоками и морковью. Пахло укропом, копченостями и свежим хлебом.

За прилавком стояла полная женщина средних лет с круглым румяным лицом и копной рыжих волос, убранных под белый чепец. Она что-то записывала в толстую книгу, но когда я вошла, подняла голову и улыбнулась.

— Добрый день, милая! Что желаете?

— Добрый день, — я подошла ближе, разглядывая товары на прилавке. — Мне нужен хлеб, сыр... и колбасу, если есть.

— Конечно есть! — женщина отложила перо и принялась выкладывать передо мной товары. — Хлеб свежий, с утра только испекли. Сыр вот этот, с травами, очень вкусный, сама пробовала. А колбаса копченая или вяленая?

— Копченую, пожалуй.

Пока она отрезала ломоть сыра и отвешивала колбасу, я осмотрелась по сторонам. В углу лавки, у окна, сидел парень лет восемнадцати-двадцати, перебирая какие-то ящики. Худощавый, светловолосый, с веснушками, рассыпанными по носу и щекам. Он поднял голову, встретился со мной взглядом и улыбнулся так открыто и дружелюбно, что я невольно улыбнулась в ответ.

— Новая покупательница? — спросил он, поднимаясь с табуретки и подходя ближе. — Не видел вас раньше в Мелтауне. Путешественница?

— Что-то вроде того, — я пожала плечами, доставая из сумки кошелек.

— Тобиас, не приставай к людям, — женщина, видимо, его мать, укоризненно покачала головой. — Прости его, милая. Сын у меня любопытный, как сорока.

— Ничего страшного, — я усмехнулась. Парень казался безобидным, и честно говоря, мне тоже нужно было узнать побольше о местных. Новичкам всегда труднее, особенно если хочешь остаться незамеченной. — Я не путешественница. Вернее, была, но теперь остаюсь. Я новая хозяйка лавки пряностей на Медной улице.

Тобиас присвистнул, глаза его расширились.

— Лавки Аделии Корн? Та, что уже лет пять стоит закрытая?

— Она самая.

— Так вы... родственница старухи Аделии? — он наклонил голову набок, разглядывая меня с нескрываемым любопытством.

— Племянница, — я кивнула, решив придерживаться максимально простой легенды. Чем меньше подробностей, тем лучше. — Она завещала мне лавку. Я только сегодня приехала, начала приводить все в порядок.

— О боги, там наверняка адский бардак, — Тобиас сочувственно покачал головой. — Я видел, как эту лавку запирали после похорон Аделии. Пять лет никто даже окна не открывал. Там, должно быть, все заросло пылью и паутиной.

— Еще как, — я криво усмехнулась. — Пауки там обосновались размером с кулак. Чувствуют себя полноправными хозяевами.

Марта, хозяйка лавки, сочувственно цокнула языком.

— Бедняжка. Одной-то нелегко будет. Может, нанять кого на подмогу?

— Сначала посмотрю, — я пожала плечами. — Хочу оценить масштаб бедствия.

— Вам еще повезло, что дом на Медной улице, — вступил в разговор Тобиас, облокотившись на ящик. — Там тихо, народу немного. Соседи приличные.

— А кто там вообще живет? — я решила воспользоваться его словоохотливостью. Чем больше я буду знать об окружающих, тем лучше. — Я пока никого не видела.

— Ну, — Тобиас задумался, почесывая веснушчатый нос, — справа от вас, если стоять лицом к лавке, живет мастер Рольф. Сапожник, работает дома. Угрюмый такой, но не злой. Просто любит тишину. У него жена, Грета, и трое детей. Дети шумные, но безобидные.

Я кивнула, запоминая.

— А слева?

— Слева вдова Эльза. Пожилая женщина, торгует вышивкой. Очень набожная, ходит в храм каждый день. Любит сплетничать, так что осторожнее с ней, — Тобиас понизил голос до заговорщического шепота. — Она всех соседей знает, про каждого может рассказать что-нибудь интересненькое.

— Понятно, — я усмехнулась. Значит, от Эльзы нужно держаться подальше. Меньше контактов — меньше вопросов.

— Напротив вас, через дорогу, живет семья пекарей, — продолжал Тобиас, явно наслаждаясь ролью гида. — Отец, мать, два сына. Встают рано, пекут хлеб еще до рассвета. Добрые люди, всегда помогут, если нужно. Мать их, Ингрид, иногда приносит остатки хлеба вдове Эльзе.

— Хорошие соседи, — заметила я.

— Еще бы. На Медной улице вообще народ спокойный. Там даже городская стража редко ходит, потому что никаких проблем не бывает. Не то что на Рыночной или Кузнечной там каждую неделю драки или кражи.

Марта тем временем закончила упаковывать покупки и положила все в холщовый мешок.

— Вот, милая. Хлеб, сыр, колбаса. Что-нибудь еще?

Я задумалась.

— Мыло есть? И... может, свечи?

— Конечно. Мыло вот, хорошее, с золой и травами. Отлично отмывает. А свечи сальные подойдут? Или восковые хотите?

— Сальные, — восковые слишком дорогие, а экономить пока придется. Я не знала, сколько времени займет наладить торговлю пряностями, и деньги нужно было беречь.

Марта добавила в мешок кусок желтоватого мыла и связку свечей.

— Еще что-нибудь? Может, крупы? Или соль?

— Соль давайте. Небольшой мешочек.

— Хорошо. И... — Марта наклонилась ближе, понижая голос, — возьмите сбитень, милая. Вижу, что устали с дороги. Горячий сбитень — самое то, чтобы силы восстановить. У меня как раз свежий сварился, еще теплый.

Я колебалась. Сбитень означал дополнительные расходы, но горячее питье действительно было бы кстати. Желудок снова заурчал, напоминая о голоде.

— Ладно, беру.

Марта довольно кивнула, налила сбитень в глиняную кружку с крышкой и протянула мне.

— Вот. Кружку потом принесете, не спешите.

Я расплатилась. Хозяйка взяла деньги, пересчитала и убрала в деревянный ящик под прилавком.

— Заходите еще, — сказала она с теплой улыбкой. — Если что понадобится, мы всегда рады помочь.

— Спасибо, — я кивнула, подхватывая мешок с покупками.

— И удачи вам с лавкой! — крикнул Тобиас мне вслед. — Если нужна будет помощь с чем-то тяжелым, зовите! Я сильный, хоть и не выгляжу, — он согнул руку, демонстрируя несуществующие мускулы.

Я усмехнулась.

— Спасибо, запомню.

Выйдя из лавки, я глубоко вдохнула. Первое знакомство с местными прошло хорошо. Тобиас оказался словоохотливым парнишкой и теперь я знала, кто мои соседи, а это уже немало. Особенно предупреждение насчет вдовы Эльзы, от таких сплетниц лучше держать на расстоянии.

Я зашагала обратно по узким улочкам, прижимая к себе мешок с покупками. Кружка со сбитнем была теплой, приятно грела ладонь. Я сделала глоток — сладкий, пряный, с медом и корицей. Вкусно.

Медная улица встретила меня той же тишиной, что и утром. Я дошла до своей лавки, повозилась с ключом, замок опять заедало, и, наконец, открыла дверь.

Внутри ничего не изменилось. Все та же пыль, паутина и запах затхлости.

Глава 3

Окинув обреченным взглядом грязное помещение и тяжело вздохнув, я прошла через торговый зал в узкий коридор, остановилась на пороге кухни и замерла.

С чего начать? Окно, определенно окно. Без света и свежего воздуха тут делать нечего.

Я подошла к зашторенному проему и потянула за край ткани. Штора, когда-то, видимо, светло-желтая, теперь серая и ветхая, рухнула мне в руки целиком, вместе с карнизом. Облако пыли взметнулось вверх, я закашлялась, отбросила все это в угол и пнула карниз туда же и распахнула окно.

Свежий воздух ворвался внутрь, и дышать сразу стало легче. Я вернулась к раковине и осторожно открутила вентиль. На этот раз я стояла в стороне, и ржавая вода брызнула в раковину, минуя меня. Через несколько секунд она посветлела, потекла почти чистой.

Я огляделась в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить емкостью. У очага валялся помятый таз, покрытый копотью, но без дыр. Я подняла его, отнесла к раковине и наполнила водой. Пока таз наполнялся, достала из мешка кусок мыла и наскребла в воду стружку. Вода помутнела, слегка запенилась.

Теперь нужна была тряпка. Я вернулась в крохотную кладовку для инвентаря и порылась в куче тряпья. Большинство сгнило или было изъедено молью, но одна тряпка выглядела более-менее целой, наверное, это когда-то было полотенце. Я вытащила ее, встряхнула, подняв очередное облако пыли, и вернулась на кухню.

Бросила эту тряпку в таз с мыльной водой, а затем прикрыла глаза и потянулась к силе внутри себя. Легкий толчок, почти небрежный. Простейшее заклинание, которому меня учила мама, когда мне было лет семь.

Вода в тазу дрогнула, заколыхалась и начала кружиться. Сначала медленно, потом быстрее, образуя небольшую воронку. Тряпка закрутилась в центре, увлекаемая течением, мыло пенилось, грязь отстирывалась.

Выждав пару минут, я вытащила тряпку, отжала и принялась драить столешницу.

Грязь размокала медленно, въелась за годы. Наконец, столешница стала более-менее приемлемой, темная от воды, но хотя бы без того толстого слоя пыли и копоти.

Покосившийся, на трех с половиной ножках стул нашелся у стены. Я проверила его на прочность, осторожно надавив. Заскрипело, но выдержало. Ладно, пока сойдет. Протерла сиденье и придвинула табурет к столу.

Теперь можно было поесть.

Я расстелила на столе свое дорожное полотенце, единственный чистый кусок ткани, что у меня был и выложила на него еду. Достала из сумки нож, отрезала ломоть хлеба, кусок сыра, кружок колбасы.

Села на стул и надкусила хлеб.

Боги, как же это было вкусно. Свежий, мягкий, с хрустящей корочкой. Я прикрыла глаза, медленно прожевывая. Сыр оказался соленым, пряным, с каким-то травяным привкусом. Колбаса плотной, копченой, жирной. Я запила все сбитнем, напиток был все еще теплым, сладким, с медом и корицей и приятно обжигал горло.

Когда я доела, в животе перестало сосать, а голова прояснилась. Я осторожно откинулась на спинку стула, чтобы не свалиться, и оглядела кухню.

Работы здесь на неделю. Может, на две. Вымыть полки, вычистить очаг, перемыть всю посуду, выбросить испорченные припасы. А потом еще кладовки, погреб, второй этаж, чердак...

Делать все вручную, значит, провозиться месяц, а то и два. Руки сотру до крови, спину сорву. Или можно облегчить себе жизнь.

Я посмотрела на метлу, стоящую у стены, ту самую, что я вытащила из кладовки. Она выглядела крепче других: щетина густая, древко без трещин.

Почему бы и нет? Все равно никто не увидит.

Я встала, взяла метлу в руки, потом отпустила, одновременно подтолкнув ее силой. Легкий импульс, еще проще, чем с водой. Заклинание на движение, одно из самых базовых, хотя и требующее чуть больше усилий.

Метла дрогнула, взмыла вверх и принялась методично сметать паутину с потолка. Я же вернулась к столу, аккуратно сложила покупки в свой мешок и набрав в таз чистой воды, опустила в него часть грязной посуды. Бросила туда же тряпку, накрошила мыло и запустила заклинание водоворота.

Метла тем временем шуршала щетиной, сметая пыль со стен, паутину из углов, грязь с подоконника. И с каждой минутой становилось чище.

А мне пора было осмотреть остальной дом. Я взяла одну из свечей и вышла из кухни в коридор.

В коридоре было два ответвления: лестница вверх, на второй этаж, и лестница вниз, в погреб. Я посмотрела на темный проем, ведущий в подвал, и поморщилась. Нет, сначала второй этаж.

Лестница на второй этаж оказалась крутой, ступени скрипели под ногами. Перила шатались, и я держалась за стену, осторожно поднимаясь.

Наверху оказался узкий коридор с тремя дверями. Я толкнула первую слева.

Спальня. Небольшая, с окном, завешанным шторой. Кровать у стены, покрывало когда-то было голубым, теперь серое от пыли. Подушка съехала набок, наволочка порвалась, из дыры торчала вата.

Я подошла к окну и дернула за штору. Та предсказуемо рухнула мне в руки, подняв очередное облако пыли. Я бросила ее в угол, пусть лежит со своей сестрой с кухни и распахнула окно. Свежий воздух тотчас ворвался в комнату.

У противоположной стены стоял массивный платяной, дубовый шкаф с резными дверцами. Я открыла его и обнаружила внутри одежду: платья, юбки, блузы, все покрытое пылью и пахнущее затхлостью. Некоторые вещи были изъедены молью, дыры неправильной формы зияли в ткани.

Я провела рукой по одному из платьев — темно-зеленое, с кружевным воротником. Ткань была дорогая, работа качественная. Значит, тетка не бедствовала при жизни.

На полке над платьями громоздились шляпы: широкополые, с лентами и искусственными цветами. Цветы осыпались, ленты выцвели. Одна из шляп стала гнездом для мышей, я увидела остатки соломы и темные шарики помета.

Я закрыла дверцы шкафа и вышла из комнаты.

Вторая спальня оказалась чуть больше. Кровать с темно-красным покрывалом, матрас просел, пружины кое-где прорвали обивку. Рядом с кроватью стоял столик с зеркалом. Зеркало было настолько грязным, что в нем едва можно было разглядеть отражение.

Я провела ладонью по поверхности, мое отражение проступило сквозь слой пыли. Бледное, уставшее лицо, темные круги под глазами. Я выглядела измотанной.

На столике валялись женские мелочи: шпильки для волос, гребень с отломанными зубьями, флакон духов. Я подняла флакон, открыла крышку и принюхалась. Слабый запах, едва уловимый, что-то цветочное.

В углу комнаты громоздился сундук, обитый кожей. Кожа потрескалась, кое-где отстала. Я попробовала открыть сундук, но замок заржавел и не поддался. Ладно, потом разберусь. Может, там что-то ценное лежит. Или просто старое тряпье.

Последняя дверь в коридоре вела в ванную комнату.

Я остановилась на пороге, разглядывая помещение. Большая, медная ванна с изогнутыми ножками в форме львиных лап. Медь потемнела и покрылась зеленоватым налетом, но ванна выглядела добротно, дорого. Рядом с ней из стены торчала труба с вентилем.

Я подошла и осторожно повернула вентиль. Труба внутри стены жалобно заскрежетала, завыла, звук был такой громкий, что я поморщилась, а потом из крана брызнула струя ржавой воды. Я отступила, но вода быстро посветлела, потекла почти чистая.

Хорошо. Значит, водопровод работает и здесь тоже. Можно будет нормально вымыться, не таскать воду ведрами.

Я закрыла воду и осмотрелась. У стены стоял небольшой столик с тазом для умывания — таз был грязный, на дне скопилась какая-то темная масса. Над ним висело зеркало, треснувшее по диагонали. Мое отражение раздваивалось, словно я смотрела сразу на двух себя.

На полке под зеркалом лежали остатки мыла: серый, потрескавшийся кусок и мочалка, настолько жесткая, что ей впору было бы скоблить котлы.

Я вышла из ванной и заметила еще одну узкую лестницу, ведущую вверх. На чердак, судя по всему.

Чердак оказался низким, я могла стоять в полный рост, только нагнув голову. Пахло пылью, сухими травами и птичьим пометом. В щелях кровли пробивался свет заходящего солнца, высвечивая пыль в воздухе.

Под потолком висели пучки трав, десятки связок, привязанных к балкам. Когда-то тетка сушила здесь травы для своих снадобий и пряностей. Теперь большинство превратилось в хрупкую труху.

Я прошлась вдоль чердака, разглядывая связки. Некоторые травы еще можно было опознать: вот лаванда по характерной форме соцветий, вот мята по листьям. Вот что-то с мелкими желтыми цветочками, незнакомое мне растение. Большинство же рассыпалось в пыль при малейшем прикосновении.

Я спустилась обратно на второй этаж, потом на первый, и остановилась в коридоре, глядя на темный проем лестницы, ведущей в погреб.

Оставалось только это.

Я зажгла свечу, огонь вспыхнул с первого раза, осветив коридор дрожащим светом, и начала спускаться.

Лестница в погреб была еще круче, чем та, что вела наверх. Ступени узкие, скользкие от сырости. Перила шатались угрожающе, и я предпочла держаться за стену. Становилось все холоднее с каждой ступенькой, воздух был тяжелым, влажным, с неприятным затхлым запахом.

Когда я достигла дна, подняла свечу повыше, осматриваясь.

Погреб был больше, чем я ожидала, и разделен на две части. В меньшей, слева от лестницы, стояли бочки. Сейчас пустые, некоторые треснули, деревянные обручи проржавели и развалились. На полу валялись осколки глиняных кувшинов, обрывки веревок, какие-то тряпки.

В большей части погреба вдоль стен тянулись стеллажи с припасами. Вернее, с тем, что осталось от припасов.

Я подошла ближе, поднося свечу. Мешки с картофелем или тем, что когда-то было картофелем, превратились в гниющую массу. Запах от них шел сладковатый, тошнотворный, я зажала нос рукавом. Лук и чеснок, развешенные на крюках под потолком, высохли и почернели. На полках громоздились банки с консервами — некоторые взорвались, их содержимое расползлось по дереву темными пятнами.

И потом я увидела это.

На дальнем стеллаже, в самом углу, лежал кусок мяса. Точнее, то, что когда-то было мясом. Теперь это была бесформенная масса, покрытая толстым слоем серо-черной плесени. Запах от нее был настолько мерзким, что у меня закружилась голова, а перед глазами поплыли темные пятна.

Я отступила, едва сдерживая рвотные позывы, и только тогда заметила рядом небольшой деревянный ящик. В ящике лежал камень размером с кулак, тускло мерцающий в свете свечи.

Ледовый камень.

Он должен был сохранять в погребе холод, не давая припасам портиться. Но камень был темным, почти черным его магия давно иссякла. Никто не заряжал его годами, может быть, с самой смерти тетки.

Я развернулась и почти бегом поднялась по лестнице, стараясь не вдыхать этот мерзкий воздух. Только когда я оказалась наверху, в коридоре первого этажа, позволила себе вдохнуть полной грудью.

Воздух здесь тоже был затхлым, но по сравнению с погребом казался благоуханием.

Я прислонилась к стене, ожидая, пока дыхание выровняется, а тошнота отступит. Погреб. Придется чистить весь, от стены до стены. И этот кусок мяса...

Я погасила свечу и вернулась в торговый зал лавки. Дом осмотрен. Целиком, от погреба до чердака.

Теперь я знала, с чем имею дело. Кухня — грязная, но в ней можно работать, вода есть. Кладовки завалены хламом, но это дело поправимое. Лаборатория — интересная, надо будет разобраться со склянками, может, там что-то полезное. Второй этаж — пыльный, но мебель цела, одежда в шкафу, может пригодиться. Ванная комната с водопроводом — большая удача. Чердак — травы испорчены, но сама конструкция крепкая. Погреб — катастрофа, но и с этим можно разобраться.

План простой: выбросить весь мусор. Вымыть все, что можно вымыть. Починить сломанное. Найти поставщиков. Открыть лавку.

Я вернулась на кухню, достала из мешка остатки хлеба и сыра. Отрезала кусок, надкусила. День был длинным, и я безумно устала. Нужно было поесть и лечь спать, завтра возьмусь за уборку всерьез.

Глава 4

Утро наступило рано — солнце уже светило в окно, и я открыла глаза, щурясь от яркого света, пробивающегося сквозь грязное стекло и рисующего золотистые полосы на стенах. Несколько мгновений я лежала неподвижно, разглядывая незнакомый потолок с темными балками и остатками паутины в углах, пытаясь сообразить, где нахожусь и как здесь оказалась. Запах пыли и затхлости, смешанный с едва уловимым ароматом старого дерева, постепенно вернул меня к реальности. Лавка на Медной улице, Мелтаун, мой новый дом или то, что должно им стать, если я справлюсь.

Я медленно села на кровати, чувствуя, как протестует каждая мышца. Потянулась, в спине что-то громко хрустнуло, плечи ныли от непривычного положения, шея затекла. Ночь я провела прямо в одежде, укутавшись дорожным плащом вместо одеяла. Не самая удобная постель, но, по крайней мере, это был не пол.

Я поднялась, аккуратно свернула плащ и спустилась по скрипучей лестнице на первый этаж. Ступени жалобно охали под моим весом, и я невольно представила, как они в один прекрасный день просто проломятся. Еще одна вещь в длинном списке того, что требовало ремонта.

На кухне достала из холщового мешка остатки вчерашнего хлеба и сыра. Завтрак получился скудным: несколько укусов хлеба с сыром, запитые холодной водой из-под крана, но достаточно сытным, чтобы дать мне силы для предстоящей работы.

Я жевала, стоя у окна и глядя на небольшой внутренний дворик. Высокие стены соседних домов окружали его со всех сторон, превращая в уютный, хотя и заросший сорняками, островок безопасности. Старая яблоня у дальней стены уже покрылась первыми бледно-зелеными листочками — весна вступала в свои права, и скоро дерево зацветет.

Допив воду, я закатала рукава повыше, готовясь к работе. План на день был прост: привести в порядок три помещения. Спальню, где я буду спать. Кухню, где буду готовить. Ванную комнату, где смогу наконец нормально помыться.

Я отправилась наверх, в спальню с некогда голубым покрывалом, где провела ночь. Остановилась на пороге, оглядывая помещение свежим взглядом. Работу нужно было начать с самого неприятного — избавления от всего того хлама.

Покрывало и подушка были безнадежно испорчены. Я взялась за край покрывала — ткань источала удушливый запах плесени, от которого немедленно защипало в носу. При прикосновении она буквально расползалась в руках, оставляя на пальцах липкую грязь. Я стащила покрывало с кровати, стараясь не вдыхать поднимающуюся пыль, которая взметнулась облаком, и отнесла на лестничную площадку. Подушка была не лучше — наволочка порвалась, из дыры торчала вата, пожелтевшая и свалявшаяся.

Простыня порвалась с тихим шорохом при попытке ее снять. Истлевшая от времени ткань не выдержала даже легкого усилия, распадаясь на куски в моих руках. Я собрала обрывки и ее отнесла на лестницу.

Матрас... с матрасом была отдельная история. Пружины кое-где прорвали обивку, торча наружу ржавыми концами. В нескольких местах виднелись темные пятна — то ли от воды, то ли от чего-то еще, на что я предпочла не смотреть слишком внимательно. Выбрасывать его я не стала — все-таки это была единственная кровать в доме, и на полу спать мне совсем не хотелось. Просто перевернула на другую сторону. Та выглядела менее пострадавшей. Пока сойдет.

Окно я открыла еще вчера, выбросив истлевшую штору, и теперь свежий воздух свободно проникал в комнату, постепенно вытесняя затхлость и наполняя пространство весенней прохладой.

Мне повезло — окно этой спальни, как и окно кухни, выходило во внутренний дворик, окруженный высокими стенами. А значит, никто из соседей не увидит, если метла вдруг решит полетать сама по себе.

Я взяла растрепанную помощницу в руки, и на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Внутри, где-то в области солнечного сплетения, теплилась знакомая нить силы — тонкая, почти неосязаемая, но всегда отзывчивая. Я нащупала ее мысленно, словно трогая струну музыкального инструмента, и легко подтолкнула.

Метла дрогнула в моих руках, словно очнувшаяся от сна. Потом резко вырвалась из пальцев и взмыла вверх, к потолку, остановившись под самыми балками. Секунду она висела неподвижно, словно оценивая объем работы, а потом принялась методично подметать.

Я наблюдала за ней, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. Метла двигалась с удивительной точностью — начала с потолка, проходя вдоль каждой балки и сметая паутину длинными взмахами. Серые хлопья паутины падали вниз, словно странный снег. Паук, которого я заметила еще вчера, недовольно шевельнулся в своем углу, но метла безжалостно согнала и его — он упал на пол и поспешно скрылся в щели между досками.

Потом метла спустилась ниже и принялась за стены, методично проходя каждый участок сверху вниз, сметая пыль и остатки паутины. Щетина шуршала по штукатурке, и пыль оседала на полу ровным серым слоем.

Наконец, метла добралась до пола и начала сгонять всю эту грязь к выходу из комнаты, заглядывая в углы, под кровать, в щели между досками.

А я тем временем занялась платяным шкафом.

Открыв массивные дубовые дверцы, я принялась вытаскивать одежду. Платья, юбки, блузы — все покрытое толстым слоем пыли и пропитанное запахом плесени и нафталина. Большую часть вещей моль постаралась превратить в решето. Дыры неправильной формы зияли в ткани, особенно на сгибах. Все это я безжалостно откладывала в сторону — на выброс.

Но некоторые предметы выглядели вполне пригодными для использования. Несколько платьев из плотной шерстяной ткани — темно-зеленое, коричневое, черное. Две юбки темных цветов. Три блузы с кружевными воротничками, немного пожелтевшие от времени, но целые. Я сложила их отдельной стопкой на кровати. Потом постираю с хорошим мылом и, может быть, они еще пригодятся.

Шляпы с верхней полки я даже разглядывать не стала. Все шляпы отправляются в мусор.

К тому моменту, как я закончила разбирать шкаф, метла уже завершила свою работу. Вся пыль была аккуратно сметена к двери, образуя серую кучу. А трудяга прислонилась к стене и замерла, словно ожидая дальнейших указаний.

Я собрала пыль в старую наволочку, завязала узлом, стараясь не вдыхать поднимающуюся пыль, и вместе с прочим мусором отнесла в торговый зал. На обратном пути заглянула на кухню и, прихватив с собой помятый таз и тряпку, поднялась на второй этаж. В ванной набрав воды, очередной раз порадовавшись водопроводу в доме, я щедро накрошила в таз мыла, бросила тряпку и отправилась отмывать спальню...

Поставив таз на пол возле двери, я снова нащупала внутри ту знакомую нить силы. На этот раз заклинание требовалось чуть сложнее, чем для метлы — нужно было не просто двигать предмет, а заставить его выполнять последовательность действий. Окунуться в воду, отжаться, протереть поверхность, вернуться, прополоскаться, снова отжаться.

Я прикрыла глаза, представляя движение, и подтолкнула.

Тряпка дернулась, словно проснувшись. Нырнула в таз с водой, взбалтывая мыльную пену. Секунду полоскалась в воде, впитывая влагу, потом выпрыгнула и повисла над тазом. Начала скручиваться сама собой — сворачивалась в тугой жгут, выжимая излишки воды, которая стекала обратно в таз звонкими каплями. Потом расправилась и, метнувшись к окну, принялась методично тереть подоконник, двигаясь короткими круговыми движениями. Сухая пыль легко осыпалась, оседая на полу.

Потом она переместилась на само окно и принялась драить стекло — сначала изнутри, потом выскользнула наружу и занялась внешней стороной. Когда она вернулась обратно в комнату, стекло блестело. Солнечный свет хлынул в спальню, делая ее заметно светлее и просторнее.

А тряпка нырнула обратно в таз, закружилась — вода вокруг нее забурлила, окрашиваясь серым от грязи. Снова скрутилась в жгут, отжалась и метнулась к кровати.

Она методично прошлась по изголовью, каркасу, спинке, ножкам. Дерево было покрыто толстым слоем пыли, которая при контакте с влагой превращалась в липкую грязь. Тряпка терла старательно, не пропуская ни сантиметра. Потом снова вернулась в таз, окунулась в воду. К этому моменту вода в тазу стала почти черной.

Я погасила заклинание — тряпка послушно упала в таз и замерла. Понесла таз в ванную, вылила грязную воду и набрала свежую. Снова щедро накрошила мыла, наблюдая, как оно растворяется, образуя густую пену.

Вернулась в спальню, поставила таз на пол и снова запустила заклинание.

Платяной шкаф стал следующим. Тряпка летала вокруг него, словно гигантская муха — протерла дверцы снаружи, потом юркнула внутрь и занялась полками. Я слышала, как она шуршит там, оттирая остатки мышиного помета и труху от моли.

Когда со скудной мебелью в спальне было покончено, дотошная красотка шлепнулась на пол. Она ползла по доскам, словно какое-то странное существо, методично проходя участок за участком. Начала от угла, потом переместилась под окно, потом вокруг кровати. Двигалась короткими дугообразными движениями, старательно оттирая въевшуюся грязь. Оставляла за собой влажные чистые полосы, которые темнели на фоне еще не вымытых досок.

Периодически она возвращалась к тазу — полоскалась, отжималась, снова принималась за работу. Вода в тазу мутнела с каждым разом все сильнее.

Я только и успевала менять воду, да убирать невесть откуда взявшийся мусор, который «подружка» вытащила из укромных мест.

Минут через тридцать тряпка закончила последний участок возле платяного шкафа, вернулась к тазу, прополоскалась в последний раз и обмякла, падая на дно.

Заклинание выдохлось. А я почувствовала легкую усталость, удерживать магию так долго было непросто, но все равно гораздо легче, чем драить все это руками.

Я выпрямилась, потянулась, в спине снова что-то хрустнуло и облокотилась о дверной косяк, оглядывая результаты работы.

Спальня преобразилась. Доски пола заметно посветлели, проявив свой настоящий медовый оттенок. Стены, очищенные от паутины и пыли, стали светлее. Через чистое окно в комнату лился яркий солнечный свет, окрашивая все в теплые тона. Воздух пах чистотой — мылом, влажным деревом и свежестью. Комната стала выглядеть обитаемой и почти уютной.

Скудный завтрак из хлеба и сыра давно закончился, и организм требовал подкрепления. Я прислушалась к себе — голова слегка кружилась от усталости, в животе было совершенно пусто. Работать на пустой желудок, да еще с использованием магии — верный способ свалиться в обморок к вечеру.

Я спустилась по скрипучей лестнице на первый этаж и прошла на кухню. Достала из сумки кошелек, мысленно прикидывая список покупок, когда раздался стук в дверь.

С удивлением подумав, кто бы это мог быть, я прошла через коридор в торговый зал и осторожно приоткрыла входную дверь.

На пороге стоял Тобиас. Его лицо озаряла широкая улыбка, а в руках он держал увесистый сверток, завернутый в чистую ткань, из-под которой струился ароматный пар.

— Доброго денечка! — сказал он бодро, протягивая мне сверток. — Мать велела передать. Говорит, не до готовки тебе сейчас. Вот, суп горячий, и лепешки свежие, только из печи!

Я приняла сверток обеими руками — он оказался тяжелым и приятно теплым. А запах был настолько аппетитным, что у меня немедленно и громко заурчало в животе.

— Вот видишь, вовремя я пришел! — Тобиас рассмеялся. — Мать всегда знает, когда кому поесть нужно.

— Спасибо, — сказала я искренне. — Передай матери, что я очень благодарна. Совсем не ожидала такого внимания.

— Ну, в Мелтауне народ хороший, — Тобиас почесал затылок. — Мать говорит, что добро к добру, и возвращается. Помогаешь людям и тебе помогут, когда понадобится.

— Наверное, — протянула, невольно вспомнив, что в Вирголии действовала другая философия. Там соседи скорее донесли бы на тебя священнику, чем принесли горячий суп.

— Ну что, как успехи с уборкой? — Тобиас заглянул через мое плечо в торговый зал. — Продвигаешься?

— Потихоньку, — кивнула я, прикрывая дверь плотнее.

— Если помощь нужна, зови, — Тобиас снова улыбнулся. — Могу помочь, мусор вынести, например. Или что-то тяжелое перетащить.

Я задумалась. Мусора действительно накопилось много.

— Вообще-то, да, — кивнула я. — Если не в тягость. Мусор вынести было бы кстати.

— Без проблем! — Тобиас потер руки. — Показывай, где он!

— Сейчас принесу, — проговорила, радуясь, что сразу спустила весь мусор в торговый зал. — Вот это все.

— Понял, — Тобиас кивнул и сразу же взялся за дело. Через несколько минут весь мусор был вынесен. Тобиас вернулся, отряхивая руки.

— Все, готово, — объявил он с гордостью. — Еще что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо большое, — покачала я головой. — Ты и так очень помог.

— Да ладно, пустяки, — он отмахнулся. — Мы же соседи, можно сказать. Должны друг другу помогать. Тогда я побежал, у матери в лавке дел полно.

— Спасибо еще раз. И матери низкий поклон передай.

— Обязательно! — Тобиас помахал рукой и зашагал прочь, насвистывая свою мелодию.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней на мгновение и глубоко вдохнула. Хорошие люди. Добрые люди. Может быть, мне действительно повезло с городом.

Потом я вернулась на кухню, неся драгоценный сверток. Положила его на вымытый стол и осторожно развернула. Внутри оказался глиняный горшок с супом и три золотистые лепешки, пахнущие укропом и чесноком.

Я взяла ложку, зачерпнула суп и попробовала.

Боги.

Это было восхитительно вкусно.

Густой, наваристый, с крупными кусками говядины, морковью, луком, картофелем. Я закрыла глаза, наслаждаясь вкусом, и почувствовала, как тепло разливается по телу.

Я съела примерно половину супа, щедро заедая лепешками. Наелась так, что живот приятно потяжелел, а усталость отступила.

Прикрыв горшок тканью, я отставила его на дальний край стола и снова взялась за уборку, ощущая прилив энергии.

Глава 5

Две недели пролетели незаметно, растворившись в бесконечной череде дел и забот.

За это время я убрала весь дом — от погреба до второго этажа. Только чердак оставила на потом, не видя смысла возиться с ним прямо сейчас. Все равно использовать его в ближайшее время я не собиралась, а сухие травы, висевшие там гирляндами, давно превратились в труху и годились разве что на выброс.

Погреб оказался самым мучительным испытанием. Тот кусок мяса, покрытый толстым слоем черно-серой плесени, пришлось выносить, зажав нос и стараясь не дышать. Запах был настолько мерзким, что я едва не вырвала. Потом я драила стены и пол, пока руки не начали дрожать от усталости, а спина не заныла от постоянных наклонов.

Ледовый камень в деревянном ящике оказался полностью разряженным. Пришлось потратить целых десять серебряных на его активацию у местного мага — худощавого мужчины с проседью в волосах и вечно недовольным выражением лица. Он пришел, буркнул что-то невнятное, положил ладони на камень и сосредоточился. Минут пять я наблюдала, как камень постепенно светлеет, из тусклого черного превращаясь в серебристо-голубой. Когда маг закончил, от камня исходил приятный холодок, воздух вокруг него дрожал морозной дымкой.

— За эти деньги, хватит только на год, если дверь в погреб держать закрытой, — процедил маг, вытирая ладони о полу плаща. — Потом снова заряжать придется.

Я кивнула, протянула ему деньги и проводила до двери, облегченно вздохнув, когда он ушел. Общение с местными магами всегда было рискованным — они видели силу в других, чувствовали ее, как собаки чуют страх. Но, похоже, этот был слишком занят своей работой, чтобы обращать на меня внимание.

Еще пять серебряных ушло на освежитель воздуха — маленький глиняный медальон с выгравированными рунами, который нужно было повесить в погребе. Маг заверил, что медальон будет поглощать неприятные запахи и выделять легкий аромат мяты и лаванды. Сработало. Теперь в погребе пахло свежестью, а не гнилью и плесенью.

Матрас в спальне пришлось все же сменить — даже перевернутый, он был безнадежно испорчен. Марта подсказала, к кому обратиться: мастер Гюнтер, владелец мастерской на Ткацкой улице, торговал матрасами, подушками и постельным бельем. Я пришла к нему, выслушала его бодрые расхваливания товара и начала торговаться.

— Восемь серебряных за матрас? — я недоверчиво покачала головой. — Это грабеж средь бела дня.

— Это качество! — Гюнтер, румяный мужчина с внушительным животом, хлопнул ладонью по матрасу, демонстрируя его упругость. — Конский волос, лучшая набивка! Прослужит лет десять, не меньше!

— Шесть серебряных, — отрезала я. — И не копейкой больше.

— Семь, — он скривился, словно я просила его отдать товар даром. — Последнее слово. Меньше — себе в убыток.

— Шесть с половиной, — я скрестила руки на груди. — И беру еще две подушки и комплект белья. Итого сделка выгодная.

Гюнтер почесал затылок, прикидывая, потом кивнул.

— Ладно. Но только потому, что Марта за тебя слово замолвила. Она хорошая женщина.

Сделка состоялась. Матрас и белье мне доставили в тот же день. Я расстелила свежие простыни, взбила новые подушки, и впервые за две недели легла спать не на продавленных пружинах, а на нормальной постели. И это было блаженство.

Марта вообще оказалась бесценным источником информации. Она знала всех в городе, подсказывала, к кому обратиться за тем или иным товаром, как торговаться, у кого цены честные, а кто обдерет как липку. Тобиас тоже частенько заглядывал, помогал таскать тяжелые мешки с мусором, приносил свежий хлеб от матери или просто болтал, рассказывая городские новости.

Сегодня утром я проснулась раньше обычного. Солнце едва показалось над крышами домов, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого. Я потянулась, чувствуя, как приятно хрустнули позвонки, и встала с кровати.

В ванной комнате, теперь сверкающей чистотой, я умылась холодной водой из-под крана. Вода была ледяной, бодрящей, прогоняла остатки сна. Я вытерла лицо чистым полотенцем, которое тоже купила у Гюнтера, и оглядела свое отражение в зеркале. Круги под глазами стали меньше, цвет лица улучшился. Две недели нормального сна и регулярной еды сделали свое дело.

Я спустилась по лестнице на первый этаж. Ступени все еще скрипели — старое дерево, ничего не поделаешь, но теперь они были чистыми, без пыли и грязи. Когда-нибудь я их отремонтирую, может быть, заменю несколько особо прогнивших досок, но пока они держались.

На кухне я принялась готовить завтрак. Зажгла огонь в очаге — теперь, когда я его вычистила, разжигать стало гораздо легче. Поставила на огонь чайник с водой, достала из погреба кусок ветчины, масло и немного сыра. Нарезала все тонкими ломтиками, разложила на тарелке.

Сегодня был особенный день — ярмарочный. Раз в две недели в Мелтаун съезжались торговцы со всей округи, привозили товары, которые не найдешь в обычных лавках. Я надеялась встретить среди них торговцев пряностями. Мне нужно было прицениться, узнать, где они берут товар, может быть, даже договориться о поставках. Без пряностей лавка так и останется пустой, а я — без дела и без денег.

Чайник закипел, носик начал выпускать струйки пара, и я сняла его с огня. Налила кипяток в глиняную кружку, бросила туда щепотку сушеных трав — мяту и ромашку, что купила у Марты. Потом зачерпнула ложкой мед из маленькой глиняной банки и опустила ложку в кружку.

Ложка, поддавшись моей силе, дрогнула и начала кружиться в танце. Медленно, круговыми движениями, размешивая мед в горячей воде. Золотистые струйки тянулись за ложкой, растворяясь и окрашивая воду в янтарный цвет. Мед таял, смешивался с травами, и от кружки начал исходить сладкий, пряный аромат.

Пока я нарезала хлеб и готовила бутерброды, ложка сделала несколько оборотов и замерла. Взяв кружку, я сделала глоток ароматного напитка и, наконец, приступила к завтраку.

Наскоро перекусив, я вымыла посуду, вытерла руки о полотенце и отправилась наверх переодеться.

Из одежды тетки я выбрала темно-зеленое платье из плотной шерсти. После стирки оно стало вполне приличным, пахло свежестью и мылом. Я надела его, затянула шнуровку на лифе, накинула поверх легкую шаль и критически осмотрела себя в зеркале. Выглядело прилично. Не богато, но и не бедно. Обычная горожанка, отправившаяся на ярмарку за покупками.

Я спустилась вниз, взяла кошелек, проверила содержимое. Совсем немного. Придется торговаться до последнего.

Выйдя на улицу, я заперла дверь на ключ и огляделась.

Медная улица, обычно тихая и почти пустынная, сегодня ожила. Люди выходили из домов, одетые в лучшие наряды, смеялись, громко переговаривались друг с другом. Дети носились между взрослыми, визжа от восторга. Женщины несли пустые корзины, мужчины шагали с кошельками на поясах. Все направлялись в одну сторону — к центральной площади, где разворачивалась ярмарка.

Я влилась в людской поток. Нас становилось все больше по мере приближения к площади. Узкие улочки были заполнены людьми, все толкались, пытаясь протиснуться вперед. Пахло потом, дешевыми духами, печеным хлебом и жареным мясом.

Когда я вышла на площадь, то на мгновение замерла, пораженная зрелищем.

Ярмарка заполнила все пространство. Ряды палаток и лотков тянулись вдоль площади, образуя запутанный лабиринт. Яркие навесы — красные, синие, желтые, зеленые — колыхались на ветру, словно паруса кораблей. Торговцы выкрикивали, зазывая покупателей, расхваливая свой товар, перекрикивая друг друга.

— Свежая рыба! Только сегодня, прямо из реки!

— Ткани! Шелка, бархат, лучшее качество!

— Глиняная посуда! Прочная, красивая, дешевая!

— Медовые пряники! Попробуйте, угощайтесь!

Я медленно шла между рядов, разглядывая товары. Здесь было все: ткани, сложенные аккуратными тюками, переливающиеся на солнце; глиняная посуда, расставленная на столах, расписанная яркими узорами; ножи и серпы, блестящие от свежей заточки; корзины с яблоками, грушами, орехами; связки сушеных грибов и трав.

У одной из палаток торговали украшениями. Женщина в ярко-красном платье раскладывала на бархатной подстилке браслеты, кольца, серьги. Металл блестел — медь, бронза, может быть, даже серебро. Рядом с ней мужчина продавал кожаные изделия: пояса, сумки, ножны. Кожа была выделана хорошо, мягкая, пахла дубильными веществами.

Чуть дальше располагались лотки с едой. Запахи ударили в нос, смешиваясь в головокружительный коктейль: жареное мясо на вертеле, лук и чеснок, пироги с капустой, медовые пряники, печеные яблоки с корицей. У меня заурчало в животе, хотя я только позавтракала.

Я свернула в другой ряд, туда, где торговали травами и специями. Мне нужны были именно они.

Первый лоток, мимо которого я прошла, торговал сушеными травами для лечебных настоек. Ромашка, зверобой, мать-и-мачеха, подорожник — все аккуратно развешено в пучках, подписано. Я остановилась, осмотрела товар. Качество среднее, травы пересушены, некоторые потеряли цвет.

Следующий лоток оказался интереснее. Пряности. Мешки, наполненные специями, стояли рядами. Корица, кардамон, гвоздика, мускатный орех, черный перец горошком, душистый перец, тмин, кориандр. Ароматы смешивались, создавая густой, почти осязаемый запах. Я глубоко вдохнула, закрыв глаза. Пряный, терпкий, с нотками сладости и остроты. Это было то, что мне нужно.

За лотком стоял мужчина средних лет, коренастый, с темной бородой и проницательным взглядом. Он заметил мой интерес и улыбнулся, обнажив белые зубы.

— Добрый день, госпожа! Интересуетесь пряностями?

— Добрый, — я кивнула, подходя ближе. — Товар свежий?

— Свежайший! — он хлопнул ладонью по одному из мешков. — Привез позавчера, прямо из Аранта. Там лучшие специи в округе, все знают.

Арант. Портовый город на юге, куда приходят корабли с товарами со всего континента. Значит, качество должно быть хорошим.

— Откуда конкретно везете? — я наклонилась, зачерпнула щепотку корицы из открытого мешка, растерла между пальцами. Аромат был насыщенным, сладким, с легкой горчинкой. Хорошая корица, не подделка.

— Из Аранта, как говорю, — он пожал плечами. — Там у меня поставщик, старый знакомый. Он закупает товар у купцов, что приходят с юга. Специи с островов, понимаете? Лучшего качества не найдете.

Я кивнула, разглядывая остальные мешки.

— А почем товар?

— Зависит от того, что берете, — он почесал бороду. — Корица — два серебряных за фунт. Кардамон — три. Гвоздика — полтора. Перец черный — серебряный за фунт. Мускатный орех — четыре серебряных за фунт, но он того стоит, поверьте.

Я быстро прикинула в уме. Дорого. Очень дорого. Если я куплю понемногу всего, чтобы хотя бы заполнить полки в лавке, денег не хватит даже на половину.

— А если оптом? — я внимательно посмотрела на торговца. — Большими объемами. Скидка будет?

Он прищурился, оценивающе глядя на меня.

— Оптом — другое дело. Сколько берете?

— Много, — я скрестила руки на груди. — Я владелица лавки пряностей на Медной улице. Мне нужны регулярные поставки. Не разовая покупка, а долгосрочное сотрудничество.

Его глаза загорелись интересом.

— Лавка пряностей? На Медной? Та, что стояла закрытая несколько лет?

— Она самая. Я племянница Аделии Корн, прежней владелицы. Недавно приехала, привожу дело в порядок.

Торговец кивнул, задумчиво потирая бороду.

— Понятно. Значит, вам нужен постоянный поставщик.

— Именно, — я кивнула. — Вопрос в условиях. Мне нужно заполнить лавку, а денег на полную предоплату у меня нет. Могу предложить частичную оплату вперед, остальное — после продажи товара.

Он нахмурился.

— Рискованно. Вдруг не продадите?

— Продам, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Лавка в хорошем месте. Раньше тетка торговала успешно, значит, и у меня получится. Плюс, подумайте: если мы договоримся о долгосрочном сотрудничестве, вы получите постоянного покупателя. Не нужно будет искать, кому сбыть товар на каждой ярмарке. Я буду брать регулярно, большими объемами. Вам выгодно.

Он молчал, размышляя. Я видела, как в его глазах идет внутренняя борьба: риск против потенциальной выгоды.

— Сколько готовы заплатить вперед? — наконец спросил он.

— Десять серебряных, — я назвала сумму, оставляя себе запас на непредвиденные расходы. — Остальное после того, как продам товар. Думаю, недели через две-три смогу расплатиться полностью.

— Десять серебряных, — он повторил задумчиво. — На десять я могу дать вам... — он прикинул, глядя на мешки, — фунт корицы, два фунта черного перца, фунт кардамона, фунт гвоздики и полфунта мускатного ореха. Остальное — в долг. Итого получится еще серебряных пятнадцать сверху. Через три недели вернете двадцать пять серебряных. Устроит?

Я быстро посчитала. Двадцать пять серебряных — это много, но если я продам специи с наценкой, то смогу вернуть долг и еще останется на жизнь. Плюс, у меня появится постоянный поставщик, а это бесценно.

— Устроит, — я кивнула. — Но при условии, что качество товара всегда будет таким же хорошим, как сейчас. Если привезете дрянь, сделка отменяется.

— Честное слово торговца, — он протянул мне руку. — Меня зовут Бернард. Бернард из Аранта. Всегда торгую только качественным товаром, репутация дороже.

Я пожала его руку.

— Элара. Элара Милтон.

— Договорились, Элара, — Бернард улыбнулся. — Значит, так. Я сейчас отвешу вам товар, упакую в мешки.

Я достала кошелек, отсчитала десять серебряных и протянула Бернарду. Он пересчитал, кивнул удовлетворенно и спрятал монеты в поясную сумку.

— Приходите через две недели на следующую ярмарку, — сказал он. — Привезу еще товара, если понадобится. И не забудьте про долг.

— Не забуду, — заверила я.

Бернард быстро наполнил небольшие холщовые мешочки. Я уложила их в свою корзину, прикрыв сверху чистой тканью.

Попрощавшись с торговцем, я двинулась в обратный путь. Ярмарочная сутолока осталась позади, и чем ближе я подходила к Медной улице, тем тише становилось вокруг. Корзина привычно оттягивала руку, а сквозь ткань пробивался тонкий, едва уловимый аромат корицы и гвоздики.

Когда я дошла до лавки и заперла за собой дверь, внутри встретила благословенная тишина, поставив корзину на прилавок, я облегченно выдохнула.

Получилось. Нашла поставщика, договорилась о сотрудничестве и купила первую партию товара. Да, я влезла в долг, но это того стоило. Теперь оставалось самое главное — открыть лавку и начать продавать, но это уже завтра. Сегодня я просто позволю себе насладиться моментом.

Я развязала один из мешков, зачерпнула горсть корицы и с удовольствием вдохнула знакомый пряный запах. Кажется, теперь в этом месте действительно можно было жить.

Глава 6

Я проснулась с первыми лучами солнца, когда небо только начало светлеть за окном, окрашиваясь в бледно-розовые тона. Сердце колотилось быстрее обычного — сегодня был тот самый день. День открытия лавки.

Три недели прошло с тех пор, как я впервые переступила порог этого дома. Три недели уборки, ремонта, обустройства. Дом больше не пугал меня своей запущенностью. Теперь он был чистым, уютным, пахнущим свежестью и пряностями. Моим домом.

Я лежала еще несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине. Потом встала, умылась холодной водой из-под крана и спустилась на кухню.

Позавтракала быстро — хлеб с маслом и медом, запивая травяным чаем. Есть особо не хотелось, волнение стягивало желудок, но я заставила себя доесть. Нужны были силы для первого рабочего дня.

Спустившись в торговый зал, я остановилась на пороге, оглядывая свое владение.

За две недели лавка преобразилась до неузнаваемости. Полки, когда-то покрытые пылью и паутиной, теперь сверкали чистотой. Я расставила на них глиняные баночки разных размеров — часть нашла в кладовке, часть купила у местного гончара. В каждую баночку я пересыпала пряности из мешков Бернарда: корица, кардамон, гвоздика, черный перец, мускатный орех. Аккуратно подписала каждую, выводя буквы чернилами на маленьких этикетках.

Пряностей было не так много, хватило лишь заполнить две полки из шести. Остальные пока зияли пустотой, но это было не так заметно, если не присматриваться специально. Со временем товара станет больше. Главное — начать.

Прилавок я отмыла до блеска, отполировала деревянную поверхность тряпкой с маслом. Пол тоже сиял чистотой, я драила его три дня подряд, пока доски не проявили свой настоящий медовый оттенок. Окна пропускали яркий утренний свет, который играл на стеклянных баночках, заставляя их переливаться.

На прилавке я поставила небольшую чашу с образцами — щепотки разных специй в крохотных деревянных плошках. Покупатели могли понюхать, потрогать, оценить качество товара. Рядом положила маленькие мерные ложечки и стопку бумажных кулечков для упаковки.

Все было готово.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как нервная дрожь пробегает по рукам. Подошла к входной двери, сняла засов и потянула на себя. Дверь открылась с тихим скрипом, впуская внутрь утренний воздух — свежий, прохладный, пахнущий пекарней через дорогу.

На пороге я замерла, глядя на Медную улицу. Она просыпалась медленно. Из трубы пекарни уже вился дым, доносился запах свежеиспеченного хлеба. Где-то вдалеке скрипнула дверь, послышались детские голоса. Сапожник Рольф уже стучал молотком в своей мастерской — монотонный, успокаивающий звук.

Обычное утро в обычном городе. А у меня первый день новой жизни.

Я вернулась внутрь, оставив дверь приоткрытой — знак того, что лавка работает. Села за прилавок на высокий табурет, сложила руки на коленях и стала ждать.

Прошло минут десять. Потом двадцать. Никто не заходил.

Я начала нервничать. А вдруг никто не придет? Вдруг люди уже привыкли обходиться без лавки пряностей?

Тридцать минут. Сорок.

Я уже подумывала встать и начать что-нибудь делать — хоть перебрать баночки на полках, просто чтобы занять руки, — когда дверь, наконец, скрипнула.

На пороге появилась женщина.

Пожилая, лет шестидесяти, может, чуть больше. Худощавая, с острыми чертами лица и проницательными серыми глазами. Седые волосы были убраны под чистый белый чепец. Одета просто, но опрятно: темное платье, светлый передник, на плечах шаль. В руках она держала плетеную корзинку.

Вдова Эльза. Я узнала ее по описанию Тобиаса. Та самая соседка-сплетница, от которой он велел держаться подальше.

Она вошла внутрь, оглядываясь по сторонам с выражением откровенного любопытства. Взгляд скользнул по полкам, по прилавку, по мне. Задержался на лице, изучая.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь говорить ровно и вежливо. — Добро пожаловать в лавку пряностей.

— Доброе, — отозвалась Эльза. Голос был резковатым, немного скрипучим. — Так это правда, что лавка снова открылась. Я видела вчера, как ты возилась здесь, но не решалась зайти. Думала, может, еще не готово все.

— Готово, — я кивнула, вставая с табурета. — Теперь я работаю. Чем могу помочь?

Эльза подошла ближе к прилавку, поставила корзинку на пол и принялась разглядывать баночки на полках.

— Ты племянница Аделии, верно? — спросила она, не поворачивая головы. — Слышала, что приехала родня.

— Верно, — подтвердила я. — Элара Милтон.

— Эльза, — она, наконец, повернулась ко мне. — Живу напротив, через два дома. Наверное, Марта или ее сын уже рассказали тебе про меня.

Прямолинейность застала меня врасплох, и я невольно замялась.

— Говорили, что вы... что вы давно здесь живете, — осторожно сказала я.

Эльза усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое.

— Что я сплетница, хотела сказать? Ну что ж, не буду спорить. Люди любят обо мне так говорить. — Она пожала плечами и снова повернулась к полкам. — Мне нужен перец. Черный, горошком. Есть?

— Конечно, — я подошла к полке, сняла баночку с черным перцем и поставила на прилавок. — Сколько вам нужно?

— Унций пять.

Я отмерила нужное количество, ссыпала в бумажный кулек и завернула. Эльза достала из корзинки кошелек и протянула мне несколько медяков.

Пока я принимала деньги, я невольно коснулась ее руки — легкое, мимолетное прикосновение и этого было достаточно, чтобы меня накрыло волной чужих эмоций.

Не злоба. Не язвительность. Не желание посплетничать.

Одиночество.

Густое, вязкое, удушающее одиночество, которое обволакивало Эльзу, как саван. Оно было старым, застарелым, въевшимся в душу за годы и годы. К нему примешивался страх — холодный, сковывающий страх перед будущим. Перед тем, что она останется совсем одна. Что никто не придет. Что никто не вспомнит. Что она умрет в своем доме, и никто не заметит.

Я едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть. Эмоции были настолько сильными, что на мгновение я забыла, где нахожусь. Перед глазами поплыли темные пятна, а в висках заныло.

Эльза не заметила моего замешательства. Она взяла кулек с перцем, сунула в корзинку и уже собиралась уходить, когда я остановила ее.

— Подождите, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть хрипло. Я откашлялась. — У меня есть... есть один согревающий сбор. По новому рецепту. Хотела бы угостить вас чашкой? Совсем недолго, буквально несколько минут.

Эльза обернулась, удивленно глядя на меня.

— Угостить? Зачем?

— Ну, вы моя первая покупательница, — я пожала плечами, стараясь говорить легко и непринужденно. — Это же нужно отметить как-то. К тому же, сбор действительно хорош, сама недавно пробовала. Согревает, успокаивает. Как раз для утра.

Эльза колебалась. Я видела, как в ее глазах борются подозрительность и любопытство. Наконец, любопытство победило.

— Ладно, — сказала она. — Одну чашку можно.

— Отлично, — я улыбнулась. — Присаживайтесь, я быстро.

Я прошла на кухню и принесла стул, поставив его в торговом зале у окна, где было светло и уютно. Эльза села, положив корзинку рядом, и с любопытством оглядывала лавку, пока я возилась у прилавка.

К счастью, утром я оставила чайник с горячей водой на краю очага — вода ещё оставалась достаточно тёплой. Я быстро подбросила пару поленьев, и огонь разгорелся ярче, нагревая воду до нужной температуры.

Пока вода согревалась, я стояла у полки с травами за прилавком, перебирая пучки сушеных растений. Мята — успокаивает. Ромашка — смягчает тревогу. Лаванда — дарит покой. Но этого было недостаточно. Мне нужно было что-то, что даст не просто покой, а ощущение защищенности. Что-то, что окутает теплом и скажет: ты не одна, тебя помнят, о тебе заботятся.

Я прикрыла глаза, прислушиваясь к интуиции. Моя магия всегда работала лучше, когда я не думала, а просто чувствовала. Рука потянулась к пучку зверобоя — он помогал от темных мыслей. Потом к тысячелистнику — древнее растение, отгоняющее страхи. И, наконец, к чабрецу — трава домашнего очага, дарующая чувство принадлежности.

Я оторвала от каждого пучка по несколько веточек, растерла в ладонях, высвобождая аромат. Бросила в глиняную чашку, добавила щепотку мяты и ромашки для мягкости. Залила кипятком, накрыла крышкой и дала настояться.

Через несколько минут я процедила настой, добавила ложку меда и поставила чашку перед Эльзой.

— Вот, попробуйте.

Эльза осторожно взяла чашку, поднесла к лицу, вдохнула аромат. На ее лице промелькнуло удивление.

— Странный запах, — сказала она. — Не совсем обычный. Что там?

— Секретный рецепт, — я улыбнулась, садясь напротив. — Травы, мед. Полезно для здоровья.

Эльза сделала маленький глоток. Потом еще один, побольше. Я наблюдала за ее лицом, за тем, как постепенно разглаживаются морщины вокруг рта, как расслабляются плечи.

— Вкусно, — призналась она наконец. — Действительно согревает. И... не знаю, как объяснить. Словно на душе легче становится.

— Это травы так действуют, — я кивнула. — Правильно подобранный сбор может не только тело лечить, но и настроение поднимать.

Эльза допила чай до дна и поставила пустую чашку на подоконник. Несколько секунд она сидела молча, глядя на чашку, словно раздумывая о чем-то. Потом подняла голову и посмотрела мне в глаза.

— Спасибо, — сказала она тихо. И в этом слове было столько искренности, что у меня защемило сердце. — Давно я так... спокойно себя не чувствовала.

— Пожалуйста, — я пожала плечами. — Заходите еще, если захотите. Я всегда рада.

Эльза встала, взяла корзинку и направилась к выходу. Я осталась стоять в дверях, глядя ей вслед. Эльза шла по Медной улице медленно, но ее спина была прямее, чем когда она входила. Лицо выглядело умиротворенным, почти светлым. Она даже помахала рукой соседке, что-то крикнула ей через дорогу, и в ее голосе не было прежней резкости.

Я закрыла дверь и вернулась за прилавок.

Первая покупательница.

Я достала из кармана кошелек, положила внутрь медяки Эльзы. Звон монет был тихим, но приятным.

Начало положено. Остальное — дело времени.

Глава 7

Я пересчитывала медяки в третий раз, словно от этого их могло стать больше. Когда дверь скрипнула, и в лавку зашел мужчина лет сорока пяти, крепкого телосложения, с широкими плечами и мозолистыми руками. Тёмные волосы с проседью, щетина на щеках, глубокие морщины у рта и переносицы. Одет просто: кожаный фартук поверх грубой рубахи, штаны заправлены в потёртые сапоги. На фартуке виднелись следы работы: потёки клея, царапины от шила, тёмные пятна от ваксы.

Мастер Рольф. Сапожник. Сосед справа от лавки.

Он вошёл, не здороваясь, закрыл за собой дверь и остановился посреди торгового зала, оглядываясь с выражением человека, которому всё вокруг не нравится.

— Добрый день, — сказала я, вставая из-за прилавка и стараясь улыбаться приветливо. — Чем могу помочь?

Рольф посмотрел на меня так, словно я была досадной помехой.

— Гвоздика, — буркнул он. — Нужна гвоздика.

Короткий ответ. Никаких любезностей, никаких улыбок. Тобиас предупреждал, что Рольф угрюмый, но я не ожидала такой откровенной резкости.

— Конечно, — я кивнула, подходя к полке и снимая баночку с гвоздикой. — Сколько вам нужно?

— Унций семь.

Я отмерила специю, ссыпала в бумажный кулёк и протянула ему. Рольф взял кулёк, не глядя на меня, и сунул руку в карман за деньгами и бросил на меня хмурый взгляд.

И в этот момент волна чужих эмоций ударила меня с такой силой, что я едва удержалась на ногах. Тьма. Густая, вязкая тьма, заполнявшая всё внутри этого человека. Не злость. Не раздражение.

Горе.

Глубокое, выжигающее, всепоглощающее горе, которое сидело в нём так давно, что стало частью его самого. Словно рана, которая не заживает годами, гноится, разъедает изнутри, но её заматывают тряпками и делают вид, что всё в порядке.

И ещё вина. Острая, разъедающая вина, от которой некуда деться. Она сжимала его сердце стальными тисками, не давала вздохнуть полной грудью. Я чувствовала, как он винит себя в чём-то страшном, как эта вина пожирает его день за днём, не давая ни минуты покоя.

Рольф не заметил моего состояния. Он сунул деньги мне в ладонь, развернулся и направился к выходу.

— Подождите, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. Я откашлялась. — У меня есть... есть один сбор. Травяной. Помогает... укрепляет. Для крепости, знаете ли. Не хотите попробовать?

Рольф обернулся, глядя на меня с подозрением.

— Зачем?

— Просто так, — я пожала плечами, стараясь говорить легко. — Вижу, что вы много работаете. Такой сбор помогает силы восстановить.

Он молчал, изучая меня взглядом. Я выдерживала этот взгляд, не отводя глаз.

— Бесплатно? — наконец спросил он недоверчиво.

— Бесплатно, — подтвердила я. — Считайте... подарком от новой соседки.

Рольф ещё несколько секунд смотрел на меня, потом коротко кивнул.

— Ладно.

Я быстро прошла на кухню, поставила чайник с водой на огонь. Руки дрожали — эмоции Рольфа всё ещё отзывались во мне эхом. Горе. Вина. Такие сильные, такие застарелые, что, казалось, их невозможно излечить.

Но я могла хотя бы попытаться облегчить.

Я стояла у полки с травами, перебирая пучки. На этот раз мне нужны были не те травы, что успокаивают или дарят покой. Мне нужны были травы, которые помогают принять. Принять утрату, принять боль, найти силы жить дальше, не забывая, но и не позволяя прошлому пожрать настоящее.

Рука потянулась к зверобою — он помогал от тёмных мыслей, от отчаяния. Потом к тысячелистнику — древнее растение, залечивающее раны души. Мелисса — она смягчала острые края горя, делала его не таким невыносимым. И, наконец, боярышник — трава, укрепляющая сердце не только физически, но и духовно.

Я растерла травы в ладонях, высвобождая аромат, и бросила в глиняную чашку. Залила кипятком, накрыла крышкой, дала настояться. Добавила ложку мёда — не для сладости, а для того, чтобы смягчить горечь боярышника.

Процедив настой, я вернулась в торговый зал. Рольф стоял у окна, глядя на улицу. Спина его была напряжена, руки сжаты в кулаки.

Я поставила чашку на прилавок.

— Вот. Пейте, пока горячий.

Рольф подошёл, взял чашку, понюха и, наконец, сделал осторожный глоток. Потом ещё один. Пил медленно, молча, глядя в чашку. Я наблюдала за его лицом, за тем, как постепенно разжимаются челюсти, как расслабляются плечи. Морщины у рта не исчезли, но стали чуть менее глубокими.

Когда он допил, поставил пустую чашку на прилавок и посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое — не благодарность, не радость, но... что-то вроде облегчения. Словно тяжесть на груди стала чуть легче.

— Хороший сбор, — сказал он коротко. Голос стал чуть мягче, без прежней резкости.

— Рада, что понравилось.

Рольф кивнул, взял свой кулёк с гвоздикой и направился к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— Сколько стоит? Сбор этот.

— Три медяка за мешочек, — я назвала первую пришедшую в голову цену. — Хватит на неделю, если заваривать каждый день.

— Сделаешь мне мешочек?

— Конечно.

— Завтра зайду, — он открыл дверь и вышел, не попрощавшись.

Дверь закрылась за ним с тихим скрипом. Я осталась стоять за прилавком, глядя на пустую чашку.

Он вернётся. Завтра. Значит, сбор подействовал. Значит, я смогла хоть немного помочь.

Остаток дня прошёл в обычных хлопотах. Я разложила травы для Рольфа, тщательно отмерив каждую, завернула в холщовый мешочек и перевязала бечёвкой. Потом перемыла все баночки на полках, протерла прилавок, подмела пол. К вечеру зажгла свечи и закрыла лавку.

Поднявшись на второй этаж, я умылась в ванной, переоделась в ночную рубашку и легла в постель. Лежала, глядя в потолок, где плясали тени от свечи.

Думала о Рольфе. О том горе, что пожирало его изнутри. О вине, от которой он не мог избавиться.

Что случилось? Кого он потерял? Жену? Ребёнка? Или, может быть, обоих?

Тобиас говорил, что у Рольфа жена Грета и трое детей. Значит, семья цела. Но горе было таким сильным, таким личным... Может, был ещё один ребёнок? Тот, кого не смогли спасти?

Я не знала. И не должна была знать. Это была его боль, его история. Я могла только помочь ему жить с этой болью, сделать её чуть менее невыносимой.

Задув свечу, я закрыла глаза и провалилась в сон…

Следующий день начался так же, как предыдущий. Пасмурное небо, серый свет в окнах, тишина на улице. Я позавтракала, открыла лавку и села за прилавок, ожидая покупателей.

Рольф пришёл ближе к полудню.

Он вошёл так же молча, как и вчера, но на этот раз в его взгляде не было той тяжёлой мрачности. Он выглядел... не радостным, нет. Но чуть менее измотанным. Словно впервые за долгое время выспался.

— Добрый день, — сказала я.

— День, — буркнул он в ответ, подходя к прилавку. — Сбор готов?

— Готов, — я достала мешочек и положила перед ним. — Три медяка, как договаривались.

Рольф достал монеты, протянул мне. Затем взял мешочек, повертел в руках, понюхал.

— Такой же, как вчера?

— Такой же.

Он кивнул, сунул мешочек в карман фартука и направился к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Спасибо, — сказал он коротко. И впервые я увидела на его лице что-то похожее на благодарность. Едва заметную, мимолётную, но настоящую.

— Пожалуйста, — я улыбнулась. — Заходите ещё, если понадобится.

Он кивнул и вышел.

А день тем временем шёл своим чередом. Заходили покупатели — кто-то за перцем, кто-то за корицей, кто-то просто поглазеть на новую лавку. Я обслуживала их, улыбалась, отвечала на вопросы.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевые тона, в лавку снова заглянул Тобиас.

— Добрый вечер, Элара! — он вошёл с широкой улыбкой, неся в руках свёрток. — Мать велела передать. Пирог с капустой, ещё тёплый.

Я приняла свёрток, чувствуя, как приятно греет руки тепло.

— Спасибо. Передай матери, что я очень благодарна. Она меня совсем балует.

— Да ладно, — Тобиас отмахнулся. — Мать просто добрая. Ей нравится помогать людям. — Он прислонился к прилавку, разглядывая полки. — Слышал, что мастер Рольф у тебя был. Два дня подряд. Это удивительно.

— Почему? — я насторожилась.

— Ну, он обычно к людям не ходит. Сам всё делает, всё сам покупает на рынке раз в неделю. А тут вдруг два дня подряд к тебе заглядывает. — Тобиас почесал затылок. — Мать говорит, что ты, наверное, произвела на него впечатление. Он ведь угрюмый, но если ему человек нравится, может и оттаять.

Я промолчала, не зная, что ответить.

— Ещё вдова Эльза всем рассказывает, какой у тебя хороший чай, — продолжал Тобиас. — Говорит, что после него на душе легче. Даже соседям советует зайти к тебе.

— Правда? — я удивилась. Не ожидала, что Эльза будет меня рекламировать.

— Правда, — Тобиас кивнул. — Так что готовься, скоро народ повалит. Все захотят попробовать твой волшебный чай. — Он рассмеялся, явно не вкладывая в слово «волшебный» никакого особого смысла.

Я улыбнулась, но внутри почувствовала лёгкую тревогу. Слухи. Слухи — это палка о двух концах. С одной стороны, они привлекают покупателей. С другой — привлекают внимание. А внимание — последнее, что мне было нужно.

Но пока всё было хорошо. Пока люди видели во мне просто хозяйку лавки, которая умеет заваривать хороший чай. Ничего подозрительного. Ничего опасного.

Пока.

— Ну ладно, мне пора, — Тобиас оттолкнулся от прилавка. — Мать ждёт, сказала помочь ей с мешками. Заходи как-нибудь к нам, посидим, чаю попьём.

— Обязательно зайду, — пообещала я.

Он помахал рукой и вышел, оставив за собой запах свежего пирога и хорошего настроения.

Глава 8

Слухи в маленьком городе распространяются быстрее чумы.

Я поняла это через неделю после визита Рольфа, когда в лавку впервые за всё время образовалась очередь. Не толпа, нет — всего четыре человека, терпеливо стоящих у прилавка. Но для меня, привыкшей к пустой лавке, это было зрелище почти пугающее.

Первой была молодая женщина лет двадцати пяти, с измождённым лицом и тёмными кругами под глазами. Она держала на руках младенца, завёрнутого в потёртое одеяло. Ребёнок спал, но женщина качалась из стороны в сторону машинально, словно не могла остановиться даже когда в этом не было нужды.

— Добрый день, — сказала я, стараясь говорить тихо, чтобы не разбудить младенца. — Чем могу помочь?

Женщина посмотрела на меня покрасневшими от недосыпа глазами.

— Вы... вы та самая? — голос был хриплым, усталым. — Что делает чай... особенный чай?

Я напряглась. «Та самая». Значит, слухи уже обросли подробностями.

— Я торгую пряностями и травяными сборами, — осторожно ответила я. — Если вам что-то конкретное нужно...

— Мне нужно спать, — выпалила женщина, и в её голосе прорвалось отчаяние. — Я не спала нормально три месяца. Сын не даёт. Он плачет по ночам, я кормлю, качаю, а он всё плачет. Днём я не могу отдохнуть, потому что надо стирать, готовить, за старшим смотреть. Я... я больше не могу. Вдова Эльза сказала, что у вас есть чай, после которого легче становится. Это правда?

Она говорила быстро, сбивчиво, почти задыхаясь. Я видела, как дрожат её руки, как подёргивается веко. Хроническое истощение. Физическое и душевное.

— Присядьте, — я вышла из-за прилавка, принесла стул и усадила её. — Как вас зовут?

— Лизель, — женщина опустилась на стул с облегчением, прижимая младенца к груди.

— Лизель, я сделаю вам сбор, — сказала я твёрдо. — Но сначала дайте мне посмотреть, что у меня есть подходящего.

Я прошла на кухню, чувствуя на себе взгляды остальных покупателей. Они ждали. Наблюдали. Оценивали.

Поставив чайник на огонь, я стояла у полки с травами, перебирая пучки. Лизель нужен был не просто успокаивающий чай. Ей нужны были силы. Силы продолжать, не сломаться, выдержать. И ещё покой. Хотя бы на время, хотя бы на несколько часов, чтобы она могла выспаться и восстановиться.

Мелисса — успокаивает, снимает тревожность. Валериана — помогает заснуть. Мята — освежает, даёт лёгкость. Лаванда — дарит глубокий сон. И ромашка — мягко обволакивает, убаюкивает. Куркума — дарит успокоение.

Я быстро смешала травы и пряность, отмерила нужное количество и пересыпала в холщовый мешочек. Потом заварила чашку для неё, прямо сейчас, чтобы она могла немного прийти в себя.

Вернувшись в торговый зал, я поставила чашку перед Лизель.

— Пейте. Это поможет успокоиться. А вот это, — я протянула ей мешочек, — заваривайте каждый вечер перед сном. Одна щепотка на чашку кипятка. Настаивайте минут пять, потом пейте. Поможет уснуть и восстановить силы.

Лизель взяла чашку дрожащими руками и сделала глоток. Потом ещё один. Я видела, как её лицо постепенно расслабляется, как дрожь в руках утихает.

— Сколько? — спросила она тихо, допивая чай.

— Пять медяков за мешочек.

Она порылась в кошельке, достала монеты и протянула мне. Потом взяла мешочек, прижала к груди, словно боясь, что я передумаю и отберу.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам.

Она вышла из лавки, всё так же качая младенца, но спина её была прямее, а шаги увереннее.

Следующим был молодой парень лет восемнадцати, худощавый, с нервным взглядом и обкусанными ногтями. Подмастерье, судя по испачканному красками фартуку и пятнам на руках.

— Мне... мне нужно то же, что и ей, — пробормотал он, кивая в сторону двери, куда вышла Лизель. — Чай, который помогает.

— От чего именно вам нужна помощь? — я внимательно посмотрела на него.

Парень замялся, глядя в пол.

— Я... я боюсь мастера. Он кричит на меня. Каждый день. Говорит, что я бездарь, что руки у меня не оттуда растут. Я знаю, что он прав, я действительно всё делаю не так, но... я стараюсь. Я правда стараюсь, а у меня не получается. И я боюсь идти на работу каждое утро. Боюсь, что он меня прогонит, и я останусь без денег, без крыши над головой.

Я слушала его сбивчивый монолог и чувствовала волну его острого, парализующего страха. От него исходила неуверенность в себе, которая пожирала его изнутри, не давала дышать.

— Как тебя зовут?

— Андрей.

— Андрей, твой мастер действительно такой строгий или просто требовательный?

Парень задумался.

— Не знаю. Другие подмастерья говорят, что он справедливый. Что он так со всеми. Но мне от этого не легче.

— Понятно, — я кивнула. — Подожди здесь.

На кухне я снова перебирала травы. На этот раз мне нужны были те, что дарят смелость. Не безрассудную храбрость, а тихую уверенность в себе. Силу не сломаться под чужим давлением.

Зверобой — от страхов и тёмных мыслей. Душица — укрепляет дух. Чабрец — даёт внутреннюю опору. Мята — проясняет разум. И немного розмарина — для ясности мысли и концентрации.

Я смешала травы, пересыпала в мешочек и вернулась к Андрею.

— Вот. Завариваешь каждое утро перед работой. Это поможет тебе собраться, не теряться, когда мастер кричит. Поможет поверить в себя.

Андрей взял мешочек, разглядывая его с благоговением, словно я вручила ему волшебный амулет.

— А это точно поможет?

— Поможет, — заверила я. — Но ты должен понимать: чай даст тебе силы, но работать над собой придётся самому. Учиться, стараться, не бояться ошибаться. Договорились?

Он кивнул, расплатился и ушёл, крепко сжимая мешочек в руке.

Дальше была пожилая женщина с болями в суставах — ей я продала сбор из ивовой коры и берёзовых почек. Потом мужчина средних лет, который жаловался на бессонницу — валериана, хмель и ромашка.

К вечеру у меня закончилась половина запасов трав.

Я закрыла лавку, прислонилась спиной к двери и выдохнула. Народ действительно повалил. Тобиас не соврал.

Но они приходили не за пряностями. Они приходили за чаем. За «особенным» чаем, который помогает. И каждый приходил с рекомендации кого-то другого. «Эльза сказала», «Тобиас посоветовал», «Слышал от соседа».

Сарафанное радио работало на полную мощность.

Следующие недели были ещё более насыщенными. Лавка превратилась в место, куда люди приходили не столько за товаром, сколько за разговором. За советом. За утешением.

Молодая мать вернулась через три дня и сказала, что впервые за месяцы проспала всю ночь. Её глаза сияли благодарностью.

Андрей-подмастерье забегал каждую неделю за новой порцией «чая для смелости». Он выглядел увереннее, держался прямее. Говорил, что мастер всё ещё кричит, но теперь это не так страшно.

Пришла девушка с разбитым сердцем, её жених женился на другой. Я дала ей сбор для «залечивания ран души» — мелисса, мята, лаванда, зверобой.

Пришёл старик с тремором рук и постоянной тревогой — сбор из валерианы, пустырника и боярышника.

Пришла женщина, которая не могла забыть умершую дочь — та же смесь, что я делала для Рольфа.

Я чувствовала их всех. Каждое прикосновение, каждый взгляд открывал мне их боль. И я не могла отказать.

Деньги текли рекой. Теперь я легко могла вернуть долг Бернарду и ещё оставалось на жизнь. Я даже начала откладывать, на случай, если придётся снова бежать.

Но с деньгами пришло и внимание.

Однажды днём, когда я обслуживала очередного покупателя, в лавку зашёл мужчина в форме городской стражи. Крепкого телосложения, с жёстким лицом и настороженным взглядом. Он остановился у прилавка, сложив руки на груди, и стал ждать, пока я закончу.

Я проводила покупательницу, закрыла за ней дверь и повернулась к стражнику.

— Чем могу помочь?

— Вы Элара Милтон? Владелица этой лавки? — голос был официальным, бесстрастным.

— Да.

— Меня зовут Томас, я из городской стражи, — он достал из-за пояса свёрнутый пергамент. — Мне поручено задать вам несколько вопросов.

Внутри всё похолодело. Я крепче сжала край прилавка, стараясь не показать волнения.

— Вопросы? О чём?

— О вашей деятельности, — он развернул пергамент, хотя явно знал содержание наизусть. — До нас дошли слухи, что вы торгуете не только пряностями, но и... лекарскими сборами. Это так?

— Я торгую травяными сборами, — осторожно ответила я. — Ромашка, мята, мелисса. Обычные травы, которые люди заваривают для успокоения или крепкого сна. Ничего особенного.

— «Ничего особенного», — повторил он с лёгкой усмешкой. — Странно. Люди говорят о вашем чае как о чуде.

Я промолчала, не зная, что ответить.

Томас шагнул ближе, его взгляд стал жёстче.

— У вас есть лицензия на торговлю лекарскими средствами?

— Нет, — я покачала головой. — Но мне она и не нужна. Я не торгую лекарствами. Я продаю ароматные смеси для заваривания. Это не запрещено законом.

— Ароматные смеси, — он прищурился. — Госпожа Милтон, будем откровенны. Мы оба знаем, что люди приходят к вам не за ароматом. Они приходят за... помощью. И получают её. Вопрос в том, как именно вы им помогаете.

— Я не обманываю людей, — сказала я твёрдо, глядя ему в глаза. — Я продаю травяные сборы. Хорошие, качественные. Они действительно помогают — успокаивают, способствуют сну, снимают стресс. Если люди чувствуют себя лучше после моего чая, значит, травы работают. Разве это плохо?

Томас долго смотрел на меня, оценивая. Я держала его взгляд, стараясь не моргать, не отводить глаз. Нельзя показывать страх. Страх — это признание вины.

Наконец он свернул пергамент и сунул за пояс.

— Хорошо. Пока я не вижу нарушений. Но учтите, госпожа Милтон: если поступят жалобы на ваш товар, если кто-то заявит, что ваш чай причинил вред, — вы будете отвечать перед законом. Я буду следить за вами.

— Понятно, — я кивнула, стараясь сохранять спокойствие.

Томас повернулся и направился к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Ещё одно. Будьте осторожнее с тем, что говорите людям. В наше время слухи о «чудесных исцелениях» могут обернуться очень неприятными последствиями. Для вас в первую очередь.

Глава 9

После визита стражника я три дня ходила как на иголках.

Каждый раз, когда дверь лавки открывалась, я вздрагивала. Каждый незнакомый покупатель казался потенциальной угрозой, а вдруг это соглядатай Томаса? Вдруг он прислал кого-то проверить, не нарушаю ли я его предупреждение?

Я старалась быть осторожнее. Не предлагала чай первой. Не рассказывала о свойствах трав слишком подробно. Избегала слов вроде «лечит» или «исцеляет», заменяя их на «успокаивает», «помогает расслабиться», «способствует хорошему сну».

Но люди всё равно приходили. И они приходили именно за тем, что я могла им дать — за облегчением, за покоем, за надеждой.

Лизель забегала каждую неделю за новым мешочком «чая для сна». Её лицо посвежело, круги под глазами почти исчезли. Она улыбалась, когда входила в лавку, и эта улыбка была искренней.

Андрей-подмастерье стал постоянным клиентом. Его руки перестали дрожать, голос окреп. Он даже начал смотреть мне в глаза, когда разговаривал, а не в пол.

Вдова с больными суставами сказала, что впервые за годы может подняться по лестнице без боли.

Старик с тремором рук принёс мне корзину яблок в благодарность — сказал, что дрожь почти прошла, и он снова может держать ложку.

Я помогала. Я действительно помогала людям. И это было правильно. Но страх не отпускал.

Прошла неделя. Потом ещё одна. Стражник больше не появлялся, но я всё равно не могла расслабиться. Ощущение, что за мной наблюдают, не покидало меня. Иногда, стоя за прилавком, я чувствовала затылком чей-то пристальный взгляд. Оборачивалась — никого. Только пустая улица за окном.

Может, я просто накрутила себя. Или может, Томас действительно приставил кого-то присматривать за мной.

И вот однажды утром, когда я раскладывала на полке новую партию трав, купленную у Бернарда на прошлой ярмарке, дверь лавки открылась.

Я подняла голову и замерла.

На пороге стоял мужчина.

Молодой — лет тридцати пяти, не больше. Высокий, стройный, с прямой осанкой человека, привыкшего к власти. Тёмно-каштановые волосы были аккуратно подстрижены, обрамляя лицо с резкими, но правильными чертами. Зелёные глаза, холодные и оценивающие, сразу же выхватили меня из полумрака лавки. Одет он был дорого: тёмно-синий камзол из качественной шерсти, белая рубашка с кружевным воротником, чёрные штаны, заправленные в начищенные до блеска сапоги. На пальце блеснуло кольцо с печаткой.

Не купец. Не торговец. Не обычный горожанин.

Кто-то важный.

Он вошёл внутрь, закрыл за собой дверь и остановился посреди торгового зала, осматриваясь. Взгляд скользнул по полкам с баночками, по прилавку, по мне. Задержался на лице, изучая с тем же холодным любопытством, с каким изучают диковинный товар на ярмарке.

Я сглотнула, стараясь не показать волнения.

— Добрый день, — сказала я, выходя из-за прилавка. — Чем могу помочь?

— Добрый, — отозвался он. Голос был глубоким, ровным, с лёгкими нотками усталости. — Элара Милтон, я полагаю?

— Да, — я кивнула, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Он знает моё имя. Он пришёл специально ко мне.

— Итан Валетт, — он слегка наклонил голову в подобии поклона. — Бургомистр Мелтауна.

Бургомистр.

Боги.

Я едва удержалась, чтобы не отступить на шаг. Человек, кому подчинялась городская стража. Тот, кто управлял городом и решал судьбы его жителей.

Он пришёл лично.

— Господин бургомистр, — я попыталась говорить ровно, спокойно, как будто визит главы города в мою скромную лавку был самым обычным делом. — Это честь. Чем могу быть полезна?

Итан сделал несколько шагов вглубь лавки, его сапоги мягко постукивали по чистому полу. Он остановился у прилавка, оперся о него ладонями и посмотрел мне прямо в глаза.

— Чем вы поите моих горожан, госпожа Милтон?

Вопрос прозвучал тихо, почти вежливо. Но в нём была сталь.

Я выдержала его взгляд, стараясь даже не моргать.

— Травяными сборами, господин бургомистр. Ромашка, мята, мелисса, валериана. Обычные травы, которые люди заваривают для успокоения или крепкого сна.

— Обычные травы, — он повторил с лёгкой усмешкой, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Странно. Люди говорят о них как о чуде. Стражник Томас доложил мне, что к вам стоят очереди. Что ваш чай «возвращает сон», «придаёт смелости», «лечит от тоски». Это не похоже на действие «обычных трав».

Я промолчала, не зная, что ответить. Любое моё слово могло быть использовано против меня.

Итан оттолкнулся от прилавка и начал медленно обходить лавку, разглядывая полки. Он брал баночки в руки, открывал крышки, нюхал содержимое. Изучал этикетки. Проверял качество товара, как опытный торговец.

А я стояла, наблюдая за ним, и чувствовала, как по спине пробегают мурашки.

Потому что в тот момент, когда он коснулся одной из баночек, меня накрыло волной его эмоций.

И это был шквал.

Контроль. Железный, жёсткий контроль, который он держал над собой каждую секунду, не позволяя никому увидеть, что творится внутри. Словно стальной обруч, стягивающий грудь, не дающий вздохнуть полной грудью.

Ответственность. Груз, давящий на плечи, на спину, сгибающий позвоночник. Тысячи решений, которые нужно принимать каждый день. Тысячи людей, чьи жизни зависят от этих решений. И постоянный страх ошибиться, сделать неправильный выбор, навредить тем, кого он должен защищать.

Скепсис. Недоверие к людям, выработанное годами службы. Он привык проверять каждое слово, каждый жест, каждую улыбку. Привык искать подвох, обман, скрытые мотивы. Потому что слишком часто его доверие использовали против него.

И одиночество. Глубокое, удушающее одиночество, которое он прятал под маской холодной вежливости. Он был окружён людьми — советниками, чиновниками, стражниками, просителями. Но ни с кем из них он не мог быть собой. Ни с кем не мог снять маску и просто... быть человеком, а не бургомистром.

Ещё я чувствовала боль. Тупую, ноющую боль в висках. Головная боль от недосыпа, от бесконечного напряжения. Она не отпускала его уже несколько дней, пульсировала за глазами, затуманивала мысли.

Я прикрыла глаза, отстраняясь от потока его эмоций. Это было слишком. Слишком много для одного человека. Он медленно сгорал под грузом своих обязанностей, и никто вокруг этого не замечал. Или не хотел замечать.

Итан закончил осмотр полок и вернулся к прилавку. Посмотрел на меня, прищурившись. Я не отводила взгляд, хотя внутри всё сжималось от страха. Если он решит, что я опасна, если прикажет закрыть лавку или, хуже того, арестовать меня...

— Подождите здесь, — сказала я, внезапно, разворачиваясь и направляясь на кухню. — Одну минуту.

Я не ждала его разрешения. Просто пошла, оставив его стоять у прилавка с удивлённым выражением лица.

На кухне я быстро зажгла огонь в очаге, поставила чайник с водой. Пока вода нагревалась, я стояла у полки с травами, перебирая пучки.

Ему нужно было облегчение. Не просто успокоение, а именно облегчение — от головной боли, от напряжения, от этого ужасного груза, что давил на него день и ночь. Нужно было дать ему возможность хотя бы на несколько минут отдохнуть, сбросить маску, выдохнуть.

Мята — она снимает головную боль, охлаждает, освежает разум. Лаванда — расслабляет, убирает напряжение. Ромашка — успокаивает, дарит покой. Мелисса — проясняет мысли, снимает тревожность. И немного корицы — для тепла, для сладости, чтобы смягчить горечь трав.

Я смешала всё в глиняной чашке, залила кипятком и дала настояться. Добавила ложку мёда. Аромат поднялся над чашкой — пряный, сладкий, с нотками свежести.

Вернувшись в торговый зал, я поставила чашку на прилавок перед Итаном.

— Это просто чай для ясности ума, господин бургомистр, — сказала я спокойно. — ОН вам сейчас необходим.

Итан посмотрел на чашку, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Подозрение?

— Вы хотите меня отравить? — спросил он с той же холодной вежливостью.

— Если бы я хотела вас отравить, я бы выбрала менее очевидный способ, — я пожала плечами. — Это просто чай. Мята, лаванда, ромашка, мёд. Ничего опасного. Попробуйте, если не боитесь.

Он поднял чашку, поднёс к лицу, вдохнул аромат. На его лице промелькнула тень чего-то похожего на облегчение. Потом он сделал маленький глоток. Потом ещё один, побольше.

Я наблюдала, как постепенно меняется его лицо. Морщина между бровей разглаживается. Напряжение в плечах спадает. Дыхание становится ровнее, глубже.

Он допил чай до дна и поставил пустую чашку на прилавок. Несколько секунд стоял молча, глядя на чашку. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

Впервые в его глазах не было холода. Только усталость. Бесконечная, измотанная усталость человека, который слишком долго держал оборону и вот наконец, хотя бы на мгновение, смог опустить щит.

— Головная боль прошла, — сказал он тихо, почти удивлённо. — Впервые за три дня.

— Мята помогает от головной боли, — я кивнула. — А лаванда снимает напряжение. Вам нужно больше отдыхать, господин бургомистр.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое.

— Легко сказать. Труднее сделать.

— Знаю, — я пожала плечами. — Но если не будете заботиться о себе, рано или поздно просто рухнете. И тогда вашим горожанам не поможет ни ваше чувство долга, ни ваша ответственность.

Итан молчал, глядя на меня с непроницаемым выражением лица. Потом кивнул — коротко, почти незаметно.

— Спасибо, госпожа Милтон.

Он развернулся и направился к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Я не знаю, что вы делаете с этими травами. И, честно говоря, не уверен, что хочу знать. Но... — он помолчал, подбирая слова. — Пока вы помогаете людям, а не вредите им, я не буду вмешиваться. Но если хоть один человек пожалуется на вас, если хоть одна жалоба поступит в ратушу — я лично приду и закрою эту лавку. Понятно?

— Понятно, — я кивнула.

— Хорошо.

Он потянулся к ручке двери, но в этот момент дверь распахнулась сама, едва не ударив его.

На пороге появилась вдова Эльза с плетёной корзинкой в руках. Она замерла, увидев бургомистра, глаза её расширились от удивления.

— Господин Валетт, — пробормотала она, делая неловкий реверанс. — Простите, не знала...

— Ничего страшного, — Итан отступил в сторону, пропуская её. — Я как раз уходил.

Он вышел на улицу, не оглядываясь. Эльза проводила его взглядом, потом перевела взгляд на меня. В её глазах читалось нескрываемое любопытство.

— Что ему было нужно? — спросила она, закрывая за собой дверь и подходя к прилавку. — Бургомистр в твоей лавке! Это же...

— Проверял, — я пожала плечами, стараясь говорить спокойно. — Стражник Томас доложил ему обо мне. Вот он и пришёл лично посмотреть, что за «ведьма» поселилась на Медной улице.

Эльза поджала губы, качая головой.

— Томас — служака. Делает, что велят, ни больше, ни меньше. А вот Валетт... — она замолчала, задумчиво глядя на дверь. — Он хороший человек. Честный. Справедливый. Но очень... осторожный. Слишком много на него навалилось, когда он пришёл на должность. Город в долгах, казна пустая, половина чиновников воруют. Он пытается всё исправить, но это не быстро делается.

Я молчала, переваривая информацию.

— Ладно, не бойся, — Эльза махнула рукой, отгоняя тяжёлые мысли. — Раз он ушёл и ничего не сказал, значит, всё в порядке. Теперь будет знать, что ты хорошая. — Она улыбнулась, поставила корзинку на пол и устроилась на высоком табурете за прилавком, словно это было её законное место. — А мне вот чаю не нальёшь? Что-нибудь согревающего. На улице ветер поднялся, продуло меня насквозь.

— Конечно, — я кивнула, направляясь на кухню. — Сейчас заварю.

Пока я готовила чай — тот же сбор, что делала для неё в первый раз, зверобой, тысячелистник, чабрец, мята, ромашка — Эльза устроилась поудобнее, сложив руки на коленях.

Когда я вернулась с чашкой, она приняла её с благодарностью и сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия.

— Хороший, — пробормотала она. — Всегда хороший у тебя чай. Как у Аделии. Может, даже лучше.

Я присела на свой табурет за прилавком, ожидая, пока она допьёт. Эльза пила медленно, наслаждаясь теплом и ароматом.

Потом она поставила полупустую чашку на прилавок и посмотрела на меня.

— Ты знаешь, почему мастер Рольф такой угрюмый? — спросила она негромко.

Я напряглась. Рольф. Сосед справа, сапожник с горем и виной, что пожирали его изнутри.

— Нет, — покачала я головой. — Тобиас говорил, что у него семья. Жена, трое детей.

— Семья есть, — Эльза кивнула, глядя в чашку, словно там можно было прочесть историю.

— Это было лет семь назад. Старший сын Рольфа, Клаус, собирался поехать на торг в соседний городок, Гримхаузен. Он был мастеровым парнем, шестнадцать лет, умел работать с кожей, хотел продать партию сапог, заработать на обучение у знаменитого мастера. Мой муж, Вернер, тоже собирался туда — ему нужно было закупить нитки и ткани для вышивки.

Она замолчала, делая ещё один глоток чая.

— Они договорились ехать вместе. Вернер, Клаус и ещё двое торговцев из соседних улиц. Безопаснее в компании, меньше шансов нарваться на грабителей. Но за день до отъезда Рольф отговорил сына. Сказал, что тот слишком молод, что дороги опасные, что пусть лучше ещё год подождёт, окрепнет, наберётся опыта. Клаус не хотел, спорил, но Рольф был непреклонен. И сын остался.

Я слушала, не перебивая, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть.

— Вернер поехал один, — продолжала Эльза, и голос её дрогнул. — Вместе с теми двумя торговцами. На обратном пути, в двух милях от Мелтауна, на них напали грабители. Убили всех троих. Забрали товар, деньги, лошадей. Тела нашли через два дня. Вернера я похоронила на кладбище при храме. — Она замолчала, глядя в пустоту. — С тех пор прошло семь лет. Но Рольф так и не простил себе.

— Но это же не его вина, — я прошептала. — Он просто хотел защитить сына.

— Знаю, — Эльза кивнула. — Я не виню его. Никто не винит. Но он винит себя. Думает, что если бы Клаус поехал, то, может, они бы справились с грабителями. Четверо взрослых мужчин против кучки разбойников — шансы были бы выше. Или, может, грабители вообще не напали бы, увидев, что их четверо. Но вместо этого поехали только трое, и все погибли.

Она допила чай и поставила пустую чашку на прилавок.

— Рольф после того случая стал другим. Ушёл в себя. Перестал разговаривать с соседями, перестал улыбаться. Работает с утра до ночи, словно пытается забыться. Жена его, Грета, хорошая женщина, терпеливая. Она держит семью, воспитывает детей, но он... он словно не здесь. Словно часть его души осталась на той дороге, где убили Вернера.

Я молчала, переваривая услышанное. Значит, вот оно что. Вот откуда это горе и вина, что я чувствовала, когда касалась его.

Он винил себя в смерти друга. Семь лет. Семь лет он нёс этот груз, не позволяя себе ни на миг забыть, ни на миг простить себя.

— Почему вы рассказали мне это? — спросила я тихо.

Эльза посмотрела на меня, и в её глазах была мягкость, почти материнская нежность.

— Потому что я вижу, что ты помогаешь ему, — сказала она просто. — Я знаю Рольфа много лет. Видела, как он угасал, как превращался в тень самого себя. А сейчас... сейчас в нём что-то изменилось. Он стал чуть... мягче, что ли. Вчера даже поздоровался со мной на улице. Впервые за годы.

Она встала с табурета, подхватила корзинку.

— Твоя тётка, Аделия, тоже помогала людям, — продолжала Эльза, направляясь к двери. — Она была... особенной. Заговор какой наговорит, амулет приготовит, порчу снимет. Все знали, что она ведьма. Но она зла не делала. По крайней мере, тем, кто этого не заслужил. Её уважали. Иногда побаивались, но уважали.

Она остановилась у двери, обернулась.

— Ты не бойся, девочка, — сказала она мягко. — У нас в Мелтауне с ведьмами дурно не поступают. Мы их уважаем. Потому что они помогают, когда никто другой не может. Лекари лечат тело, священники молятся за душу. А ведьмы... ведьмы лечат то, что между ними. То, что не видно глазу, но болит сильнее всего. Тебя мы приняли всей душой, Элара. И в обиду не дадим. Запомни это.

Она вышла, закрыв за собой дверь. А я осталась стоять за прилавком, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое.

Я стала частью этого города. Частью Медной улицы. Частью жизней людей, которые приходили ко мне за помощью.

Меня приняли.

Даже в родном городе, стране Вирголии, я не чувствовала, что у меня есть дом. Настоящий дом. Не просто крыша над головой, а место, где меня ждут. Где меня знают. Где меня любят не за что-то, а просто так, потому что я есть.