Хозяйка Костяной горы

Часть 1

Богатырь ворвался в корчму, кинул мешок с вещами в сторону. Он продирался через опьяневших гостей, словно свирепый медведь. Единственно, что не рычал и не кидался остервенело на всех подряд, а только уверено и стремительно подошел к кучке пьяно-буянивших, которые все не отставали от милой, уже изрядно испуганной и потрепанной подавальщицы.

Мужики притихли. Да что уж там, все притихли, даже те, кто пытался слабо возмущаться приставанию.

— Отойдите от девы.

Голос богатыря был глух и еле слышен, и если бы не тишина, в которой отчетливо различались даже соловьи в соседнем пролеске, могло бы показаться, что никаких слов и не было.

— Слышь, Пóня, он эту квочку «девой» назвал.

— Прекрасно слышал, — откликнулся, походу, тот самый Поня, который, вероятно, был у них главным. По крайней мере, все началось с его науськивания и его же подначивания остальных мужиков, коих было еще трое. А богатырь — один.

Да, он был на вид сильным, широким в плечах и высоким. Под капюшоном получалось мало что рассмотреть, но вот он откинул полы длинного плаща, показывая пояс, на котором висел меч в кожаных ножнах. Богатырь чуть вытащил меч: в свете лучин блеснул солнечно-бурый, с коленчатым узором клинок. На запястьях мелькнули медные створчатые обрýчи, сверкающие и привлекающие внимание — они словно предупреждали, что с их обладателем лучше не связываться.

— Отпустите деву, иначе не поздоровится.

Мужики заржали, как на скоморошьем представлении. Один из них, стоящий совсем рядом к богатырю, скривился, будто ему плеснули кислого квасу в лицо, ловко вытащил маленький ножик из рукава и сплюнул:

— А ты попробуй что сдел...

Кулак прилетел ему в лицо молниеносно, мужик будто и понять ничего не успел, только рухнул навзничь на заплеванный пол.

— Повторяю в последний раз...

— Гаси его! — прокричал Поня и, наконец, выпустил девку, но сам бросаться на богатыря, который так шустро вырубил уже одного из его дружков, не торопился.

Вперед ринулся первый смельчак. Богатырь перехватил руку, летящую из-под низу, и вывернул ее — корчму огласил высокий визг, словно порезали свинью. Тут подбежал второй недоделок, крутящий руками, как мельницей — что выглядело смешно и нелепо: ждущий Поня закатил глаза, будто недовольная мать-наседка. Этого богатырь тоже срубил одним ударом. Все просто.

— Ну? — спокойно спросил он, словно ему не надо было до этого дергаться. — Теперь-то отвалите?

Поня внимательно оглядел пол, на котором потихоньку приходили в себя его дружки, поднял глаза на богатыря, сощурился:

— Ты откуда взялся? Что забыл в нашей вéси[1]?

— Не твое дело, и не тебе о таком спрашивать, — спокойно ответил богатырь.

— Хм, верно, — Поня ткнул мыском одного своего соратника, сделал шаг — ткнул второго, третий сам поднялся, недовольно потирая запястье. — Что ж, если собрался остановиться у нас, тада ищи старосту. Он живет через две избы отсюда.

Кто-то из мужиков смешливо фыркнул. Спустя мгновение капюшон богатыря качнулся, полы плаща закрылись. Богатырь сделал шаг назад, второй, развернулся и направился на выход из корчмы.

Мужики начали хихикать, словно барышни на выданье, но Поня шикнул, махнул рукой, мол, за мной, и с едкой улыбкой направился за богатырем. Свора пошла следом. Показалось, что люд в корчме разом выдохнул от облегчения.

Широко шагая, богатырь отошел уже на приличное расстояние, поэтому Поня с мужиками торопились. Они следовали на отдалении, но богатырь не показывал виду, что боится преследователей или хотя бы слышит их. Шаги его были уверенные и тяжелые, такими можно и знатно потоптать, и далеко и надежно уйти.

Изба старосты почти не выделялась, только наличники были более узорчатыми и яркими, словно хозяин дома сам умел вырезать по дереву и мастерить красоту. В окнах виднелось легкое свечение лучины и мелькали тени: одна повыше, и другая маленькая, юркая.

Богатырь схватился за калитку, намереваясь зайти во двор.

— Эгей, не так быстро, — окликнул его Поня. Он уже шел один и видно было, что запыхался, что такая быстрая ходьба для него была все же изнуряющей.

Богатырь остановился, но руку с калитки не убрал, а наоборот: приоткрыл дверку и одновременно с этим вновь откинул полы плаща, как бы напоминая, что с ним связываться — себе дороже.

— Да помню я, помню о твоем грозном мече, нечего мне им тыкать каждый раз, разговорчивый ты наш, — раздраженно ответил Поня, уже подойдя к богатырю. — Дай же хозяин вначале войдет в дом, чтобы достойно поприветствовать гостя.

Поня широко и нагло улыбнулся, и, казалось, он готов был многое отдать, чтобы увидеть выражение лица богатыря на такое заявление. Богатырь же отпустил калитку и тяжело вздохнул. Так тяжело и глубоко, что даже стал в полтора раза больше, приложил пальцы к темному пятну, где должно было быть лицо:

— Что ж, — проговорил он себе под нос, — следовало и догадаться.

Он отступил в сторону, пропуская Поню вперед. Тот с нахальным видом сильно толкнул калитку, которая отскочила от забора и чуть не припечатала по грудине хозяина двора. Богатырь усмехнулся, на что Поня злобно глянул на него, но промолчал — хоть какая-то мудрость с его стороны.

— Хозяйка, подавай на стол, у нас гость! — загорланил Поня с порога так, что уши заложило.

Пухленькая, низенькая женщина возле пылающей согревающим огнем печи, дрогнула, глянула расширенными глазами на вход, где зашел сам Поня, а следом за ним протиснулся богатырь: высокий, статный, на голову выше хозяина дома.

— П-проходите, располагайтесь, — храбрясь проговорила хозяйка.

— Не мямли, и браги притащи, чтоб мы...

— Не надо браги, — твердо припечатал богатырь. В маленьком и тихом пространстве его голос казался выше и звучнее, словно перенатянутая струна гуслей.

— Будь по-твоему, — неодобрительно кинул Поня, будто принимая игру богатыря.

Хозяйка быстро закончила раскладывать съестное на столе, подождала, когда мужики усядутся, а затем и сама присела с краю, махнув в сторону рукой:

— Лита, идем ко мне, не бойся, — из-за печи показалось испуганное и бледное личико маленькой девочки.

Она медленно выбралась из своего укрытия, богатырь чуть обернулся, глянул, но смолчал. Девочка в этот момент замерла, что олененок, даже глаза стали такие же большие и влажные.

Капюшон богатырь не снял, так и ел. Казалось, что ему неудобно, но раскрывать себя он не торопился. Поня же все время трапезы ругался на своих девок: то жена громко стучала ложкой по посуде; то дочка причмокивала и хлебала, что поросенок; то травяной отвар слишком горький; то мясо непропеченное. Хозяйка это молча сносила и все больше пыталась вжаться в лавку, слиться со стеной. Девочка так вообще спустя пару ложек похлебки уползла вновь за печку.

— Благодарствую за трапезу, — богатырь убрал ложку и приподнялся.

— Хозяйка! — гаркнул Поня, отчего задребезжали плошки на полках. — Ну, быстро подготовила место отдохнуть гостю.

— Нет, — настойчиво проговорил богатырь.

— А что же...

— Пойду в корчму, там спокойнее... теперь.

Было ясно, на что намекал богатырь. Поня досадливо скрипнул зубами: где это видано, чтобы гость отказывался от радушия старосты.

— Что ж, дело твое, давай хоть провожу, — Поня направился следом за уходящим богатырем.

На двор опускалась ночь. Вялый свет из окон освещал небольшой клочок свежей травы и пару закрывающихся молодых ромашек. Благо конец весны радовал своими светлыми вечерами и ясными ночами.

— Бывай, здоровяк, советую не задержива...

— Слушай ты, напыщенный, — прошептал богатырь, хватая Поню за грудки и слегка приподнимая его над землей. Тряхнул разок да поставил обратно, но рубаху не отпустил. — По воле богов мне предстоит остановиться в этой веси. На сколько — не могу знать. Но как буду уходить — обязательно сообщу. Тебе же советую не мешаться под ногами, а то меч придется тебе рассмотреть поближе. И я не потешаюсь.

— Мне тут нахлебники не нужны, — прохрипел Поня.

Богатырь отпустил его рубаху и полез себе за пазуху.

— Вот, — протянул он мешочек с монетами, звякнувшими так, что аж в ночи блеснули глаза Пони. — И пока я тут, запомни: будете распускать руки и язык — отрежу. И то, и другое, если будет кому-то мешать в веси.

— Понял, — ворчливо отозвался Поня, перехватывая мешочек и незаметно взвешивая его в руке.

Богатырь кивнул, открыл калитку и направился обратно в корчму.

Там уже было тихо, осталось только парочку выпивох, которые были не в состоянии идти до дома. Но в скором времени и их выкинут на улицу, чтобы не занимали зазря место.

Богатырь подхватил свой мешок, на который даже никто не позарился — видимо, боялись.

— Комнату на седмицу, — он ловко покрутил в мозолистых, но длинных и тонких пальцах монету, и положил ее на столешницу. Теперь настала очередь глаз кормчего загореться.

— Подкрепиться? — услужливо уточнил тот.

Богатырь отрицательно мотнул головой.

— Умыться? — уже поднимаясь по лестнице, спросил кормчий.

— Угу, — спустя мгновение отозвался богатырь, словно сомневался.

Комната была маленькой и заполненной: полати с настилом, мелкая скамья и сундук — да и все, места больше не осталось.

Воду принесли быстро: все та же девка, к которой лез Поня с мужиками. Приоткрыв тонкие губы, она заинтересованно оглядела богатыря, но все же ничего не произнесла и вышла.

Богатырь опустился на полати, тяжело выдохнув и расслабив плечи, словно с них свалились горы, что наверняка виднелись из слухового окна под потолком. Посидев так немного, он откинул капюшон и снял меховую шапку, за которыми оказалось широкое, совершенно безбородое, пыльное, но нежное лицо... бабы. Волосы ее были коротко острижены, но все равно выделялись соломенным беспорядком с седоватыми вихрами.

— Как всегда. И когда я научусь не вмешиваться и не привлекать внимание?

*

Баба оказалась искусным кузнецом. Да и девкой-то она становилась только в своей комнате, все остальное время притворялась мужиком: то пряталась за капюшоном и мало разговаривала; то измазывалась сажей, чтобы никто не рассмотрел милость лица; то рявкала и ругалась, что заправский выпивоха; то шапку на глаза натягивала даже в самую жару. На вопрос о безбородости она рассказала дивную историю о том, как по беспечности сильно приблизилась к огню, а батюшка Сварог ка-ак схватил ее за бороду, ка-ак оттаскал знатно. И вот после этого ни единого волоска не росло на подбородке.

Представилась она Гешей — кузнецом из самого города. А что делает тут, почти на окраине границ? Так ищет. Кого?.. Брата! Да, точно, ищет брата, которого вот с полгода как утащила Хозяйка Костяной горы. И в этот момент рассказа все в корчме притихли, запереглядывались, заозирались, словно сама Хозяйка стояла прямо за дверью и вот-вот ворвется и всех превратит в костяшки.

В этих местах Хозяйкой Костяной горы пугали маленьких ребят, которые не слушались. Пугали гуляющих мужей, потому как, якобы их чаще всего и крала Хозяйка, чтобы позабавиться с ними. Пугали красивых девушек, чтобы они не кичились и не хвастались, потому как за такое Хозяйка могла наказать: прийти во сне и высосать красоту и желание жить. Пугали всех и многих. Пугали так, что от одного только упоминания у людей волосы вставали дыбом на загривке и чесались от переживания уши.

Имени Хозяйки Костяной горы никто не знал, что было разумно. Как она выглядела? Красива и статна, с блистательно-длинными волосами цвета лунного света, с голубыми пронзительными глазами, что могли поразить, обездвижить человека. Она спускалась со своей горы в ночном, мрачном одеянии, на тройке вороных коней, в черных санях с полозьями, что с легкостью ездили даже по густой траве — отчего казалось, что Хозяйка летит, так как выходила она в основном в ночи.

Откуда столько познаний? Кто-то утверждал, что видел ее собственными глазами. Кто-то рассказывал про блядующего зятя, который пропал на месяц, а потом вернулся весь потрепанный да с дикими историями. Маленьким же детям она мерещилась в мутных оконцах и колодезной водице, возле которой они игрались.

Басенки про Хозяйку Костяной горы гуляли в основном на границах, ближе к горам. К городу же накал их становился меньше. Поэтому было удивительно, что в стольном городе объявилась Хозяйка Костяной горы, да и еще утащила мужика: не пившего, работящего, умелого и совсем не бабника. По крайней мере, так утверждал Геша. Ну, утверждала.

Гешу взял в помощники местный кузнец — уже старый и слабый, отчего работы его были грубы, но все так же крепки. Иногда Геша делала необычные вещи: то замочек смастерит с маленьким ключиком; то клинок выкует с витиеватым обережным рисунком; то подкову смастерит узорчатую, совсем не годную для работы — она делала больше красоту, чем пользу, поэтому за спиной мужики порой посмеивались над новым кузнецом, но в лицо никогда ничего не говорили.

Чаще, чем работала, Геша пропадала. Вначале она ездила до соседних весей, где выпрашивала про Хозяйку Костяной горы. Правда, ей там ничего не рассказывали, только плевали через плечо, повертывались через него же и шли в другую сторону, совсем не туда, куда шли до этого: верили, что после такого зло не найдет человека.

Так Геша моталась по границе земель, пока не набрела на каком-то богами забытом перекрестке на старушку. Та сидела под молоденькой березкой на камне, что терялся в высокой пахучей тимофеевке. Геша остановилась, спешилась с коня, которого попросила у кузнеца.

— Бабушка, что ж вы холодите нутро. Может вас куда домчать?

Капюшон на Геше всегда держался крепко застежками и честным словом. Хоть и было уже ранее жаркое лето, но выходила на поиски она только в плаще.

— Ишь ты закидал вопросами, шубутной и скрытный, — улыбнулась старушка.

На ней висела землистая накидка вся в протертостях и заплатках. На голове сероватое полотно с бледно-красноватой вышивкой по краю, которая виднелась и на рубахе под балахоном. Полотно было низко-низко надвинуто на глаза, отчего казалось, что старушка даже не видит ничего.

— Мне б вот, мешок как-то донести, а то сама я измучилась. Да и духота давит, невмоготу уже.

— Конечно, помогу, а где...

Мешок враз возник возле старушки. Она хитро улыбнулась, показав ряд желтоватых, но крепких зубов.

— Что ж, подсобишь старушке донести до лесу мешочек? Это недалеко. В долгу не останусь, помогу чем смогу. А коняшку пока тута оставь.

Геша почесала голову через капюшон, но не сняла его. Неуверенно дернув плечами, огляделась.

— Коня не оставлю, вдруг уведут...

— Хорошо, тада я поведу коняшку, а ты хватай мешок, — проговорила старушка. С березки вспорхнула сорока и полетела, стрекоча, куда-то в лес.

Старушка соскочила с камня, подхватила поводья и резво пошуровала через поле прямо к ближайшему пролеску. Конь же согласно, не боясь, следовал за ней.

Геша торопливо схватилась за ушко мешка, собралась поднять, как... ничего не вышло. Она подергала небольшой с виду мешочек еще пару раз, но тот даже не собирался отрываться от земли, словно врос в нее.

Геша чуть приспустила капюшон, стало видно потное, недоуменное выражение, проводившее старушку.

— Мешочек... И как его тащить? — тихо ругнулась Геша под нос, но, вновь опустив капюшон чуть ли не по самый подбородок, присела перед котомкой и попыталась сидя перехватить ее. Но никак не выходило.

— Эй, паря, не копайся! Скоренько, а то отстанешь да потеряешься, — окликнула Гешу старушка, и чуть тише добавила: — Ищи потом вас, болезных.

Геша промолчала, развернулась, видимо, пытаясь закинуть мешок на спину. Но как только Геша отвернулась, как только показала спину, как мешок словно бы сам запрыгнул на хребет, чуть не придавив к земле.

Геша тяжело закряхтела, начала заваливаться набок, но вовремя подставила руку и опустилась на колено.

— Да что ж она там, камней, что ли, наложила? — еле слышно просипела Геша, пытаясь подняться. Вышло это у нее раза с пятого, да и полностью выпрямиться не получилось, пришлось ковылять за старушкой, цепляясь ногами за траву, которая так и норовила опрокинуть.

Шли они недолго. Солнце даже не успело скрыться за высокими сосенками. В лесу было немного темнее и посвежее: солнечный свет не палил, влажность от деревьев и недалеко журчащей речки скрадывала печеное начало лета.

Избушка была настолько маленькой и заросшей мхом, кустарником и крапивой, что терялась среди стволов. Казалось, что это очередные корни поваленного дерева так поросли́ и запрятались, но нет.

Старушка подошла к избе, что с ее приближением стала выделяться чуть больше. Привязала коня к ветке. Подойдя к нежно-зеленой части, напоминающей дверь, она начала постукивать: два раза сбоку верха, один — в середине, два стука носком с этого же края, три — в середине, один — сбоку в середине, — и раздался щелчок, дверь приоткрылась.

Старушка обернулась на Гешу, которая еще где-то в отдалении топала, и тихо проговорила:

— И как не развалился? Чуднóй. — И уже громче прокричала: — Молодчик, живее, ну. Да я помру быстрее, чем ты дойдешь.

Геша в стороне что-то неразборчиво буркнула, споткнулась о корень, чуть не упала, но вовремя ухватилась рукой за ствол отцветшей, с образовавшимися бубочками ягод рябины. Другой рукой она придерживала мешок за спиной, поэтому падать было бы, так сказать, несподручно.

Стараясь идти по той же протоптанной старушкой и конем тропинке, она все равно цеплялась плащом за ветки кустов и острый дедовник. Запнулась перед входом в избушку, словно в сомнении, но, сделав резкий выдох, переступила порог, будто нырнула в прорубь.

Старушка стояла возле столика, заваленного травами, и из поясной сумки, что до этого пряталась под накидкой, доставала еще трав. Раскладывала их по кучечкам, что-то шептала под нос, недовольно кривила губы и изредка кивала.

Геша с трудом опустилась на колени. Выгнулась назад, отчего стала выглядеть как превращающийся оборотень, и расслабила руки, которыми поддерживала мешок, хотя, казалось, он и так никуда бы не делся. Котомка пару мгновений держалась, и в этот момент за краем капюшона сверкнули расширившиеся от испуга глаза. Но вот она сама соскочила со спины и глухо хлопнулась о чуть прохладный земляной пол.

— О боги, — выдохнула Геша, расстегивая под подбородком замысловатую застежку на плаще, — до чего же тяжко.

Старушка обернулась, подбоченилась.

— Вот же нынче мужики пошли немощные. На вид же силенок у тебя хоть отбавля... — Геша скинула плащ с капюшоном, стянула шапку и потной щекой привалилась к полу. — Баба.

Теперь настала очередь старушки шептать.

— Эй, ты что, правда девка?

— Самая настоящая, — Геша прислонила к земле другую щеку. Глянула на мешок, что оказался вот прямо перед ее носом.

Угол мешка обтягивал что-то округлое, и такого там было много...

— Там ч-что, человеческие головы? — запинаясь спросила Геша. Она села, пытаясь отползти подальше от сумы, руки ее затряслись, хватаясь за подвешенный на шее маленький мешочек, словно он должен был ее спасти от зла. Все тело ходило ходуном, будто она перемерзла.

— Тьфу на тебя, дурная! — трижды сплюнула старушка, обошла трепыхающуюся, что передавленный червяк Гешу, и размотала ушко мешка. — Обычная капуста, во.

И старушка в самом деле достала из котомки плотный и огромный, что голова медведя, кочан капусты. И как они там уместились?

Геша облегченно вытерла вспотевший и от труда, и от переживания лоб. Подтянула колени к себе, обняла их руками и положила голову, словно собралась прорыдать до вечера.

— Эй, девка, — старушка тихо позвала, запихала капусту обратно в мешок — нет, как она все же там умещается-то? — и продолжила: — Ты откуда такая?..

Геша резко подняла голову, подозрительно сощурила глаза, будто ожидала какого дурного слова.

Старушка запнулась. Потянулась к полотну на голове, замерла. Казалось, она хотела что-то сделать, но все не решалась.

— Ай, ну и ладно, — вдруг воскликнула и развязала полотно.

Старушка не была старушкой как таковой. Старушка оказалась низкой, взрослой, довольно крепкой женщиной. Возможно, ей было около тридцати весен, но на темной голове у нее не было ни единой седой волосины. В то время как у Геши уже появились светлые прядки.

Геша удивленно раскрыла рот.

— Не стоит верить всему, что видишь, верно? — спросила женщина. — Меня Цана зовут. Местная травница. Ну или ведьма, это как посмотреть. Думаю, слух обо мне дошел и до тебя. Теперь настала твоя очередь раскрываться. Кто ты? Откуда? И какими бедами тебя занесло в наши края?

— Не слышала ни о какой ведьме, — нахмурилась Геша.

— Вот те на! — возмущенно воскликнула Цана. Подошла к маленькой, летней печурке, что-то наговорила в топку и подула, оттуда послышался легкий треск воспрянувшего ото сна огня. Цана поставила котелок с водой на плиту. — Стараюсь, значит, тут. Помогаю им. А они даже не говорят обо мне! Неблагодарные.

— Но это не значит, что люди неблагодарные. Может, я просто не слушала, да и все время в дороге была, — начала подниматься Геша.

— Ой-ой, — засуетилась Цана, — только давай тихонько вставай, все ж моя изба не ждала таких... — Геша опять замерла и уставилась на Цану, — жердей! Ну, давай смотреть правде в глаза.

— Ладно, чего это я, — Геша поднялась, на полусогнутых ногах распрямила спину. — Меня Геша зовут. И я ищу мужа.

— Ха, не там ты ищешь, — насмешливо покачала головой Цана, выкатывая из-под стола пенек. — Садись. Это надо в поселение побольше ехать, если тебе не нужен из своей веси. А судя по тому, куда ты держала путь, там только... мелочь. Не стоят они тебя.

— Не, ты меня не поняла, — Геша присела, выпрямилась, поводила лопатками и плечами, словно сбрасывая вековую тяжесть и усталость от все никак не увенчанного успехом поиска. — Ищу я мужа, которого украла Хозяйка Костяной горы.

Убирающая на край стола травы, Цана застыла. Глаза ее так сильно распахнулись, что стала она похожа на рыбу.

— А вот с этого места давай поподробнее. Не каждый день встретишь бабу, которая идет спасать мужика.

Геша пожала плечами, как будто не зная, что ответить. Цана сняла с печурки котелок. Достала с полки две плошки, насыпала туда измельченных трав и налила кипяток. Помешала, пошептала на воду, да подала отвар Геше.

— Пей, поможет силы восстановить.

Та косо глянула, руку протянула, чтоб взять, но видно было: сомневается.

— Не боись, — Цана села рядом. — Не заворожу. Больно надо. Так что там с мужиком?

И Геша рассказала Цане все с самого начала, словно только и ждала человека, которому можно было довериться.

Рассказала, как она росла с двумя сестрами, что были много милее и меньше ее. Как на седьмую свою весну Геша решила научиться владеть оружием, и как отец ее наставлял, как он был счастлив. Рассказала, как позапрошлой осенью они ехали с отцом к бабке, и прикидывалась Геша мужиком, чтобы их не обокрали и не сделали, что похуже. Как остановились они по пути в одной веси у кузнеца, и как приглянулся Геше этот кузнец. И как она сохла по нему всю зиму. И как отец посоветовал посвататься к кузнецу. И вот они прошлой весной на обратном пути вновь остановились у того самого кузнеца, и Геша уже не притворялась мужиком. И посваталась. Как тот был удивлен этому предложению, и, присмотревшись к Геше, не сразу, но согласился. Смеялась, что сама нашла его, что это в новинку, диковинно.

Они перебрались в город. Лето пролетело незаметно за хлопотами на новом месте и помощью мужу. За заботой и нежностями, что проявлял кузнец наедине. За серьезностью и сосредоточенностью, что он придерживался во время работы.

Детей сделать у них сразу не получилось, но они не расстраивались и были вместе. Радовались тому, что имели ныне. Началась пора жатвы, работы привалило. Вот тогда кузнец и стал жаловаться на сны, в которых его связывали и куда-то тащили по темноте. Геша переживала, но ничего не могла с этим поделать. Ночью на исходе листопада[2] кузнец встал, вышел из дома, и... не вернулся.

И только местная цыганка с мутными глазами и седыми бровями смогла указать в сторону границы и гор и неясно поведать о Хозяйке Костяной горы.

— Во дела, вот это сказочка на ночь, — вздохнула Цана, отпила отвар и фыркнула: — И ты что же, вот всю зиму моталась и искала?

— С весны начала. Как только чуть солнышко пригрело, так и бросилась в путь. Но никак не найду хоть что-то полезное об этой Хозяйке. Словно она есть только в сказках.

Цана задумчиво посмотрела в окно, где уже смеркалось. Где-то на улице недовольно фыркнул конь.

Она глянула на Гешу и бросила:

— Ты допивай-допивай, до дна.

Геша, чуть покривившись, отпила напиток, пахнущий на всю избу ромашкой, смородиной и еще чем-то горьковатым.

Цана поднялась и ушла за дверку, за которой виднелись веники трав, висящие под потолком. Ее не было всего ничего, но Геша за это время успела допить отвар и с тяжелым «ой-йой» опустила голову на сложенные на столе руки.

— Чего разлеглась? — Цана бесшумно вышла, словно пыталась подловить кого-то. — Тебе еще возвращаться, да и в веси надобно появиться, а то решат, что ты пропала. Ты ж и там мужиком притворяешься, верно?

— А что поделать? — развела длинными и жилистыми руками Геша. — Меня либо засмеют и застыдят, либо решат, что я нечистая, и прогонят вилами. А молва разлетится по городам и весям и все, как мне потом узнавать и искать?

— Мда уж, водится такое за людьми: либо палками бьют, либо перышком гладят — среднего не дано. А если видят то, что не вмещается в их узкий умишко... ой, все. Поняла я, приходится притворяться. Хотя, чего это я допыталась, сама такая.

Цана улыбнулась и Геша, кивнув, улыбнулась в ответ. Лицом она стала еще милее и нежнее, даром, что огромная, будто мужик.

*

Геша вернулась к Цане спустя три дня. Принесла свежего хлеба, репы, десяток яиц, куриного мяса и свиных ушей, немного творога и крынку молока, и медового хлеба на сладкое.

— Как там местные, не прознали?

Довольная Цана распаковала корзинку: запрятала творог куда-то в яму в углу пола, туда же опустила мясо. Остальное убрала по ящичкам.

— С чего бы? — спросила Геша, усаживаясь за стол, во главе которого Цана опустила хрустящий хлеб и сладкое. — Уж за полгода поняла, как себя вести, чтоб не сплоховать.

Цана насыпала измельченных трав в плошки, поставила котелок на край печурки, откуда уже шел пар от готовящейся еды.

— Стычки-то были? — заинтересованно спросила она.

— Была одна, — нехотя отозвалась Геша. — В самом начале. За девку заступилась.

— Уй, это ты зря, — казалось, что даже глиняные плошки брякнули неодобрительно. — Мужики не терпят деловых. Как бы не случилось худо. Знаю в твоей веси свору, с которой лучше не шутить.

— Да, это, походу, с ними у меня...

— Смотри в оба, — покачала головой Цана, словно что-то такое знала. — Эти могут и со спины зайти. Тем более к человеку больше них самих.

Геша кивнула. Цана продолжила готовить, но как-то медленнее, будто задумчиво. И вдруг села сбоку от Геши, повернулась вся к ней.

— Значит, слушай меня, — Цана запнулась на мгновение, обернулась куда-то в угол, зашипела, что кошка. Там что-то стукнуло, пробежало через всю избу да затихло возле печи. Цана проговорила в ту сторону: — Ничего страшного не случится. Чего мне-то бояться? А ты запоминай, — уже шепотом продолжила она, вновь посмотрев на Гешу, которая ошарашенно замерла, словно, наконец, испугалась женщины, которую зовут ведьмой, и которая живет в лесу. Одна. — Ты же видела горы? Они на самом деле недалеко, да и добраться до них нетрудно. Горы на вид все одинаковы, но в одной из них и живет Хозяйка. Гора та — Костяная. Да вот добраться до самой Хозяйки будет непросто. Мало того что лаз в горе открывается всего на долю стука сердца в определенное время, так еще и найти это его незнающему не получится.

— И ты знаешь, где это место? — прошептала Геша. Они будто боялись, что кто-то может услышать разговор. Может его и правда нельзя знать простому смертному?..

— Догадываюсь, — уклончиво ответила Цана. — Да и опять, только догадываюсь о времени, когда лаз откроется.

— Когда? — выдохнула Геша. Она даже подалась вперед, нависла над столом.

— В последний день листопада, — хмыкнула Цана.

Глаза у Геши распахнулись, словно в озарении.

— Да, это же явно так!

— Тише ты, не ори как жаба по весне, — шикнула Цана.

Геша глянула на дверь, которая как была закрытой, так и осталась. Тихонько выдохнула.

— Это что же, ждать до последних дней жатвы? И дальше?

— Ха, а ты думала, тебе все просто так дастся в руки? — рассмеялась Цана, поднимаясь и доставая из печурки исходящую пахучим паром квашеную капусту.

— Нет, не просто так, но считай, целый год пройдет, — понуро проговорила Геша, рассматривая свои мозолистые ладони. Все дни, что она не была у Цаны, приходилось потеть в кузне, иначе пошли бы слухи, что новый мужик-де неработящий и отлынивает. Такой мужик поселению не нужен, тем более не свой.

— Ничего, главное, чтобы он не забыл тебя, — бросила Цана, накладывая в плошки еду.

— А что, может и такое случиться?! — громко запричитала Геша, вся согнулась, опустила плечи, словно на них положили тот самый мешок с голова... с капустой.

— Да что ж ты громкая такая, — скривилась Цана и теперь уже сама бросила взгляд на дверь. Какое-то время они молча на нее смотрели — никого. — Может и случиться, что уж. Тут не угадаешь, что она там с ним делала это время.

— Не хочу знать, что он мог совершить под мороком, — замотала головой Геша, будто пыталась вытрясти все плохие мысли. — Пусть только будет живой.

— А если корюзлый вылезет, что будешь делать? — серьезно спросила Цана, ставя пищу перед Гешей. Сама присела, взяла ложку и отломала свежий хлеб.

— Заботиться о нем, — ни на чих не задумавшись, тут же ответила Геша. — Любить.

— Вот же ж... — поперхнулась Цана. Геша хлопнула ее по спине: — Уф, ты главное сама верь в это и не забывай. Ешь уже, а то остынет.

Они молча жевали. За открытыми ставнями шумел куст шиповника с еще мелкими, молодыми и зелеными ягодками. Пахло летними травами, долгожданным теплом и надеждой, что что-то да возможно, что-то да получится.

[1] Весь — устар. деревня, селение, село.

[2] Для понимания и четкости последовательности действий героев, в этом рассказе славянские месяцы по длительности и по началу / концу соответствуют ныне принятым месяцам.

Листопад — октябрь.

Часть 2

Геша наведывалась к Цане каждые три-четыре дня. Приносила гостинцев, брала травы для местной повитухи. По веси пошли разговоры, что Гешу ведьма заворожила, заставляя на себя работать, но пока Геша исправно выполняла свои обязанности, не буянила – к ней относились снисходительно.

Но находились девки, которые засматривались на Гешу. Одна так вообще расхрабрилась и рассказала, какой она будет плести венок на Купальную ночь. Женщины относились к Геше хорошо, вероятно, думая, что им, наконец, повезло иметь работящего, доброго и понимающего мужика в поселении. Хоть и скрытного, прячущегося за капюшоном. А вот сами мужики, видя все эти нежности и нередкие разговоры по душам, злились. Смотрели косо да шептались по углам. Геша это замечала, ко всем присматривалась, была наготове.

И однажды она дождалась.

Цана говорила, что могут ополчиться те, четверо, которых Геша раскидала в первый вечер. Среди них еще был и староста. Да, Поня поглядывал недобро, но после того как Геша давала ему мешочек с монетами за приют, становился покладистым, хоть и слегка ворчливым. Дружки же его были более недовольны, но староста уж больно часто их угощал в корчме: значит и им что-то перепадало от платы.

Ополчился молодняк. Молодые, еще редкобородые пареньки не выдержали отказов от наливных девок, которые все крутили хвостами перед Гешей, и решили намять бока новенькому богатырю. Да пошли всем скопом, по темноте. И то ли они забыли, что у Геши есть сила и меч, с которым она – а для парнишек «он» – не расставалась, то ли положились на удачу и ночь, которая была настолько черной, что светлячок бы затерялся в ней. Но молодняк Геша раскидала. И даже не запыхалась. Хотя нет, один паренек оказался таким загорелым, что терялся в возне, и таким юрким, что Геша успела от него получить по лопаткам. Но и он был пойман. Всех мальчишек Геша отлупила по щекам, приговаривая, чтобы даже не думали к ней больше соваться, а то в следующий раз она – ну, то есть «он», это же ясно – будет орудовать мечом. Вместе с этой угрозой она пыталась донести, что местных девок ей не надо, и что у нее есть суженая.

– И что, тебе поверили? – спросила Цана, которой Геша это все рассказала.

– Ну а что им еще оставалось? – хмыкнула Геша, поднимаясь по лесенке на крышу. И добавила: – Не по второму же кругу получать трепку.

– Ха, да пусть хоть по третьему, будут знать, с кем связываться, – Цана держала лестницу и ведро, в котором были подготовлены свежая кора и мох. – Хотя как-то же они должны были помериться силами и узнать, что пока малы тягаться со взрослыми.

– Тоже верно, – отозвалась сверху Геша. – Подавай ведро.

Цана вытянула руку к небу, задрала голову, сощурилась – Геша стояла прямо на линии с солнцем, закрывая его своей массивной фигурой. Она ловко перехватила ведро и начала латать крышу.

– Мда, и зачем тебе мужик, если ты сама со всем ловко справляешься? – тихо проговорила Цана.

– Что? Что-то забыла? – Геша опасно присела на лесенке и даже наклонилась вперед, Цана сильнее сжала деревянные перекладины, аж костяшки натянули кожу.

– Ничего не говорю, – торопливо отозвалась Цана, – и не навернись, а то потом латать будут уже тебя.

– Если это будешь делать ты, то я согласна, – весело ответила Геша и поводила плечами, видимо, припоминая примочки Цаны к ушибленной после стычки спине.

Геша вернулась к работе, а Цана лишь глупо улыбалась и посматривала на темный, на фоне летнего, ярко-синего неба, силуэт.

*

Прошла летняя жатва. Прошла осенняя. Начались стылые, пахнущие прелой листвой ночи и дождливые, наполненные невообразимого прощания с солнцем дни. Геша все чаще срывалась на мужиков, которые ругали жен и молодых девок, все чаще торопливо делала грубые и мужицкие вещицы из железа, а не тонкие и приглядные, которые могли быть достойны внимания самой княжны. Все чаще посматривала на небо и на желтеющие листья и поля.

Геша теперь каждый день бывала у Цаны, даже иногда ночевала там, хоть и места в избушке было маловато, что приходилось сгибаться в три погибели, отчего Геша бывало жаловалась на ноющие колени. По утрам она хвалила стряпню Цаны, сетовала на невозможность готовить себе самой, потому как мужику-де это не положено.

Вначале Геша чутко спала, просыпалась от постукиваний за стенами и от завываний за прикрытыми ставнями. Но потом попривыкла и стала доверять нашептыванию Цаны, которым та запечатывала дверь от, как она говорила, нечисти.

Как рассказывала Геша, нечисть она никогда не видела и не желала видеть. Слышала, верила, но видеть не хотела. Цана еще с нее посмеялась, что вот, поживешь в лесу подольше, так никто и спрашивать не станет, хочешь ты видеть лешачонка или нет: он просто покажется, да и только. На что Геша недовольно ворчала, приговаривая, что сунет ему кукиш под нос, чтоб неповадно было, да подливала в кружки браги, согреться лютыми вечерами, которые становились все длиннее и злее. И не спасали даже ни закрытые и уже законопаченные мхом ставни.

Геша помогала Цане в избе: то забор вокруг сделает, чтоб зверье – и не только оно – под окнами не шастало; то пристройку для продуктов соорудит; то колодец прямо во дворе выроет, чтобы далеко за водой не ходить; то озимую рожь поможет посадить на небольшой поляне до перелеска.

Цана делала запасы на зиму. Измельчала травы и прятала их в черепки. Варила настои, запечатывала воском и их: «Чтобы зимой не попасться нечисти на пути, и чтобы не захворать в ненужный момент».

Они так слаженно работали, что ни разу даже не сталкивались в маленькой избенке. Они так душевно и близко общались, что ни разу даже не поругались. Они были словно сестры по духу. Родные люди и то так редко бывают настолько близки.

– Что ж, настала пора готовиться, – однажды сказала Цана, неся из травяной комнатки в подоле черепки и пучки трав.

– Уже? – удивилась Геша, посматривая из-за плеча, пока замазывала еле видимую, но дымящую трещинку на большой, зимней печи.

Цана усмехнулась. И понятно почему: на протяжении всех дней с конца серпеня[1] Геша только и делала, что каждый восход и закат спрашивала не пора ли готовиться. Иногда Цана злилась и рявкала в ответ. Временами посмеивалась и отрицательно мотала головой, мол, не торопись да не будешь тогда мучиться, переделывая сделанное. И бывало она только вздыхала, смотрела задумчиво на дверь и как будто чего-то ждала. Или, наоборот, может как раз и не ждала? Не ждала ни Хозяйку Костяной горы. Ни произошедшего. Ни Гешу на своем пути. Ничего.

– Сегодня какой день? – развернулась Геша, размазывая глину по пальцам, по ладоням и смотря воодушевленно и чуть испуганно.

– Холодный, – хохотнула Цана. Геша только и успела возмущенно скривить рот, как Цана добавила: – Проводы Лешего. Ты мне поможешь достойно проводить Лесного Батюшку, и после мы будем подготавливаться.

– Поняла, – выдохнула Геша. Она распрямила плечи и перестала, пачкаясь, ворзопать пальцами. Прикрыла глаза, как будто в волнении, но дыхание у нее было спокойное. Цана склонила голову набок, нахмурилась.

– Эй, ну ты чего? – вдруг начала причитать Цана, быстренько сгрудив как попало сосуды и травы на стол. – Не надо бояться, все случится в лучшем свете, вот увидишь.

Цана подошла к Геше и, несмотря на засыхающую и покрывающую кожу глину, схватила ее за руки. Слегка потрясла, привлекая внимание.

– Послушай меня, мы справимся с… – размеренно начала говорить Цана. Геша все не открывала глаза. – Да послушай!

– Как всегда, – раздраженно ответила Геша и, наконец, раскрыла глаза.

Цана кивнула.

– Хоть я и не сильна в предсказаниях, хоть я и не ведьма, как меня считают, хоть я и не связана напрямую с нечистым миром, но мы справимся с этой… Хозяйкой. И найдем твоего мужа. И я буду помогать тебе до последнего. И у тебя получится его найти и забрать.

Цана не задала ни единого вопроса, но Геша все же кивнула. Смотря в глаза Цаны, выдохнула, будто выпуская все свои переживания.

– А если он меня все же не вспомнит? – через мгновение задала вопрос Геша.

– Ты вначале его вызволи и приведи сюда, а там и посмотрим: чем и как его надо исцелять.

– Благодарю, – улыбнулась Геша, сжав ладони Цаны.

– Да пока не за что, – хмыкнула та. – Еще ничего не сделали. И вначале проводы надо устроить, а потом уж…

*

Проводы проходили бурно. Нечисть перед Гешей и Цаной не появлялась, но было слышно, как празднично шумел лес, как волнами ходила трава и неистово тряслись молоденькие осинки и березки, словно на них кто-то качался.

Цана попрятала под кустами-травами гостинцев, выложила в круг камни и разожгла большой и горячий костер. Они вместе с Гешей танцевали вокруг него и пели, ели кашу, запивали веселье укрепляющим отваром. Геша по этому случаю даже нарядилась в длинную светлую и теплую рубаху, нашла где-то и поневу. Цана заставила ее надеть очелье с кольцами на висках: «Чтобы Леший не утащил с собой на зиму, это он может».

Геша переживала, что попадется кто-то из знакомых в лесу. Ну, мало ли придут местные за ветками и поваленными стволами. На что Цана ответила:

– В этот день никто не придет. Они знают, что лучше переждать, не соваться в лес со своими нуждами. Леший не захочет терпеть просьбы и гостей в день, когда все почести только ему.

– Но ты приходишь сюда и…

– Прихожу, чтобы проводить, подарочки надавать на долгую зиму. У меня с Лешим договор: я ему гостинцев и возможность присматривать за лесом там, где он не может, а он мне защиту.

– Леший у тебя в покровителях? Недурно, – восхищенно промолвила Геша.

– Ну-ну, покровитель – это громко сказано. Скорее так, он просто приглядывает за мной. Делится травами и некоторой силой.

В сумерках они лежали подле костра на прогревшейся от него же земле и уже жухлой траве. Разговаривали и хихикали, что молодушки на околице.

– Расскажи о муже, – вдруг с грустью, шепотом попросила Цана. – Как его вообще зовут?

– Руга, – благоговейно выдохнула Геша и заулыбалась, как безумица. Небо над их головами было звездное, но облачное, отчего за кругом костра была глубокая мрачность. – Он добрый, хоть и суровый на вид. Выше меня и мощнее, поэтому рядом с ним я чувствую себя… женщиной, а не кобылой. – Геша тяжело вздохнула и сцепила руки на груди. – Руга заботливый и нежный. Хоть он и научил меня кузнечеству, видя мое желание и способности, но он не был доволен, считая, что это…

– Не твое дело? – хмыкнула Цана.

– Нет! Нет. Что это тяжело мне. Там же и жарко в кузне, и ожоги часто остаются, и увесистые куски железа приходится таскать, и молот бывает не легкий. Но мне так нравилось и помогать ему, и удивлять его, что он в конце концов перестал недовольно посматривать на мою работу.

Они ненадолго замолчали. Костер трещал, выстреливая искрами в небо, где они догорали, превращаясь в ничто.

– Руга сильный и умелый. Его работы очень крепки и долго служат. Поэтому в городе он быстро стал нарасхват. К нему приходили и дружинники, и даже начальник княжеской стражи. Руга не просто кузнец, он еще и вырезал из дерева или костей фигурки, и даже черенки для мечей, украшал их резьбой и…

– Что-что? Что ты сказала? Он еще и резчик?! – всполошилась Цана, приподнимаясь на локтях.

– Да, а что… ох! – Геша схватилась за мешочек на шее.

– Так вот он ей зачем, – задумчиво проговорила Цана, поднимаясь и уже присаживаясь на ствол старой, поваленной березы. – Красоту для себя захотела.

– Но зачем же красть людей? Почему нельзя попросить о помощи? – шепотом спросила Геша, тоже поднялась и присела вплотную к Цане.

Она опустила взгляд на их соприкасающиеся колени и тихо ответила:

– Хозяйке Костяной горы не пристало просить. Она может только требовать и приказывать.

– Разумно, – проговорила Геша и слегка привалилась к Цане.

– Что у тебя в мешочке, который на шее? – вдруг спросила Цана.

– Обережный подарок от Руги, – только и ответила Геша, не дополняя и не поясняя.

Так они просидели долго. Костер стал меньше, тусклее и слабее. Цана поднялась, взяла подготовленные свежие еловые лапы, которые успели отсыреть, прикрыла ими небольшой огонь, туша его, убивая – едко запахло дымом и еловым духом. Где-то глубоко в лесу ухнула сова, Геша вздрогнула.

– Что ж, теперь пошли собирать травы, сегодня новолуние – для нас вся темная сила.

– Зачем нам темная сила? – всполошилась Геша обуваясь.

– Для сокрытия истинного, чтобы твой свет раньше времени не привлек внимание и не замедлил тебя.

Костер погас. Теперь не было видно ничьего лица и выражения, но голосом Цана не выказывала волнения.

– Но как мы найдем необходимые травы?

– О, об этом не беспокойся, с тобой же лесная ведьма, – хохотнула Цана.

*

Они собрали шишкоягоды можжевельника. Корневища кровохлебки рыли и рвали голыми руками – Цана сказала, что так будет действенней. Также собрали корни валерианы и мужского папоротника: «Чтобы получше спрятаться», – уточнила Цана. Ну и она заставила еще искать корни дягиля, «из которого получается отменная настойка на холода, так что подсоби мне с его запасами».

Еще до рассвета, когда Геша спала, Цана поднялась и начала хлопотать. Затопила печь и стала готовить отвар: закинула в кипяток корни мужского папоротника, травяной порошок, понюхав который расчихалась, какой-то кривой черно-блестящий камень, добавила на кончике ножа еще один порошок уже белый и более плотный, и сверху кинула хвост ящерицы – и где она его откопала?

Геша проснулась с рассветом, который был хмурый и стылый: изморозь покрыла грязно-желтую траву и листья, отчего вокруг все стало белым-бело.

– Уже мельтешишь? – спросила Геша, потягиваясь и сладко вздыхая.

Цана отложила какое-то плетение в сторону, прикрыла его тряпкой. В углу зашебуршало мышью, ухнуло, словно хохотнуло, да затихло.

– Иначе никак, – улыбнулась Цана. Поднявшись, она поставила на стол плошку с горячей пахнущей валерианой и шиповником жидкостью: – Вот, укрепляющий отвар, пей. Там на улице уже застыло все, первые заморозки вдарили – вовремя Леший спать завалился. А тебе болеть нельзя – слабым у Хозяйки не выжить.

Геша без лишних слов села за низенький стол и отпила настойку.

После сытной бобово-грибной трапезы, после пирожков с черноплодкой Цана продолжила готовку. Стоящий с краю печи отвар уже не кипел, так, пыхтел паром. Цана склонилась над ним, нюхнула. Одобрительно кивнув, тряпицей подхватила котелок и молча ушла в комнатку с травами.

Геша ждала. Терпеливо и как будто без удивления, словно за время, что она тут провела, успела попривыкнуть к действиям Цаны. За дверкой слышалось бормотание и даже как будто напевы. Геша взяла еще пирожок, начала медленно жевать его. Во входную дверь внезапно постучался сильный порыв ветра, Геша замерла с открытым ртом, из которого чуть не вывалился пережеванный кусок. Но вот ветер улетел дальше, и никто больше не стукнул, не зашел. В комнатке что-то хлопнуло, с расширенными от страха глазами Геша подскочила, сделала шаг, но тут же открылась дверка, и Цана вышла.

– Все в порядке, так надо, – важно сказал она. Из комнатки повалил сероватый дым, слишком сладко и неприятно пахнущий гнильем.

Цана на вытянутых руках несла котелок, в котором бурлила жидкость, норовя выплеснуться через край, цапнуть и обжечь.

– Вот, – Цана поставила котелок на стол, от стука жидкость еще больше пошла пузырями, капля попала на поверхность – дерево задымилось, и Цана торопливо застучала по этому месту тряпкой. И когда все успокоилось, стало видно, что там осталось углубление. Геша шагнула назад, прижимая пирожок к себе, словно он должен был спасти ее. – Бояться не стоит, но, правда, это тебе придется потом выпить.

– Не очень хорошие вести, – тихо ответила Геша.

– Этот… отва-ар, – Цана неопределенно протянуло слово, будто сама не была уверена в правильности названия варева, которое смогло разъесть дерево. – Он тебя внутри изменит, преобразит. Даст тебе возможность на время затеряться в горе.

Жидкость стала булькать чуть тише.

– Хорошо. Если так надо, то пусть, – неуверенно согласилась Геша.

Она кивнула, запихнула остатки пирожка в рот и быстро прожевала.

– Вот и славно, – выдохнула Цана и присела на пенек. – Время есть. Хотя… еще надо найти один камень. А где его искать, я пока ума не приложу.

– Какой камень? – Геша присела рядышком.

– Понимаешь, чтобы открыть Костяную гору, нужна иная сила, которая послужит ключом. С помощью нее дверь внутрь отворится и впустит тебя. Иначе ты просто увидишь ее на мгновение, да и только, – задумчиво проговорила Цана. – Камень этот… в общем, я не знаю, что это за камень.

Геша выпустила из себя воздух, будто сдулись пустые мехи́[2].

– Ничего, время еще есть, я узнаю, что это за камень. И найду его, – теребя завязки на рубахе, проговорила Геша.

– Мы узнаем и найдем, – Цана перехватила руку Геши.

Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, в углу кто-то шебуршал, возможно, мышь, за ставнями подвывал ветер, но в избе было уютно и тепло, а от печи с каждым мгновением становилось все жарче.

– Благодарю тебя за все, – прошептала Геша и, подняв руку Цаны, поцеловала ее ладонь.

– Еще не за что, – совсем тихо ответила Цана. Руку не отняла, но грудь ее отчего-то стала подниматься скорее, словно в волнении.

Геша спрятала ладонь Цаны в своих руках: больших и потертых от работы. Опустила плечи, будто думы были тяжелее, чем она рассчитывала. Выдохнула и прикрыла глаза.

– Ты не представляешь, как я боюсь…

– Не удивительно, – фыркнула Цана. – Тебе предстоит зайти в гору, из которой никто не возвращался.

– Нет, я боюсь не того, что не справлюсь, я боюсь… что у меня не получится забрать Ругу, что он там останется навечно.

– Оу, – Цана чуть отпрянула, словно слова ее ужалили. – Не за себя боишься, а за него?

Геша кивнула. Глаза ее были до сих пор закрыты, а крылья носа стали трепетать: по щеке покатилась молодая и еле видимая слеза. Цана стерла мокрую дорожку другой рукой и тихо, но уверенно начала говорить:

– Ты справишься, я верю в это всем сердцем. Твоя сила воли, огромное желание вернуть дорогого человека, лишения и неудобства, которые ты при этом испытываешь – все это закаляет тебя. Делает сильнее, мудрее и устойчивее в этом мире. – Геша раскрыла влажные глаза, которые казались больше и пронзительней, и уставилась на Цану. – И именно это поможет тебе найти дорогу и туда, и обратно. Главное, ты сама должна верить в успех и желать его до глубины души.

– И я желаю, – пальцы Геши, которые сжимали руку Цаны, чуть побелели.

– Знаю, – и смеясь Цана тут же добавила: – И еще ты сильна настолько, что сейчас сломаешь мне руку.

– Ох, виновата, – Геша торопливо расслабила хватку, но не отпустила ладонь Цаны, – я не хотела, просто… это так будоражит, и волнует, и заставляет сомневаться.

– Мы справимся.

Цана выделила «мы», показывая, что они вместе. Геша, улыбнувшись, кивнула.

– Но, – вдруг нахмурилась, переменилась она, – как выбраться из горы? Если все получится, а как назад… я не знаю.

– Есть у меня одна идея, – криво усмехнулась Цана. – Но для этого тебе вновь придется поработать молотком.

– Это я с радостью, это я умею, – хохотнула Геша.

*

За окном шумел дождь, который к ночи мог с легкостью перейти в мокрый снег. В избе было тепло, темно и пахло пирогом с капустой.

– Почему камень, почему не ключ какой-нибудь? Или трава? Как же… ну, та трава… да, разрыв-трава?! Разве она не откроет мне дверь? – вопросы так и сыпались из Геши, пока она перебирала и раскладывала на тряпице травы, которые ей всучила Цана прямо с порога.

– Как бы тебе объяснить, – Цана глубоко вздохнула. Она измельчала в ступке листья, ссыпала их в черепки, закупоривала воском, снова измельчала и так по кругу. В печи хлопнуло полено, лучина дрогнула – обычный житейский вечер. – Кости бывают сильными и выносливыми. И одновременно хрупкими, легко ломающимися.

Цана замолчала, отошла от стола и подбросила дров в огонь.

– Чтобы сломать кости простой травы мало. Ослабить можно, но разрушить, повредить – очень тяжело. Или долго. – Цана покачала головой, следя за действиями Геши. – Камнем же все это возможно сделать. Камень сильнее, он сможет и сломать, и открыть, и спасти. Поняла?

Геша кивнула. Руки ее монотонно разделяли стебли чабреца друг от друга, с которых сыпались розово-фиолетовые цветочки. Она думала что-то свое: хмурилась, недовольно посапывала, будто пыталась уразуметь какую-то мысль.

Геша вновь была в мужицком наряде. Отросшие волосы ее торчали растрепанными ветками, как из гнезда. Светлая рубаха была в саже, штаны пахли дымом, с висящего возле двери плаща накапала небольшая лужа, на которую никто не обращал внимания.

– Геша, – наконец проговорила Цана, когда та замерла, перестала перебирать травы, а лишь уставилась круглыми, что полная луна, глазами на свои руки. – Не переживай, мы найдем его, я поворожу, еще есть вре…

– Помнишь, ты спрашивала про мешочек? – Геша как-то резко всполошилась и выпрямилась, безумно сверкая глазами. Она перехватила мешочек, что висел на шее, и сняла его. На ладони он выглядел серым, безжизненным пятном.

– Помню, ты сказала…

– Это от мужа, да. Но там же внутри… ух, и как я сразу не подумала. Вот, тут огромный зуб. Не знаю, что это было за животное: может Горыныч, или Халу, – но зуб Руга нашел во время посева. А потом, после свадьбы, он подарил его мне. Сказал, что зуб принесет удачу, защитит меня. Он… этот зуб может быть ключом?

Геша притихла, окаменела. Она держала зуб двумя пальцами, подняв повыше, чтобы видеть. И Цана смотрела на него же. Не отрываясь. И как будто даже не дыша.

– Настоящий зуб Горыныча, – прошептала Цана, когда наклонилась и всмотрелась в вещицу. – О да-а, он прекрасен и ценен настолько, что без сомнений откроет тебе дверь в Костную гору.

Геша вся засветилась, заулыбалась от этого заявления и шумно выдохнула.

*

– Что ты все плетешь там? – спросила Геша, без стука открывая дверь, которая ничем не была подперта. Да и зачем? Кому понадобится так своевольно заходить к лесной ведьме? Только Геше.

– Так, одежку, – Цана подскочила и спрятала шуршащий клубок в дальний, темный угол лавки.

Геша промолчала, видимо, понимая, что допытываться нет смысла.

Если что-то было важно и Цана была в этой вещи уверена, то об этом она рассказывала сразу. Вначале вот про Хозяйку Костяной горы. Потом про действия, которые должны помочь Геше. Но пока Цана как будто не хотела делиться находкой, хотя и видно, что она что-то мастерила. Что-то нужное.

– Тут я сделала кое-что для тебя: обереги. И чтобы была у тебя обо мне память. – Геша протянула потертую красновато-вылинявшую тряпицу, в которую было что-то завернуто.

– Что там? – недоверчиво поинтересовалась Цана. Подошла ближе, но пока не взяла.

Геша дернула плечом, словно ей было в новинку делать подарки. Или делать такие подарки. Цана протянула руку, замерла на мгновение выдоха и тихонько перехватила сверток. И она, и Геша вздрогнули, когда кожа их соприкоснулась. Но Цана не подняла глаз, а сосредоточенно начала разворачивать тряпицу.

На ладони у нее лежали два бронзовых створчатых обручья, в избяном сумраке кажущиеся темными, неживыми железками. Но стоило Цане чуть повернуть ладонь, подставить вещицы под свет печного огня, который тоже пытался рассмотреть подарок сквозь щели, как бока их заиграли узорами. Поверху шла словно бы обшивка, витая и выделяющаяся, в центре восседали две птицы, смотрящие друг на друга, и вокруг них были травы, веточки, природа.

– Это ты сама сделала? – удивленно спросила Цана.

– Что умею, то и мастерю, – хмыкнула Геша.

– И замочек какой интересный, – Цана умиленно улыбалась подарку. Крутила и так, и эдак. Подносила к лицу, отдаляла, даже понюхала. – Пахнет железом и дымом…

– Это из-за кузни, там же… – перебила Геша, стараясь оправдаться.

– Пахнет тобой, – закончила Цана.

Геша замолкла. Смотрела недоверчиво, но Цана все не поднимала глаза. Вдруг она порывисто шагнула и обняла Гешу за талию. Та от неожиданности растопырила руки, что одинокая черемуха на пашне. Замерла. Она с легкостью смотрела на макушку Цаны, которая начала шептать слова благодарности.

– Да что ты, они же простенькие. Торопилась, боялась не успеть. Что уйду, а у тебя и ничего не останется от меня. – Геша, наконец, опустила руки на плечи Цаны. Приобняла неловко, кривенько, словно никогда не видела нежности.

– Простенькие, зато от чистого сердца, – чуть отстранилась Цана и подняла голову. На щеке ее что-то блеснуло. – И от тебя у меня останется память, да. Но и за обручье спасибо. Уж такого оберега нечисть будет пуще бояться.

Они вместе чуть слышно засмеялись. Цана отпустила Гешу. Опять посмотрела на подарок. Пристроила к своей руке.

– Впору! – удивилась она.

– А как же, – усмехнулась Геша.

Щелк – и птички уже на запястье. Охраняют, защищают.

– И легкие.

Геша кивнула. Щеки у нее раскраснелись. Довольная улыбка озарила круглое лицо. Даже если для нее было в новинку одаривать дорогих людей, то, видать, ей это нравилось.

– У меня… – наконец неловко проговорила Цана, глянула в угол, где оставила работу. – Ты посиди, хорошо? Там почти все готово.

Цана вернулась на лавку, и обручье даже не сняла. Вытащила из темноты сверток, расправила его, но все равно было непонятно, что она прячет.

Геша сняла плащ и тихонько подошла к столу, где с краю было немного свободного от трав места, и начала готовить еду. Взяла котелок, насыпала туда зерна, овощей, трав, залила водой и поставила на огонь. Подмела возле печи, где остался сор. Принесла еще дров. Достала из котомки хлеб.

Цана же все это время была занята. Головы не поднимала. Лучина догорала, в избе становилось по ночному темно. Геша чуть слышно подошла и заменила лучину. На что Цана лишь коротко кивнула, хоть в ее глазах и была видна жгучая благодарность.

На избу навалилась глубокая, непроницаемая ночь. Геша пару раз выходила в нужник, по возвращении заставая Цану за работой. Но ни вздохом, ни словом, ни движением не торопила и не мешала ей. Прибиралась, что нужно чинила, готовила. Они слово мужик с женкой работали слаженно, заедино.

Но вот Цана выпрямила спину, которая громко хрустнула от долгого скрюченного положения. Протяжно вздохнула и чуть слышно проговорила:

– Готово.

Геша уже задремала, сидя за столом. Еда давно остыла, но смиренно ждала Цану.

– Что? – встрепенулась Геша.

Цана поднялась, выгнулась:

– Уф, не стоит так долго и неудобно сидеть на старости лет.

– Да какая старость, скажешь тоже, – тут же отозвалась Геша, которая уже подошла к печи, шебуршила в жарком и пышущем защитным огнем зеве, да подкладывала туда побольше сытных дров.

Геша еще была занята, когда Цана все лежащее на столе сгребла в сторону, к краю, чтобы не мешалось. Разложила на поверхности необычного вида рубаху с коротким рукавом: была она как будто в клеточку, даже с дырами в местах, где лыко было более тонким.

– Это оберег. Третья вещь, которая тебе поможет не пропасть. По крайней мере, не сразу. И еще рубаха придаст тебе сил, – начала говорить Цана, поглаживая рубаху и краем глаза посматривая на Гешу. – Сплела я ее из дубового молодого лыка. Но сильно на нее не полагайся. Это так, скорее легкая защита. Мы не знаем, что может Хозяйка, и какими умениями она обладает. Поэтому…

– Ох, благодарю тебя, – Геша провела по блестящему переплетению рубахи.

Теперь она сама обняла Цану. Чуть неловко, боком, за плечи, но Цана все равно заулыбалась.

– В ней, возможно, будет неудобно, – продолжила она, не шевелясь, но Геша убрала руки, шагнула в сторону. – Но от темных сил точно защитит.

– Уверена, что рубаха мне поможет в трудную минуту, – благодарно склонила голову Геша.

– И это главное, – добавила Цана, глянув на свои руки, где пальцы были в скабках и порезах.

*

Близилась темная ночь, после которой природа точно заснет до весны. Этой ночью все живые старались не выходить из дома, чтобы не заплутать и не встретить нечисть, да зажигать побольше света – обезопасить себя, ведь огонь – неудержимая жизнь.

Вечером, за три дня до темной ночи Геша засобиралась: убрала вещи в мешок; приоделась в чистую рубаху, под которую была надета дубовая рубаха, которая к этому времени стала тверже; подпоясалась; даже обула сапоги, которые берегла, возможно, как раз для этого случая. И меч – Геша его тщательно закалила, наточила, нанесла защитные знаки на рукоять, которых раньше не было, видимо, по ненадобности.

– Что, уходишь? – Поня с мужиками сидел в корчме в окружении выпивки. С их стороны разило брагой и затхлостью. Заплеванный пол, засаленные скамьи, отекшие и недовольные морды мужиков… Прячась в плаще с глубоким капюшоном, Геша невесело усмехнулась.

Все это время она исправно раз в месяц выдавала ненасытному Поне монеты, чтобы не было сложностей и не навлекать на свою голову беду. Чтобы была хоть какая-то защита в этом чужом поселении, хоть какой-то союзник – пусть и ненадежный, жадный, склочный и самоуверенный.

– Ухожу и не знаю, вернусь ли, – грубым голосом проговорила Геша.

– Ветер в спину, – едко отозвался один из мужиков. Поня шикнул.

– Ты куда путь-то держишь? – отчего-то Поня был добрый: то ли монеты его умаслили, то ли выпивка – непонятно.

– В горы, – только и ответила Геша. Но и этого было достаточно, чтобы за столом воцарилось молчание. Жуткое и давящее. Мужики переглянулись. Некоторые даже задвигали пальцами, словно рисовали какие-то знаки в воздухе.

– Ты это, если выберешься, заходи – мож поможем.

И, вероятно, Поня и догадался, куда именно пошла Геша и по каким делам, и что ее там ждет. Или просто проявил дружелюбие. Но все же было удивительно, что он беспокоился.

Геша угукнула, давая понять, что услышала. И вышла в сумерки.

Цана ее ждала уже с приготовленной трапезой. Накормила, напоила да спать уложила. Уложила рядом с собой, подтащив вторую скамью к печи.

Полночи они провели в разговорах. Цана рассказала, отчего и почему ушла в лес: про семью, про невозможность родить, сколько бы и как они ни пытались сделать ребенка. Про мужа, который не понял, что так бывает, и ушел к молодухе, которая сразу понесла. Про неприятие соседей, которые после этого начали считать Цану убогой и неполноценной. Про бабку, которая была мужней родней, но поддерживала и помогала Цане больше всех. И про то, как эта самая бабка стала учить травам, подсказывать – так как была она, как говорила, потомственной ведьмой, да старалась заглушить в себе этот дар, который многие считали проклятием.

И вот теперь Цана смирилась со своим наказанием безмужества и бездетности. Смирилась с тем, что ей придется жить и помирать одной. Но зато, как сказала Цана, она помогает заблудившим, помогает тем, кто нуждается в советах и светлых помыслах, которые иногда теряются среди людской темноты, поглощающей и жадной похлеще зимней ночи.

И Геша лежала рядом, молчала, цепко обхватив руку Цаны. Поддерживала тихо, без слов, будто делилась теплом и заботой. И казалось в этот момент, что мир принадлежит только им. Они пережили из-за мужиков разное, но не сдались, а продолжили сражаться – каждая по-своему.

Заснули они поздно, а когда проснулись, Геше уже надо было уходить.

[1] Август.

[2] Мех, мехи – древние сосуды для хранения вина и воды. Делались из тщательно очищенных и особенным образом приготовленных для этой цели кож различных животных.

Часть 3

– Как, ты идешь со мной? Разве не я одна?..

– Да-да, ты одна будешь заходить в гору. Но до горы, до хода я пойду с тобой. Где откроется дверь, я сказать не могу, не знаю, но увидеть, почувствовать место, когда буду возле горы, у меня получится. Ну или на ней.

Геша была удивлена. Цана же была уверена в своем решении.

Дорога оказалась легкой. На пути Геши и Цаны никто не встретился. Перевалы они прошли без происшествий. Лишь ночами кто-то выл высоко в горах, топотал за кругом света от огня и хохотал.

К вечеру, к сумеркам последнего дня листопада перед ними показалась Костяная гора, которая среди других выделялась белизной и безжизненностью, Цана нервно выдохнула. Геша покосилась на нее:

– Ты чего это?

– Признаться, я думала, что все это вымыслы, и никакой горы мы не найдем, – отрывисто хохотнула Цана.

– Но ты же…

– Да, слышала сплетни и нагадала тебе. Но одно дело видеть что-то в травяной гуще и другое – своими глазами, – тяжело дыша отозвалась Цана. – Отдохнем?

Геша внимательно осмотрелась.

– Но мы не успеем… – почесав бок, проговорила она, но потом глянула на Цану и добавила: – Ладно, управимся.

Наскоро перекусив сушеными грибами, яблоками и вяленым мясом, они двинулись дальше.

Ночь в горы приходила быстрее. Темнота стремительно пожирала каждый просвет, каждую видимую часть. Геша торопливо шагала впереди, за ней еле поспевала Цана, которая ни разу не пожаловалась. Белая гора в непроглядной, тонкой ночи словно светилась, притягивала каким-то легким сиянием, будто специально призывала к себе. На последний простой.

– Куда дальше? – шепотом уточнила Геша, когда они поднялись на первый широкий выступ Костяной горы.

Цана подошла к стене, дотронулась до нее ладонями и… вся затряслась. Геша испуганно охнула и, сделав шаг, протянула руку, но Цана натужно выдохнула: «Нет», – и Геша осталась на месте, сцепив на груди ладони. Цана стала тихонько, высоко подвывать. За ней и Геша начала трястись, все смотрела на Цану и даже как будто тоже стала скулить, что собака, переживающая потерю хозяина.

Но вот наконец Цана убрала ладони от стены, пошатнулась и упала прямо в руки Геши, которая еле успела подхватить Цану.

– Времени мало, – прошептала она. – Скоро все случится. Надо идти.

– Но ты не можешь! – громко шикнула Геша. – Ты же…

– Пф, – смешно фыркнула Цана, словно пьяный забулдыга, – а я сейчас приду в себя, и мы… – она неуверенно оперлась на ноги, которые вроде как еще продолжало потрясывать. Цана махнула подбородком в сторону: – Там есть тропинка. Она приведет нас к дверям.

Опираясь на Гешу, Цана выровнялась. Пошаталась пару мгновений, а потом, кивнув и отлипнув от Геши, пошла вперед – показывать дорогу.

Поднимались они долго. Видно было, что Цана по мере своих сил торопилась, но ее водило, так и норовило сбросить с тропы в пропасть. Геша позади не отрывала глаз от ее движений, и все вздрагивала, порывалась поддержать.

Они вышли на еще один выступ, но Цана пошла дальше. Потом на еще один. И на третий, где она, наконец, остановилась. Вновь подошла к костяной стене, дотронулась, но в этот раз ее не трясло. И Геша облегченно выдохнула.

– Это тут, – с волнением прошептала Цана. – Уже скоро.

– Что надо делать? – задергавшись, уточнила Геша. Она то и дело поправляла меч, словно он ей мешался. Почесывала бок и под воротом рубахи. Дотрагивалась до мешочка на шее. Смотрела на немного необычную костяную стену и на Цану. И так по кругу.

– Для начала достань зуб, – выдохнула Цана и привалилась к стене.

– Тебе плохо? Ох, ну как я тебя оставлю в таком состоянии?! – воскликнула Геша, но зуб достала и сильно-сильно сжала в кулаке.

– Все со мной ладно, не обращай внимания, не помру, – огрызнулась Цана, но стену так и продолжила подпирать. – Лучше следи за стеной.

– Хорошо, – тихо согласилась Геша и уставилась в какую-то только ей ведомую точку.

– И еще вот, выпей, – Цана достала из поясной сумки сосуд, хрустнул залепленный воск, когда она открыла отвар. Пахнуло мертвым, несвежим мясом и пеплом.

Геша скривилась, но не спрашивая, не сомневаясь, одним махом выпила предложенное.

– Умница, – улыбнулась Цана.

Какое-то время они стояли молча. Уверенность в глазах Геши таяла. Лунно-серое свечение от Костяной горы превращало их в мертвецов, что посеред ночи решили выбраться из своих захоронений да набедокурить.

Цана нахмурилась и, тяжело оттолкнувшись от стены, стала рядом с Гешей.

– Хм, ну не могла я ошибит…

Договорить она не успела, потому как костяная стена стала светиться сильнее и сильнее, на ней проступило очертание двери, но ни ручки, ни замка, ни петель видно не было.

– Быстрей, дотронься зубом до двери! – выпалила Цана.

Геша шагнула, вытянула руку и дотронулась кончиком зуба до очертания.

Дверь тотчас исчезла, вместо нее зияла черная дверная дыра, из которой вышел холодный, колючий ветер.

Геша медлила.

– Иди! – крикнула Цана.

– А как же ты?.. – не поворачивая головы спросила Геша.

– Аргх, – недовольное и непонятное прорычала Цана и… толкнула Гешу в спину.

*

Геша упала, приземлилась на колени, словно споткнулась. В походном мешке что-то звякнуло.

– Она толкнула меня! – скинув капюшон и поправив шапку, недовольно воскликнула Геша, но враз замолкла.

Вокруг было глухо. Пусто. Звуков – нет. Из запахов только пыль да легкая нотка земли, которой тут не видно. Ветер и тот куда-то запропастился.

Поднимаясь, Геша шаркнула ногами – звук поглотили светлые стены и пол, которые не сразу, но стали излучать свечение, будто сами привыкали к резкой, быстрой перемене во время открытия двери.

Длинная костяная кишка уходила куда-то далеко, как будто вниз, и впереди было темнее.

Геша убрала зуб обратно в шейный мешочек. С закрытыми глазами судорожно сделала пару вдохов-выдохов. Кулаки ее тряслись, и глаза она до последнего жмурила сильно, яростно, словно, открыв их, надеялась ничего этого не видеть вокруг.

Но вот Геша распахнула глаза, а костяные стены на месте, потревоженная пыль уже покрывает темную одежду, делая ее светлее и менее выделяющейся.

– Только вперед, – прошептала Геша и медленно шагнула. Потом еще раз. И еще.

Шла она долго. Казалось, что все человеческое время прошло, что сменились поколения два или три. Геша не запыхалась, но было видно, что неизвестность, невозможность знать, что там дальше, нервировала ее и заставляла все чаще гладить ручку меча, трепать мешочек на шее, прерывисто вздыхать.

Вероятно, когда она уже отчаялась к чему-то выйти, что-то найти, и тем более кого-то – стало светлее и даже как будто теплее, хотя до этого стоял глубоко-осенний холод, который, однако, не морозил.

Геша вышла в небольшое помещение, и перед ней показались три двери. И теперь все зависело от нее. Никакой помощи ждать не приходилось. Двери были закрыты и вновь всего лишь обозначены.

– Опять зубом? Или как? – испуганно спросила у себя Геша и вытащила запрятанную вещицу.

Шагнув к средней двери, Геша уже начала протягивать руку, как внезапно остановилась. Наклонила голову, словно прислушиваясь, но вокруг стояла глухая тишина, как в гробу. Хотя нет, где-то далеко, за какой-то стеной слышался скребущий, этакий мышиный звук. Геша шагнула к той двери, откуда шел звук, и совсем не глянула на третью, будто зная, что за той не будет того, кого она ищет.

От прикосновения зуба дверь не открылась. Геша озадаченно убрала свой так называемый ключ на место. Нахмурившись, посмотрела на ладонь:

– Да не может быть.

И хоть она сомневалась, но все равно рукой толкнула дверь, которая и правда не открылась.

– Ожидаемо, – фыркнула Геша и, опустив руки, осмотрелась.

Голые костяные стены, пыльный пол, очертания трех дверей – и все, вокруг больше ничего не было.

– Значит, я сама как-то должна…

Геша вновь потянулась к двери, зацепив меч, который привел в движение полы плаща.

Она глянула на болтающиеся ножны, на ладонь. Немного вытащила меч, что в тусклом освещении казался чернее сажи, но сверкал желтоватыми прожилками.

Геша дернула головой, как будто недовольно, нервно. И резко, даже не запнувшись, провела ладонью по лезвию. И быстро приложила рану к той самой двери.

Миг ничего не происходило. Из-под руки по костяной стене медленно потекла черная, густая струйка мертвой крови. Но тут где-то сбоку раздался щелчок и препятствие пропало.

Помешкав, Геша все же шагнула в новый коридор, откуда как раз доносилось неравномерное шарканье, тишина, снова шуршание. Вокруг не было никаких признаков жизни: ни следов мышей, ни остатков еды, ни даже захудалого неприхотливого одуванчика не видать. Ничего. Лишь костяно-каменистые стены, потолок и пол – да тут все было костяное.

– Не удивительно, что Хозяйка утаскивает к себе гостей: от такого серо-белого однообразия и повредиться умом можно, – чуть пошатываясь, но уверенно шагая вперед, проговорила Геша. Она достала из мешка тряпку и перевязала рану на не преобладающей руке.

Путь все не кончался, шел ниже, становился ближе к земле и даже стало пахнуть соответственно: мокрой почвой и прелостью. Хотя пыль и старость этого места были сильнее и виднее.

Звук становился громче, настойчивее. Иногда он прерывался и Геша замирала. Но как только скребки возобновлялись, она начинала вбивать свои следы в эти коридоры еще настойчивей и уверенней.

Впереди становилось светлее. Замедлившись и ощупав себя, Геша прислушалась: шарканье, да и только. Ни голосов, ни вздохов, ни других живых звуков.

Она вышла в костяную комнату и пораженно остановилась – шуршание прекратилось тоже.

Комната была огромной и круглой, по ее краям стояли столбы: некоторые гладкие и пустые, другие же украшенные резьбой и фигурками такой красоты и искусности, что даже у князей не найдутся подобно одаренные мастера. В самом же центре стояло костяное кресло, на нем тоже был вырезан узор с завитушками, костяными птицами и даже цветами, которые тут, в этом сером и невзрачном месте никогда не увидят солнечный свет и тем более не зацветут красками.

Сбоку от Геши снова заскреблось, как-то настойчивее и быстрее. Она дернулась, глянула туда и тихо охнула: на полу сидел мужик. Брюки его давно превратились в истертое тряпье, как и прохудившаяся рубаха. Ноги голы и белы от пыли. И руки… руки его были тоже белые, но с красными ранками – единственная яркость среди костяной серости.

Мужик исступленно вырезал на бледном столбе узоры: короткая выемка – листок, более длинная и неглубокая – стебель. Волосы его завесой закрывали лицо, но Геша потянулась к нему, неуверенно спросила, словно боялась, что отзовутся, и одновременно, что не отзовутся:

– Руга? Руга, это ты? – голос ее был тих, трепетал, что перепуганная пташка.

Но мужик головы не поднял. Никак не отреагировал ни на имя, ни на голос.

И Геша вначале выдохнула. Но потом нахмурилась и подошла к работнику, чтобы обратить на себя внимание:

– Эй, ты не вид… – мужик резко повернулся, когда она дотронулась до его плеча. Отросшие волосы и на голове, и на подбородке перекрывали большую часть лица, но Геша все равно пораженно, будто узнавая, выдохнула: – Руга. – И уже громче, радостней, словно наконец нашла то сокровище, что разыскивала всю жизнь: – Руга! О боги, как долго я тебя искала, как…

– О-о, ко мне пожаловал еще гость, сам. Как неожиданно, – где-то за столбами послышался голос. Тихий и пустой, глухой, словно птичьи кости, но нежный. Геша выпрямилась, выхватив меч, заозиралась. – Ну-ну, негоже в гостях сразу за меч браться. Где твоя учтивость и уважение, богатырь? Растерял по дороге?

Геша молчала.

– Как удачно. Ты вовремя, богатырь, – женщина – Хозяйка Костяной горы! – вышла из-за столба. Она рассматривала свои руки, взгляд пока не подняла, и продолжила жаловаться: – Хоть мне и нравится наведываться в поселения за мастерами, но люди так утомляют. Голосят, хвастают, ругаются, завидуют и убивают. Тут такого не встретишь. Тишь да гладь.

Белые, распущенные волосы и бледная кожа. Руки и пальцы тонкие, словно веточки молодой березы. Хозяйка была в черном струящимся до пола платье и звездном плаще, возможно, чтобы прятаться в тенях и в ночи. В волосах у нее местами были заплетены тоненькие косички, перетянутые черными нитками, на которых висели маленькие беленькие косточки. Она одновременно походила и на причудливую княжну, и на дикую ведьму, что только вышла из лесу. Или на ведьму, сговорившуюся со смертью.

– Но у меня тут слишком спокойно и пусто. Захотелось вот, преобразить вид, – Хозяйка подняла взгляд в потолок. Геша же не спускала глаз с нее, словно ждала подвоха. – Да вот беда, как мастер заканчивает украшать один предмет – погибает. И мне в скором времени понадобится новый… – Хозяйка прямо посмотрела своими раскосыми, белесыми глазами на Гешу – никакой синей пронзительности, только туманная засасывающая густота. Казалось, что она ими совсем не видит, но, чуть помедлив и удивленно приподняв бровь, Хозяйка воскликнула: – Ах, да ты баба!

И тут она засмеялась. Смех ее был глух и негромок, потому как костяные стены заглушали, поглощали звонкость – если она вообще могла быть в смехе Хозяйки.

– И что же баба забыла у меня в горе? И как ты вообще прошла? – отсмеявшись, но продолжая улыбаться, спросила она. Уверенно и плавно пошла до кресла, не обратив внимание на напрягшуюся Гешу. – М?

– Пришла я за своим мужем, а прошла в гору сама, – громко проговорила Геша.

– Вот, еще люди очень много врут, – скривилась Хозяйка, ерзая, пытаясь усесться на твердом кресле. – Только пришла и сразу врешь мне. Нехорошо получается. Говори, кто помог пройти?

Выцветшие глаза Хозяйки пристально уставились на Гешу. Вначале ничего не происходило. Но спустя мгновение Геша покраснела, что было видно даже в хмуром сиянии, схватилась за горло, словно ей перекрыли доступ к жизни.

Миг и все прекратилось. Геша хватала ртом воздух, будто вылезший на берег утопец.

– Кто, говоришь? – склонила голову Хозяйка.

– Сама, – прохрипела Геша. И тут же рухнула на колени, пытаясь вдохнуть. Меч глухо ударился об пол. Она выгибалась, рвала грудину и судорожно хрипела.

– А теперь тоже сама? – вновь спросила Хозяйка, когда у Геши получилось вдохнуть.

Глянув в сторону Руги, который сидел и ничего не делал, зажмурилась. Она словно боролась с прошлым и настоящим. И то, и то наваливались ответственностью и опытом. Геша выдохнула:

– Да.

– Вот ярка упертая, – усмехнулась Хозяйка. – Ладно, будь по-твоему. Сама так сама. Толку от этого нет, потому как выйти самой у тебя не выйдет. А забрать мужика и подавно не получится. Он еще недоделал свою работу.

– После которой умрет? – тихо и хрипло спросила Геша. Но, видимо, слух Хозяйки отличался остротой.

– Такова у меня плата за красоту.

Хозяйка недовольно глянула на кресло и поднялась. Медленно направилась в сторону Геши, которая не спешила вставать.

– Если красота нужна тебе, то почему жизнью платит мастер? – Геша потянулась за мечом, но взять его не успела – Хозяйка первой подняла оружие.

– Только мастер может сделать из обычного полена фигурку, из куска железа – меч, – внимательно осмотрев поднятый меч, Хозяйка махнула им. – И чтобы соорудить что-то, сделать то, что понравится не только мастеру, но найдутся и другие ценители, необходимо чем-то жертвовать. Сном, любовью, свободой. В моем же случае мастера жертвуют жизнью.

– Но они тут находятся не добровольно, – заметила Геша. – Они не могут выбрать: создать красоту и умереть за это или отказаться от затеи.

– Хм, тоже верно, – улыбнулась Хозяйка, заинтересованно поглядывая на Гешу. – Умна, храбра, смекалиста, да вот красотой не вышла. Была б ты понежнее, оставила бы себе.

Геша недовольно поджала губы и сжала руки в кулаки. Хозяйка снова рассмеялась. Развернувшись, она воротилась к креслу.

– Хорошо, будет тебе выбор. Храбрость в моей горе в новинку.

Показалось, что щеки Хозяйки Костяной горы чуть раскраснелись. Что в комнате стало совсем немного теплее и даже светлее. Геша осмотрелась, словно тоже заметила изменения. В стороне раздался еле слышимый звон меча, который Хозяйка поставила возле кресла.

– Ну, раз уж тебе нравится прятаться, значит, ты и сама любишь выискивать истину в ненастоящем одеянии, – продолжила Хозяйка. Геша вернулась взглядом к ней и вздрогнула, перетрясла плечами. – Что ж, вот тебе тринадцать твоих мужей. Двенадцать из них – мои прислужники, Потёмки, в личине твоего мужа, но тринадцатый… – Хозяйка многозначительно замолчала и погладила по щеке ближайшего мужика. Тот не дрогнул, не вдохнул, не поморщился, не испугался, словно был безжизненным, куклой. – Тринадцатый и есть твой муж. Угадаешь – он твой. Нет – он останется тут до последней вырезанной линии. Ну и может успеет развлечь меня.

Геша скривилась, словно ей под нос подсунули тухлятину, недовольно выдохнула.

– Так тому и быть, – громко ответила она, будто хотела закрепить сказанное и Хозяйкой, и собой.

Хозяйка молча сделала шаг в сторону. Улыбалась она задорно, радостно, вся светилась от происходящего, словно вот, наконец достойное представление, хоть какая-то интересность и неожиданность от таких скучных людей.

Геша поднялась, глянула на Хозяйку мельком, потому как все ее внимание уже было обращено к одинаковым мужикам.

Это выглядело жутко и страшно. Штакетник в заборе различался, волоски в мужицкой бороде… да даже трава на одной кочке была разной! А тут одинаковость такая, что становилось нехорошо, как-то недобро. Да что могло быть доброго внутри Костяной горы, где мастера оставляли свои жизни, чтобы порадовать саму Хозяйку?

Геша подошла к мужику, что стоял ближе к ней и дальше от Хозяйки. Рассмотрела его, понюхала, с надеждой заглянула в глаза – но он как стоял истуканом, так и остался. Возле второго она сделала все то же самое. Расстроенно покачав головой, отошла. Третий. Четвертый. Пятый.

Хозяйка все больше расплывалась в улыбке, умиленно сложила ладони на груди, словно следила за дочерью, которая выбирала себе суженого.

– Что, не выходит? Никак не найти? – не выдержала она и рассмеялась. – Уж ты постарайся. А то останешься у меня на год, как раз сменишь своего мужика. Ты тоже, смотрю, рукастая и знаешь цену красоте, хоть и не получила ее сполна.

– Ты раньше времени не клади на меня глаз, – огрызнулась Геша. – И мы не договаривались на то, что я останусь.

– Интересная девка, – смех Хозяйки стал громче и звонче. И кожа ее будто бы порозовела. – Ты думала, после твоего провала все станет, как раньше. Наивная. Но я тебя отвлекла, продолжай. Хотя торопиться мне и некуда.

Геша медленно убрала взгляд от Хозяйки, словно та могла броситься, укусить, что ядовитая змея, да посеять этим сомнения.

Шестой мужик заинтересовал Гешу больше. Она стояла возле него дольше, чем перед всеми. Но вот она подошла к седьмому.

Вначале все происходило, как и с остальными: осмотрела, понюхала, заглянула в глаза. Но потом она нахмурилась, склонила голову, словно к чему-то прислушалась. Дотронулась до его щек и подбородка, которые сильно заросли бородой. Отчего-то опять всмотрелась в глаза.

Со стороны казалось, что да, это тот самый Руга, но так было и с предыдущими мужиками… Геша всхлипнула и шагнула назад, подальше от стройного ряда одинаковых мужиков, что не моргая смотрели перед собой. И как будто не дышали.

– Это он, – Геша махнула головой в сторону седьмого мужика.

– О, как интересно, – Хозяйка аж прихлопнула в ладоши. – Уверена?

Геша кивнула, но не сразу. Боялась ошибиться? Скорей всего. По ее щекам беззвучно катились слезы, оставляя на бледной, покрытой костяной пылью, коже, дорожки чистоты, освобождения.

– И готова отдать его жизнь и свою, если окажешься неправа?

– Мы так не договаривались! – голос Геши был слаб, сипел, но она все равно пыталась говорить громко и уверенно, смотреть прямо на Хозяйку, будто старалась убедить ту передумать.

– Ты не договаривалась, но таковы правила горы: кто в нее живой вошел, уже никогда не вернется. – Хозяйка улыбалась. Широко и хищно, словно предвкушала славную трапезу. – Но смею тебя обрадовать – мужа ты угадала.

Хозяйка щелкнула пальцами и заместо одинаковых мужиков оказались такие же одинаковые человекоподобные существа в светло-пыльных одеждах, с капюшонами на головах, скрывающими невероятную черноту, которая засасывала весь свет рядом с ней… Или Хозяйка улыбалась, предвкушая славную битву.

Геша сделала полшага назад, но остановилась, замялась, потому как на месте того, угаданного, стоял Руга. Ее Руга. Настоящий. Живой. Он шатался, трясся, смотрел перед собой мутно, отрешенно. В какой-то момент слабые его ноги не выдержали, подогнулись. И Геша широко шагнула, подхватила Ругу, прижала к себе сильно и отчаянно – руки ее напряглись, затряслись тоже. Они медленно опустились на пол, прямо на белую костяную пыль, уже не боясь быть в ней.

– Как… ты тут… оказалась? Как нашла?.. – Руга говорил еле слышно, даже Геше пришлось наклониться, чтобы уловить его слова. Он щурился, словно до этого долгое время был упрятан в темнице, и хватался за руки, за плечи, за шею Геши так, будто не верил, будто боялся, что она не настоящая, видение, что пришло его обнадежить, а не спасти.

– А как же иначе? – всхлипнула Геша, проведя по всклокоченным волосам Руги. – Мы же одно целое. Ты мой муж, и без тебя я лишь бесполезная половинка зернышка.

Они смотрели друг на друга и совсем забыли о Хозяйке Костяной горы, которая с каждым словом кривилась все больше, содрогалась, закатывала глаза и всячески показывала свое недовольство.

– Ох, какие же вы отвратительные, сил нет, – закашлялась Хозяйка. – Из меня чуть пища не вылезла. Да и деваться вам все равно некуда. Отправлюсь-ка я за новым мастером, не таким неблагодарным и не обремененным молодухой, что врывается в чужие дома. А вы, мальчики, избавьтесь от гостей. Нет мочи смотреть на их нежности.

Геша резко повернула голову. Хозяйки уже не было, лишь ее презрительное фырканье прилетело откуда-то. Меча возле кресла тоже не оказалось. Потёмки разом подняли руки, в которых из темноты соткались по короткому мечу – черные, они, казалось, поглощали все живое, что было рядом. Даже взгляд. Даже вздох.

Руга, словно сонный жук, стал копошиться, пытаясь встать. Геша отпустила его, поднялась, закрывая руками мужа. Взгляд ее метался из стороны в сторону, поверху, по каждому Потёмку, что приближался, угрожая забрать то, ради чего она сюда пришла.

Меча нет. Биться руками с тенями нет смысла. Геша подхватила приподнявшегося Ругу под руки и легко потащила к тому самому столбу, где он недавно вырезал, творил красоту для Хозяйки Костяной горы.

Возле основания столба лежал ножичек, который каким-то чудом Хозяйка просмотрела и не забрала. Геша резко опустила охнувшего Ругу, кинула ему мешок, что до сих пор висел за плечом, торопливо проговорила:

– Достань железный шар с травами, пропитанными маслом, разожги их огнивом, быстрей!

Она схватила резак и, воинственно расставив ноги, собралась обороняться.

Потёмки налетели на Гешу разом, все вместе. Со всех сторон на нее сыпались удары черных мечей, мелькание которых редко было заметно. Но она каким-то немыслимым образом видела, предугадывала и тем самым, почти детским, ножичком отражала удары. Била ногами по пылевым одеждам, отчего Потёмки скручивались, но тут же выпрямлялись, напирали с новой силой.

Геша билась, что разъяренная медведица. Рычала громко и гневно, ругалась и подначивала. И она потихоньку начала оттеснять Потёмок от Руги, который торопливо стучал камнем о кремень, иногда посматривал на Гешу и предупреждал о темноте позади. Но она упустила… упустила, просмотрела черный росчерк меча за промелькнувшим таким же. Рубаха на ее животе разошлась от дурной остроты. Геша согнулась, прикрывая рану, закрывая уязвимость.

– Нет! – пронзительно вскрикнул Руга и резко ударил кремнем. Искра упала на травы, заалела, озаряя уютным домашним светом все, что попадалось на пути. Держа в руках ручку светила, Руга подскочил, словно выпил отвара зверобоя.

Все замерло. На мгновение, на частичку времени Потёмки застыли, будто ждали, следили за происходящим. Вероятно, после их раны человек должен или сразу упасть замертво, или растаять, испариться, стать неприкаянной душой.

Но с Гешей ничего этого не происходило. Со стороны Потёмок послышалось удивленно-недовольное шипение. Тут, прихрамывая, поспешил Руга, светило в его руке озарило Гешу. Теперь Потёмки зашипели зло и отчаянно, словно у них отобрали игрушку. Руга даже не обратил внимание на них, даже не глянул, что с появлением света, Потёмки не решались ступить в спасительное для людей сияние. Руга смотрел только на Гешу, на ее прикрывающие живот руки, что от огня стали живого, истинного цвета, а рана на животе… Геша расслабила ладони, отвела их в сторону: вместо раны только порванная рубаха, да под ней дымящаяся дубовая кожа.

– Это что за волшба? – пораженно спросил Руга.

Потёмки подбирались ближе, досадливо шипели от боли и отступали. И так вновь и вновь.

– Ведьмовская защита, – усмехнулась Геша и выпрямилась. – Жжется, но терпимо. Они боятся света. Но трав надолго не хватит. Нужно уходить.

– Ход, через который ты пришла, пропал, – посетовал Руга.

– Беда, – Геша отбила ниточку темноты, в которую превратился меч, брошенный одним из Потёмок. – В мешке есть вода…

– Понял, – Руга протянул светило Геше и полез в мешок.

Достав мехи, он опустился к полу, налил воду на пыльную поверхность, которая вмиг впитала большую часть. Подлили еще. И теперь вода тоненькой струйкой потекла в сторону, но опять же, недолго, и снова впиталась в пыль, сделав ее уже не бледной, а железно-серой.

– Идем, – Геша схватила Ругу за руку и потащила в противоположную сторону от ручейка.

Стена круглой комнаты там была пустой. Руга выругался, Геша нервно хихикнув шикнула на него. Потёмки не отставали и все пытались добраться сквозь кругляшек света, что с каждым мгновением становился все меньше.

– Может?.. – начала было Геша отступая.

– Подожди, – перехватил Руга ее, задержал. Геша послушно встала, даже не спросив, не усомнившись.

Он подошел к стене и стал постукивать по ней костяшками пальцев. Полный звук, полный, пустой, полный. Руга вернулся к пустому, простучал там еще раз, улыбнулся.

– Молоток? – вопросительно повернулся к Геше. И она и правда достала молоток из мешка, словно он там и должен был быть. Руга восторженно глянул на Гешу: – Моя ж ты премудрая.

Вначале слабенько, и со временем все больше прикладывая сил, Руга стучал по стене. Взвилась пыль, навалилась на свет, на живой огонь, притушила его, отчего Потёмки радостно зашипели – и чего это они разговорились? – навалились вновь, приблизились. Даже дотянулись до Геши, сорвали шапку с головы, задели теневым мечом еще и спину – она злобно ругнулась и, развернувшись, впечатала ногу какой-то из теней в живот.

– Ох, держись, дорогая, – стуча все быстрее и нетерпеливее, проговорил Руга.

Появилась маленькая дырочка. Потом побольше, пошире, и оттуда как будто подул легкий, еле чувствующийся ветерок.

– Есть!

Руга стал руками отламывать, отдирать стену, расширяя лаз. Костяная стена поддавалась с трудом, но все же получилось расковырять проход.

Согнувшись, Руга пролез вперед – не утащили, уже хорошо. Геша быстренько ринулась следом, придерживая светило чуть позади, чтобы Потёмки вновь не напали.

Они долгое время двигались вперед. Коридор становился темнее. Прошло то самое хоть и холодное, но мягкое сияние костяных стен, что было в начале. Геша бежала за Ругой, который спотыкался, петлял, отчего иногда ударялся о стены хода. Казалось, пространство смыкалось. Руга все чаще и прерывистей дышал, Геша торопливо наступала ему на голые пятки. Позади слышалось недовольное и болючее шипение, когда Потёмки подступали ближе и упирались в свет огненного шара, становящегося слабее, не выдерживая темноты, что теснила и набирала силы.

Руга споткнулся, упал. Геша молча и легко, словно ребенка, подняла его. Закинула руку к себе на плечи, перехватила его исхудавшее тело, отвела светило подальше за спину, где беззвучно следовали тени в бесцветных одеждах. Боком, неудобно они так продвигались вперед. Недостаточно быстро, недостаточно ловко, недостаточно…

– Может?.. – начал было Руга, но Геша его даже недослушала, оборвала, будто знала, что именно он решил предложить.

– Нет, передвигай ногами, борись, – голос ее был тверд, суров, как и взгляд, направленный прямо. – Не для этого я проделала такой путь, чтобы бросить тебя, бросить тут… все. Нет.

Она тряхнула головой, волосы, что всегда прятались под шапкой, упали на глаза, но это не помешало Геше не шагнуть в пропасть, что внезапно появилась на их пути.

Они замерли на краю выступа. Вокруг была кромешная тьма, непробиваемая, глубокая настолько, что даже носа собственного не видать. Светило догорало, доживало свои последние мгновения, делилось сколько могло защитой.

– Сможешь стоять?

– Угу.

Геша отпустила Ругу и достала из-за пояса ножичек, приготовившись сражаться. Света вокруг шара осталось ничтожно мало, перед ними темнота сгущалась, позади них была бездонная пропасть. Геша опять затрясла головой, пытаясь избавиться от перекрывающих взор волос, но они все не убирались: ветер со спины возвращал их обратно.

Геша замерла.

Она недоверчиво нахмурилась. Подняв руку, подвигала раскрытой ладонью, словно пыталась поймать паутинку.

– Ветер, – проговорила она. – Тут есть ветер.

Руга молчал, не отрывая взгляда от мрачноты, что загустевала болотом и приближалась, наваливалась на всполохи света, что… становились ярче. И шли из-за спины.

Геша беспечно обернулась, будто чувствовала, знала, что больше опасность им не грозит. Руга же вначале проследил за тем, как темнота отступила с недовольным ворчанием, а потом и сам обернулся.

Занимался рассвет. Слабое, полузимнее, но смелое солнце вставало медленно, но верно из-за бескрайней шири, что простиралась перед Гешей. Она улыбалась, смотрела на этот свет, и сама сияла так, словно закаленная, прошедшая тяжелый путь ковки, сталь.

Руга же смотрел на Гешу, смотрел внимательно и с любовью. В его глазах светилось восхищение и детский восторг: так ребенок взирает на своих родителей, боготворит их, превозносит, видит их всемогущими и сильными, стойкими и бесстрашными.

Геша взглянула на Ругу и весело проговорила:

– А я опять тебя нашла. Никак тебе не избавиться от меня.

– И не собирался, – улыбнувшись ответил он.

*

Геша приволокла Ругу к избе Цаны на исходе пятого дня грудня[1]. Цана подлатала его, опоила сон-травой, заставила отлежаться, обновиться, и только после этого Геша и Руга засобирались обратно в город.

Геша не переоделась в девку, сказала, что так будет безопасней ехать. И Руга даже не спорил с ней, даже поперек ничего не сказал.

– Да он в рот тебе смотрит, ловит каждое твое слово, – хохотнула Цана, заметив это. – Что ты там с ним сделала? Заворожила?

– Просто спасла, – пожала плечами Геша. – Спасла от смерти.

– Да по ходу не только от нее, но и от слепоты, – хмыкнула Цана.

– Цана, благодарю тебя за все, – тихо проговорила Геша. – Мой долг перед тобой вырос многократно.

– Ой, будет тебе.

– Если надумаешь перебраться в город, знай, мы тебя поддержим, поможем тебе, – Геша перехватила руки Цаны в свои ладони и сжала, и прижала к сердцу, словно хотела этим заверить истинность своих слов.

– Да что я там забыла, – улыбнулась Цана и глянула на спящего Ругу. Грусть была в ее улыбке, а в глазах тоска. – Да и кому я там нужна.

– Мне, – мигом ответила Геша. – И людям ты можешь подсоблять. Наведывайся в гости, если что.

– Хорошо, – Цана склонила голову.

*

Потом уже, когда дорога была позади; когда разбойники, что встретились по пути, были огорошены мастерством и бесстрашием двух богатырей; когда родная изба была прибрана и в печи горел оживляющий, спасительный, такой долгожданный огонь – Руга наконец спросил:

– Как ты узнала, что это точно я? Как поняла?

– Сердце, – Геша дотронулась до груди Руги, – я услышала, как сильно и волнительно забилось твое сердце.

Удивительно, какой Геша стала мягкой, послушной и ластящейся рядом с мужем. Уже не ругалась, не рыкала на мужиков, не расправляла плечи, а даже чуть сутулилась, словно старалась рядом с Ругой стать меньше, чтобы затеряться в его объятиях.

– Услышала? – благоговейно проговорил он. – А я так разволновался в этот момент, что вот, ты пройдешь и все, не увижу тебя больше, не услышу твой смех и звон твоего молотка по железу. Так хотелось закричать и протянуть руки к тебе, но… я не мог ничем пошевелить. Но сердце не обманешь, не заколдуешь. Сердце всегда будет чуять правду, хоть и не сможет словами сказать этого.

[1] Ноябрь.