Хоу И, Император, Десять солнц и мальчик с персиковым мечом

Глава 1

В то лето над Великой Китайской равниной стояли настолько жаркие дни, что даже вороны падали с неба замертво, не долетая до спасительной рощи. Их маленькие чёрные сердца не выдерживали духоты, и птицы камнем рушились в пыль, где их тут же подбирали тощие деревенские коты-кабыздохи. Коты дрались за каждую тушку с такой яростью, словно это был не ворон, а кусок жирной свинины, и шерсть на их спинах то и дело вставала дыбом от злобы и голода.

На рисовых же полях вода нагревалась к полудню так, что если опустить палец, казалось, будто суёшь его в почти закипевший чайник.

Крестьяне, посовещавшись на сходе у старого колодца под раскидистой ивой, которая одна ещё держала листву, решили в такие дни выходить на работу только на рассвете и в сумерках. В самый солнцепёк они прятались по домам, занавешивая окна мокрыми тряпками, и лежали на циновках, обмахиваясь пальмовыми опахалами да слушая, как потрескивают от зноя соломенные крыши.

В деревне под названием Паньцзячжуан, что лепилась к подножию холма, поросшего корявыми хурмовыми деревьями, жил мальчик. Звали его Хоу Эр. «Эр», потому что был он вторым сыном в семье, а «Хоу»… что ж, никто и не помнил уже, когда его дед получил это звучное имя, означающее «правитель» или «князь». Кости деда давно истлели на кладбище за околицей, имя перешло к отцу, а потом и к нему, ко Второму, что, признаться, звучало почти насмешкой: какой же он "князь", если ходит в штанах, заплатанных на заднице такой толстой иглой, что стежки похожи на след от тележного колеса, проехавшего по осенней грязи?..

В тот день, о котором пойдет речь, Хоу Эр проснулся от духоты. Солнце ещё не взошло, но воздух уже был тяжелым и липким, как патока, и даже мухи, обычно навязчивые, сидели неподвижно на потолочных балках, словно приклеенные. Мальчик поворочался на циновке, попробовал посчитать их, сбился и плюнул. Тоска и жара гнали его прочь из фанзы, где пахло кислой капустой, мышами и застоявшимся духом.

Он спешно собрался, выскользнул за ворота и побрёл вверх по тропинке, туда, где старые плодовые деревья раскинули свои узловатые ветви. Листья на них обвисли, как старые тряпки, и сквозь эту редкую тень пробивались первые утренние лучи, ещё не такие кусачие, как днём.

Он нашел свое любимое дерево — самое причудливое, с дуплом у корней, где он прятал деревянный меч, вырезанный старшим братом из доски от импортного ящика.

Меч был, признаться, несуразный и щербатый, с зазубринами по краям, но, когда Хоу Эр брал его в руки, тот превращался в драгоценный клинок из метеоритного железа, упавшего с неба в незапамятные времена, с лезвием, которое могло разрезать даже камень! Не говоря уже о какой-то там драконьей чешуе или панцире небесной черепахи... Тиская рукоять, нагретую его ладонью, мальчик сноровисто вскарабкался на толстый сук, откуда было удобно смотреть на мир, и замер в ожидании рассвета.

С востока, из-за сизых гор, которые местные старики называли Вратами Дракона, потянуло сначала слабым светом, потом он разгорался всё сильнее, и вот на край неба выкатилось Солнце.

А за ним, во дела, второе!

Потом и третье, четвертое, пятое, — они лезли друг на друга, толкались, словно поросята подле одного корыта, и скоро весь-весь небесный свод заполыхал десятком огненных шаров.

Десять большущих раскалённых медных тазов, полных жидкого слепящего огня, выкатились туда и устроили там бешеную пляску! Они налезали друг на друга, и от их возни по земле шли такие жгучие волны, что трава у дороги сворачивалась в ломкие трубочки, а кузнечики, сойдя с ума, начинали стрекотать уже не песню, а сплошной надрывный визг, похожий на скрип несмазанной телеги, которую тащат в гору.

Внизу же, в деревне, захлопали двери и заскрипели засовы. Взрослые, выглянув на улицу и смекнув, что случилось, попрятались по самым неприметным углам. Один Хоу Эр остался на дереве, вцепившись в свой меч и глядя на небо широко раскрытыми глазами.

А на небе тем временем творилось бес знает что...

За несколько дней до этого, в чертогах Нефритового дворца, в зале Высшей Гармонии, где стены были выложены пластинами из цельного жадеита, а пол устлан ватой, сотканной из утренних туманов, десятеро братьев-солнц уговорили свою мать отпустить их погулять всем вместе. Богиня Сихэ была женщина добрая, но довольно слабохарактерная. Она слишком любила своих непоседливых детей и не умела им отказывать. Особенно старался Восьмой — мал ростом среди братьев, но голосист и вертляв, как ящерица, что бегает по нагретым камням. Он носился по Восточному дворцу, где они томились в ожидании и очереди, дергал братьев за пламенные локоны и кричал тонким голоском:

— Чего мы ждём? А вдруг мы состаримся? Или нас забудут? Отец и не вспомнит даже, сколько нас должно быть, он только свои безделушки считает да наложницам в глаза заглядывает! Давайте выйдем все разом! Устроим гонки, братцы! Кто первый домчит до западных гор, того мать будет любить больше всех!

Старший, Да-гэ, солидный и грузный, с пунцовым лицом и важной осанкой, ворчал, что нельзя нарушать заведенный порядок и нужно выходить по одному, но голос его тонул в общем гаме, как камень в болоте. Второй брат был с ним согласен. Третий же, толстяк и соня, с вечно прикрытыми глазами, лениво поддерживал Восьмого, потому что в гурьбе, как он верил, можно было дремать, пока другие толкаются. Четвертый, трусоватый, все время оглядывался на двери, боялся ослушаться, но ещё больше страшился, что его назовут маменькиным сынком. Пятый, хвастун, то и дело подпрыгивал и кричал, что он самый быстрый и всех обгонит, и даже задирал свою огненную голову так высоко, что чуть не прожег потолок.

Шестой же, любопытный, всё норовил заглянуть в щели дворцовых стен, чтобы увидеть, что там, за горизонтом, и периодически вытягивал шею, как гусь. Седьмой, танцор, кружился на месте и приговаривал, что, мол, в гонках главное — красота движений, а не скорость!

Восьмой в это время уже предвкушал веселье и показывал всем язык, длинный и огненный. Девятый, глуповатый, с пустым лицом и неизменно открытым ртом, просто не понимал, о чем спор, и кивал всем подряд, чтобы не переспрашивать. А Десятый, самый младший и махонький, жался в углу за колонной, обхватив себя руками, и боялся даже пикнуть, только смотрел на братьев большими испуганными глазами, в которых отражалось окружающее пламя.

И они уговорили мать.

Сихэ вздыхала, качала головой, теребила край своего облачного платья, расшитого жемчугом, но в конце концов махнула рукой и велела запрягать для всех.

И вот в это утро, когда Хоу Эр сидел на привычном дереве, в небо взмыли все десять золотых колесниц! Упряжь звенела на все лады, тысяча бубенцов на сбруе гремела так, что в ушах закладывало, кони, испуганные таким количеством седоков, ревели и неслись вскачь, выдыхая клубы пара, который тут же испарялся в раскаленном воздухе, а Солнца, посмеиваясь и толкаясь, высыпались на небесный свод.

Сначала им было ох как весело! Они ныряли в остатки облаков, которые таяли от их жара с тихим шипением, распугивали птиц — тех немногих, что ещё осмеливались подняться в небо. Птицы с криками разлетались в стороны, и многие попросту гибли, не выдерживая божественного внимания.

Солнца же грели спины друг другу, играли в салки. Восьмое носилось быстрее всех, визжало от восторга и показывало физиономии отставшим. Пятое пыталось его обогнать и надувалось от гордости, когда это удавалось. Седьмое кружилось волчком, разбрасывая вокруг себя снопы искр, которые падали вниз и зажигали жухлую траву. Толстое Третье плюхнулось на облако, но облако мгновенно испарилось с громким "п-щ-щ", и оно шлепнулось прямо на спину Шестому, отчего оба кубарем покатились по небу, неудержимо хохоча и ругаясь. Все гоготали, даже хмурый Старший позволил себе мельком улыбнуться краем огненного рта.

Но очень скоро земля внизу застонала. Реки начали мелеть на глазах, обнажая илистое дно с задыхающейся рыбой, которая била хвостами по грязи, словно прося пощады, и тут же запекалась. Леса затрещали, и в них то тут, то там вспыхивали пожары, и дым от них поднимался до самых небес, но те были так раскалены, что дым рассеивался, не успевая собраться в благодатные облака. Люди прятались в пещеры и погреба, зарывались в землю, моля о пощаде всех спасителей, каких знали, и проклиная наглых светил. А братцы даже не замечали этого, им было слишком радостно!

В это же время в Нефритовом дворце Император, повелитель всего сущего, грузный и празднолюбивый, который любил лишь молодое шаосинское вино, песни наложниц и новые драгоценные лалы, вышел на балкон подышать утренней прохладой. Он оперся своими пухлыми руками о перила, которые были вырезаны в виде играющих с жемчужинами драконов, и вдруг почувствовал, что ладони его начинают прилипать, а от яшмы идёт сладковатый запах плавящегося камня и тонкий, едва слышный звон... Он посмотрел на перила — в том месте, где он стоял, остались глубокие вмятины от пальцев, словно он мял мягкую глину, а резные морды чудищ оплыли и потеряли форму.

Император почернел, тройной подбородок его затрясся, маленькие глазки налились кровью. Внезапно Он заорал так, что с карнизов посыпалась крошка, а наложницы в соседних покоях попадали в обморок:

— Кто позволил этим охламонам выйти всем сразу?! Мои новые перила! Лучшие мастера двора Шунь три столетия их вырезали! Позвать стрелка, да поскорее! Пусть усмирит их всех, чтобы неповадно было портить казённые чертоги!

Придворные саны, стоявшие на почтительном расстоянии, затряслись от страха и мигом бросились исполнять приказ, подметая полы своих изумрудных халатов. Никто не посмел напомнить Императору, что речь идёт о его собственных сыновьях. Да и зачем напоминать? Детей у него было много — эти пропадут, другие народятся. Небеса всяко не обеднеют.

А в это время одно из солнц, резвое Восьмое, отделилось от общей кучи и, кувыркаясь, полетело вниз, прямо к холму с хурмой. Оно оказалось совсем близко, так что Хоу Эр разглядел его лицо: круглое, дерзкое, с узкими прорезями глаз и неприятным самодовольным ртом, из которого вырывались языки неукротимого пламени. Зной от него был таким, что кожа на лице мальчика начала стягиваться и зудеть, а волосы затрещали и запахли палёным!

— Эй, маленький человечишка! — резануло Солнце тонким дребезжащим голосом. — Чегой-то ты там сидишь, как муравей на былинке? Спрячься, а не то я подпалю тебе пятки и съем их с солью!

И оно дунуло вниз. Хоу Эр почувствовал, как оставшиеся волосы на голове начинают сворачиваться. Это было больно и обидно до слёз. Он спрятал лицо в плечо и зажмурился, сжимая в руке свой бесполезный персиковый огрызок.

И в этот миг откуда-то издалека, из самого центра раскаленного неба, где температура была такой, что воздух кипел и пузырился, словно вода в котле, донесся могучий шаг. Этот шаг был подобен удару колокола, но такого низкого тона, что от него заныло в груди, заколотило в ушах, а в деревне попадали с полок глиняные миски и плошки.

Это снизошёл Он. Стрелок! Великий Хоу И, чьё имя носил весь их род, спустился с Небес, чтобы исполнить приказ самого Императора.

Хоу И был огроменный. Его плечи заслонили весь свет, хотя солнц было много, и тень от него упала на землю — прохладная, долгожданная тень, под которой даже трава, казалось, вздохнула с облегчением. На нём был панцирь из серебристых лакированных пластин, каждая пластина размером с добрую лодку, и на груди доспеха была выбита морда зверя с раскрытой пастью, из которой, казалось, доносился беззвучный рёв, сотрясающий мироздание.

В руках он держал лук, сделанный из рога небесного дракона, убитого им самим много веков назад в битве на краю вселенной. Рог этот был угольно-чёрным, как ночь, и блестел, как полированная сталь. Тетива была натянута так туго, что воздух вокруг неё пел, как миллион комаров, и звон этот разносился на тысячи ли, проникая в самые глухие уголки земли. За спиной у стрелка висел колчан, полный стрел с белыми перьями из хвоста той самой птицы, что живет на краю света и смеётся человеческим голосом, предвещая великие перемены. Снаряды были длиной с телеграфный столб, и наконечники их сверкали так, что на них больно было смотреть даже сквозь плотно зажмуренные веки — они впивались в глаза подобно иглам.

Хоу И встал на вершине горы Куньлунь, самой высокой горы в мире, и гора прогнулась под его статью, и с её склонов посыпались валуны, величиной с деревенские дома, и покатились вниз, сметая всё на своем пути и поднимая тучи каменной муки.

— Вы, шайка-лейка бессовестных шалопаев! — пророкотал Хоу И, и голос прокатился по небу, заглушая даже грохот солнечной возни и гул его собственной тетивы. — По приказу Его Величества вы будете наказаны! Немедля возвращайтесь во дворец, или я пущу в ход силу!

Солнца сначала перепугались и сбились в кучу, как цыплята, когда над ними появляется силуэт коршуна. Даже Восьмое перестало вертеться и притихло, спрятавшись в роще. Но потом они выглянули и увидели, что стрелок стоит далеко-далеко, на самой вершине горы Куньлунь, а их много, и они большие и горячие. И они вдруг расхрабрились!

— А что ты нам сделаешь? — пискнуло Восьмое Солнце, высовываясь и кривляясь, показывая предлинный язык. — Попробуй-ка вообще попади в нас! Мы горячие, твои стрелы сгорят, не долетев!

— Да, да! — загомонили остальные, набираясь смелости. — Мы испепелим твой лук! Мы сожжём тебе бороду! Ты у нас лысым станешь, как коленка!

И они снова пустились в пляс, разбрасывая вокруг себя снопики искр, но уже не так уверенно, то и дело поглядывая на стрелка. Одна такая искра упала прямо в хурмовую рощу, и ветка рядом с Хоу Эром затлела, задымив едким жёлтым дымом. Мальчик отодвинулся, сбивая огонь ладонью, обжёгся, но стерпел, только очередные горькие слёзы навернулись на глаза.

Хоу И нахмурился. Кажется, его вынуждают. Брови его сдвинулись, и между ними пролегла глубокая морщина, похожая на русло древней реки. Он не любил, когда с ним спорили, и уж тем более не терпел, когда ему грозили. Медленно, с достоинством, приличествующим герою, спасавшему мир уже не раз, он достал из колчана первую стрелу. Перья на ней были не просто белые — они мерцали изнутри холодным лунным светом, и от них веяло прохладой даже в этом пекле. Великан приложил стрелу к тетиве. Лук прогнулся, застонал от напряжения, и этот стон услышали даже в самых дальних странах.

В этот миг всё замерло. Правда! Даже братья-светила перестали прыгать, завороженно глядя на острие, направленное в небо. Восьмое, которое только что кривлялось, вдруг почувствовало, что эта стрела предназначена именно ему, и шар его затрясся мелкой дрожью, и свет его потускнел от страха.

Хоу Эр же, сидя на своем суку, затаил дыхание. Он чувствовал в руках тяжесть деревянного меча, но понимал, что настоящая сила — там, в руках великого предка. Мощь, перед которой десять озорников – ничто, так, раз плюнуть!

Раздался хлопок. Тетива щелкнула так, что в деревне у всех собак заложило уши, и они завыли. Стрела взвилась в небо, прочертив длинную ртутную линию, которая осталась висеть в воздухе, как след от падающей кометы. Она летела прямо в сердце того самого наглого Восьмого.

Восьмое взвизгнуло тонко и жалобно, как цикада, угодившая в муравейник, попыталось увернуться, метнулось в сторону, но стрела, словно живая, повернула за ним и пронзила его насквозь! Прошёл звук, похожий на удар в огромный, подвешенный между небом и землей, тысячепудовый медный гонг. Солнце вспыхнуло ярче прежнего, разбрызгивая во все стороны снопы золотисто-охристой крови, которая тут же превращалась в миллионы огоньков, и, кувыркаясь, покатилось вниз по склону.

Оно упало где-то за горизонтом, за фиолетовыми горами, которые, как известно, называют Хуаншань. Хоу Эр увидел, как взметнулось там облако пепла, закрывшее полнеба, и как от этого удара содрогнулась земля. Наверное, в деревенских хлевах заметался скот. А над тем местом, где только что кувыркалось Солнце, повисло сероватое пятно, из которого посыпались во все стороны радужные искры: то была первородная космическая крупа, из которой потом появляются новые звёзды и формируются метеориты.

Оставшиеся девятеро закричали от дикого ужаса и бросились врассыпную.

Они метались по небу, натыкаясь друг на друга, как слепые кутята, и пытались спрятаться. Но куда им было скрыться от несравненного стрелка, чей взгляд проникал сквозь туман и облака, сквозь горы и леса?

Хоу И, не дрогнув, достал вторую стрелу. Солнце, толстое и нерасторопное, что всегда хотело спать, попыталось уползти на запад, прижимаясь к самому горизонту, но белопёрая смерть настигла его, когда оно уже почти укрылось за краем земли. Прозвучал треск, и ещё один ослепительный шар рухнул в море Восточное, подняв тучу пара, которая долго потом висела над водой молочным облаком, отчего моряки впоследствии гадали, откуда взялся туман в такой ясный день, и боялись выходить на промысел.

Третий выстрел сразил светило, которое пыталось зарыться в песок Великой пустыни Гоби. Оно брызнуло, и песок вокруг него остеклился, превращаясь в зеленоватое зеркало, и до сих пор, говорят, в пустыне находят те места, где стекло блестит на свету и режет ноги верблюдам, и кочевники обходят их стороной, шепча молитвы.

Четвертое, трусливое, спряталось за вершину священной горы Тайшань, но стрела по-хитрому обогнула гору и вонзилась ему прямо в спину. Гора Тайшань с тех пор стала красноватой на закате. Считается, это кровь Солнца окрашивает камни, и паломники, поднимающиеся к храму и видящие это явление, складывают ладони и произносят клятвы Бодхисатвам и Буддам, а монахи собирают красноватую взвесь как священную.

Пятое, хвастун, закричало: «Я самое быстрое, меня не догнать!» — и рвануло прямо вверх, пытаясь улететь выше седьмого неба, но стрела достала его и там, на самой границе мироздания, где даже звёзды уже не растут.

Шестое, любопытное, высунулось из-за края неба посмотреть, куда падают братья, чтобы сориентироваться, и получило свою стрелу, даже не успев ничего разглядеть.

Седьмое же, танцор, закружилось так быстро, что вокруг него образовался золотой вихрь, однако смерть вошла в центр вихря, и танец прекратился навсегда, только дымы ещё долго кружились на месте гибели. Девятое же запуталось в собственных лучах, заметалось и рухнуло само, даже стрелы не понадобилось, просто от страха и глупости упало оно в болота, которые с тех пор стали зловонными и невероятно горячими.

Хоу Эр считал попадания, загибая пальцы на руке. Одно за другим падали Солнца! Небо темнело прямо на глазах. С каждым падением становилось легче дышать. Ветер, который целый месяц был родственен дыханию печи, вдруг стал свежим и влажным, и в нём запахло не горелой трухой, а живой землей и водой, и даже отдалённой грозой. Может, то владычица Сихэ прознала про гибель своих детей и собиралась разразиться обильными слезами? Тем не менее, листья на хурме затрепетали, воскресая, и по ним пробежала дрожь, словно дерево просыпалось после долгого обморока.

Осталось всего два сорванца. Старшее, Да-гэ, и маленькое Десятое, которое все время жалось к краю. Старшее, поняв, что сейчас его очередь, выпрямилось, набрало воздуха, сколько могло, и закричало голосом, в котором слышалась многовековая власть и отчаяние:

— Стреляй, если посмеешь! Я есмь Первородное! Без меня мир погрузится во тьму! Мать проклянет тебя! Отец сошлёт в преисподнюю, в восемнадцатый круг ада к Яньло-вану!

Хоу И на миг заколебался.

Но лишь на миг, ибо великана было не так просто запугать! Он уже хотел в очередной раз натянуть чудо-лук, но тут маленькое Десятое, дрожа всем своим огненным тельцем, вылетело вперёд и заслонило собой Старшего. Оно было такое хрупкое и при этом такое храброе в сей миг.

— Не тронь его! — закричало оно молодым, звенящим голоском, в котором слышались слёзы, мгновенно испарявшиеся на его пухлых щеках. — Стреляй в меня! Я маленькое, от меня мало толку, я только и делаю, что грею макушки самых высоких гор, да и то едва-едва, а вот без Старшего будет холодно и непроглядно, и всё-всё замерзнет! Стреляй в меня, братоубийца!

Хоу И нахмурился ещё сильнее. Он не ожидал такой смелости от самого младшего. Рука его дрогнула, и впервые за многие века в душе его шевельнулось что-то похожее на сомнение и уважение. Но долг есть долг. Палач поднял лук.

И тут раненое Восьмое, которое, как все думали, упало первым и лежало где-то за горами совсем мёртвое, вдруг приподнялось из-за края земли и слабым, угасающим голосом, в котором клокотала золотая кровь, крикнуло:

— Бегите! Прячьтесь! Он не успокоится, пока не перебьет всех! Я притворился свиньей, чтобы съесть тигра, но этот тигр оказался сильнее!

Оказывается, оно было только ранено, но не убито. Оно лежало там, за горизонтом, истекая переливающейся цитриновой эссенцией, которая расползалась по земле и превращалась в россыпи жёлтого песка, но нашло в себе волю предупредить любимых братьев и дать им шанс, переманивая внимание стрелка на себя.

Хоу И, услышав этот крик, послушно повернулся на голос, и на лице его мелькнуло уважение к хитрости этого малыша.

В этот же миг Старшее схватило Десятого за руку и рвануло прочь, в самую глубь неба, туда, где даже стрелы не достают, в чёрную бездну, где живут только хлад и вечность. А раненое Восьмое, чудом собрав последние силы, резво скакнуло влево и упало за древние горы, истекая жар-кровью и плавя камни, и спряталось там, чтобы зализывать раны.

Хоу И понял, что слишком погрузился в размышления и замешкался, упустив момент. Он оглядел небо — пусто! Великан показательно выругался и опустил лук. Он посмотрел за горизонт, там пряталось уцелевшее... Три брата осталось.

И подумал он, что, пожалуй, это и к лучшему. Одному суждено будет ходить по небу днём, освещая землю и даруя жизнь. Другому — ночью, превратившись в луну, чтобы давать людям хоть немного света во тьме, утешая их сны. А третье светило пусть остается в запасе, на всякий случай, спрятанное за краем мира, чтобы, если что-то случится с первыми двумя, оно могло заменить их. Так и земля не сгорит, и темень вечная не наступит, и порядок будет соблюден. Он сбился со счета в пылу битвы, но теперь, оглядевшись, понял: достаточно. Он сунул стрелу обратно в колчан, повернулся и, не сказав больше ни слова, ушёл в свой небесный дворец с киноварными стенами, растворяясь в потемневшей синеве, и только крик тетивы ещё долго висел в воздухе, затихая постепенно, как отдаляющийся комариный писк.

А оставшиеся Солнца — Старшее, маленькое Десятое и раненое Восьмое — затаились, дрожа от страха.

И наступил вечер. Настоящий, праздничный, долгожданный вечер с влажным ветерком, с первыми за долгие месяцы каплями росы на траве, с криками проснувшихся пташек, которые никак не могли поверить своему счастью и оглашали окрестности радостным гомоном.

Хоу Эр сидел на дереве, тяжело дыша. Он всё рассмотрел! Он видел, как великий пращур стрелял, как падали нарушители, как маленькое Десятое заслонило собой Старшего, как раненое Восьмое крикнуло, спасая братьев, притворившись свиньей, чтобы съесть тигра. Он чувствовал себя причастным к легендарному событию. Грудь его распирала гордость. Ведь он, маленький Второй Хоу, потомок великого рода, сидел здесь и был свидетелем битвы, которую не увидят и раз в тысячу лет!

Он представил, как спустится в деревню и расскажет всем. Как взрослые будут слушать разинув рты в зависти и удивлении, как мать навсегда перестанет ругать его за разодранные одежды, как отец погладит по голове и скажет вдруг: «Молодец, сынок, настоящий потомок славного Хоу И». Он, признаться честно, уже смаковал эти слова в своей голове.

Мальчуган ловко спрыгнул с дерева, чтобы бежать вниз, к людям. Но, приземлившись, он поскользнулся на чём-то мягком и круглом и едва не упал, взмахнув руками.

Он посмотрел под ноги. Внизу, среди чахлых травинок и прошлогодних листьев, валялась сбитая им хурма. Она треснула при падении, и из разлома сочился липкий сладкий сок, на который тут же слетелись пёстрые осы, кружа над ней с угрожающим жужжанием, и муравьи, которые уже тащили сладкие крошки в свои подземные дворцы, выстроившись длинной цепочкой. Хурма была совсем зелёная, твёрдая, как камень, и от удара о землю одна её половина превратилась в бурую кашицу, смешанную с…

— Ах ты паршивец, белоглазый волк! — раздался истошный крик, от которого даже осы вздрогнули и на миг замерли в воздухе.

Из-за кустов, раздвигая колючки голыми жилистыми руками, не обращая внимания на царапины, вылезала старуха Чжан, чей огород примыкал к роще.

Глаза её горели праведным гневом, в руке она сжимала палку, которой обычно загоняла гусей, и деревяшка эта, казалось, тоже дрожала от ярости. Лицо воительницы, похожее на печёное яблоко, было перекошено.

— Я столько растила эту хурму! — визжала она, приближаясь, и голос её поднимался всё выше и выше, срываясь на петушиные ноты. — Я её от воронья берегла, я под неё навоз возила, я её поливала водой из колодца, когда засуха была! А ты, сопляк, сбиваешь её недозрелой, чтобы что? Чтобы под ногами топтать? Я же тебя ещё прошлой осенью плодами угощала, когда ты мимо проходил! Вот мне твоя благодарность?

Хоу Эр попятился, спрятал меч за спину, хотя тот был уже бесполезен. Против таких-то сил…

— Я не нарочно, старшая Чжан! — залепетал он, пятясь к кустам, и голос его вздрагивал. — Я это, как его... "Дибагэ Тайян"!.. Там Восьмое Солнце пряталось, я его...

— Кого? — опешила старуха, на миг остановившись, и жёрдочка в её руке замерла. — Ты в своем уме, паршивец? Глянь, вон оно, за гору садится, целое и невредимое! Вон, видишь, красное, как мой глиняный горшок? Одно! Вечером одно, утром одно! Всегда одно! Какое там Восьмое?

Тут она заметалась взглядом по земле и увидела уже не одну, а целых три сбитых хурмы!

Одна — неспелая, раздавленная, лежала прямо у ствола, и из неё уже текла склизкая лужица. Вторая, чуть побуревшая с боку, закатилась под корни, и её облепили кучные насекомые. И третья, самая маленькая, размером с кулачок новорожденного, валялась под самым кустом и была вся в песке.

— Три штуки! — завопила огородница так, что в деревне из домов начали высовываться любопытные маковки голов. — Ба! Ты что же, целую семью моей хурмы решил перебить? Ух, я тебе покажу, как чужое добро воровать и портить!

Она бросилась на мальчика, размахивая орудием возмездия.

Хоу Эр сиганул в кусты, не чувствуя боли от колючек, которые впивались в голые ноги и руки, оставляя кровавые царапины, и помчался вниз по склону, перепрыгивая через корни и камни, скользя на тонкой траве.

В ушах свистел ветер, сердце скакало где-то в горле, а в голове крутилась одна безумная мысль: как же так?! Только что он был героем, свидетелем грандиозной битвы да потомком величайшего стрелка! А теперь вот его так позорно гоняют по всему селу...

Вскоре он выбежал на деревенскую улицу. Здесь, к сожалению, было людно.

Жители, обрадованные долгожданной прохладой, повылезали из своих прогретых фанз. Старики сидели на завалинках, покуривая длинные трубки и щурясь на закат, который разливался багрянцем и янтарём. Женщины таскали воду из колодца, громко переговариваясь и смеясь, и коромысла скрипели в такт их шагам. Мужики чинили сбрую, точили косы, латали крыши, перебрасываясь ленивыми шутками. Увидев бегущего со всех ног Хоу Эра и несущуюся за ним разъяренную бабу Чжан, они тут же оживились, побросав свои дела.

— А вот и Хоу-Хоу бежит! — засмеялся дядя Ван, кузнец, вытирая пот со лба огромной, как лопата, ладонью. В свете уходящего дня его лицо торжественно блестело — Опять, видать, подвиги совершает! Гляньте-ка, как чешет!

— Многих красавцев бабкиных покромсал, поди! — крикнул кто-то из толпы молодых парней, сидевших на бревнах, и все заржали, загоготали, заулюлюкали.

— Али, может, всех сбил? — добавил другой, и смех усилился.

— А я слышал, он сегодня с утра на небо лазил, с самим Нефритовым бессмертным чай пил из нефритовых же чашек! — крикнул третий, и уже вся улица подключилась, хлопая себя по ляжкам, вытирая слёзы и качаясь от смеха.

Смех был, конечно, достаточно добрым, даже ласковым, но для Хоу Эра он был хуже палки бабы Чжан. Он чувствовал себя полным дураком. Никто не видел знаменитого стрелка. Никто не слышал звона тетивы и грохота падающих светил! Все видели только его, перепачканного в грязи и соке зеленой хурмы, с дурацким персиковым мечом в руке, с ранками на ногах и испуганными глазами, из которых вот-вот готовы были брызнуть предательские... искры.

— Погодь, шалун! — кричала сзади баба Чжан, задыхаясь от бега, но не сбавляя темпа, и деревяшка её мелькала в дневном мареве. — Я и до твоего отца доберусь! Всё ему расскажу! Он у меня узнает, какую собаку лев породил!!!

Хоу Эр петлял по переулкам, как заяц, которого гонят охотники. Он пробежал мимо колодца, где девки полоскали бельё, обдав их брызгами и рассыпав в стороны вороха мокрых простыней, за что получил вдогонку звонкую ругань и мокрую тряпку, которая шлепнулась где-то рядом с ним. Проскочил мимо кузницы, откуда разило горячим металлом и углями, и дядя Ван проводил его одобрительным свистом, заглушающим даже стук молота. Промчался мимо старостиного дома, где дремал на крыльце толстый рыжий кот Апельсин, который от топота проснулся, зашипел, выгнул спину дугой и забился под лавку.

И, наконец, он юркнул в свою калитку, пронесся через двор, забежал в хлев и зарылся в солому по самую макушку, рядом с сонным и равнодушным буйволом.

Солома была колючей и пахла полежалыми травами, отчего в носу щекотало, но он боялся даже чихнуть. Сквозь щели между досок он видел, как во двор влетела баба Чжан и принялась орать на его матушку, которая вышла из кухни с корытом в руках, спешно вытирая мокрые руки о засаленный фартук.

— Ты посмотри, что твой выродок и прохвост сделал! — кричала мстительница, потрясая рукой и тыча ею в сторону хлева. — Тройку хурмы сбил! Недозрелых! Я их два сезона растила, я их от птицев берегла да столько холила, поливала! А он их на землю покидал, всем червякам на съедение! Я же его угощала, думала, человеком вырастет, а он вона как отблагодарил!

Мать слушала, дёргано кивала, изредка вставляла слова извинений, кланялась, и фартук её мялся в многообещающем кулаке. Лица её Хоу Эр, к счастью, не видел, но зато приметил, как ссутулились её плечи, как низко она кланялась этой разъяренной старухе, как терпеливо сносила поток брани, в котором перемешивались хурма, его отец, его дед, вся их семья и даже буйвол, мирно жующий свою жвачку где-то за его спиной...

Потом баба Чжан, потрясая для острастки палкой и пообещав, что это так не кончится, и она дойдет до самого уездного начальника, если надо будет, ушла, разъярённо хлопнув калиткой так, что с неё слетела петля и покатилась по бело-жёлтой земле.

Мать постояла посреди двора, глядя на покосившуюся калитку и на валяющуюся петлю, потом медленно повернулась к хлеву. Она не стала ничем тыкать в солому. Даже не стала заходить внутрь и кричать. Она постояла ещё немного, глядя на дощатую стену, за которой затаился сын, и в сгущающихся сумерках лицо её было неразличимо. Потом она вздохнула, подняла петлю, пристроила ту к калитке, примерилась, но прибивать не стала: утро вечера мудренее. Вытерла руки о тряпку, повернулась и пошла в дом, при этом бросив через плечо негромко, усталым и будничным голосом, но так, что Хоу Второй услышал каждое слово:

— Вылазь, герой. Ужин на столе остывает. И штаны снимай, погляжу, что ты с ними сделал. Я их третьего дня зашивала, а ты опять, чую, разодрал, пока по деревцам лазил.

В мраке хлева буйвол мерно хрустел сорго, пахло прелым сеном и тёплым молоком, где-то далеко за стеной перекликались петухи, никак не могущие успокоиться после долгого зноя. А над всем этим, над деревней, над холмами, над хурмовой рощей, медленно остывая, наливалось киноварью небо, и в нем висело одно-единственное Солнце: круглое, наглое, умытое кровью поверженных братьев, но виду не подающее.

Хоу Эр полежал ещё, прислушиваясь к себе. Страх отпускал медленно, нехотя, как собака, которую отгоняют от желанной кости. Где-то в животе заурчало. Громко, жалобно, так что буйвол повел ухом и даже жевать перестал, уставившись с немым укором: мол, лежишь тут, герой, а там еда стынет, мамка заждалась.

— Ладно, — сказал Хоу Эр соломе, парнокопытному и всем высшим силам разом. — Иду.

Вылез, отряхнулся, дошел до крыльца. Остановился. Вдруг задрал голову.

Хоу Эр посмотрел на светило долгим придавливающим взглядом, каким их сосед Люй-ба смотрит на нашкодившего внука. Потом не спеша, с чувством, с расстановкой, сжал кулак и поднял его к небу — не торопясь, чтобы уж точно разглядело!

— То-то же, — сказал он еле слышно, но веско, как ставят точку в длинном разговоре.

Солнце, похоже, что перепуганное, молчало. Хотя это вообще с людьми редко разговаривает... Только вот, кажись, налилось ещё гуще, ещё багровее, то ли от злости, то ли от стыда, то ли просто закат такой.

— То-то же! — повторил Хоу Эр для верности да сплюнул через левое плечо — от сглазу, от гнева небесного, от бабы Чжан, от всего сразу — и пошёл есть.

Лапша, конечно, уже остыла, разбухла и превратилась в кашу. Но матушка, умница, плеснула сверху ложку сала, и оно затянуло всё заманчивой плёнкой жира. Стало даже аппетитнее, чем было. Хоу Эр уплетал за обе щеки, и где-то на третьей ложке поймал себя на том, что широко улыбается.

Вкусно. Уютно! Мать рядом сопит.

А небо... небо оно и есть небо. Что с него взять?..