Хороший каппер

1.

Шабарра протянула в окошко пару монет.

— На Лапулю.

— Выигрыш или приз?

— Выигрыш.

— Страховка?

— Нет.

— Не желаете ли сделать прогноз на второе или третье место?

Шаббара еще раз глянула на табло с коэффициентами, немного подумала, и махнула рукой: нет, не желает.

Гномка оторвала билетик и протянула Шабарре в окошко, на мгновение напомнив той ребенка, который балансирует на высокой табуретке с выбивалкой для ковров. Шабарра поморщилась и поспешно выхватила билетик из маленькой ручки с разноцветными ногтями. Остановила гномку прежде, чем та полезла в ящик за сдачей.

— Себе оставь.

Шабарра затолкала билетик в карман пальто и быстрым шагом направилась к трибунам, пока за ней не увязался какой-нибудь чудак из числа разводил. Их полным-полно паслось около кабинок, кто-то на проценте с неудачных ставок, кто-то на карманах.

— Хочешь вернуться, и сделать на второе? Я знаю сговор, я подскажу.

Все-таки увязался.

Слишком высокий и заметный для щипача. Он слегка сутулился, руки держал в карманах драного пальто, а лицо у него казалось слишком длинное из-за жидкой козьей бородки. Человек… ну, на первый взгляд, а какие там примеси его так к небушку вытянули, одной Зати известно.

Не ворует, значит, врет, не врет, так проигрался и другим свою судьбу разносит: нет здесь в это время другой публики.

Отвечать — значит, смириться, что тебя втянут в диалог. И Шабарра попыталась ускориться. Козлобородковый чуть-чуть удлинил свой бесконечный шаг, и Шабарра признала поражение.

— Нет. — резко сказала она. — Не хочу.

— Зря. Я везучий.

Драное-пальто выудил из той дырки, которая у него была на месте кармана кубик, подбросил и поймал шестеркой вверх. Сунул кубик ей под нос на раскрытой ладони.

— Мне можно верить.

Шабарра вздохнула, сгребла с ладони кубик, качнула в кулаке, определяя центр тяжести. Подкинула и поймала — шестерка, шестерка, шестерка, шестерка…

— Отдай, — обиженно протянул разводила.

— Отстань, — Шабарра подкинула кубик высоко вверх, надеясь, что мужик отвлечется от нее на ловлю кубика в небе.

Не рассчитывала, что к небу он поближе, и ее высоко окажется как раз под его бесконечную руку.

— Ну поставь ты на второго, твоей сдачи бы хватило!

— И потом что?

— Потом поделили бы выигрыш.

— А если бы проиграла?

— Ты ее все равно девчонке отдала.

— А она мне больше нравится. У нее ногти разноцветные.

— Могу синяки показать. На ноге есть и на груди большой.

— Иди ты с миром, папаша, сейчас колокол звякнет, заводчан лови.

— Какой я тебе папаша!

— Ну а кто?

— Да уж не старше тебя, тетенька!

— Ну ладно, иди с миром, пацан.

Не то чтобы Шабарра совсем не ожидала, что мужик все-таки распахнет перед ней свое драное пальто. Она давно бродила по дорогам, и знала, что мужики так иногда делают. Ее больше удивило, что под плащом он оказался более-менее одет. Да, в фуфайке зияли дыры, позволяя оценить переливы и впрямь большого синяка на груди, штаны состояли из заплаток и держались за костлявых мощах приставалы лишь благодаря спертому из заводских отвалов куску ржавой проволоки, но в общем и целом все это тряпье все же придавало его подпальтовым видам немножко благопристойности.

— Это ты мне синяк показываешь? — спросила Шабарра, отчаявшись понять цель этого его жеста. — Или тут где-то можно годовые кольца почитать?

— Там, в кармашке. Возьми.

Из нашитого с внутренней стороны кармашка торчала кипа засоленной газетной бумаги. Шабарра не успела вовремя отогнать мысль, что, если б пальто в застегнутом состоянии облегало мужика чуть поплотнее, это бы здорово смахивало на сиську. Одну. Левую.

Она прижала кулак ко рту, чтоб не рассмеяться.

Козлобородина нахмурился, обиженно поджал губы. Еще бы, перегородил тут полдороги, чтобы какая-то баба хихикала.

Шабарра укусила кулак, и все равно издала предательский хмык. Козлобородина полез пальцами в карман с бумагой.

— Я к этому не прикоснусь, — Шабарра даже попятилась.

Мало ли что выпрыгнет с этой фуфайки. Насекомое и кусачее.

Мужик покопался и наконец достал из вороха бумаги какую-то железную звездочку, как будто бы вырезанную из жестяного листа.

— Я стражник под прикрытием, — сказал он неожиданно твердым голосом.

— А я настоящая монахиня, — буркнула Шабарра.

— Мне проверить документы, на основании которых вы въехали в город?

— Только если у тебя это такие ролевые игры, красавчик. Давай оба вырежем звездочки из фольги и поиграем: ты генерал, а я генеральша, айк!

Это мужик ее схватил за руку и потащил.

Шабарра прикусила язык, слабо надеясь, что это сильно поможет. Кажись, звездочка была не фальшивая, а настоящая. А значит этот козел зачем-то хочет впутать ее в стражническую операцию.

А ей оно надо?

А ее кто-то спросит?

Купила бы ему билетик и горя не знала!

— Ты нужна городу!

Это мужик сказал уже сильно позже, когда они сидели: он за своим красивым стражническим столом, а она перед чашкой теплой водички на очень неудобном стуле для посетителей.

Не худший исход. Шабарра уже подумала было, что будет сидеть за решеткой.

— Не-а. — Шабарра замотала головой. — Во-первых, я ничего не нарушала, и это стражнический произвол. Во-вторых, я простая странница, паломница, обхожу храмы Зати с пожертвованиями, и ничего не нарушала. В-третьих…

— Ничего не нарушала. И это произвол, — согласился этот козел. — Капитан Вемро.

Он протянул длинную руку через стол. Шабарра поежилась, спрятала ладони подмышки.

— Я не буду ничего пожимать и ничего подписывать.

— С какой целью паломничество по храмам?

— Это храмы Зати. — процедила Шабарра. — Как думаете, почему одинокая женщина может жертвовать храмам богини Зати?

— Я даже не знаю, что это за богиня, — пожал плечами капитан.

— Профнепригодны?

— Не религиозен.

— А! Просто дурак.

Шабарра была так зла, что ей уже плевать было, бросит ли этот придурок ее в подвалы. Даже обрадовалась бы. Охладит голову. Меньше будет хотеться выцарапать придурку его блеклые голубоватые глаза.

— Так как зовут-то тебя?

— Пусть будет Барри.

— Ты часто выигрываешь, Барри.

Шабарра поморщилась.

— Везет.

— А я думаю, ты хороший каппер.

— Нельзя запретить человеку думать, замечать, да подрабатывать на городских конюшнях, — Шабарра возвела глаза к потолку, — будто я одна такая, кто следит, не приболела ли лошадка, не захромала ли. Я и не торгую даже! Так, задержалась на месяцок, кинуть кости. Скоро дальше в путь пойду. Что у вас, ипподром и стражу держит?

— Нет. У нас кто-то капперов режет. Слухи ходят, что хозяин у ипподрома продавать его затеял, не идут у него дела. Ты не местная, поэтому и не предупредил тебя никто. Повезло тебе, что я первый тебя приметил.

— Чушь какая. Не бывает такого, чтоб ставки владельцу в минус выходили.

— А вот, получается, выходят.

— Так местные капперы-аналитики под ним ходить должны, не будет же он своих резать. Или он только свободных?

— Так откуда я знаю, он это или не он?

— Так ты стражник, кто, кроме тебя, знать должен?

— Так я потому тебя и приметил!

— Я играла-то раз пять, все у разных девок билеты брала, как приметил-то?

— Так я все пять раз там рядом и стоял.

Шабарра недоверчиво посмотрела на капитана Вемро. Капитан Вемро рванул с подбородка бороду, пальцами причесал светлые волосы в челку на один глаз, и сделал глупое лицо посетителя студенческих кофеен после кувшинчика холодного чая.

Шабарра невольно охнула. И правда, был такой студент, цепляла краем глаза пару раз, запомнила только красный шарф и дурной берет.

Капитан Веско задрал подбородок, приложил вместо усов под нос длинный палец, и сразу стал похож на проигравшегося младшего сына безземельного аристократа. У того шрам был приметный на руке, красный аж, все время рукава натягивал — тем и запомнился.

А лицо… Лицо Шабарра только теперь разглядела.

— Я хорошо перевоплощаюсь, — скромно сказал капитан. — Но я ничего не понимаю в скачках.

— Не азартен? — предположила Шабарра.

— Помоги мне, Барри.

— Не-а.

— Пожалуйста.

— Точно нет, не хочу, чтоб меня зарезали.

— Слабо?

Шабарра хлопнула ладонями по коленям на такое подлое замечание.

— И вовсе не слабо!

— Нет-нет, ты если трусишь, так иди, я тебя предупредил, совесть чиста…

— Не слабо! Но под нож сама не пойду. — Шабарра нахмурилась. — Нельзя мне умирать. Нельзя и все. Я тебе скажу, на каких коньков ставить. А что с этой информацией делать — это уже твоя головная боль.

— По рукам! — загорелся Вемро и снова потянул к Шабарре костлявую ладонь.

На сей раз Шабарра ее все-таки пожала. Куда деваться, если привязался такой дурак.

2.

С тех пор на ипподром она не ходила.

Вемро ее поселил в консервативной квартире или как там стражники называют квартиры, куда ходят играть в карты, есть вредную для здоровья еду и пить всякое тайком от жен, называя это работой под прикрытием. До этого Шабарра снимала у прижимистого гнома угол в комнатке на окраине, и втиснуться в этот угол ей, человеку, оказалось трудновато. Оставалась только потому, что эта аренда кое-как втискивалась в ее бюджет.

Так что соседство стражников ее вполне устраивало. Вемро выделил ей целую комнату.

Она не вникала в детали операции. Просто раздавала советы, на кого можно поставить, на кого нельзя, если Вемро хочет хоть в каком-то приближении сойти за хорошего ставочного аналитика.

Ей так смешно было от этого «аналитик исходов и вероятностей», которым ее Вемро представил своим людям.

Она-то ничего не анализировала, скорее очень долго присматривалась к лошадкам, ворошила сено в конюшнях за малую плату, смотрела забеги, узнавала жокеев, а потом просто чувствовала победителей сердцем. Само выходило. Вемро так восторгался, как будто она что-то для этого делала, а она нет.

Выигрыши Вемро отдавал ей, лень ему было проводить через стражническую бухгалтерию, так что к концу операции она рассчитывала скопить достаточно весомую сумму, чтоб ее пожертвовать.

Операция затягивалась, менялись сезоны. Кого-то люди Вемро поймали, но это оказался подражатель.

В квартиру приблудился бродячий кот, долго чихал и кашлял на окошке, и Шабарру разобрала жалость. Пустила в свой угол погреться, и как-то незаметно привыкла оставлять ему миску с водой и миску с едой.

Кот был дурной пегой масти, худой и мосластый, с половиной хвоста. Шабарра его назвала Капитаном. Они с Капитаном храбро боролись с лишаем: она мазала алхимической приблудой одно пятно, выскакивало другое. Потом вмешался помощник Вемро, полурослик по имени Иньяр, он кота целиком с какой-то специальной шампунькой искупал, и с тех пор пятна стали подсыхать везде.

Полурослик чуть не лишился глаза, Шабарра чуть не осталась без пальцев. Как-то их с Иньяром сблизило это купание, и с тех пор он всегда стучался в дверь ее комнаты, звал поесть со всеми. С тех пор ей как-то неправильно было отказывать.

И когда совпадало, она завтракала — со всеми вместе или с кем-то по отдельности, кого застала.

С Римафием, с Верзилой Джун, с самим Иньяром и с Вемро.

На улице становилось холоднее, кот жался все ближе. Однажды боднул головой руку и замурлыкал, пригревшись под боком. С тех пор и не отлипал почти, терся рядом, держал в поле зрения.

Носил крыс и птичек.

— И куда ты теперь с котом по дорогам? — спросил Шабарру Вемро. — Ты оставайся. Дело кончится, так возьмем тебя аналитиком, ты много знаешь.

Шабарра только головой покачала.

— Куда мне остаться. Нельзя. А кот бродячий — захочет, так и приблудится.

— Почему нельзя? Зачем молодой женщине бродить из города в город? Неужели нет у тебя этого: осесть, семью построить, в доме кружевные салфетки? Дети, внуки?

— Нет у меня этого, и не будет больше. Лови уже быстрее, кого тебе надо, а мне пора.

— Ты ж молодая совсем, зачем с жизнью попрощалась?

— Ты молодой совсем, что ночуешь на работе, а не у невесты под боком? Занялся бы своими детьми и внуками, а к моим не лезь.

Вемро отступил, покаянно повесил голову.

Он удивительно умел управляться со своим большим нескладным телом, когда надо возвышался угрожающе, когда надо — съеживался и заглядывал в глаза просительно как-то снизу-вверх, пусть и сверху.

— Прости-прости, Барри, не кипятись. Что тебе за вожжа под хвост попала?

Шабарра закрыла дверь в свою комнату, закрыв тем самым и вопрос.

Не обязана была объяснять.

Почему бы Вемро не спросить Верзилу Джун? Та, как узнала, что Шабарра Зати жертвует, так стала холоднее здороваться.

3.

Иногда Шабарре снилась девочка, как она балансирует на высоком табурете. В руках у девочки — выбивалка для ковров. Она тянется на цыпочках, выше-выше, ковер большой и пыльный, а если она плохо его выбьет, хозяйка не даст монетку.

Волосы у девочки серые, кудрявые. Глаза карие — в отца.

Мать у девочки — хорошая женщина, замужняя. По молодости много себе думала, но эту дурь с нее выбили. Муж быстро вторую жену взял, так что не так уж ей теперь и достается, синяки на руках зеленые, несвежие уже, не болят вовсе. Свекровь злая, но бывают и злее.

Дочь самая чудесная на свете.

Они живут под одной крышей. А куда идти из-под крыши с ребенком?

Мать успевает поймать девочку до того, как она упадет с табуретки. Ей проще дотянуться до верха ковра, и она выбивает его быстрыми, энергичными движениями.

Девочкой и она так подрабатывала.

Ей редко доставалась монетка.

4.

Время шло. Никого не ловили.

Капитан пел за окнами — красиво, с переливами. Иногда пение превращалось в вой жестоких драк. Он возвращался к Шабарре худющий, исцарапанный, с огнем в желтых глазах и с чреслами в огне. Поспешно ел, жадно пил.

Убегал на волю, к красивым кошкам. К некрасивым кошкам. К любым кошкам, которых смог бы поймать.

— У тебя красивые волосы, — сказал Иньяр.

Шабарра замерла, придерживая непослушные кудряшки. Момент был упущен, прядь из хвоста потерялась, и она разжала руку, роняя серую копну на плечи.

Иньяр сглотнул. Бледный такой. Маленький.

Нет. Не маленький. Высокий для полурослика, Шабарре почти по плечо. Верзилу Джун, его сестру, на улицах иногда путали с низкой человечкой. Неприлично было спрашивать, но, может, и затесался в роду кто из людей.

И вот, их детям или внукам тоже люди нравятся.

Шабарра попыталась вспомнить признаки этой влюбленности. Она не привыкла к ухаживаниям. В дороге все происходило быстро: мужчина предлагал свое достоинство в обмен на ее честь, она очень быстро убегала.

Но здесь, в оседлости…

Были и конфетки, которые Иньяр совал ей к чаю, случайно купив по пути, были долгие разговоры, когда он приходил дежурить с Джун, чтобы той нескучно было. Он купил ей расческу, когда предыдущая погнулась и запуталась где-то в копне ее кудрей. Он не дал ей отчикать лишние кудри, а позвал Джун и два часа они выпутывали отломившиеся зубья. Были насмешки Джун: как многие сестры, она брата не щадила, но Шабарра почему-то подумать не могла, что Джун имеет в виду ее.

Шабарра знала про отношения между мужчинами и женщинами настолько хорошо, что больше туда не хотела. Она уже разок побывала замужем.

Но за ней никогда… не ухаживали.

Она не ожидала такого. Вовсе не ожидала.

На мгновение ей это даже показалось предательством, ведь получалось, в конфетках Иньяра было второе дно. Она отбросила расческу, как ядовитую змею: а вдруг то, что она ей пользуется, дает Иньяру обманную надежду?

— Послушай, Барри, — сказал Иньяр, мрачно глядя на упавшую на пол расческу. — У меня намерения самые честные. Иди за меня замуж, Барри!

— Нет.

Шабарра отступила на шаг.

Никакого замуж!

— Я брошу свою работу, я пойду работать к дяде в его лавку с зеленью. Если ты думаешь, что это слишком опасно. Я…

— Я не могу, Иньяр. Я не имею права…

— Я знаю, почему женщины жертвуют Зати, Барри. Джун мне объяснила. Мне все равно на ошибки прошлого. Что было, то было. А у нас еще будет, Барри.

— Нет.

— Пожалуйста, Барри, подумай. У нас еще будут дети, и…

Джун ворвалась в комнату, и выдала брату смачный подзатыльник.

— Прости его, Барри, — сказала она, — он не понимает, о чем говорит. Брысь отсюда! Придурок! Как у тебя язык повернулся!

Под пылающим взглядом сестры Иньяр сжался, отступил, поник.

Сдался.

Ушел.

Шабарра не удивилась, что Джун подслушивала. Но она вовсе не ожидала от Джун защиты. Наверное, поэтому расплакалась.

Наверное, поэтому позволила Джун остаться и подставить под слезы плечо.

5.

Храм Зати получал и отправлял множество писем. В маленьких храмах, с единственной монахиней, которая могла бы принять оставленных на пороге младенцев, не всегда получалось письма вовремя разобрать.

Храм в этом городе был маленький. У монахини была помощница, но ее как раз отослали с очередным младенцем в приют.

Через город шло множество дорог.

В этом храме оставалось множество писем.

Однажды после молитвы монахиня остановила Шабарру около ящика с пожертвованиями и спросила, нет ли у нее времени помочь разобрать письма, ведь среди этих писем есть и ее, кому как не ей понимать, что есть тайны, которые лучше не разносить по дорогам дальше?

Шабарра согласилась, назначили время.

Она не успела разобрать все сама, но ей на смену пришла смутно знакомая гномка. Та, с разноцветными ногтями.

Она красилась ярко-ярко, как птичка.

У нее было некрасивое квадратное лицо, по моде гномов без шахты бритое. Макияж лишь подчеркивал эту некрасивость.

— О, я тебя где-то видела! — сказала Шабарра. — Ты на ставках сидишь у ипподрома.

— Я тебя где-то тоже…

— Я делала ставку пару раз.

Гномка сказала вежливо:

— Приятно познакомиться.

Никто из них не сказал своих имен, но Шабарра не стала поправлять.

Гномка вдруг оживилась, схватила Шабарру за локоть.

— Ты же из тех, кто оставил ребенка?

Шабарра пошатнулась, как от удара. Прямота этой девушки граничила с жестокостью. Неписанным правилом в храме Зати было не задавать этого вопроса. Но девушка, кажется, была из тех, кто плохо ориентируется в правилах, которые нигде не записаны.

В ее вопросе не было зла. И поэтому Шабарра ответила.

— Да.

— Совсем маленькой, да? Ты же не могла иначе?

— Мне нужно было идти дальше, — сказала Шабарра, — а в храме есть кров и еда. Вряд ли она меня помнит.

— Ты хотела бы взять ее обратно? — гномка так сильно вцепилась с руку Шабарры, что, кажется, останутся синяки, подалась вперед.

— Да. — Шабарра сглотнула. — А ты из тех, кого оставили?

— Не здесь, — гномка попыталась улыбнуться, но лицо у нее двигалось как-то не совсем так, как ему следовало бы двигаться, и будь Шабарра судьей построже, она бы не засчитала эту попытку. — В другом месте. Но моя мать… не хотела, чтобы я могла узнать ее имя.

Все, что просит богиня Зати за заботу об оставленном ребенке. Имя матери.

Храм может отдать ребенка в другую семью. Может перенаправить в другой приют, может закрыть свои двери в том городе, в котором мать оставила свое дитя.

Но Богиня Зати чтит связь. Она хранит имена. Она передает письма.

Этим ее приюты отличаются от прочих. Если ребенок спросит имя, ему дадут его. Если мать решит вернуться, ей скажут, где искать.

— Но не может же быть так, чтобы она вовсе никогда не захотела меня видеть? — спросила гномка, все так же цепляясь за Шабарру.

Милостью было бы соврать, но Шабарра не хотела врать этой девочке.

— Может.

Гномка поникла, пальцы обмякли. Шабарра была свободна. Шабарра больше не нужна была этой девочке в ее беде.

Что бы Шабарра ни сделала для этой чужой девочки, ей не искупить тем своей вины. Но оставлять ее вот так, совсем одну, было бы жестоко и неправильно. Пусть Шабарра ненамного была гномки старше, пропасть между ними ей вдруг показалась огромной.

Она протянула через эту пропасть руку, погладила гномку по голове, обняла ее — девочка прижалась, зашмыгала носом, вцепилась в талию.

— А я Брекон, но мое имя не оставляли в храме. И мне не оставляли имени.

— А я Шабарра, и ты можешь писать на мое имя.

Богиня Зати улыбалась с фресок.

Она знала, как хрупки бывают связи меж разумными; она знала, как ценны они бывают.

— А я вспомнила, почему тебя запомнила! — вдруг сказала Брекон, размазывая зеленоватые тени вокруг глаз. — Ты же теперь с бандой Капо Ровемо! Он тебя к рукам прибрал, и пришла в руки удача, так говорят!

— Раз говорят, то правда, — согласилась Шабарра, которая и сама уже начинала что-то подозревать, ведь так удобно вечно ловить преступника, если и не ловить его вовсе, — я полгода прожила с бандой Конса Ровемо.

6.

Рим, гном бывалый, понял, что Шабарра уходит, прежде Ровемо. Он сидел на узкой кухне, и молча выдыхал клубы дыма, и когда Ровемо пришел, тихо вышел, храня тайну Шабарры.

Шабарра попыталась сделать вид, что сбор нехитрых ее пожитков в одну кучу — это такая уборка.

Она взяла расческу Иньяра, и зеркальце, которое ей Джун подарила, и набор резаных их нефрита костей: это Римафий выложил однажды во время игры, когда ей надоело катать шулерские. Она ждала, когда придет с полей любви Капитан, чтобы спросить его, готов ли он составить ей компанию в дороге.

Это был умный кот. Ей казалось, ей стоит дать ему возможность самому принять решение.

Ровемо никогда не был особо внимателен, поэтому Шабарра не слишком старательно делала этот самый вид. Вышла к нему на кухню, когда он раскладывал по столу карту с красными крестиками.

Крестики символизировали кровавые убийства.

Шабарра прислонилась к косяку.

— Что, — спросила она, — и снова не поймали?

— Из-под носа ушел, гад! — Ровемо азартно грохнул узкой ладонью по столу.

Откуда-то из-под стола выскользнул предатель-Капитан, потерся о длинные ноги фальшивого капитана стражи и прыгнул на стол, портя когтями карту.

Ровемо хлопнул себя по лбу ладонью.

— Кстати, была премия, — сказал он, — и все такое. Твоя доля. И я купил вот что!

Он вытащил из драного кармана пальто что-то блескучее и красивущее. С таким в газетах печатали герцогинь, штука для волос, что ли?

На ней столько было блестящих камней, что смотреть было больно. У Шабарры вдруг глаза заслезились.

Ровемо оглянулся через плечо.

— Я что купил-то. Слышал, Иньяр тебя обидел? Так это. Там была такая, и была поменьше. Я не знаю, сколько ей лет, будет навырост.

И выложил вторую. Копия первой, такая же блестючая. И правда — поменьше.

У Шабарры было столько вопросов, что она сама не знала, какой будет первый. Он вырвался сам.

— Откуда ты знаешь, что дочка?

Ровемо пожал плечами.

— Угадал?

Лицо у него засветилось самодовольством. Вот же какой умный. Угадал. Поставил пятьдесят на пятьдесят и вдруг повезло.

Брекон сказала, Конса Ровемо из тех людей, которые, когда ставят на соседей, выпадает сирота.

Никто не знает, что будет, если такой неудачник поставит на зеро.

Шабарра молчала.

Расческа Иньяра имела свою цену. И зеркальце Джун имело свою цену. И нефритовые кубики имели цену.

Но она так долго жила с этими людьми, что все это ей готовы были подарить и за так.

Что Ровемо хочет за свои… она вспомнила слово — диадемы?

Ровемо, не дождавшись благодарности, повернулся к Шабарре, внимательно всмотрелся в ее лицо, и стремительно помрачнел. Потух, как газовый фонарь. Потемнел опасно, как ночная подворотня.

— Так вечно продолжаться не может, — сказала Шабарра, — когда ты… прекратишь ловить преступника?

— Кто знает, как карта ляжет? Может, сегодня, может, через месяц. Ты мне очень помогаешь, но не все в силах человеческих. Почему ты такая хмурая? Ну не вышло сегодня, попробуем завтра! Или это потому, что я обделил Капитана?

Ровемо выудил из какой-то дыры в пальто нож, выщелкнул складное лезвие, и резанул сразу по карте.

Его голос все еще был веселый, и жесты преувеличенно энергичны. Он свернул из бумаги полоску, протянул руку к корзине за луковицей и склеил полоску в корону, которую воздвиг недовольному Капитану на уши.

Капитан протестующе мрякнул и спрыгнул со стола к Шабарре под ноги.

— Все. Теперь вся твоя семья при коронах, — Ровемо ухмыльнулся, — чего еще желать?

— Свободы, — пожала плечами Шабарра, — я же могу уйти из этой семьи, Конса Ровемо?

Холодные голубые глаза окатили ее презрением.

— Как я могу возразить той, кто привык из семей уходить?

Он мог бы ударить ее ножом под самое сердце, но он знал, как больнее.

Шабарра привыкла видеть его добрым человеком, и внимательным человеком, заботливым человеком и теплым, но Ровемо и впрямь был мастер перевоплощений: теперь она видела человека жестокого.

— Возьми, — сказал Ровемо первый, уронив ладонь на разрезанную карту, но подразумевая, конечно, блестячки, — ты бы не работала на меня, если бы я не соврал. Но ты честно заработала.

Шабарра кивнула. Она взяла тяжелые обручи тусклого желтоватого металла, и смахнула в свой дорожный мешок: к расческе с шатающимся зубом, к зеркальцу с рынка, к костям, слишком честным, чтобы ими мог играть старый шулер.

— Но я бы тебя принял, Барри.

Шабарра отвернулась, нагнулась, помогая Капитану сдернуть бумажную корону. Взяла кота на руки, и встала.

Кот тихо, гортанно зарычал, глядя назад, за ее плечо.

— Нет, неправильно сказал. Я всегда тебя приму, Барри. Тебя и дочь. У тебя есть семья, в которую ты всегда можешь вернуться.

— Мне не нужна такая семья.

— Я же навел справки, Барри. Ты думаешь, ты уже один раз ушла, и ничего. Но ты ушла оттуда, где тебя не любили. Ты не знаешь, как уходить, если любят.

Шабарра обернулась, прищурилась.

— Что, и ты замуж позовешь?

Ровемо отмахнулся.

— Ты же не дура, Шабарра. Ты мне верила, потому что хотела верить. И мы с удовольствием играли в эту игру: где ты помогаешь хорошим людям ловить плохих. Нам нравилось быть хорошими. Тебе нравилось быть с нами, поэтому-то ты нам и верила, хоть у Рима и татуировки из колоний на все предплечье, а Джун так красится, что за образованную женщину ее принять можно только на очень темной улице. Все зависит от точки зрения: вот так я хороший, вот так я плохой, вот так я бродяга, вот так я бравый капитан стражи. Так что же тебе мешает снова смотреть на нас как на хорошую семью, в которой стоит остаться?

— То, что ты украл эти диадемы. — Шабарра прижала кота к груди, а тот прижимал уши и скалил-скалил зубы. — То, что ты сам выбираешь быть плохим. Каждый раз, когда обманываешь. Каждый раз, когда крадешь. Каждый раз, когда используешь слово «семья», чтобы использовать других разумных, которым ты вместо настоящего — даешь фальшивое, чертишь красные крестики на картоне, превращаешь их в настоящую кровь.

— Ничего я не крал! Ты хоть представляешь, сколько можно поднять на твоих ставках, если твои крепкие ребята крепче, чем вышибалы у ипподрома? — раздраженно рявкнул Ровемо.

— И ты думаешь, я в это поверю? Мастер перевоплощений, как же! Натуру не изменишь. Каким боком ни поворачивайся: вижу вора и лжеца. И ухожу.

— Я бы не стал тебя подставлять, я бы не стал дарить ребенку краденое!

— Я тебе не верю больше, Ровемо.

Ровемо уронил длинные руки, ссутулился.

Ровемо не стал ее останавливать.

7.

Шабарра протянула вознице пару монет.

— Как можно дальше.

— Хватит до Дайе. С котом?

— С котом.

— Пойдет. Только следи, чтоб твоя тварюга в повозке не того-самого.

Шабарра кивнула.

— Капитан умный. С ним всегда можно договориться.

— На выезде из города могут пожитки твои посмотреть. С этим как, проблем не будет? Если будет, то лучше тебе в другую телегу.

Шабарра прикрыла глаза. Вздохнула. Поколебалась — но все-таки приняла решение.

— Не будет.

Хороший каппер никогда не ставит на заведомо дохлую клячу, но Шабарра никогда не считала себя хорошим каппером. Она проигрывала — то там, то сям, то мелко, то крупно.

Потому что иногда ей слишком хотелось поверить в чудо.

Прав Ровемо: она только рада обманываться.