Холирунхар

Глава 1

Холодные северные ветра каждый день уносят с собой бесконечные веретеницы имён, судеб и легенд. Уже, наверное, нет числа подвигам и деяниям, что произошли на созданной отцом-богом земле. Будь то славные сражения, или же великие свершения, пиры, и дерзкие возражения, брошенные в лицо самим богам. Существование человека из эпохи в эпоху окружено легендами и рассказами, что вдохновляют молодых и согревают сердца старцев.

Однако как бы не была сладка бочка мёда, найдётся тот трижды проклятый чудак, что бросит в неё ложку яда. Среди славного рода всегда найдётся трус и предатель. Среди славных историй и легенд укроется пестрящая лестной сладостью ложь, которая сутью своей оскверняет и душу, и деяния человека.

И с гадким, тлетворным прикосновением лжи знаком каждый живущий на свете человек. В одно время удачную ложь осыпают самыми страшными проклятиями, а в другое - боготворят так, словно свершилось чудо. На витиеватых выражениях и не сказанных словах строились империи, рождались великие и пропадали неугодные. Горе тому, кто осквернил свой рот лживыми речами, ибо судьба их навсегда брала курс в бездну порока. Почувствовав, на сколько удобным инструментом становится ложь, трудно перестать им пользоваться.

Так уж повелось, что обманщики, после вскрытия лжи, подобно трюмным крысам, бегущим с тонущего корабля, ищут такой же способ выживания. Хитрости, лесть и звон монет - лишь инструменты в руках того, кто избрал для себя подобный путь. Пусть не прельщают его слова добрых ушей, да не ослепляют золотые моря, которые он предлагает. Лжец до конца своих дней останется лжецом, что достоин водиться только с такими же. К добрым людям же он относится как к препятствию, что стоит перед его целью. Обмануть, предать, подставить и погубить - вот истинная цель лжеца!

Но как бы мудр не был человек, как бы не прислушивался к советам тех, кто прошёл через огонь и воду, он всё равно рано или поздно ошибётся. Раненое гнойным кинжалом обмана сердце не залечить сладким мёдом или звонким золотом, ибо лекарство от неё лежит в деяниях людских. Обманутый встаёт перед двумя путями: или простить лжеца, как поступил бы мудрый человек, или мстить, потакая гордыне и гневу.

Воля богов неисповедима, ведь лишь она может как подарить возможность исцеления, так и отобрать её. Для тех, к кому судьба была не благосклонна, уготована судьба бесцельно скитаться по миру. Одним из таких людей стал старый Хэльвард, сын Ингемара и Венделы, на чьё сердце и плечи легло великое горе. Разделить его боль смогли лишь бесконечные снежные равнины и голубое небо над головой. Одетый в трижды заштопанные кожаные одеяния, да прикрывая спину шкурой медведя, он появлялся то у подножия гор, то у каменистых берегов. Тяжёлый взгляд старика, в теле которого тихо умирал славный воин, смотрел на этот мир безрадостно и бесцельно.

Он выбрал этот путь сам, отрекаясь от мирского в поисках своего предназначения, ибо прошлое было сожжено в ядовитом огне лжи, что пожрал его народ и семью, обрекая старого воина существовать, а не жить. Ни один клан или дом уже не мог стать ему родным.

Путевая нить его жизни вела по тропам, что были протоптаны А́сами и Ва́нами за долго до его рождения. Его уставшие глаза смотрели на божественные менгиры, что несли на себе образы сынов и дочерей Одина. Всё это ради того, чтобы найти ответ на давно мучающий его вопрос: "Что мне делать дальше?".

Участь викинга - прожить достойную его предков жизнь и пасть в бою, доказав своё право сесть за один стол со отцом-богом Одином в золотом чертоге. Хэльвард знал это и мечтал о такой судьбе с самого детства, так же как и все, кто был до него.

Но тот Хэльвард погиб. Умер на берегах своей деревни. Старик, что носит это имя, избрал для себя иную судьбу. Повидав бесчисленные красоты мира, он твердо решил во чтобы то ни стало оставить свой след в истории. Смерть, настигнет его через руку врага или клыки зверя. В этом он не сомневался, ибо сильнее и хитрее смерти нет никого. Однако до тех пор, пока в руках есть сила, а ноги продолжают идти вперёд, он будет следовать по выбранному пути. Тот, кто потерял свою деревню и историю, стал собирать истории других мест и деревень. Слушать рассказы о великих мужах, восседающих как за столами ярлов, так и среди богов и нести их вместе с бременем своей утраты.

С тех пор Хэльвард, сын Ингемара и Венделы, окрестив себя прозвищем Холирунхар, начал скитаться по миру.

За его спиной годы скитаний, за которые он увидел и узнал чуть ли не больше, чем конунги и друиды больших деревень. Знамёна и клановые щиты сменялись перед ним даже чаще, чем Сол сменяет Мани на небесном полотне. Другие лица, столы и иное яство, но судьба, выбранная им, не меняется. Как бы не были вкусны угощения и сладок мёд, дорога и тайны мира звали его идти дальше. Хэльварда принимали гостем, вслушивались в рассказы и смеялись с тех сюрпризов, что преподносила ему жизнь, после чего провожали в путь, забыв его имя ещё до того, как за горизонтом скроется его силуэт.

Судьба его тесно переплетена с убегающей вперёд дорогой, а не с ярлами и друидами. Первые слишком заняты своими голодными ртами и сидящими без дела войнами. Нет толку им от очередного старика без рода и дома, которого все знают только как хорошего рассказчика. Вторых же не мог принять сам Хэльвард, ибо видел в их словах был смысл, но не было дела. Законы и правила, придуманные ими, одинаковы в каждом клане, а речи их - не более чем сотрясение воздуха. Витиеватым речам Хэльвард и сам был научен не хуже любого скальда, что в купе со знаниями, собранными с большей части северного континента, ставило его на одну ступень мудрости с любым друидом.

С какими мыслями он из раза в раз отправлялся в путь, ища знания и знаки, оставленные мудрецами до него. Каждый менгир, писание или легенда, услышанная в пути, обогащала разум старика, делая его речь более богатой, а истории увлекательными.

Однако, чем больше истории и легенд сохранялось в чертогах его разума, тем тяжелее становилось на сердце. Одно дело рассказывать истории, что крупицами осядут в сознании слушателей, другое - передавать их потомкам. Делиться мудростью с тем, кто дорог сердцу - великая радость, которой Хэльвард был лишён. Восседая у костра одиноким вечером, или же отдыхая за шумным столом, в глазах старика читалась еле заметная грусть осознания того, что для окружающих он - лишь ещё один старик, а истории его - не более чем интересные байки и легенды.

На сколько неисповедимы пути богов. Быть может кто из них услышал немые мольбы сердца старика, что желало увидеть среди слушателей родные глаза и тех, кого можно назвать семьёй и друзьями. Волею судьбы, или же прихотью богов, скитания старика приведут его к новой судьбе и смыслу.

Путь Хэльварда лежал в Сквальдор. Славная, тихая деревушка, что, если верить слухам, выстроена вокруг священного камня Тира. Её окружали высокие горы, что своими вершинами разрезали облака. Славные воины Сквальдора всегда устремляли взор к небесам, желая покорить их. Доказательством их смелости стали бесчисленные горные тропы, по которым только дитя Сквальдора может пройти не расставшись с жизнью.

Ценность тех троп, по которым ходили великие мужи Сквальдора, высока, но не выше чем камень Тира, располагавшийся в той деревне. Именно к нему держал путь Хэльвард, наслушавшись от других кланов историй, что восхваляли красоту и величественность этого камня. Разум Хэльварда, подобно опытному фермеру перед зёрнами гречки, отделял от ценных фактов приукрашивания и выдумки.

Скрипящий под ногами снег убаюкивает в дороге не хуже треска костра, отчего старик не сразу обратил внимание на столб дыма, поднимающийся из-за верхушек деревьев. Лёгкая улыбка тут же сменилась тревогой, ведь такое не могло произойти из-за обычного костра. Неподалёку бушевал пожар, и чем ближе Хэльвард приближался к источнику дыма, тем отчётливее слышались крики боли и чей-то леденящий кровь рык.

Сквальдор встречал путника предсмертными криками агонии мужей и слезами детей. Жадные языки огня, поедающие людей и дома, тянулись во все стороны, не видя разницы между кровоточащей плотью и древесиной. В небе, низвергая пламенную ярость, размахивали бронзовыми крыльями твари, чьё существование уже долгие годы считалось легендой. Дети Нидхёгг, окрашенные бронзой, закрывали своими чешуйчатыми телами небосвод, блестя под светом Сола. Воплощения ярости, не страшась летящих в них топоров, обрушивались на деревню огненным ураганом. Их пасти не различали людей, стены и сталь, пожирая и разрывая всё, что было на их пути.

Они словно родились из детских кошмаров. Длинные бронзовые шеи покрыты остроконечной чешуёй, блестящей от капель крови. Массивные крылья, размах которых закрывал горизонт, раздували горячий воздух и снежную крошку. Изогнутые когти сжимают в руках месиво из дерева, крови и мяса. Огненно-золотые глаза, на подобие змеиных, взирали на устроенное пожарище. Хвост-плеть покачивался в такт взмаха крыльев. Единственное, что отличало одного дракона от другого - наличие шипов вокруг головы, а также более гладкая, будто бы прилизанная чешуя.

Хэльвард смотрел на этих чудовищ из под заснеженных ветвей, молясь о том, чтобы его не заметили.

Не замечая ужаса в глазах умирающих людей, драконы продолжали разрывать дома, словно разыскивая что-то. Не найдя искомого, бронзовые твари похватали остатки скота, что не сгинул в пламени, после чего поднялись в небо. Змеиные глаза ещё каких-то пару секунд смотрели на пожарище, после чего два дракона улетели прочь, скрываясь за снежными вершинами гор.

Хэльвард взирал на это, не скрывая охватившего сердце ужаса. Викингу не свойственно проявлять страх ни перед боем, ни перед смертью, но сейчас старик по-настоящему боялся. Произошедшее в Сквальдоре было бойней. Пиром огня и смерти, на котором драконы были королями, вольными вершить судьбы всего, что видели. Стыд следовал в его сердце за страхом, ведь старик даже и не думал броситься на бой с драконами. Встать плечом к плечу с мужами Сквальдора было бы верной смерть.

Там, где-то среди огня, стоял искомый камень Тира. Хэльвард, переборов страх, бросился в поглощённый пламенем Сквальдор. Прикрываясь от обжигающего прикосновения огня шкурой зверя, он быстрым шагом шёл среди пожарища, молясь о том, чтобы выжила хоть крупица истории этой деревни.

В тот день старик бросился в объятья смерти, следуя зову выбранного пути. В погоне за знаниями и легендами он не ведал страха. Не знал усталости. Волею судьбы, или же шутливой прихотью богов, он таки отыскал заветный камень, но изучить его ему не позволил зов сердца.

Пробравшись через пылающий лабиринт из умирающих домов, Хэльвард нашёл искомый камень Тира. Величественный бог, цвет одежды которого выгорел от прикосновения пламени, стоял перед чёрным волком Фенриром. Часть великого камня была разрушена массивными когтями драконов. По лицу и телу бога справедливости и войны шли широкие трещины.

Пламя пожирало оставленные подле камня клочки бумаги и цветные ткани. Символы восхваления божества, а также кусочки культуры этой деревни, теперь стали лишь пеплом и прахом.

По лбу старого викинга бежал пот, а лёгким было всё труднее дышать, но эта приемлемая цена за право прикоснуться к наследию богов. Ниже потерявшего свежесть и яркость цвета образа бога были письма на языке древнем, как сам мир, но изучить их старик не смог, ведь до его уха, сквозь рёв умирающего Сквальдора, донёсся жалобный плач.

Крайний, неприметный дом с соломенной крышей горел словно факел. Хэльвард обошёл его кругом, ища вход. Его разум не обманывал его и в доме действительно кто-то был. Слабый и напуганный, он взывал на помощь, мешая слабые крики со слезами. Старик, собрав силы и найдя дверь, выломал её плечом.

В пламени погибала история этого дома, начиная с деревянных щитов и заканчивая горшками и мебелью. Жар обжигал лицо воина, но тот не страшился, ведь где-то были те, кому на много страшнее. Утирая пот со лба, Хэльвард с трудом пробирался сквозь застилающий взор дым, приближаясь к источнику плача и криков.

Дрожащие дети забились в углу дома, словно мыши, из последних сил отделяющие встречу с обезумевшим от голода котом. Девочка, заливаясь слезами, прижалась к своему брату. Лицо юноши искажено страхом, но глаза не теряют надежды найти выход, тщетно бросая взгляд на ползущие по стенам языки пламени. Увидев высокого старика с белой бородой, что закрывался от огня шкурой зверя, сердце юноши покрылось холодной коркой страха. Неизвестное лицо, пришедшее вместе с пламенем в их дом, пугало не меньше пламени.

Юноша принялся вжиматься спиной в единственную стену, что ещё не стала пищей для пламени. Хэльвард, слушая предсмертные хрипы дома, чья крыша угрожала обрушиться в любую секунду, быстро схватил за шиворот и девчонку, и юношу, после чего бросился прочь. Дорога назад манила зимним ветром и свежим воздухом, которого так жаждали и глаза и лёгкие.

Лишь расцепив детей, старый викинг обнаружил, что на руках девочки свернулась бронзовая крылатая ящерица. Привыкшему искать ложь и двойное дно в каждой истории викингу не составило большого труда понять, что послужило причиной прихода драконов. Благородные мужья этой деревни украли из гнезда яйцо, которое, вот-вот должно было вылупиться. Обезумевшие от горя родители подумали, что родившийся дракончик погиб по вине людей, после чего обрушили на их головы огненный шторм.

Крыша дома взвыла трещащей древесиной. Времени до смерти дома оставалось всё меньше. Хэльвард подхватил обоих детей руками и побежал прочь от пожара. Мальчик всё время пытался вырваться и вернуться в дом, взывая к своим родителям. "Боги, нельзя детям такое переживать", — подумал старый викинг, чувствуя каждое слово мальчика сердцем. Девочка же всё продолжала плакать, прижимая к себе еле дышащую ящерку.

Лишь когда лёгкие Хэльварда начали гореть от ворвавшегося в них холодного воздуха и долгого бега, он перешёл на шаг. Позади него остался камень Тира, вокруг которого танцевало пламя. В его руках судьбы двух детей и детёныша дракона. Бесцельные скитания вновь подарили его жизни цель. Он уже не мог просто оставить этих детей на произвол судьбы. Не позволил бы кому то ещё пережить то, что пережил он.

Поглощённый пламенем Сквальдор остался далеко позади, оставляя в памяти образы сгоревших домов. нужно было идти дальше, ведь не было уверенности в том, что беда миновала. Жизнь научила его скрываться от враждебных глаз и клыков диких зверей, но как прятаться от драконов он не знал, посему останавливаться не решался. Лишь когда над головой раскинулись покрытые снежными шапками, старый викинг остановился. Аккуратно поставив детей на ноги, он присел перед ними, переводя взгляд с одного лица, на другое.

Оба светловолосые, со вздёрнутыми носами. Девочка имела глазки цвета морской волны, в то время как глаза мальчика отдавали янтарём. Лица детей погибшего Сквальдора имели молочный оттенок. Юноша крепок лицом, с острым подбородком. Девочка - круглолицая, с лёгким румянцем на щеках. Губы у обоих дрожат, как осенние листья на ветру, а взгляды изучают своего спасителя.

Одеты дети в плотные рубашки тёмно-синего цвета и штаны. За спинами у обоих лёгкие, на первый взгляд, накидки, на ощупь которые ощущаются как овечья шерсть. На воротнике у девочки, а также на груди у мальчика вышит символ в виде трёх горных вершин, вписанных в круг. Такой же символ можно увидеть на гербах Сквальдора, правда сейчас таковых уже не сохранилось.

Старый викинг ещё секунду изучал спасённых детей, после чего произнёс:

— Моё имя Хэльвард. Сын Ингемара и Венделы, — улыбнувшись краями губ, сказал викинг. — Как вас зовут?

— Тиаль... — тихо ответила беловолосая девочка с маленьким шрамом на левой брови.

— Не разговаривай с незнакомцами! — оборвал её мальчик с короткими светлыми волосами, стараясь выглядеть старше и суровее своего возраста.

— Отчего же я незнакомец? — удивился викинг. — Незнакомец не пришёл бы к вам в деревню в час нужды, не бросился бы в огонь, рискуя своей, и не только, шкурой. Правда, твоя, разговаривать с чужаками нельзя. Только вот я сразу своё имя назвал. Скажи же мне, юный викинг, почему же в твоих глазах я всё ещё не стал достойным доверия человеком?

— Мама всегда говорила, что нельзя с чужими людьми разговаривать! — сказал юнец так, словно слова эти давали ему уверенности. — У нас никто в деревне шкуры зверей на спине не носит. Значит, вы не отсюда!

Юность не к лицу этому мальчику. Уж слишком серьёзно и спокойно он рассуждает для того, кто ещё пару минут назад смотрел в глаза смерти. Впрочем, его слова не лишены смысла. Одетый в чёрно-земельные одежды из кожи и ткани старик с седой бородой и волосами, прикрывающий спину шкурой зверя, не вызывает доверия для тех, чьи наряду отдают цветом моря. Среди тех воинов, что бросались в бой с драконами, не было ни одного носителя шкуры зверя. Одеты они были тоже в цвета морской волны.

Улыбнувшись краями губ, старый викинг покачал головой.

— А я и не говорил, что я из этих краёв. Право, не думаю, что где-либо на земле знают, по каким тропам и с какими думами путешествует Холирунхар, — не соответствующая возрасту серьёзность речи и суровость лица юноши веселила Хэльварда. — Но, если ты мне своё имя назовёшь, то и я тебе расскажу о себе. Что скажешь?

Юноша колебался. Сомнения охватили его сознание так же быстро, как и интерес. «Холирунхар это титул, врученный ярлом?», – думал он. Его взгляд скользил по фигуре спасшего их жизнь воина, подмечая детали. Потёртая одежда, подвязанные поясной верёвкой, шкура зверя на спине и топоры на поясе. Хэльвард подкупал и видом, и словом, затягивая сознание собеседника в располагающуюся паутину предположений и теорий.

Даже выговорить титул незнакомца было решительно невозможно, оттого интерес к их спасителю всё нарастал. Его действия и поведения не схожи с повадками бандита или изгнанника. Договорившись с самим собой, Эгиль посмотрел в глаза старику.

—... Эгиль. — уверенно сказал юноша. — Меня зовут Эгиль.

— Рад, что вы целы, Тиаль и Эгиль. — Хэльвард положил руки на плечи детей, смотря на каждого добрым взглядом. — А теперь, идём со мной. Боюсь, что домой я вас отпустить не могу, да и не ждёт вас там больше никто. Бросить вас на произвол судьбы мне совесть не позволит, посему я, если вы не возражаете, поведу вас в другую деревню.

Тиаль с Эгилем переглянулись, ища во взгляде друг друга поддержку. Молчание длилось, долгую минуту, за которую старый викинг уже успел не один раз перевести взгляд на небо. Промедление могло стоить им жизни, но спешить викинг не решался. Он прекрасно понимал, что сейчас происходит на сердце тех, кто только что потерял свой дом, друзей и семью.

– Дети, – мягко сказал Хэльвард. – Я понимаю ваш страх. Понимаю ваши опасения. Но нам надо идти. Чудовище, что погубило ваш дом, может вернуться.

– Как же мы покинем свой дом? – Спросил Эгиль. – Ведь там…

– Там – только боль и смерть, – еле заметно покачивая головой, сказал Хэльвард. Я не волен приказывать вам. Не волен выбирать вашу судьбу, но заверяю вас, что возвращение в деревню принесёт вам столько боли, сколько ни одно сердце не сможет вытерпеть. Посему я предложил вам пойти со мной. Так я буду спокоен перед собой и богами, ведь не обрёк детей на верную погибель.

Викинг медленно поднялся на ноги, сетуя на старость и боль в коленях, после чего развернулся и побрёл вперёд. Очередное тяжелое решение, которое необходимо было принять. Либо они идут за ним, либо остаются.

— Хэльвард, — обратился к нему Эгиль. — А как же рассказать о себе?

Не помнил уже старый викинг, чтобы сердце его так радовалось.

— В дороге вы всё узнаете, я обещаю! — улыбаясь, сказал Хэльвард.

Хэльвард уже долгое время не разделял дорогу с кем-то живым. Привыкший слышать только треск под ногами, да ласковый шёпот ветра, старик то и дело оборачивался, будто боялся, что дети потеряют его из виду или не смогут идти с его скоростью. Им с виду было не больше десяти лет. Такие юные, но уже познавшие боль утраты. Эгиль, не смотря на блеск в глазах, поддерживает Тиаль, утирающую рукавом слёзы. Его воспитали хорошо, раз даже в такую минуту он заботится не о себе, а о сестре.

Везение ли то, что Хэльвард именно сейчас направился в Сквальдор, или же воля богов? Что было бы если бы он пришёл на пару часов позже или завтра? Ответы на эти вопросы знают только боги. Пусть так оно и будет.

В капюшоне девочки лежит ящерица с крыльями, чьё брюшко еле заметно двигается в такт дыхания. Живой. Не ясно, хорошо ли это, или нет. Что с ним делать, Хэльвард не знал и не мог знать, ведь единственный дракон, что упоминался в легендах, Был Нидхёгг. Бросить его на произвол судьбы могло быть себе дороже, ведь не ясно, что такая тварь будет делать, как проснётся. Пока пусть будет у девочки, но если станет угрозой - Хэльвард быстро оборвёт его жизнь.

Медленно вышагивая через снежные сугробы, Хэльвард продолжал вести детей по дальше от догорающей деревни. Теперь его цель определена. Надо помочь этим детям добраться до ближайшей деревни, чтобы те обрели хоть какое-то подобие дома, а также решить вопрос с детёнышем дракона. Но это всё потом. Сол медленно приближался к горизонту, окрашивая небо в бледно розовый цвет. Вечер приближается, а значит надо найти место для ночлега.

Глава 2

Чёрные клубы дыма остались далеко позади, как и всё то, что некогда было Сквальдором. Брат с сестрой тихо шли позади викинга, который мыслями ушёл в чертоги своих воспоминаний. В капюшоне девочки мирно спал бронзовый детёныш драконов. Его маленькие чешуйки, подобно начищенному до блеска золоту, блестели от попадающего на них света закатного Соля.

Собрав из бесконечных залов своего разума образы, звуки и запахи, Хельвард начал рассказывать свою историю с брошенного на север взгляда.

– Мой путь начался из деревни, что стояла на самом берегу моря. Скегфохт был небольшим городом, но прекрасным. Там проводились самые яркие пиры, рождались самые смелые воины и пелись самые прекрасные песни. Каждый, кто имел честь и радость побывать в Скегфохте, просыпался по утру под запах испечённого хлеба и хмеля, и засыпал вечером под ласкающие уши напевы дев, — улыбаясь, рассказывал старый викинг, голосом и тоном выказывая уважение и гордость к своему дому.

В голове Хэльварда тут же всплыли образы из прошлого. Те, что отдают теплом костра и пахнут хмелем и молоком. Родной Скегфохт был таким же простым городом, как и Сквальдор, однако ни один викинг не отзовётся о своём доме с неуважением.

Размашистые деревянные дома, украшенные резными рунами и дом ярлов, расписанный углём, всегда согревали сердце Хэльварда. Полёт фантазии, начинающийся от одного взгляда на дом ярлов, не возможно было описать словами. Среди угольных рисунков были и мифические создания, и образы богов. Каждый поход приносил за широкие столы новую историю. Не проходило и месяца без того, чтобы на стенах дома ярдов появился новый рисунок.

Среди ежевичных кустов всегда бегали детишки, размахивая деревянными мечами и палками. На порогах хлопотали прекрасные хозяйки и матери, одетые в расписанные золотыми нитями одеяния. Из окон доносился сладковатый запах теста и парного молока.

Вырвавшись из сладкого плена воспоминаний, Хэльвард продолжил:

— Впрочем, такое вы услышите от каждого викинга. В конце концов, тот викинг, что не славит свою родину, не заслужит славы в чужих землях. И я её славил. Все восемнадцать лет своей юности я воспевал подвиги своей семьи и братьев как по крови, так и по оружию. Боги, не было ни одного дня, чтобы я не заслушивался повестями скальдов о героях и войнах, что начинали свой путь в Скегфотхе! – Холирунхар говорил почти мечтательно. – Но юность - подобна летящей стреле. Ты даже и не заметишь, как в руки тебе вручат топор и благословят на подвиги. И мне вручили, но на подвиги отправить не успели.

Улыбка на лице Хэльварда стала слабеть, будто угасающее под порывом холодного ветра пламя свечи.

— День прибытия гостей в мою деревню я не забуду никогда. Ярл поручил мне, как одному из молодых воинов, оберегать покой деревни, ибо прибыли гости из дома Лодброка, родины воронов. Клянусь Тиром, враги бежали в ужасе только от одного вида чёрно-красных парусов и щитов…

В конце концов, на лице викинга осталась лишь слабая тень радости, сменяющаяся на грусть. С губ сорвался тяжёлый вздох. Он понимал, что дети ждут продолжения его истории, но заставить себя говорить было трудно. Не было ни одного дня, чтобы он не вспоминал тот ужасный вечер. Собрав волю в кулак, он продолжил своё рассказ:

– Потом случилось страшное, — тон Холирунхара стал мрачным, а взгляд опустился в ноги. — Во время пира ярл и, как я тогда думал, хускёрл Лодброка опустошали бочку за бочкой, восхваляя себя и прочих, кто получил право сидеть за одним столом вместе с ними. И я хотел. Больше всего на свете я мечтал пить мёд и славить свои подвиги…

Каждое слово отдавалось болью в сердце. Из чёрных глубин разума поднимались образы родных и близких, что беззаботно праздновали в ту роковую ночь. В ушах эхом звучал стук стаканов и радостный смех, на смену которым пришли звуки возни, лязг железа и предсмертные крики.

— Поздно ночью, стоя на посту, я услышал крики. Потом звон клинков. Сталь пела в том месте, где должен был звучать только радостный смех и глухие стуки полных кружек. Прочие стражники молчали, а крики множились и становились всё громче. Враг не пришёл к нам под покровом ночи. Не трубил в боевой рог. Он был уже в наших домах. Пил с нами. Делил еду и крышу в этот вечер, – его голос чуть дрожал от злобы.

Руки сжались в кулак, будто готовясь ударить ту боль, что поедала его душу. Но через эту боль лежало облегчение. Впервые за всю свою жизнь Хельвард делился с кем то своей историей.

– Я ничего не мог сделать. Мои друзья... Моя семья пала жертвой обмана гнусных разбойников, которые приняли личину достойных воинов. А я… не смог их остановить. Я бился что было сил, стараясь отправить их всех в Хельхейм, но я был слаб. Меня ранили не один десяток раз прежде чем я упал на землю. Меня пытали. Избивали до тех пор, пока каждый вдох не отдавался агонией. Я уже готовился встретиться с отцом-богом в небесном чертоге, но мне не позволили умереть. Им казалось, что будет смешно оставить последнего из деревни в живых, как живое напоминание о своей победе.

С десяток шагов они прошли в тишине, в которой был слышен только хруст снега. Хэльвард, даже не оборачиваясь, понимал, какие эмоции застыли на лицах детей. Потупившиеся, опущенные взгляды были красноречивое слов и лиц. Всё-таки пути богов неисповедимы, раз свели людей разных деверень, но одинаковой судьбы, вместе.

Последний из живых сынов Скегфохта испустил полный горечи вздох, словно выпускал из сердца боль, давая ей стать частью ласкающего щёки ветра. Собравшись с силами и мыслями, Хэльвард продолжил:

— Насытившись моей кровью и криками, предатели ушли, оставив умирать на догорающих останках моего дома. Рваным тряпьём я прикрывал свежие раны от солёного воздуха. Я лежал на холодной земле и скользких от крови моих родных и друзей камнях, смотря как Мани уступает место Солю. Единственное, на что утром мне хватало сил - смыть солёные слёзы морской водой. Даже демоны Хельхейма не обладают такой жестокостью, какая жила в сердцах тех разбойников! Для вас, дети, ещё рано знать, что именно там произошло, но, с тех пор побережье, усеянное деревянными кольями, называют «Пасть Фенрира». В тот день я развёл погребальный костёр для всей своей деревни. Последний сын Скегфохта оплакивал всех родных и близких в одиночестве. Я выл как волк, устремляя голос своей бессильной ярости к небесам и хребтам гор. Зализывал раны, вознося полные боли и гнева взгляды к горизонту, за которым скрылся корабль этих гнусных подонков. Проклинал этих тварей, давая обещания отомстить... Плакал, смотря на разрушенный дом.

Хэльвард на секунду остановился, словно мысленно возвращаясь в тот ужасный день. Образы умирающих родных и близких растаяли как сон. Сгоревшая в пожаре мать и изрубленный кинжалами предателей отец. Их лики никогда не покинут разум Хэльварда, ведь кто-то должен хранить память о своей деревне, неся с собой боль утраты.

— Я мечтал вкушать мёд и славить, но судьба дозволила лишь сполна испил боли и оплакивать, — заключил Хэльвард, болезненно морщась.

Тяжело вздохнув, он продолжил протаптывать дорогу через снежные сугробы.

— После я отправился странствовать по миру, в надежде получить шанс отомстить мерзавцам, но и этому не суждено было случиться… — с губ Хэльварда сорвался болезненный смешок. — Может, оно и к лучшему.

Слушающие его дети ещё секунду молчали, переглядываясь. В глазах брата и сестры шёл немой разговор о не справедливости судьбы и её испытаниях, что свалились на плечи этого человека. Возможно, сама судьба, или же воля богов, свели их вместе. Что дети, что старый Хэльвард, стали безродными и бездомными не по своей воле. Вынужденные скитаться и выживать.

– Какая… ужасная история, – Эгиль ешё раз переглянулся с сестрой, на лице которой застыла маска сожаления и сопереживания. – А что сталось с теми, кто погубил твою семью и друзей?

– Их души уже гниют в Хельхейме, — Не оборачиваясь, махнул рукой Хэльвард. — Море забрало их, обрушив на их головы страшный шторм. Я узнал об этом через год, когда тело одного из этих мерзавцев прибило к берегу. Даже жестокие волны, бросившие тело на камни, не смогли до конца уничтожить чёрные одеяния детей Хугина и Мунина и его мерзкую рожу, которую я за помнил до мельчайших деталей. На его шее висел амулет из серебра, подаренный ярлом моему другу. Теперь этот амулет лежит там, на берегу Скегфохта.

— Ты, получается, всё это время ждал и готовился к мести? — поинтересовался Эгиль.

— Да. Я жаждал её сильнее, чем голодающий зверь жаждет пищи. Каждый вечер, я засыпал на руинах своего дома с мыслью, что в один прекрасный момент я восстановлюсь, возьму топоры и буду проливать кровь предателей до тех пор, пока их род не пропадёт с лица земли! — голос Хэльварда отдавал сталью. — И я ждал, зализывал раны, точил топоры... Да вот только судьба отомстила за меня.

– Так, значит, тебя лишили всего. И дома, и близких, и даже мести, – тихо заключил Эгиль.

– Да, так оно и есть. Поэтому я и пошёл путешествовать, ибо оставаться там мне не было смысла. Я покинул свою родину и отправился в путь, дабы искать и слушать истории других викингов. С тех пор, более умудрённые мужи, насмешливо называют меня Холирунхаром, впрочем я не обижаюсь. Теперь Скегфохт – не более чем горстка серы и пепла, — Хэльвард на секунду обернулся, что бы посмотреть на идущих позади него детей. — По сути, всё, что осталось от моей деревни – идёт перед вами. Ничейный сын. Безродный воин...

— Хорли.. — послышался голос девочки. — Хроли... Хо-ли-рну... Сложный титул! А что он значит?

— В отличие от дрёнга, или же конунга, этот титул не даёт ни полномочий, ни привилегий, да и не титул это вовсе, — на лице Хэльварда появилась слабая улыбка. — Ещё до меня мудрые мира сего обнаружил это слово на одном из рунических камней, оставленных А́сами и Ва́нами, но мнение о его значении разнятся. Я и сам нашёл камни, в которых упоминается это словно, но значение его я так и не смог в полной мере понять. Холирунхаром могут назвать бродячего отшельника, или же путешествующего мудреца. Подумалось мне, что я подхожу на роль того, кто достоин носить подобное прозвище.

Вновь затих разговор, и только скрежет проминаемого снега напоминал о том, что их путь продолжается. Эгиль и Тиаль, переглядываясь, обдумывали услышанное. История старого викинга и его прозвища заставляла детское воображение бурлить словно кипящая вода. Воображение тут же принялось рисовать образы возможных мест, в каких побывал Хэльвард. Размашистые картины укрытых снежным полотном гор и сохранивших в своих недрах письмена богов каменных руин, в которых Холирунхар побывал, дабы обрести свой титул и пополнить чертоги знаний.

– Могу я спросить, — обратился Эгиль. — Сколько лет ты уже путешествуешь?

– Долгих двадцать пять лет. Кто-то скажет, что за такой срок уже можно было бы найти новую деревню и клан. Спорить не буду, ибо в словах этих есть и правда и смысл, только вот не смогло моё сердце признать чужой край родным. Я обошел не один десяток деревень. Пил с сотнями хёдвигов и конунгов. Боги, можно смело сказать, что я пробовал все сорта мёда, от приторно сладких, до обжигающе горьких! — раскатистый смех оживил как голос старика, так и саму беседу.

– Даже с ними? Они же… — ожил и голос Эглия.

— Да, ты правильно подумал. Они пьют только с достойными, — медленно кивнул Хэльвард, после чего через плечо посмотрел на юнца с прищуром. — А я, по-твоему, не выгляжу как достойный муж?

– Нет, я не это имел в виду! – затараторил мальчишка, опуская взгляд на покрывающую спину старика шкуру, — Не подумайте...

– Я понял тебя, юный Эгиль, — протянул улыбчивый старик, потрепав волосы юнца. — Тебе, наверное, не терпится узнать, как такой старый дурак, как я, удостоился чести пить мёд вместе с конунгами? Я тебе расскажу, но, сначала, пройдись по округе, да набери опавших веток для костра. Из-за горизонта уже показывается голубая колесница Мани. Придётся нам с вами заночевать в лесу.

Эгиль не противился рукам старика, ведь от его голоса веяло почти отеческой добротой. На них обоих просматривала Тиаль, думая о чём-то своём. Хэльвард же устремил взор сквозь густые ветви, надеясь среди них увидеть место для ночлега. Раздвинув рукой укрывшуюся в снежную шапку ветвь, глаз старика смог увидеть удачное для ночлега место.

Одинокая полянка, над которой раскинули могучие ветви вековые деревья, стала прекрасным местом для отдыха и ночлега. Зайдя на неё, Хэльвард принялся ладонями расчищать место под будущий костёр, растирая ладони после каждого подхода. Когда из под снега показалась спящая холодным сном земля, старик стал ломать еловые ветвей и укрывать ими землю рядом с местом для будущего костра.

Получивший задание Эгиль тут же бодрым шагом направился в гущу деревьев. Хоть и силуэт юнца был сокрыт блестящими от закатного Соля шапками снега, хруст снега под его ногами был отчётливо слышен. Вопреки заметному волнению Тиаль, нет причин переживать за сохранность Эгиля. В этих лесах не водится хищников, что отважатся напасть на человека. Только зайцы, олени и прочая лесная живность, что не спит зимой. Опасаться волков, или каких других хищников, надо будет дальше, ведь одним только богам известно, где начинаются их охотничьи угодья и сыты ли они в эту пору.

Даже по пути сюда, пересекая горы и поля, Хэльвард не видел ни следа волка или медведя. Не для них предгорные леса созданы, ведь не сыскать здесь хищнику укрытия и места для засады. Зато для лисиц, зайцев и полёвок этот лес - подарок Ёрд. Мелкие хищники всегда будут совать носы в эти леса, ведь охочие до еловых веток зайцы здесь частые гости. А уж про норы желтогорлых мышей так и вообще говорить не стоит. Даже сейчас, при должной удаче, можно засунуть руку под снег и попасть пальцем в одну такую норку.

Взгляд Хэльварда скользнул по ладоням девочки, в которых спал маленький дракончик. Дрёму бронзовой ящерицы не смогли разбудить ни раскатистый смех старика, ни его витиеватые истории. Тёплым, полным заботы и детского интереса взглядом, на него смотрела юная Тиаль. Блестящие под закатным солнцем чешуйки так красиво отражали свет, что девочке постоянно приходилось бороться с желанием погладить дивное создание. То и дело она отдёргивала себя, будто перед ней не дитя мифических созданий, а домашний котёнок.

– Тебе не страшно нести на руках дитя драконов? – спросил Хэльвард, нависнув над Тиаль.

Девочка чуть не подпрыгнула от страха, настолько сильно она погрузилась в любование детёнышем дракона. Посмотрев на спину уходящего в лес брата, девочка перевела взгляд на старого викинга. В её глазах уже не было того страха, что при первой их встрече.

– Отчего же его бояться? – тихо ответила Тиаль, направляя взгляд голубых глаз на мирно спящего в её руках дракона. – Он же ещё маленький совсем. Такая кроха вряд ли кого обидеть может.

Викинг на секунду задумался, рассматривая крылышки свернувшегося в клубок маленького дракончика, что из последних сил держался за сон. Дивное создание и правда выглядело безобидно, как и всякий детёныш зверя. Настораживало только то, что рано или поздно дракон станет взрослым. Угадать, как именно отнесётся к ним зверь, отнятый людьми у своих родителей, было невозможно, а вот пресечь беду ещё в зародыше — очень легко.

– Слышала ли ты легенду о Фенрире, сыне Локи? — Поинтересовался Хэльвард.

Тиаль покачала головой, переводя взгляд на Хэльварда.

— Тогда, позвол мне рассказать тебе эту легенду. Это старая, как мир, легенда о, как ты уже поняла, сыне бога Локи и девы великанов Ангброды. Чёрный волк, чья шкура крепка как сталь, в детстве тоже был не больше щенка, отчего и полюбился он богам, — Хельвард сорвал сухую ветку и на снегу, как умел, нарисовал маленького волчонка. — Рос он среди богов и воспитывался ими же.

— Волк воспитывался богами?

— Не удивлялся ты так, — посмеялся Хэльвард. — Сын Локи так же хитёр и умён, как и его отец, и сил ему не занимать. С каждым днём волк становился всё больше и сильнее, и это, быть может, и насторожило О́дина и прочи богов. Только Тюр не страшился волка, отчего и стал его лучшим другом. Всё прочее стали страшиться сына Локи, а всеотец так и вовсе задумал пленить и сковать волка, дабы избежать возможной беды.

Тиаль сначала посмотрела на старика, после чего вернулась взглядом на дракона. Хельвард готов был поспорить на свою жизнь, что в её голове сейчас стоит образ той твари, что сжигала дома их деревни. Однако на лице девочки не появилось даже намёка на гнев, ведь нет смысла изливать гнев на детёныша дракона за деяния его родителей.

Старый Хэльвард, присев рядом с Тиаль, продолжил повествование:

– План О́дина был прост, но хитёр. Предложил он проверить силу Фенрира цепями Лединг и Дромми, да вот только не удержали они зверя. Разорвал волк цепи, радуясь всё растущей силе. Тогда О́дин обратился за помощью к Броку и Сигдри, самым великим мастерам гномам, что в своё время сковали молот Тора - Мьёльнир. Нелёгкую задачку всеотец задал братьям гномам, однако те не просто так считались великими. Они сплели рыбьи голоса и шум кошачьих шагов, плавили жилы медведей и растворяли в пламени волосы с женских бород, закаляя состав птичьей слюной. Лишь благодаря их мастерству на свет появились цепь Глейпнир. И предложил О́дин в последний раз испытать силу волка, тольк сын Локи не был глуп. Он заподозрил, что всеотец темнит, отчего сказал, что согласится только в том случае, если Тюр, его друг, положит ему в пасть руку. Если боги задумали зло - волк откусит своему другу руку. Сковали Фенрира цепью Глейпнир и стали смотреть. Как ни старался лапами звенья порвать, ничего у него не вышло. Творение гномов смогло удержать волка, да вот только свободу сыну Локи никто возвращать не стал. Разъярённый обманом волк откусил другу своему волчий сустав и озлобился на всеотца, отчего его прямо в этих цепях заточили в недрах земли.

Сомнения Тиаль были видны во взгляде её голубых глаз.

— Странная легенда... Какое она имеет отношение к дракону? — поинтересовалась она, слегка наклонив голову в бок. —

— А ты не задумывалась о том, — Хэльвард кивнул в сторону спящего дракончика. — Что будет в тот момент, когда дракон вырастет? Не боишься, что природа его будет пугать тебя и угрожать окружающим, как пугал богов Фенрир?

Девочка подумала, ещё раз глянула на то, как маленькая бронзовая ящерица расправила пока ещё маленькие крылышки. Всё же сон покинул детёныша драконов. Золотистые глазки, что были так похожи на глаза змеи, с большим интересом смотрели на небо, снег и сосны вокруг.

– Нет, не думаю. И природа Фенрира тут не причём! Вы же сами сказали, что Фенрир рос среди богов и воспитывался ими. Если бы всеотец О́дин не задумал Фенрира обмануть — не стал бы он злым, — то не было бы нужды его обманывать, – девочка принялась аккуратно поглаживать бронзовую ящерицу по чешуйчатой шейке, отчего тот сено довольно зашипел. — И потом, уж простите, что сомневаюсь, но, по-моему, вы не всё мне рассказали.

Хэльвард лишь усмехнулся, мысленно хваля проницательность девочки. Сразу уловила, что конец легенды не был расказан.

— Ты права, Тиаль. Я не сказал то, что Фенрир, рано или поздно, наберёт столько сил, чтобы освободиться от пут. Даже воткнутый в его пасть меч и заточение глубоко под землёй не способны уберечь богов от его гнева. Известно только одно – рано или поздно великий волк, сын Локи и Ангброды, обретёт свободу. Разорвёт цепь Глейпнира и вновь раскроет оскаленную пасть, желая отомстить Одину, — Холирунхар тяжело вздохнул. — Сердце тебе правильное подсказывает. Фенрир не был злым, ведь рос среди добрых и мудрых богов, как и его дети. Да вот только стоило волку стать взрослым, да силу обрести, так стали Асы бояться его, отчего единственным, кто его кормил, был Тюр, он же бог храбрости. Правда то, или нет, но в тот день, когда цепь Глейпнир разорвётся - начнётся Рагнарёк. Сколь и Хати догонят Соля и Мани, Нагльфхар всплывёт из глубин Хельхейма...

— Так и при чём же тут этот дракончик?

— Боязно мне, Тиаль, – опустив взгляд в ноги и положил ладони на колени, сказал Хэльвард. – Боязно от того, что ни одному смертному не известны все предвестники Рагнарёка.

Старик пустил взгляд в сторону расчищенной поляны, любуясь как лучи закатного Соля скользят по снегу. Повисшую тишину разрывал разве что шелест ветвей и скрежет снега, проминающегося под увесистым, неторопливым шагом Эгиля.

"Быть может в словах юной Тиаль есть зерно истины...", — погрузился в рассуждения Хельвард, ведь люди так мало знают о драконах. Образы тех гигантских бронзовых тварей, чьи крылья могли закрыть колесницу Соля, пылающим клеймом отпечатались в сознании Хэльварда. Однако чувство страха, вызываемое даже появлением столь устрашающих созданий, меркнет перед человеческим интересом. Само существование этого детёныша — живое доказательство того, что в горах живут минимум двое взрослых дракона. Отец и мать. Друиды и мудрецы многое бы отдали за возможность посмотреть на их гнёзда и них самих. Однако право не просто увидеть их, но и выжить, чтобы рассказать историю, досталось именно Хэльварду, отчего сердце покрывалось радостной теплотой.

Старый викинг направил взгляд в сторону заснеженных верхушек деревьев, уходя в чертоги своих мыслей. На его лице появилась чуть тёплая улыбка, и не ясно было, вызвало ли её простая беседа, или же факт того, что, возможно, эта часть жизни старика станет частью хорошей истории. Дети с детёнышем дракона на руках... Даже одно название будоражит воображение.

Смотря на то, как в руках девочки резвится дракон, лицо Хельварда окрасилось тёплой улыбкой. Такой любознательный и шустрый, что девочка еле успевала следить за его движениями. Он кружился вокруг своей словно вьющийся порыв ветра, ползал по ладоням, как летучая мышь и, напустив важности на свои лицевые чешуйки, требовательно, но как-то по доброму, шипел. Его реакция на людей так же не оставляла равнодушным. Он с интересом оглядывался, прижимался к девочке, как только слышал не знакомый звук. Клацал зубками, в попытках поймать пролетающие рядом с ним снежинки.

Он был совсем как домашнее животное, совершенно не проявляя никакой агрессии. Не больше котёнка, но такой же игривый и активный. Резвился как ребёнок, каким он, по сути, и был. Старый Хэльвард вновь вернулся взглядом на расчищенную поляну, после чего встал с насиженного места и пошёл к своему мешку. Надо готовиться к ужину, а то, получается, напрасно отправили Эгиля за хворостом для костра.

Глава 3

Возвращение Эгиля на место отдыха сопровождалось скрежетом снега и шелестом сухих веток. Не видя дороги из-за большой кучи хвороста, он пробирался через снежные сугробы, выбрав в качестве ориентира раскатистый голос Хэльварда. Вопреки приказу викинга, Эгиль всё же нашёл в себе смелость и наглость углубиться в лес, стараясь не терять среди снега свои следы.

Выйдя на заснеженную поляну, ставшую местом для отдыха, он ссыпал хворост рядом с маленьким костром.

– Вот! — с нотками гордости, сказал юноша. — Я принес хвороста и веток для костра.

Его юному взору предстала картина неподдельной красоты, всю прелесть которой способен оценить только умудрённый жизнью человек. На против восседающего на куче еловых ветвей Хэльварда, рассказывающего уже не первую историю, слушала Тиаль, не упуская ни единого слова. Глаза старика улыбались, а медовый голос повествовал о небесах, звёздах и давно ушедших годах.

Остановив рассказ, Хэльвард, кивнув и похлопав ладонями по коленям, поднялся с насиженного места, отчего с плеч его посыпались снежинки. Сняв с пояса маленький топорик, он принялся строгать ветки, просыпая на очищенное от снега место деревянную стружку. Шестью укрыть землю, десятью уложить хороводом вокруг, покрыть в недрах стружку - и будущий костёр почти готов. На смену топорику пришло кресало и кремень. Искры разлетались вокруг деревянной пирамидки, падая прямо в кучку стружки. Старые руки продолжали бить кресалом по кремню до тех пор, пока от будущего костра не потянулась еле заметная нитка дыма.

Через пару минут кучка щепы превратилась в маленький, но быстро разгорающийся, костёр. Эгиль, потакая детскому интересу, тут же потянулся к оставленному рядом с костром кресалу. Тиаль же, подвинув ближе к костру еловые ветви, села по удобнее и выставила ладони на встречу тёплым языкам огня.

– Огонь добыть так легко, – удивлялся Эгиль, крутя в руках дивный инструмент. – Отец всегда долго возился с костром. Постоянно ругал то кресало, то хворост.

– Я не знал твоего отца. Но то, что разведение костра давалось ему тяжелее, чем мне, говорит о том, что боги наградили его другими выдающимися талантами, – спокойно ответил Хэльвард, не отрываясь от возни с мешком.

Мальчик говорит так просто о родных, что лишь не давно покинули их с сестрой. Хэльварду стало интересно, какими они были. Чем занимались в жизни, да что успели сделать. Увы, в охваченном пламенем доме не успел старик рассмотреть ни стен, ни утвари. Не до этого было. Быть может дети сами расскажут о своих родителях.

Впрочем, частичка отца и матери проглядывается в этих детях. Частичка Сквальдора. Досадно, что Хэльвард так и не удостоился чести хотя бы краем глаза увидеть отца и мать этих детей. Их родина встретила путника не тёплым словом, овеянным хмелем, а предсмертным криком, смердящим горелой плотью и дымом. "Да простят эти люди меня, глупого старика, что отважился плохо о них подумать", — про себя сказал Хэльвард.

Юноша, несмотря на свой возраст, принёс достаточно много хвороста, в довесок к которому шли и несколько увесистый веток. Строгость его родителей проглядывалась в самом первом разговоре. Только вот это не та строгость, которую хвалить надо. Хэльварду хватило бы и половины принесённого хвороста для того, чтобы развести костёр и поддерживать его до утра. Вроде бы и трудолюбивый юноша, да только судить о таком рано.

Тиаль же вообще подобна закрытой книге. Красивая на лицо, но такая тихая, что и сказать о ней нечего. Однако за красивыми глазами прячется жаждущий знаний разум. Ни один воин, что слушал Хэльварда, не проявлял такого интереса, как Тиаль, отчего сердце старика грелось радостью.

– Он пел красиво. Мать всегда нахваливала его голос, а ярл не проводил ни одного пира без его участия... – мальчик чуть помолчал, словно подбирал слова. – Хэльвард. Могу я задать вопрос?

– Отчего же нельзя? Конечно ты можешь спрашивать у меня всё, что хочешь, — заулыбался Хэльвард. — Что тебя интересует?

Холирунхар отвёл взгляд от разгорающегося костра и посмотрел в глаза мальчику. Не даром мудрецы излагают, что глаза - зеркало души, ведь в сердце мальчика была грусть, скрыть которую невозможно. Несмотря на это, лицо Эгиля оставалось на столько серьезным, на сколько позволяет возраст.

– Наши мама с папой… — голос Эгиля был полон грусти, а взгляд опустился в ноги. — Они ведь сейчас в золотых чертогах?

Хэльвард боялся отвечать на этот вопрос. Боги, он боялся даже самой ситуации, в которой будет задан этот вопрос. Восседая за столами ярлов и славных воинов, Холирунхар не один десяток раз слышал истории о погибших сыновьях, отцах и братьях. Ни сладкий мёд, ни хвалы слушателей, не могли утешить ту боль, что рваной раной обжигала душу. Сам викинг не был свидетелем того, как пали его родители, но сомневаться в том, что они пали с мечом в руках, он не мог. В сердцах этих детей, а также в их глазах, осталось их воспитание. Их тепло и забота. Их строгость и мудрость. Не нужно было быть мудрецом, чтобы это заметить.

– Я думаю что да, ведь они бросились в бой с драконами, — отведя взгляд в сторону, сказал Хэльвард. — Ещё до прихода в Сквальдор я слышал лязг стали и боевые кли́чи. Более чем уверен, что ваши родители плечом к плечу со всей остальной деревней, без страха пошли на бой с созданиями, что одним своим видом наводят страх на целые города. Как по мне, это более чем достойный поступок.

«Пусть лучше так» - подумал про себя Хэльвард. Язык воротило от вынужденной лжи, ведь его судьба и так была тесно сплетена с обманом. Не важно с какой целью, или же под каким отличием, обман всегда находит его. И сегодня снова наступил день встречи с ним. Воистину, пути богов неисповедимы, и даже Хэльварду, что прожил жизнь в поисках истины и отстаивал её как топором, так и словом, приходится лгать.

– Понятно… – чуть грустно ответил мальчишка, вознося взгляд к вечернему небу, над которым поднимается голубоватый диск Мани. – Интересно... как они там? Ну, в чертоге.

– Золотые чертоги Одина – место славы и великих героев, — уже чуть бодрее сказал Хэльвард. — Там самый сладкий мёд и самое нежное мясо. Ради возможности попасть туда, викинги без страха бросаются в бой. Можешь быть уверен, что достойнее места для них нет нигде.

– Ты так просто говоришь, будто был там, — сказал Эгиль, смотря на небо. — А вдруг всё не так? Вдруг…

– Не стоит плохо говорить об чертогах отца-бога, ведь, как я уже говорил, туда стремится попасть каждый каждый викинг. Да, в твоих словах есть доля правды, ведь я действительно не видел золотой чертог своими глазами. Боги, да никто из живых не видел его, чтобы рассказать, – Хэльвард чуть хрипло рассмеялся. – Но ведь откуда-то появились легенды о его существовании? Если бы не было достойного места и жизни для тех, кто умер без страха и с мечом в руках, зачем тогда браться за меч и рисковать?

– Ты, наверное, прав… – сказал юноша, продолжая смотреть на звёзды.

Разговоры утихли и каждый окунулся в омут размышлений. Особенно бурные течения мыслей развернулись в голове Хэльварда, ведь юноша был близок к тому, чтобы задать не удобный вопрос. О золотых чертогах, как и о воле Одина, люди знают разве что из учений и легенд. Хоть и не позволял старый викинг ни себе, ни другим о богах в дурном свете отзываться, гневные мысли всё же появлялись в его голове.

Не верить написанным на рунных камнях историям нет ни единой причины. Однако бремя знаний тяготит разум того, кто ищет истины. И истина, увековеченная в камне, не всегда бывает столь сказочна и прекрасна, как истории о золотых чертогах. Одни только выходки бога обмана Локи чего стоят, впрочем, ни им единым "славится" Асгард.

– А какие легенды вообще есть? – Вставила вопрос юная Тиаль, поглаживая своего «ручного» бронзового дракончика.

Дитя дракона, подставляя спину под палец девочки, еле слышно рычал звуком, напоминающим мурлыканье кошки. Глазки его чуть закрыты от удовольствия и Хэльвард готов был поклясться своей бородой, что на лице зверя можно было увидеть улыбку.

– О-хо-хо, почти у каждой горы, моря и камня есть своя уникальная легенда, — потирая седую бороду, сказал Хэльвард, после чего подкинул в уже разгоревшийся костёр веток. — И я знаю их очень много. Как ни как пол жизни провёл, слушая, находя и запоминая их. Так о чём же ты хочешь услышать легенду, юная Тиаль?

– Расскажи про… эм… – девочка чуть замешкалась, взглядом бегая по верхушкам деревьев.

Хэльвард только и успел подумать о том, как забавно думает Тиаль. Её взгляд судорожно ищет что-то, что по её мнению будет иметь за собой самую лучшую историю в её жизни. Палец застыл на спине дракончика, отчего тот в недоумении смотрел на Тиаль.

– О! Расскажи легенду о Месяце! – девочка заулыбалась, указывая пальцем на голубой диск в небе.

На лице девочки расцвела улыбка, а палец вновь принялся гладить спину дракончика.

– Эх, ну что с вами поделать. Садитесь ближе, да слушайте, — Холирунхар хлопнул ладонями по своим коленям.

Лицо Тиаль тут же наполнилось радостью, будто в жизни наступил праздник. Сев на еловые ветки по ближе к разгорающегося костру, она направила полный интереса взгляд на старика, попутно приглашая брата сесть рядом с ней.

Эгиль уж было хотел отклонить предложение сестры, но, завидев её жалостливый взгляд, а также посмотрев на терпеливо ожидающего Хэльдара, всё же присоеденился к Тиаль.

— Для начала, я расскажу вам одну легенду не о самом Мани, а о его помощниках, — Хэльвард взял хворостину и нарисовал полосу, по которой шли два человечка. — Месяц, он же бог Мани, взял двух детей с земли. Именовали тех детей Биль и Хьюки. Те дети несли коромысло Симуль и ведро Шег. И дети эти вместе с месяцем отвечают за приливы и отливы.

Тиаль тут же заохала от удивления, поднимая глаза на восходящий из-за горизонта месяц. Откуда ребёнку знать, что с ходом луны начинаются приливы и отливы. Радуясь душой от такой живой реакции, Холирунхар продолжил свой рассказ.

— А теперь я расскажу не только о месяце, но и о его брате - солнце. Они, точно также, как и Биль с Хьюки, являлись братом и сестрой, только не с земли. Те, что освещают землю днём и ночью, некогда были детьми великана Мундильфари, – Хэльвард посмотрел на заинтересованные глаза детей и еле удержал слёзы в глазах.

Было невероятно приятно поделиться своими легендами хоть с кем-то за эти долгие годы. Ни одно застолье в компании ярлов рядом не стояло с этим вечером.

– Счастливый великан назвал их Мани, он же месяц, и Соль, он же солнце. Сердце его на столько сильно сияло гордостью, что боги сочли это высокомерием. "Не может дитя великанов именоваться ни солнцем, ни луной! И сравниваться со светилами не имеет права", - твердили они. Гневу богов не было предела. Решили они проучить великана, чьё сердце переполнилось гордыней и гордостью. Асы взяли, да и выкрали детей в отца-великана. Один наказал детям, что названы были как небесные светила, управлять небесными колесницами что как раз и тащили за собой солнце и луну, — Хэльвад, как мог, нарисовал на снегу колесницу, тянущую солнце.

— А почему ни один из детей не ослушался Одина? — спросил Эгиль, склонив чуть на бок голову.

— Я не говорил, что дети безукоризненно слушались Одина, — Посмотрел на него Холирунхар. — Соль - тот ещё озорник и негодник. Часто он то сходил с маршрута, то вообще останавливался, увлёкшись наблюдением за жизнью простых людей. Уж больно нравилось ему смотреть, как копошащиеся среди гор и низин люди. Строят планы, общаются и совершают подвиги. Отец-бог Один, в то время уже пленивший Фенрира, долгое время искал решения. Нравоучения Одина Соль слушал в пол уха, забывая о них почти сразу же.

Слушающие дети повеселели, смотря на простейшую манеру рассказа Холирунхара. Старик не строил из себя великого мудреца, отчего льющаяся из его уст история звучала совсем не как легенда. Жестикулировал по простому, да не вдавался в заумные термины. Больше всего это напоминает весёлую историю из прошлого, которую не стыдно рассказать в кругу друзей и весело посмеяться с неё.

Старик, еле сдерживая улыбку, придал себе более важный вид, изображая думающего Одина. Показав палец вверх, он продолжил:

— "Идея", — сказал отец-бог Один, поглаживая бороду. Обратив свой взор на Фенрира, Один вспомнил о его щенках: Сколе и Хати. Наказал он Асам изловить волчат, поместил их на небеса, и заколдовал вечно преследовать брата с сестрой, не останавливаясь ни на секунду. Сколя заставили вечно гнать огненную колесницу Соля, а Хати будет преследовать лунную колесницу Мани. Лишь благодаря такой хитрости солнце всегда, минута в минуту, поднимается на рассвете, и уходит за горизонт на закате. И вот, сейчас, Мани везёт да собой луну, уходя от Хати.

Хэльвард закончил свой рассказ тем, что указал на небо, в котором уже во всю царствовал Мани. Тиаль захлопала в ладоши, направляя взгляд на восходящую луну. В её воображении лунный диск обернулся белоснежной колесницей, которой управляет невероятной красоты девушка.

Интересная реакция была у Эгиля. Тот хоть и был поглощён историей, но не изменился в лице после её завершения. Всё такой же суровый юноша, обратился к викингу:

— Не справедливо получается! — запротестовал Эгиль. — Один детей у великана забрал, так ещё и наказал за то, что те не хотели навязанную им работу делать. Почему Один так поступил?

– Думаю, вас родители тоже наказывали за шалости. Мани и Соль – хоть и являются отпрысками великанов, но отличаются от вас с тобой разве что внешностью. Такие же любознательные и простодушные. Как и любые дети, они смотрят на мир с неисчерпаемым интересом. Можно найти тысячу и одну легенду, историю или сказку про Одина. Про его величие, мудрость и свершения. Но я готов клясться своей жизнью, — Холирунхар несколько раз ударил кулаком в грудь. — Вы не найдете ни одного упоминания Мундильфари. Может он и не был хорошим отцом, раз боги отняли у него детей. Может и действительно боги не правы были, отбирая у отца отпрысков. Рассуждать об этом можно долго, но важно то совсем другое. Взяв Соля и Мани под опеку, Один возложил на себя ответственность за их деяния. Не может бог, хех, всё время следить за юными Солем и Мани, вот и решил и детям Фенрира дело найти, и на своих управу найти. Быть может, управа эта суровая, но лишь благодаря ней Соль приходит утром и уходит ночью.

Эгиль почесал затылок и упёрся взглядом в викинга. К такому ответу он не был готов. Мальчик, не теряя суровости лица, растерянным взглядом показывал, что ответить ему нечем, да и не зачем. Хельвард лишь тихо усмехнулся, понимая, что ребёнку трудно такое понять. Для них наказания - лишь бурчание скучных стариков, которые будто и не знают что такое веселье. Небось, его отец тоже был строг к нему и его сестре. Тоже многое запрещал, постоянно осыпая нравоучениями и ругая за непослушание. Лишь время даст мудрости чтобы понять, что ругаются родители и боги не из вредности, а из страха и опасений.

Старый Хельвард, переведя взгляд с Эгиля на Тиаль, после чего, хлопком по коленям ознаменовал окончание рассказа.

– То-то же! — кивнул головой Хельвард, смотря на Эгиля, что потупил взгляд. — Всякое наказание должно быть поучительным. В данном же случае, оно научило детей ответственности.

Старый викинг мысленно посмеялся с самого себя. Лучше было бы рассказать легенду связанную с людьми, нежели с небесными жителями и богами, но Тиаль выбрала месяц объектом интереса. В распоряжении богов - вечность, и их понятия чести, достоинства и совести могут сильно отличаться от людских. Быть может, решение Одина и являлось спорным, но признать это - значит противоречить самому себе.

— Впрочем, это уже старая легенда и толкуется она каждым по своему, — добавил Холирунхар, склонив голову на бок. — Кто-то расхваливает хитрость богов, кто-то - их величие и добродушие. Есть даже те, кто с пеной у рта, размахивая кулаками, будет утверждать, что Один был слишком мягок. Все они имеют полное право и даже доводы, чтобы подтвердить свою догадку. Лично я склоняюсь к тому, что она больше воспитательная. Викингу, как и богу, уготована своя дорога по жизни. Всегда найдутся силы, что направят его по этому пути, как бы сильно он не блуждал.

Болезненный смешок сорвался с губ Хэльварда. Само появление прозвища Холирунхар - есть самое большое отклонение от дороги настоящего викинга. Иной путь существования, приветствующих не столько славную смерть, сколько жизнь в познании и поиске.

Посмотрев на детей, он сменил мудрый тон на более позитивный.

— Вот такая вот легенда о детях великана, коим судьба, в лице отца-бога Одина, уготовила роль небесных светил, — Хэльвард мельком посмотрел на светящего голубым светом Мани, цокнул, после чего подкинул веток в костер. — Кто знает, может наступит день, когда Луна и Солнце вместе будут светить на небесах.

– И что тогда будет? — Не сводящая до этого момента взгляд с неба Тиаль, спросила у Холирунхара.

– Даже не знаю, — на лице Холирунхара появился намёк на улыбку. — Лично я буду радоваться, ведь браться смогли встретиться снова. А пока этого не произошло, я хочу, чтобы вы запомнили тот урок, который я хожу донести вам через легенду.

Улыбка на лице Тиаль в ту же секунду дрогнула, будто рассыпался её воображаемый мир. Очередной тяжёлый разговор, который старый Хэльвард оттягивал всеми силами наступил так же неизбежно, как власть Мани над небесами в ночную пору

– Понимаю я, что требовать от вас запоминать мои нравоучения, будто я ваш отец, как минимум глупо. Но, раз уж пошёл я на риск, значит и мне нести за вас ответственность. – суровым, но грустным тоном, говорил Холирунхар, всеми силами стараясь не заглядывать в глаза детей. – В этом мире вы, как брат и сестра, должны так же заботиться друг о друге на много ответственнее, чем Соль о Мани. Если бы сорванец не уходил головой в детство, а выполнял возложенную на него задачу - не гонялись бы ни за ним, ни за его сестрой небесные волки. Я требовать от вас таскать светила по небу не буду. Не моя это задача. Но заботиться друг о друге и слушаться меня - я попрошу.

— Мы понимаем, — кивнул Эгиль, после чего перевёл взгляд на свою сестру.

Сказанные слова повисли непониманием в глазах детей, но Хэльварда это не удивляло. Сказанные слова были не столько для них, сколько для самого викинга. Негласное принятие своей роли не кровного отца этих детей, что на его руках буквально родились во второй раз.

— Вот и славно, —переводя взгляд на костёр, Холирунхар рассмеялся. — Ох, и наговорил же я вам тут. Не забивайте сильно голову. Особенно ты, Эгиль. Набирайся сил, ведь скоро мы с тобой пойдём еду добывать.

Тиаль, мягко улыбаясь, выставила руки на встречу пламени. Эгиль же придал своему лицу задумчивый вид, а глаза его так и выдавали разгорающийся в груди интерес. Быть может родных детей Хэльварду боги не подарили, но к воспитанию этих он приложит все силы, что у него есть.

Глава 4

Огонь тихо потрескивал в костре, потихоньку поедая веточки, что по очереди подкидывали Тиаль и Эгиль. Хэльвард достаточно быстро смирился с тем, что сказанные им слова не будут в полной мере услышаны и усвоены. Всё же юность горяча и не приветствует благоразумие даже в самых строгих семьях. Требовать у детей слушаться и вслушиваться в слова того, кто даже не был им родственником — всё равно что просить у шторма спокойствия и тишины. Впрочем, море жизни этих детей, как ему казалось, хоть и окрашено маслянисто-чёрным пятом потерей родителей, но всё также спокойно и тихо.

Однако всё же было приятно разделить с такими юными собеседниками столь непростую в понимании легенду, да ещё и не одну. После рассказа о Мани и Соле последовала ещё один. А за ним ещё, и ещё... Отказать любознательности Тиаль было решительно невозможно, в то время как глаза Эгиля загорались интересом только в те моменты, когда в очередной истории начиналось сражение или драка. Кровь юнца шла бок о бок с его разумом, раскаляясь в те моменты, когда в рассказе появлялись войны, мечи и дикие звери, отчего, порой, сестре не оставалось ни места, ни возможности задать свои вопросы. Благо, что в те моменты, когда глаза Эгиля сияют светом прибрежных волн, а рот становится рогом словесного изобилия, Тиаль лишь скромно улыбается, находя в себе силы набраться терпения и тихо улыбаться каждый раз, когда воображение брата уносит его с головой в рассуждения.

Чем ярче разгорался костёр, тем мелодичнее звучали речи старика. Интерес Тиаль был подобен бездонной яме, заполнить которую старику всё ни как не удавалось заполнить. Ей даже неважно было, заканчивалась ли легенда хоть чем-то, или же её завершение окутывал туман неясности. Главное — что завораживающее разум повествование продолжается, поднимая из глубин детского воображения всё новые краски, образы и запахи. Порой Хэльварду даже приходилось делать маленькую паузу, давая детям обдумать и обсудить услышанные. В такие моменты старик всегда старался подавить разгорающуюся в его сердце радость, ведь ни конунги, ни молодые воины не слушали его так усердно, как эти дети.

Ирония судьбы заключалась в том, что сейчас именно они являлись частью самой интересной легенды, конец которой ещё не ясен. Дети, слушающие о свершениях богов и подвигах мужей, чудом спасшиеся от ярости дракона, стали невольной семьёй дитя зверя, погубившего их дом. «Исход такой легенды не под силу предугадать даже богу», – подумал Хэльвард, после чего бросил взгляд на лезвия своих топоров. Уверенно кивнув, он снова обратил взор на несмолкающий спор детей и улыбнулся краями губ.

Но увы, неотвратимость свойственна как движению Мани по небу, так и рассказам Хэльварда. И если ночь ещё далека от завершения, то вот силы викинга, что уже как полдня не ел, начинали угасать. Костёр горел ярко, а желудок викинга начал требовательно урчать. В другой ситуации его ужином стали бы запасы еды, но те дни, может и временно, но ушли в прошлое.

Ставшие привычкой хлопки по коленям ознаменовали завершение рассказа, которым, судя по довольным лицам детей, остались довольны почти все слушатели. Тиаль, как обычно светясь улыбкой, радостно хлопала в ладони, оставляя дракончика сидеть у себя на коленях. Эгиль же был рад тому, что в этой легенде затронули любимую для мужского сердца тему мужества и силы. Понимал ли речь викинга дракон - сказать было трудно, но стоило только девочке заулыбаться, как тот тут же начинал как-то по весёлому шипеть.

Поднявшись со своего места, Хэльвард обратил взор на разгоревшийся костёр, после чего обратился к детям:

— Костёр горит, пища для него – тоже присутствует. Настала и наша очередь о пропитании подумать. Тиаль, мы с Эгилем будем неподалёку. Бояться тебе нечего, в лесу не водится хищников, но тебе придётся последить за костром в одиночку, — викинг снял с плеча мешок и достал из него железный котелок, который сразу же был поставлен на огонь. — Не забывай подкидывать время от времени дровишек. И, ещё кое-что, следи за малышом внимательно. Смотри, чтобы он тебя не покусал, — сказал Хэльвард, смотря на бронзовую ящерку.

— Хорошо, — кивнула девочка, поглаживая пригревшуюся в ладони девочки ящерицу. — Будьте осторожны. Особенно ты, Эгиль!

— Почему я то? — смутился Эгиль. — В этом лесу же хищников нет.

— Ты и без хищников беду найти сможешь, — засмеялась Тиаль, отчего дракон прерывисто зашипел.

Хэльвард жестом остановил мальчика, в чьих глаза вспыхнуло негодование. Негоже брату злиться на младшую сестру, ведь та не со зла подшучивает над ним.

— Будет вам, — посмеялся Хэльвард. — Баловаться будете после ужина. Идём, Эгиль.

Юноша послушно наполненную снегом ладонь и, передразнив смех сестрицы на последок, проследовал за викингом. Старый Хэльвард повёл мальчика по лесным тропам, изредка посматривая по сторонам и заламывая в тех или иных местах ветки. Пока что, викинг не собирался говорить мальчику суть этих действий, ведь хотел пробудить его любопытство. Раз Эгиль с таким интересом рассматривал кресало, то и непонятные заломы веток его тоже заинтересуют.

Каждый охотник делал метки по своему, будь то засечки на стволах деревьев, или же поломанные в специальном направлении ветки. Кто-то даже чертил стрелки, или же руны. Всё это служило простой цели – не заблудиться. Лес – обманчиво тихое и спокойное место, в котором даже звери ориентируются исключительно своими, не доступными человеку способами. Подобно священным угодьям он всё уводит тебя, затуманивая разум своим спокойствием и безмятежностью. У человека нет лисьего или заячьего обоняния, чтобы искать путь по запаху. Нет крыльев, чтобы парить над лесом.

Именно поэтому охотники и оставляют метки, чтобы вернуться назад. Сейчас, в зиму, это не обязательно. Следы на снегу, порой, лучше всяких меток будут. Однако разрез на дереве, или же примечательная сломанная ветка будет надёжнее и долговечнее.

Лишь богам ведомо, сколько ещё зим переживёт старый викинг. Поэтому надо использовать каждую секунду и день с пользой. Именно поэтому Хэльвард и шёл наравне с Эгилем, указывая на примечательные детали леса, положение луны и прочие хитрости самостоятельного существования.

— А ещё, — викинг похлопал по плечу Эгиля, после чего показал на месяц. — Наши предки умели по небу дорогу определять и путь домой находить. Допустим, солнце сходит на западе, и заходит на востоке. Есть ещё звезда северная. Ежели глаза к небу поднять с осознанием того, что искать - можно отовсюду домой дорогу отыскать.

– Ты столько всего знаешь, – голос юноши был полон восторга. – Расскажи ещё что-нибудь.

–Тебе, как я погляжу, рассказанного у костра мало было, – улыбнулся Хэльвард, наклоняясь под размашистыми снежными ветками. – Я и так с вами делюсь всем тем, что знаю.

– Ты обещал своей историей поделиться, – не унимался юноша, обходя Хэльварда то с одной стороны, то с другой. – Ты, наверное, десятки врагов рубил одним ударом. Вжух! И нет врага.

– Не говори так, Эгиль, – скромно ответил Хэльвард. – Я такой же воин, как и прочие, что ходят по этой земле. А войны и битвы… Они только на словах красивые. Ты сам видел, как оно всё бывает. Думаешь, почему молодых воинов к столам ярлов не допускают? У них кровь горяча. Даже изречение есть такое у нас, викингов. Ярость боя поглощает и опьяняет не хуже сладкого вина, поэтому если молодые и идут в поход, то только со старшими воинами, чтобы те их вразумить смогли в нужную минуту.

Секундное молчание и тишина воцарились в лесу. Взгляд Эгиля потерял ту яркость, с которой пылал у костра, отчего Хэльвард ощутил лёгкий холодок в груди.

– Да… Вы, то есть, ты прав, Хэльвард, – уже чуть спокойнее сказал Эгиль. – Мне не стоило на тебя наседать с расспросами.

Тяжёлая ладонь Хэльварда легла на голову Эгиля, отчего тот чуть слышно засмеялся. Потрепав его волосы, старый викинг продолжил продвигаться вглубь леса.

– Но, если уж до конца быть честным, то в моей молодости я одним мог уложить воина, что на головы выше и в два раза шире меня. Был один случай… – затянул рассказ Хэльвард, тихо продвигаясь по лесу.

Лёгкий, еле слышимый шум раздался где-то южнее их положения. Будто что-то маленькое неаккуратно зацепило низко свисающую ветвь. Возможно, их охота завершится раньше, чем они ожидали. Хэльвард взял в руки лук и положил на тетиву стрелу, отчего глаза юноши разгорелись интересом с новой силой. Может, он уже и близился к старости, но стрелять из лука умел хорошо. В путешествиях приходилось драться с волками и медведями, в чём ему очень помогала метко выпущенная стрела. И сейчас его глаза обшаривают белые поляны в поисках ещё более белой добычи.

Скрип еле-еле доносился до ушей старого викинга. Хэльвард жестом остановил как себя, так и идущего по его следам Эгиля. Зверь малого размера. Скорее всего, заяц. Голод повёл его в этот лес в поисках пропитания, ведь здесь хищники - редкость. Везение не было на стороне зверя, ведь охотящийся человек – в десять раз опаснее лисы или волка. И сейчас Хэльвард вместе с Эгилем очень тихо шагали в сторону звука, стараясь отодвигать ветви только в тот момент, когда они преграждали путь. И как же им повезло, что чуткие глаза Эгиля смогли увидеть еле заметные заячьи следы.

Спустя десять минут, они всё-таки вышли на поляну, на противоположной стороне которой мирно жевал сухие ветки белошёрстый заяц. Увы, уши быстроногого зверька слышали намного лучше человеческих, поэтому к готовящемуся покушению он был готов. Стоило только тетиве еле слышно скрипнуть, как в ту же секунду заяц сорвался с места. Увы, беляк не понимал, что стрела выпущенная викингом почти всегда находит свою цель. Убежать зайцу не удалось. По охотничьим традициям, Хэльвард целил в глаз, дабы не повредить шкуру. До цели было всего около сотни шагов. Промахнуться было трудно.

– Ну что же, мы с тобой славно поохотились! – довольно огласил Хэльвард, подходя к лежащему на земле зайцу. – Мясистый зайчик попался. Вкусно поужинаем.

– Но ведь всю работу сделал ты. Я только и делал, что ходил за тобой да истории выпрашивал… – спокойно ответил Эгиль.

– Убить зайца – полдела, да и следы его на снегу ты первый увидел. Хех, даже я удивился в ту секунду, ведь среди подметающих снежную гладь ветвей ты увидел те места, где ступала его лапка, – Хэльвард похлопал Эгиля по плечу. – Не знаю, учил ли тебя отец охоте, отчего я принял решение тебя взять с собой. Понимаю, моё обучение, быть может, не совсем правильное, но по-другому, уж прости, я не умею.

Честность всегда подкупает человека, и Эгиль не был исключением. Хэльвард на личном опыте познал, как тяжело бывает выстроить общение с тем, кто считает себя лучше всех. На его пути встречались и хвастуны и просто глупцы, что мнили себя чуть ли не богами. Их речи резали уши, словно змеиное шипение, даже несмотря на то, что говорили они дельные мысли. Проще слушать того, кто «прост», как человек. Именно по этому Хэльвард, учась на своих ошибках, и рассказывал истории по простому, и общался с другими просто.

– Надо, теперь, его разделать, да к костру возвращаться. Разделывать ты будешь. Ищи пару веток, что рядом друг с другом, да на одной высоте висят. Подвяжи к ним верёвку, на которой будем добычу подвешивать, – Хэльвард развязал завязанную на поясе верёвку и дал её юноше. – Мои руки и дрогнуть могут. Надо твоими, молодыми и сильными руками, шкуру со зверя снять. Главное – не волнуйся и не спеши. Я направлю и скажу, что и как делать.

Спустя пару минут Эгиль сделал так, как и велел Хэльвард. Чуть дрожащими не от страха, а от волнения, руками, Эгиль, под чутким руководством старого викинга, приступил к первой в своей жизни разделке туши. С зайца сначала была снята шкура, потом отделён белый хвостик, затем органы улетели в снег, окрашивая его оттенками ещё тёплой крови. Шкуру викинг повязал на поясе у Эгиля, в знак того, что тот мастерский распотрошил своего первого зверя. В Скегфохте в такой день обычно закатывали небольшой праздник. Накрывали стол и готовили пойманного зверя. «Уж не знаю, как в Сквальдоре такой день отмечают, и отмечают ли вообще, но от традиции я отходить не стану, пусть и пир у нас будет маленький», – подумал Хэльвард, снимая тушку. Мясо зверя и правду станет сегодняшним блюдом. Сердце пробирало хладом грусти от того, что лишь он сможет поддержать юнца в столь важный для каждого викинга день.

– Вот и славно. – Хэльвард, похлопав по плечу Эгиля, принялся осматривать округу, делая вид, что не может вспомнить дорогу назад. – Во имя Одина! Моя старческая память подводит меня. Я ни как не могу вспомнить, куда идти назад.

Хэльвард приложил все усилия, чтобы выглядеть как можно более потерянным. Его недоумевающий взгляд перебегает то в одну сторону леса, то в другую.

– Так чего же тут вспоминать? – удивлённо, но немного радостно сказал Эгиль. – Вот, следы наши, по ним и пойдём. Ты ещё по пути ветки заламывал, да так, чтобы они смотрели в сторону, откуда мы шли. Если увидим их – значит, правильно идём!

Хэльвард лишь легонько кивнул, предоставляя молодому право вести воина за собой. В этот момент свет радости, что сиял в глазах Эгиля, был чуть ли не ярче звёзд на ночном полотне, да и старик был рад поднять настроение пареньку. Юнец – славный малый, и будь бы жив его отец – мог бы гордиться таким сыном.

Всё это очень сильно напоминает дни молодости викинга. Тогда они также с отцом ходили на охоту вместе. Правда, в те дни, ещё молодой Хэльвард плохо обращался с луком, посему все стрелы отправлялись либо в землю, либо в деверья. Это ни сколько не расстраивало викинга, ведь сам процесс завораживал. Каждая секунда, пока натянута тетива, каждый удар сердца, что отделяет жизнь твоей добычи от смерти. А если ты попадался крупному хищнику, то азарт лишь разогревал кровь. Подстрелить волка, что собирается прокусить тебе шею – сравнимо лишь с распиванием мёда за столом с конунгом.

Так они шли назад ещё двадцать минут, пока не услышали тихое потрескивание костра, за которым, не сводя глаз, следила девочка, то и дело оглядываясь на шум ветвей. Она, видимо, испугалась, когда Эшиль с Хэльвардом вынырнули из гущи леса. Горделиво вышагивающий братец её как раз таки ничуть не удивил, а вот мёртвый беляк – ещё как.

– Ой! – девочка от удивления одной рукой закрыла рот. – вы действительно поймали зайца? И…

– Именно. Эгиль загнал его на меня, а я уже поймал этого белого малыша. После чего юнец сам разделал его. Не знал, что твой братец такой способный, – сказал Хэльвард, краем глаза наблюдая, как на лице молодого Эгиля с новой силой начинает играть гордость. – А теперь, надо приготовить покушать и отдохнуть. Завтра предстоит долгая дорога!

Хэльвард, не теряя ни минуты, принялся отсекать в котелок кусочки мяса. Набрав где-то тридцать, он залил их водой из бурдюка, что всё это время был привязан на поясе у воина. Котелок был закреплён над огнём, так что оставалось только ждать, наблюдая, как проваривается зайчатина. Через минут сорок мирных бесед и урчания животов, викинг запустил руку в свой мешок из кожи, из которого извлёк маленький перевязанный свёрток чем-то шуршащим. Открыв его, он высыпал содержимое в воду, отчего через минуту округа начала заливаться приятным ароматом.

– Да, вот так, – говорил викинг, помешивая деревянной ложкой содержимое котелка. – Ничто так не утоляет голод, как овсяная каша с мясом и орехами. Уже почти готово. Увы, тарелок у меня нет, посему вам придется, есть вдвоём из котелка. Не рассчитывал я, что придётся кормить кого-то, – чуть слышно посмеялся викинг, снимая с огня котелок с ароматной кашей. – Благо хоть ложки деревянные у меня есть.

Первым за еду принялась Тиаль, ведь на это настоял её брат. Сказать, что ожидавшая в свою сторону подлянки сестра была удивлена – ничего не сказать. По начала она даже принялась узнавать, отчего её брат настолько заботливым стал, но быстро сдалась. Все-таки идёт воспитание викинга на пользу. Она то и дело загребала ложкой маленькие горочки крупы и быстро отправляла их к себе в рот. Поев, она взяла из каши пару кусочков мяса и дала их бронзовой ящерке. Та, не отрывая взгляда от ароматных кусочков, с жадностью слопала все поданные ей угощения, после чего снова свернулась калачиком в ладони девушки.

– А вы есть не будете? – поинтересовался Эгиль у викинга, что продолжал рыться в своём мешке.

– Нет, кушайте на здоровье. У меня найдётся еда для себя, – ответил викинг, высыпая себе остатки орехов на сухую лепёшку, что заменяла ему хлеб.

Удовлетворившись ответом, Эгиль принялся закидывать в свой рот ложку за ложкой, смакуя каждое зёрнышко и кусочек мяса. Аппетит у парня был чуть ли не в два раза лучше, чем у дракона, ведь почти все остатки каши были съедены. До этого дня Хэльвард даже и знать не мог, как приятны уху звуки довольно кушающего твоё блюдо человека. Наверное по этому каждая хозяйка, что пускала старика на свой порог и за стол, с такой радостью слушала похвалы за свои старания на кухне.

Через какие-то пятнадцать минут все были сыты. Детей, что не удивительно, клонило в сон. Викинг, видя эту картину, постелил свою шкуру на снег, без слов намекая на то, что пора отправляться спать. Те, недолго думая, улеглись на мягкое покрывало и почти мгновенно уснули. Викинг же сел перед костром и предался размышлениям. Еды у него, максимум, на один день. Пара хлебцев, немного орехов и горсть сухофруктов – вот и всё, что осталось. Расчёт был на то, что получится подкормиться в Сквальдоре, да не получилось. Каждый раз делать остановку для того, чтобы поохотиться и прокормиться не получится, да и не такая жизнь у детей должна быть. Удача на охоте не всегда будет сопутствовать викингу, а детей не накормить разведёнными в сторону руками и историями. Ещё и с бронзовой ящеркой надо было вопрос решать, ведь вряд ли какая деревня к себе пустит дитя драконов.

Хлопнув себя по коленям пару раз, Хэльвард принялся гладить свою бороду. «Надо решать проблемы по мере их поступления и важности», – подумал старый викинг, кивая самому себе. Сначала надо поискать поселение, в котором удастся заручиться поддержкой и кровом. Хэльвард не боится спать под открытым небом, а вот за детей он переживал. Им надо расти в общине, учиться и взрослеть в кругу славных воинов и дев. Если парня научить основам он сможет, то вот с Тиаль дела обстоят намного труднее. На этом старый викинг и решил, что первым делом бросит все свои знания и силы для того, чтобы отыскать ближайшее селение.

С такими мыслями Хэльвард продолжал сидеть и смотреть на языки пламени, которые с каждой секундой вгоняли его в сон. Тихая мелодия ночного леса, наполненная чуть слышным шуршанием трущихся друг од друга ветвей, окутывала утомившееся за сегодня сознание старика. Тихое потрескивание и сопение Эгиля создавали атмосферу гармонии и спокойствия. Усталость свинцовым покрывалом взвалилась на плечи. Веки таки норовили сомкнуться. Всё-таки насыщенный день был у викинга. Дракона увидел. Даже покормить его смог. Детей от верной гибели уберег…

Стоило лишь на секунду старику сомкнуть глаза, как тот в этот же момент уснул. Сознание, впервые за долгое время, не окунало викинга в беспросветную черноту, а рисовало приятные сны из молодости и его странствий. Где-то далеко шумел, что своими ласковыми прикосновениями целовал берега Скегфохта. Мирно хлопочут юные девы. Воины беседуют о чём-то своём. На лице прислонившегося к стволу дерева спиной викинга расцвела тёплая улыбка, а тихое, еле слышное дыхание вплелось в симфонию ночного покоя, переплетаясь с ласковым треском согревающего тело и душу костра.

Глава 5

Он словно снова вернулся в то время, которое осталось далеко позади. В то время, когда руки его ещё не огрубели от странствий, а лицо дышало молодостью в унисон с телом. Те немые горные хребты и шепчущие покачивающимися ветвями леса, что долгие годы были его попутчиками, были так далеко. Сейчас же вокруг только родные деревянные дома, говорящие ласковым голосом жён и смехом непоседливых детей. Тепло прикосновения матери и радость общения с отцом укрывают тело и душу в тёплое покрывало, ощущающее на коже и сердце мягкостью бараньей шерсти. Запах вина, хмеля и шкворчащего от поцелуев огня мяса увлекает за собой в глубины деревни, заставляя скитающегося в дебрях сладостного сновидения Хельварда довольно улыбаться.

Воспоминания из прошлой жизни настолько реальны, что старый викинг может ощутить дуновение прибрежного ветра и услышать, как текут неспешные беседы воинов. Как те, кто вместе с ним слушал песни прибрежных волн, посмеивались с очередной глупости, случившейся на охоте или во время вчерашнего застолья. Их неразборчивые, но настолько родные слова звучат как шелест пшеничного поля, среди колосьев которого гуляет ласковый, но беспощадный ветер.

Уже позабыл он, когда ему настолько приятные сны виделись, ибо думы привыкли быть пленниками загадок, высеченных в камнях, легенд и сказаний. Даже прохлада зимней ночи, чьё колючее касание на щеках ощущалось незримым покалыванием, нисколько не мешала дальше идти по сладкому сновидению.

Костёр уже давно пожрал все ветви, отчего пламя в нём затухло, но угли ещё грели и изредка трещали. Закутавшиеся в края шкуры дети крепко спали. Бронзовая ящерка, свернувшись клубочком под боком у Тиаль, также придавалась сладостному сну. На поляне царила тишина и спокойствие, изредка прерываемое лёгкими дуновениями ветра, а также шелестом ветвей деревьев, на которых свисали белоснежные шапки.

Насколько длительным был сон Хэльварда сказать невозможно, ведь в мире сновидений время движется также непредсказуемо, как морские волны во время шторма. Однако сладость сонной иллюзии развеяло еле слышное шуршание снега, смешивающиеся со звуками возни и шипением. На смену дому ярла пришла картина бескрайнего белого неба, свет Соля на котором спрятался за покрывало облаков, а вокруг лишь тихо шуршали ветви деревьев.

Открыв глаза, старый бородатый викинг обнаружил крайне причудливую картину, вообразить которую может или чудак, или видавший всевозможные чудеса мира скиталец. То, что костёр уже давно потух - его совершенно не удивляло и не пугало, ведь, несмотря на время года, ночь была относительно тёплая. Что действительно заставляло глаза викинга расшириться от удивления, так это возня бронзовой ящерицы, сон которой был потревожен ничем иным как голодом. Хищник, пусть даже и настолько юный, быстро и без особых усилий нашёл себе пропитание, за которым даже охотиться не надо. Маленькие зубки с хрустом разрушали хлипкие кроличьи кости, позволяя тоненькому языку, что не отличим от змеиного, прикоснуться пусть к холодной, но столь желанной мякоти. Викинг был вынужден признать, что аппетит у зверька был что надо. У тушки зайца уже отсутствовал черепок и лапки, а рёбра тут и там имели сколы и трещины. Сейчас же объектом внимания зверя стала грудная клетка и тазовые кости, что в своих складках хранили вкрапления мясной мякоти, что исчезала в пасти зверька с пугающей скоростью. Удивительно, что позвоночник кролика пока что не попал во внимание глаз и зубов зверя, ведь именно там, среди костных складок, пряталось большое количество красных, полных застывшей крови и жилок, кусочков мясной мякоти.

Викинг вновь поднял глаза к небу, на котором уже не было видно звёзд. Светящийся утренним светом Сол начинал своё путешествие, сменяя Мани на небесном полотне. Солнечные лучи его колесницы, пробираясь через прорези в покрывале облаков, доставали до самых дальних горных вершин, возвещая весь мир о том, что задуманный О́дином поход сына Мундильфари только-только начался, отчего можно не было нужды страшиться за сонные глаза. От теплоты зимнего солнца пробуждаются ветви деревьев и мирно спящее в своих норах зверьё, в то время как охотники ночи, почувствовав, что их время прошло, отходят ко сну. С каждой секундой Соль набирает силу, отбирая у ночи блестящие от прикосновения света снежные поля и вековые вершины гор, что возвышаются до самых небес.

Потерявший остатки тепла и ставший лишь кучкой чёрных угольков и золой костёр лишь слабо дымил посреди поляны. Уткнувшиеся носом в шкуру дети, чьё сознание всё ещё пребывало в царстве сна, абсолютно не обращали внимания на возню ящерки, что своими маленькими зубками превращала кости в крошку, а мякоть – в усладу для своего желудка. Викинг тихо встал, сметая с плеч снежинки и разминая старые, но всё ещё полнящиеся силой мышцы. Набрав снега в ладони, он растёр им лицо, сгоняя с него остатки сна.

Думы снова окутали разум викинга. Слабая улыбка осталась на лице Хэльварда как напоминание о ночи, проведённой в компании прекрасных снов. Сейчас же на смену приятным образам пришли голоса из недавнего прошлого и образы карт, увиденных им во время путешествий.

Стоило только воину вытянуться во весь рост, как послышалось сонное и протяжное девичье мычание, ставшее прощальным жестом уходящему в вечность сну. То ли коснувшиеся век сияния Соля вырвало её из сладких объятий сна, то ли возня пирующей на костях бронзовой ящерицы. Она принялась сонно растирать левой рукой глаза. Правая же рука, без столь необходимой помощи зрения, старалась нащупать ещё недавно спавшую рядом ящерку. Бронзовый дракончик, словно услышав понятный лишь ему зов, в ту же секунду оставил заячьи кости и вернулся к своему месту сна, подставляя покрытую мелкой чешуей спину под её прикосновения. Бег дракончика был очень схож с тем, как ползает летучая мышь. Однако, для его размеров, он передвигался настолько шустро, что с непривычки глаз воина еле успевал за ним. За каких-то пару секунд он прополз пару метров и буквально нырнул под её ладонь. В тот миг, когда девочка таки обратила на него своё внимание он, довольно урча, расправил чешуйчатые крылья и принялся грациозно кружиться на месте, будто красуясь перед ней.

Именно в тот момент, когда рука Тиаль коснулась ящерки, викинг обнаружил, что малыш за ночь успел набрать в весе и росте. Если ещё вчера он был не больше ладони, то сейчас, вместе с хвостом, он вытягивался аж до девичьего локтя. Бронзовые чешуйки, что покрывают почти всё его тело ящерки, стали больше и острее, напоминая наконечники стрел.

— Доброе утро, Хэльвард, — девочка сонно поприветствовала воина, смахивая рукавом остатки сна.

— И тебе, Тиаль, доброе утро, — произнёс улыбающийся краями губ Хэльвард. — Буди брата своего. Сейчас я вам еды дам, да и отправимся дальше. Нам предстоит долгая дорога.

Девочка принялась мягко раскачивать парня, приговаривая: "Вставай, Эгиль. Нам идти надо", но тот всё никак не хотел просыпаться. Настолько сладок был сон, что ни просьба его сестры, ни шипение детёныша дракона, не смогли разбудить его. Ехидно улыбнувшись, Тиаль набрала в ладони снега и решила прогнать сон из разума брата. «Это «Вставай», точно его разбудит», – подумал Хэльвард, тихо наблюдая за происходящим. В тот момент, когда Эгиль в очередной раз попытался перевалиться на другой бок, его лицо ощутило холодное прикосновение сестры, руки которой были полны снега.

Тот, вскочив так, будто ему опалили пятки, принялся тщетно отстраниться от покрытых зимним хладом рук сестры, однако Тиаль была беспощадна. "Просыпайся. Вставай уже", — приговаривала она, растирая снежными руками щёки, щипая нос. С упорством будущей именитой хозяйки она втирала в щеки брата снег, ни на секунду не ослабляя ни хватку, ни напор. Пик сопротивления наступил в тот миг, когда снежные хлопья проникли за воротник Эгиля. И голос его сразу потерял сон, и мышцы размялись в этом чудаковатом танце, что он показал. Викинг, не удержавшись, разошёлся раскатистым хохотом. Картина пробуждению сонного юного викинга была настолько уморительная, что ей в пору было попасть на полотно.

Заливаясь смехом настолько, что глаза закрылись, а руки удерживали живот, викинг потерял бдительность, отчего снежок тут же уже полетел в морщинистое, но такое счастливое, лицо, сбегая вниз по серой бороде. «То-то возмущения Эгиля притихли на секунду», - подумал Хэльвард, не переставая смеяться. Уже давно он не ощущал такой радости, отчего прохлада снега не только не огорчала, а наоборот, раззадоривала его. Если бы не смех, викинг бы непременно похвалил бы того, кто тал ловко воспользовался моментом. Благо знает старик как юнца-хитреца отблагодарить за дерзость и смекалку.

Хэльвард, не переставая смеяться, набрал полные ладони снега, после чего показал детям настоящий снежный дождь. Комья снега сыпались на головы детей, рассыпаясь белоснежными облачками на их головах. Смех Тиаль стал звучать только радостнее, а Эгиль, не только сбросив последние следы сна с лица, он и преисполнившись задором, также присоединился к веселью, одаривая снегом и сестру, и заливающегося смехом старика. На всю эту картину из заснеженных бровей, волос с плеч смотрел дракончик, довольно облизываясь. Сверкая золотыми глазками, он то и дело радостно шипел, смахивая с крыльев и головы снег.

И лишь через пару десятков минут утреннего веселья, снежное побоище закончилось. Таящий на лице снег отлично прогоняет сон своим холодным касанием. Смахнув с лица влагу, Хэльвард принялся готовиться к хоть и скромной, но всё же трапезе.

Шкура снова вернулась на плечи викинга, приятно согревая их сонным теплом. Детям на завтрак достались остатки орехов, а также одна из двух лепёшек. Вторая ушла в рот Хэльварда, который проглотил её вместе с сухофруктами. Естественно, большая часть мешочка сушёной сливы досталась детям, ибо любой достойный викинг скорее умрёт с голоду, чем заставит голодать детей. Уж не может его сердце не болеть за тех, кому судьба и так отсыпала горя сполна. Благо старый викинг привык экономить на еде, ибо путь его чаще всего заводил в густые леса и отвесные склоны гор, где питаться приходится только тем, что суме сохранить или раздобыть.

— Куда мы собираемся идти? — поинтересовался молодой Эгиль, что по просьбе воина засыпал снегом место костра.

— Ежели моя старая голова не путает ничего, то в километрах пяти от сюда будет ручей. Как его увидим - пойдем туда, куда вода бежит. Ежели повезёт нам, то воды выведут нас к морю.Где море – там и берег располагается. А на берегу деревни викингов чаще всего и строятся, да и искать у воды легче будет. По пути держим ухо в остро и смотрим по сторонам, — строго сказал викинг. — Еды у нас мало, поэтому если заметили зверя какого, или куст с ягодами - сразу говорите мне.

— Будем охотиться? — поинтересовалась Тиаль, смахивая с низов шкуры викинга снежные комья.

— И не только, — завязывая мешок по туже, сказал Хэльвард. — Лес в любую пору богат на еду, надо лишь только смотреть внимательно и искать тщательно. Я рассчитываю на ваш чуткий слух и острые глаза, ведь в три пары глаз всяко сподручнее поиски вести.

Лёгкий кивок обоих детей стал и ответом, и знаком готовности двигаться. Первые минуты Эшиль таки порывался сказать, что места ему знакомы, ведь двигались ни почти что вчерашней дорогой. Даже чувствовался слабый запах крови, что служил напоминанием о вечерней охоте. Распознать и принять его как должное смогли все, кроме Тиаль которая заметно кривилась и морщила носик. Особенно оживлённо в гущу леса всматривался бронзовый дракончик, чувствуя носом, но, не видя взглядом уже полюбившийся ему аромат мяса. Его чешуйки еле заметно вздымались, что не мог не заметить поглядывающий на следующих за ним детей.

Однако уже через час леса сменились зимними полями, по которым гулял прохладный ветерок, унёсший собой и бодрое состояние детёныша зверя, и отголоски ароматов сырой крови. Ставшие уже родными глазу стены деревьев стали редеть, открывая виды на покрытые снежным покрывалом поля. По левую сторону всегда виднелись подножья гор, оскалившиеся острыми камнями. Дети не раз и не два убегали взглядом на их вершины, раздумывая о чём-то своём. Естественно, думы их не остались узниками разума, и Хэльвард не избежал приятной судьбы путевого рассказчика. "Бездонный колодец интереса Тиаль вновь требует дани знаний", — подумал викинг, вспоминая то, что он слышал о местных горах.

Так и шли они, разменивая заснеженное поле на лес, а за ним ещё одно такое же поле. Вслед за шагами шла одна из сотен истории, что знает Хэльвард, впрочем, этот день отличался от вчерашнего тем, что истории сменялись дискуссиями. Дети радовались, обсуждали и интересовались, а викинг только и рад был стать их собеседником и наставником. "Благо назад они уже не оглядываются", — облегчённо выдохнул Хэльвард, представляя себе разорённую драконами деревню. Десятки погибших хоть и достойной, но всё же жуткой смертью дочерей и сыновей Сквальдора теперь стали пеплом, что развеется по ветру.

Впереди послышалось слабое журчание ручейка, что так приятно смешивалось с шуршанием редких еловых деревьев. Тот самый ручей, о котором говорил старый Хэльвард, был уже близко, отчего и дети, и викинг, чуть прибавили шаг, ведомые ласковой песней ещё не ставших могучем океаном вод. Рассказ прервался в тот миг, никогда из-за ветвей показалась тонкая полоска кристально чистой воды, пролегающая среди снега.

Начало её было где-то среди скальных массивов, чьи острые вершины разрезали плывущее неспешным темпом бесконечно белое полотно облаков, в редких прорезях которого проглядывался золотистый свет небесной колесницы Соля. Уходил ручеёк куда-то вдаль, скрываясь между редкими деревьями и снежными равнинами. Ветер здесь был чуть холоднее и имел солоноватый запах. "Море где-то недалеко", — подумал викинг, аккуратно ступая на снежные равнины.

Благо снег здесь был не глубокий. По щиколотку максимум. Только вот детям всё равно в тягость было идти так долго, отчего Хэльвард чуть сбавил шаг. Шаг за шагом старый викинг приближался к манящему журчанию кристально чистой воды, уже предвкушая её прохладный вкус на своих губах. Подойдя, он облегчённо выдохнул и заключил:

— Вот и ручей... — викинг огляделся вокруг и признался растирать руки. Он сел на корточки и зачерпнул ладонями воды. — Испить водички горной мне всегда за радость.

Воин пил с таким удовольствием, будто его неделями мучила жажда . Горло приятно обожгло живительной влагой, что будто растеклась по всему телу. Эгиль, от вида кристально чистой воды и довольного лица Хэльварда, почувствовал сухость во рту. Последовав примеру старого викинга, он потянулся испить воды. Стоило ему только коснуться руками воды, как он тут же принялся прятать их под свою одежду. Пальцы вмиг сковало прохладой, от прикосновения которой даже не спасала зимняя одежда.

— Вам пока рано такую холодную воду пить, — строго сказал викинг, опуская бурдюк в речку. — Я в дорогу наберу, чтобы чуть теплее стала, а пока придётся вам, молодые, потерпеть немного.

Тиаль лишь тихо посмеялась с братца, что принялся растирать ладони друг об друга. Дракончик, что всё это время тихо сидел в капюшоне девушки, раскатисто хрипя, принялся путешествовать с одного плеча на другое, аккуратно цепляясь когтистыми лапками за ткань одежды. Его бронзовая чешуя то и дело царапала шею девочки, отчего та то и дело журила уже не такую маленькую, но всё ещё ящерку. Та, изредка переводя взгляд на девочку, смотрела куда-то в небо, будто там есть что-то кроме серых облаков. Глаза его, в отличие от утра, теперь были полны какого-то животного страха, будто там, среди бескрайнего небосвода, есть что-то пугающее на столько, что даже дракон чувствует угрозу.

Смахнув со старых рук остатки воды, викинг двинулся вдоль реки, наказывая детям смотреть под ноги и близко к речке не подходить. Эгиль, словно истосковавшись по беседам, спрашивал викинга о том, что тот умеет, да сколько битв прошёл. Хэльвард отвечал уклончиво, но не потому, что ему нечего было сказать. Рассказывать было и что, и истории этих было чуть ли не столько же, сколько легенд он успел узнать. Только вот радости они ему не приносили. Изредка викинг мог красноречиво рассказать о своём прошлом, только вот искусством скальдов он не владел, отчего в моментах не хватало его языку остроты. Не хотел он рассказать о том, что скрывается по ту сторону монеты славы, что блестит перед глазами у молодых воинов. Битвы и сражения были, и кровь лилась словно мёд в золотых чертогах, да вот только каждый раз, когда речь о этом заходит – нет особой радости в глазах тех, кто видел и чувствовал, что там на самом деле происходит. Те, кто чувствовал, как остывает на руках не своя кровь, иначе смотрят на этот мир и на битвы.

Вся идиллия спокойствия растаяла в тот момент, когда девочка подняла тонкий пальчик и указала им на серую дымную полосу, что тянулась в небо.

— Хэльвард, там дым!

Глаза девочки первые увидели возможную цель их путешествия. Клубы дыма поднимались как раз там, куда и уходил ручеёк. Теперь их путь был предопределен, однако терять бдительности старый воин не собирался, оттого и шёл он всматриваясь окружающие их леса. Вековые камни не единожды предупреждали путников о том, что спокойно по этим землям может ходить либо бессмертный, либо глупый, и ни одно из этих свой свойств не было присуще Хэльварду. Наказав детям держаться близко к нему, они размеренным шагом пошли в сторону дыма, что поднимался из-за леса.

«Зачем такие большие кострища разжигать?», – подумал Хэльвард, ни на секунду не сводя взгляда со столба дыма. Не было похоже на празднество, ведь празднующую деревню, как и подобает поверьям, слышно за десятки миль. Старик болезненно поморщился, отгоняя дурные мысли. Верил он, что боги – да будут они снисходительны – не позволят детям разделить со стариком судьбу безродного странника. Впрочем, эта мысль, как и монета славы, имела другую, менее приятную сторону.

Глава 6

Лицо старика не выказывало той бури волнения, что разгорелась в его сердце. За ним шли те, чья судьба невольным грузом легла на его плечи. Они видят в нем… А что они видят? Друга? Наставника? Хэльвард не знал. Он даже не мог понять, настолько ли не желанно то, что он считает грузом. Его сердце не откликалась ответами, лишь изредка балуя старческое сознание теми эмоциями, что он всегда считал чуждыми для своей судьбы.

Всего накопленного за жизнь опыта не хватало для того, чтобы понять, что за мысли блуждают по сознанию другого человека. Их цель была так близка, но чем ближе приближались очертания деревни, тем сильнее дул душевный ветер и тяжелее было сохранять невозмутимость на лице.

Его разум, подобно загнанному в угол псу, метался по углам чертогов сознания, пытаясь выудить из их закромов хоть что-то, что могло объяснить его настороженность. Душа лишь откликалась на слово «неопределённость», ведь именно так можно было объяснить прошлый день, месяц… жизнь. С ног на голову перевернулась жизнь того, кто жил скорее вопреки, нежели для. Но знал ли Хэльвард другую, обычную жизнь? Потерявший род воин, славивший погибший дом, делится вряд ли кому либо нужной мудростью с такими же, как и он. Пусть дорога под их ногами одна, да вот только пути совершенно разные.

Единственным, кто не испытывал похожие чувства, не страшился неопределённости, был бронзовый дракончик, удобно устроившийся в капюшоне Тиаль. То же путник, чья судьба - если подумать - даже тяжелее, чем у Тиаль с Эгилем, ведь он не ощущал материнского тепла никогда в своей жизни. В течении последнего часа он только и делал что смотрел то на бесконечно серое, местами дырявое, небо, то в сторону гор, оставшихся далеко позади. Викинг тоже несколько раз вознёс взгляд вверх, смотря на бесконечную серость небосвода, что укрыл от людей и лесных зверей лик Сола пеленой облаков, но его глаза в подмётки не годились змеиным очам, что янтарным взглядом смотрели куда-то дальше облаков и гор. Старость, проведённая в пути, взяла свою плату, отбирая у зрения остроту. Нет, старый викинг был далеко не слеп, и разглядеть зайца, прячущегося в сотне шагов среди снежных сугробов, не составит труда. Дело в другом. С возрастом притупляется внимание, отчего чёрно-серая полоска дыма, поднимающаяся до белоснежного неба, чаще всего проходила мимо внимания старика.

Деревья становились всё дальше друг от друга. Пеньки выглядывали из под снежных сугробов. Заломы, засечки и прочие охотничьи хитрости не прошли мимо взгляда как старика, так и Эгиля. Деревня была всё ближе, отчего всё неспокойнее становилось старику. Время отвечать на неудобные вопросы приближалось с каждым их шагом, но даже не это настораживало викинга. Брошенный на тебя взгляд стражника у ворот. Первое впечатление, что потом словно стая ворон разлетится по каждому дому. От одной мысли Хэльварду пришлось собрать все усилия, чтобы не испустить болезненный вздох. Вновь и вновь ему приходилось представать перед новыми лицами, ярлами и жрецами, только вот привыкнуть к этому он всё никак не мог.

В особенности не нравилось ему общаться со жрецами. В его родном Скегфохте тоже был мудрый жрец, что знал сотни мирских секретов, однако не помогли знания ему. Так же как песни скальдов окутывают сознание великими образами, так и сладкая ложь недругов, смешанная с вином, окутала его сознание в тот роковой день. И по сей день нет у Хэльварда веры к мудрецам, ибо эти люди всего лишь трактуют великие истины так, как они сами желают и понимают. Если даже среди всеведущих богов есть те, чьё сердце черно как глубины Хельхейма, то что уж говорить о людях, чьи умы проводят знания через призмы своих умов и сердец, отсеивая то, что их нрав воспринять не может.

"Что может ведать человек, что познал мудрость из слов другого человека?" — раздумывал Хэльвард, не сбавляя шаг. Мудрость хороша только тогда, когда она идёт в ход. Именно по этому в разуме старого викинга таится множество легенд, что он лично сам прочитал на божьих камнях, да услышал от могучих воинов, встреченных во время странствий. Ибо эти легенды, слухи и мысли чаще всего подкреплены опытом. Даже сказания из самых старых камней и свитков, что по легендам достались людям как дар от богов, чаще всего отражались эхом в человеческой истории, обретая и форму и суть в людском быту и ратном деле. Скорбно воину, что в такой тяжёлый для мира час ему придётся полагаться на неизвестных ему жрецов и самопровозглашённых мудрецов, ведь ни в одной легенде не упоминалось даже слова о драконах, что росли в руках у людей.

Среди шелеста раскинувшихся ветвей уже слышались звуки воды, и это не простое журчание ручейка. До ушей викинга доносился песня, с которой растёт каждый воин. Такими голосами поют бесчисленные водные потоки, что стали солёными волнами. Каждый удар суровой стихии о каменистый берег и порыв ветра складывается в величественную симфонию, которую не передаст ни один скальд. Не расскажет во всех красках ни одна легенда. С самого детства викингам прививается навык слышать и слушать моря, дабы в странствиях по морю и суше быть готовым к капризам стихии. И море было спокойно. Ласковыми касаниями оно омывало не покрытый снегом берег.

Через пол часа ходьбы начали показываться спущенные паруса драккаров, что ждали своего часа у берегов. Горизонт, на радость детям, уже красовался стенами деревни викингов. У массивных резных ворот, за стенами которых поднимался большой столб дыма, стоял молодой воин с круглым щитом и коротким мечом на поясе. Короткая рыжая борода и дерзкий взгляд выдавали в нём уже не молодого, но ещё не обретшего славы воина.

Дыхание этого народа проглядывается ещё за долго до того, как нога путника оказывается за воротами. Символ ястреба, пронизывающего небо острыми когтями, на щите стражника. Узоры на деревянных воротах. Всё это - часть души этого поселения. Его характер и язык. Эта деревня говорила громко. С размахом.

Вышедший на встречу путникам стражник, подняв руку, поприветствовал гостей. Лишь приблизившись, Хэльвард смог по лучше разглядеть стражника. Золотая серьга блестела алым камнем. Зарождающиеся морщины в уголках глаз предвещали не столь отдалённую старость. Пронизанный интересом и сонливостью взгляд. Его звонкий, мягкий голос донёсся до ушей путников, отчего дракончик тут же свернулся в клубок в капюшоне.

— Привет вам, путники, — покача он рукой. — Добра ли к вам была дорога, да из каких далей путь держите?

— Приветствую тебя, страж деревни. Дорога, слава богам, была легка. Путь наш берёт начало из погибшего в огне драконов селения, что у подножия гор стояло. Славно бились воины, да только пламя драконьей ярости сильнее было. Лишь эти дети, да я, смогли спастись от драконьего пламени. Нам бы еды купить, да на ночлег остаться, — сказал Хэльвард, поклонившись рыжебородому стражнику.

Из-за ворот виднелись вроде и обычные, но по своему уникальные дома проживающих в этой деревне семей. По просторным улочкам прогуливаются живущие здесь мужи, сыны и девы. До старых ушей доносятся отрывки неспешных бесед и еле слышный смех детворы. Деревня жила своей жизнь, однако в повадках людей было что-то странное. Это было заметно как по поведению стражника, так и по мимолётным, таящим нотки страха, взглядам местных жителей, неосторожно просматривающих в сторону показавшихся у ворот гостей. Подогревал недобрый интерес и доносящийся треск большого костра, стол дыма которого начинался из — предположительно — центра деревни.

— Отрадно слышать, что боги были милостивы. — слабо, больше из вежливости,улыбнулся рыжий воин. — Какую деревню постигла суровая судьба?

Взгляд стражника стал чуть тусклее и напряжёнее.

— Мы из Сквальдора, — быстро ответил Эгиль, чем вызвал лёгкое недовольство Хэльварда.

— Это уже одиннадцатая... Боги, за что нам это наказание? — задал риторический вопрос рыжий воин, сжимая кулаки от бессильной злобы. — Вы на пороге Вертлофта. Славной деревни, что по приказу ярла Гуннура жжёт дымные костры. Так драконы думают, что деревня уже вкусила на себе их огненное дыхание, отчего и не лезут. По крайней мере, Ярл со жрецом так считают... Драконы не ведают ни жалости, ни сострадания, сжигая деревню за деревней. Жрец думает, что скоро наступит Рагнарёк. К нам приходят гонцы почти со всех деревень по эту сторону континента. Мы даём им кров, вино и пищу, да только легче им от этого не становится. Все, как один, твердят одно и тоже: свирепствуют драконы, в живых не осталось никого. Десятки поселений было передано огню. Врать не стану: даже у старых воинов отвисала челюсть от услышанного, — на лице воина застыла маска злобы и печали. — Столько славных воинов погибло от их пламени...

— О́дин укрыл нас от взора пары драконов. Но... До меня не доходили слухи о том, что столько деревень уже погибло, — сказал Холирунхар, чем вызвал удивление рыжего. — По мне и не скажешь, но я путешествую уже не один десяток лет. И лишь вчера я узрел своими глазами ярость драконов.

— Могу лишь позавидовать твоей удаче. Каждую ночь, из каждого дома доносятся молитвы и богам, и людям. У Богов они просят спасения. У людей - завидеть беду за долго до того, как та раскинет крылья над Вертфолтом. Дети, да и некоторые взрослые, боятся ложится спать. Считают, что не проснутся. У каждого на пороге собраны вещи на тот случай, что придётся бежать в лес. И так продолжается уже месяцами. — рыжий указал пальцем в ту сторону, откуда пришёл Хэльвард и дети. — Каждую ночь люди с надеждой смотрят на горизонт, молясь, что кроме гор и звёзд они там ничего не увидят.

Секундная, но такая густая тишина, повисла в воздухе. Казалось что даже снежинки перестали падать не землю. Лицо стражника было хмурым, а взгляд не читаемым.

— Такая же участь постигла одиннадцать других деревень, — продолжил он, опустив руку. — Двенадцать, если считать вашу. Только если над Сквальдором кружилось двое, то над Мусфальтохом... — рыжий болезненно закрыл глаза.

— Не надо... Если тебе больно говорить — то не говори, — Хэльвард попытался увести разум молодого воина от ужасных мыслей. — Я... Видел, как погибают войны от рук драконов. Пусть и славная, но всё же ужасная смерть. Можешь не рассказывать нам о тех ужасах.

— Мусфальтох, деревня сотни мужей, дом валькирий, пал под огненным дыханием десятка драконов! — Из-за ворот донёсся звенящей яростной сталью и молодостью голос.

На встречу к воротам вышел тот, что телом, лицом и гла́сом показывал свой статус в деревне. Рельефное, обтянутое перевязью мускулов тело, что вскормлено мясом кабанов и сладким мёдом. На левом плече его была нарисована роза ветров, вписанную в круг из рунных надписей. Плиты грудных мышц рассекала рваная полоса шрама. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Волосы цвета поцелованной утренним солнцем пшеницы заплетены в сотни маленьких косичек, отчего затылок его больше напоминает гриву, посреди которой заплетена мужская коса. По телу, рукам и лицу стекают капли морской воды. Медленной походкой он направляется в сторону ворот. Его серо-зелёные глаза пугали Тиаль и Эгиля, а старика - обжигали изучающим взглядом. Поравнявшись с рыжебородым стражником, он горделиво расставил руки в сторону, коротким кивком ответив на его приветствие.

— Но скоро это всё закончится! Я, ярл Гуннульф, сын ярла Скорола и девы Фириды, с позволения друидов и богов собираю здесь войско. Гонцы приходят в мой дом с горем, что уйти с новой целью! Найти другие, ещё не познавшие на себе драконью ярость деревни. Скоро, здесь будут и медведи севера, и золотые сыны ревущего залива. Даже вороны скоро будут тут! А ты... — подошедший по ближе ярл, всматриваясь в одежду Хэльварда, удивлённо склонил на бок голову. — Откуда ты, старый воин? На тебе нет ни единого знакомого мне знака.

Его взгляд тут же цеплялся за малейшие детали, начиная от лезвия топора и заканчивая поясными талисманами. Гуннульф изучает нового гостя так, словно готовится выйти с ним на бой. Глаза пылали интересом и властью, но лицо не выдавало мыслей ярла Гуннульфа, да и не нужно было это. Очевидные и самые болезненные для Хэльварда вопросы пылали огнём прямо во взгляде ярла.

— Я из деревни, чьё имя, и народ, уже давным давно перестали существовать. Уже десятки лет и зим я путешествую по миру, — старый викинг качнул головой влево, указывая взглядом на прячущихся за его спиной детей. — И путь мой пролегал как раз через Сквальдор, в котором мне посчастливилось оказаться в нужное время. Иначе пропали бы дети...

При одном упоминании деревни глаза ярла загорелись совершенно другим пламенем. Взгляд сиял гневом, а руки, не сыскав себе дела и места, упёрлись в бока. Слышать подобное было ему не в первой, однако сердце ярла всё также обливалось кипящим маслом ненависти, пусть даже он и старался это не показывать. На языке его вертелись самые яростные проклятья и ругательства, что мог знать викинг.

Тяжело вздохнув, он вернул самообладание и обошёл Хэльварда, продолжая осматривать его. На его устах крутится не один десяток вопросов, однако сейчас их задавать он не решился. Взгляд его перестал искать детали и сосредоточился на звериной шкуре. Взгляд его теперь поленился несколько иным, не добрым интересом.

Открыв рот, он замер и посмотрел на боящихся дышать детей. Юнец и девчонка. Брат и сестра. Оба боятся и всё мечтают взгляды на старика, речи которого не вызывают доверия у Гуннульфа Подойдя чуть ближе к Эгилю, ярл встал перед ним на одно колено и положил руку на плечо.

— Я Гуннульф. Ярл этой славной деревни, — ярл свободной рукой и взглядом указал на ворота деревни. — Как тебя зовут, юный викинг?

— Ме... Меня зовут Эгиль, — чуть пугливо сказал Эгиль, взглядом ища поддержки у Хэльварда.

Старик молчал и лицом и взглядом. Ярл не доверяет ему. Это видно с первого взгляда. Только вот причина недоверия не понятна.

— Эгиль значит. Славное имя, — улыбнувшись, ярл пару раз кивнул, задумчиво опустив взгляд. Через долю секунды он посмотрел на Тиаль. — А это, стало быть, твоя сестра. Хэх, Интересно получается. Двое детей исхитрились не погибнуть в деревне, что пала в огне драконов. Клянусь бородой Одина, вас сохранили сами боги. Мне не терпится услышать из ваших уст эту историю. Поведайте мне, как вам удалось уйти от огнедышащих тварей?

— Ярл, — Хэльвард встревоженно, окликнул Гуннульфа. — Дети устали с долгой дороги...

— Я задал вопрос Эгилю! — ярл кинул в сторону викинга злобный взгляд. — Не мешай мне, путник без родного дома!

— Я не говорил, что у меня нет дома... — взгляд старика стал хмурым.

— Но и не назвал его, значит, тебе есть что скрывать! Нет ни знаков, ни щита... Как я могу верить тому, кто носит звериную шкуру на спине, но не называет имя своего дома, а? — ярл поднялся на ноги и встал перед лицом Хэльварда. — что же ты молчишь, безродный? Что за тайну может хранить берсерк, чей дом и народ, как ты говоришь: "Перестали существовать".

Казалось, что напряжение можно было схватить руками. Оба викинга были готовы сорвать оружие с поясов и драться на смерть, веря, что каждый из них прав. Бой старого путника и ярла уже начался. Взгляды столкнулись в противостоянии, стремясь глаза друг друга. Ярлу не нравилось то, что от него что-то скрывают, ибо пускать на порог того, кто входит в твой дом с тайнами - к беде. Хэльвард же был готов сорваться на Гуннльфа из-за того, что его поведение не подобает его статусу. Не принять гостя, что пришёл к его дому без зла в сердце. Допрашивать детей, что ещё не давно смотрели в глаза смерти... Так достойные мужи не должны поступать!

"Без зла, но не с чистой совестью", — уколола совесть.

— Мы... Прятались в доме, пока родители пытались дать бой драконам. Потом всё охватил огонь. Он был везде! А потом появился Хэльвард. Взял нас на руки и вынес из горящего дома. Потом покормил и привёл сюда, — тихо говорил Эгиль, не позволяя себе даже посмотреть на Ярла.

Ярл немигающим взглядом смотрел на лицо перепуганного ребёнка, стараясь найти в нём хоть намёк на ложь или же принуждение. Но найти их не получалось. Дети боялись не того, кто их сопровождал, а самого ярла. Гуннульф мысленно корил себя за излишнюю грубость и не гостеприимность, но по другому поступить не мог и не желал. На пороге его деревни, где спят, смеются и живут родные ему люди пришёл тот, кто имеет сердце зверя.

Однако Хэльвард был не такой, как прочие берсерки, которых довелось повидать Гуннульфу. Не каждый день можно увидеть воина в звериной шкуре, в чьём разуме сохранились остатки человечности. Обычно подобные ему теряли Лицо и душу в гуще сражения, всецело отдаваясь зверю, что делит одно тело с человеком. Но этот был не такой. В его речи нет привычной берсеркам злобы. В его сердце — по крайней мере Гуннульфу так казалось — есть место не только жажде сражения. Лицо Гуннульфа стало мягче, а пальцы перестали сжиматься в кулаках. Нахлынувшая на него волна ярости утихала, отступая перед благоразумием и спокойствием. Он походил из стороны в сторону, глубокими выдохами возвращая себе достойный ярла вид. Протяжные ноты голоса, срывающиеся с губ вместе с дыханием, становились всё мягче.

— Так ты, получается, герой! Да. Герой, которому следует относится с уважением, — ярл повернулся лицом к Хэльварду и по дружеский хлопнул его по плечу. —

Не серчай на меня, старик Хэльвард, что позволил себе так грубо говорить с тобой. Ещё и детей напугал, ну что я за дурак?

Хэльвард слегка улыбнулся и, ответив Гуннульфу тем же жестом, кивнул. Даже в мысля у старика не было злиться на ярла, ведь тот действует как подобает его возрасту. Молодость горяча, оттого и легенды о юнцах украшают огненные слова, ведь лишь они могут описать безумство их деяний.

— Крылатые бестии, чтоб их Хельхейм пожрал, изводят наши головы своим присутствием в небесах, оттого даже я, иногда, веду себя как дикарь. Не подумай, я не обделён дружелюбием. И на счёт остальных тоже не переживай. За врага, или же обузу, ни тебя ,ни детей, принимать не будут Так, значит, нужен кров и еда? Этим помочь сможем. Идёмте, сейчас я накажу еды детям дать. Да и ты, старик, как мне кажется, не откажешься нормально поесть с дороги, — ярл кивнул рыжему воину, и тот отошёл в сторону, пропуская Хэдьварда и детей.

Лишь в тот миг, когда рука стражника перестала сжимать рукоять клинка, чьё лезвие томилось в объятьях ножен, Хэльвард позволил своему сердцу и разуму расслабиться. Столь желанная разумом, но воспринимаемая старческим сердцем с тревожным трепетом, цель путешествия достигнута и дети, вскоре, смогут отдохнуть и поесть горячей еды за столом. Старик выдохнул, но не облегчённо, а несколько горестно.

И лишь когда дети, последовав примеру и призыву Хэльварда, двинулись вслед за стариком, известный лишь им троим, и столь не желанный шипящий звук раздался по округе. "Идёмте, не бойтесь", — сказал старик, чьё лицо тускло сияло уверенностью, а сердце холодило от волнения. Бронзовый дракончик, что всё это время сидел, затаившись в капюшоне аки мышь, подал голос. В этот момент тот, чьи родичи хвалятся бесстрашием, испугался. Глупо было полагать, что юное дитя драконов останется не замеченным, но и сообщить о нём Гуннульфу старик не решился.

Сердце воина охватил ураган тревоги, ибо Гуннульф, что уже одной ногой был за воротами, начал поворачивать голову в сторону звука. Рыжебородый воин смотрел то на покрытую чешуёй голову дракончика, показавшуюся из-за спины девочки, то на ярла, чей взгляд противоречил беззвучным движениям его губ. Ярл вытянув руку, начал тихо подходить к девочке.

— Спокойно, дитя, — ярл двигался так бесшумно, как только мог. — Не двигайся и не пугайся.

Удивление ярла переросло в шок в тот момент, когда юный дракон, цепляясь коготками и наростами на крылышках, залез на плечо девочке и начал шипеть на ярла. И рыжебородый страж, и Гуннульф, в миг схватились за оружие.

— Нам придётся, — тяжело вздохнул Хэльвард, вставая между ярлом и девочкой. — Многое вам объяснить...

Глава 7

Удивления подобного этому ярл не испытывал никогда в своей жизни, также как и Хэльвард не испытывал подобного волнения. Всё его появления в деревнях не шли в сравнение с этими мгновениями. Ждущие ответов взгляды подобно выпущенным стрелам вонзались в самое сердце старика, оставляя призрачное покалывание на коже.

"А что рассказывать?" — вопрос всплыл в сознании Хэльварда. Правду? Поверит ли ярл, если услышит правду? Доверие Гуннульфа и до этого было тоньше корки льда, что покрывает водную гладь поздней осенью. Врать? Путь лжи не приведёт ни к чему хорошему. Уже десятки раз проверено и самим стариком, и многими другими. Собрав силы и волю в кулак, Хэльвард приготовился рассказать всю историю.

Как бы не храбрился держащий руку на рукояти топора Ярл, его глаза выдают истинные эмоции. Ярл напуган, но не столько за себя, сколько за деревню. Его взгляд, то и дело, убегает куда-то за грань глазниц, будто пытаясь заглянуть себе за спину. В голове Хэльварда всплыла недавно рассказанная легенда о Фенрире. Боги, наверное, такой же страх испытывали, когда Фенрир ломал одну цепь за другой. Судить ни его, ни богов, никто не собирается. Страх перед неизведанным - настолько же естественная человеку черта, как и любознательность. И она тоже проглядывалась во взгляде Гуннульфа. Только была она недобрая.

Сейчас перед воротами деревни застыла картина, что каждому скальду слаще мёда и дороже золота будет. Из тишины обычного дня родилась легенда, что шла в ногу со стариком и держалась на плечах детей. То, что было для жителей этой деревни обыденностью обернулось то ли величайшим чудом, то ли началом трагедии.

Застывшая в нерешимости Тиаль, только и способная что метать в сторону Хэльварда полные надежды взгляды, без устали теребила края одежды. Рядом с ней стоял Эгиль, смотрящий на Хэльварда с такой надеждой, словно я был светом факела в ночной темноте. Храбрится он чуть ли не больше, чем ярл, только вот сокрытые в сердце страх и волнение с потрохами выдаёт бегающий взгляд. Рыжебородый страж ворот не решался ни сказать что-то, ни обнажить оружие.

Посредине этой картины стоял старый викинг, что уже давно перестал нести ответственность за свою судьбу. "Воистину, пути богов неисповедимы", — только и подумал он, а сердце его от грелось от мимолётной надежды, то замерзало от холодного волнения.

По плечам девочки ползала бронзовая ящерица, изредка недовольно шипя. Страж ворот, чьи нервы были не так крепки, как хват, переминался с ноги на ногу. Ярл не сводил взгляда с длинного бронзового хвоста, которым дракон плавно размахивал из стороны в сторону. Не нужно быть умудрённым человеком, чтобы разглядеть в глазах Гуннульфа неподдельное удивление.

– Мои глаза обманывают меня? У неё… — Гуннульф ни на секунды не сводил с дракончика взгляда, боясь даже моргнуть. — Брон, твои глаза видят тоже, что и мои? Бронзовый ящер с крыльями на плече девчонки.

— Да... — закивал Рыжебородый Брон. — Дракон. Самый настоящий. Только маленький какой-то....

– Он ещё совсем детёныш, — сказал Хэльвард таким тоном, будто сознавался в смертном грехе. — И родился он на руках у этих детей. Мне стоит снова извиниться, ведь рассказанная мной история не полная. Тиаль и Эгиль были в ловушке огня в своём доме. Драконы жгли людей и рвали крыши, но не из ненависти. Они искали кое-что..

Хэльвард кивком указал на не сводящую взгляда с ярла бронзовую ящерицу.

— Они искали его. Своего детёныша. В тот миг, когда я забежал в охваченный пламенем дом, времени хватило только на то, чтобы спасти детей. Секунда промедления или раздумья стоила бы и мне, и им, жизней. А после... После дракончик проснулся. Клянусь богами, я не сводил с него взгляда и готов был взяться за топоры в тот миг, когда он начнёт представлять угрозу. Только он так и не начал. Он ел, баловался, смотрел на мир глазами в которых нет жажды крови. Нет злобы к людям.

– Ответь мне, Хэльвард, – ярл взглянул на викинга и левой рукой указал сначала на дракона, а потом на север, где уже перестали тлеть остатки Сквальдора. – Почему ты не бросил дракона там? Чего ты добился тем, что взял с собой эту... Тварь! Почему привёл сюда дитя чудовищ, что сжигают деревни?

– Я искал спасения для Эгиля и Тиаль, — ответил Хэльвард, сохраняя в тайне то чувство вины, что охватило его сердце. — В твоей власти не прощать меня и делать с детёнышем драконов всё, что посчитаешь нужным, но прошу тебя, не дай пропасть детям. За свою судьбу я уже давно не страшусь, но у них ещё вся жизнь впереди.

– Боги, ты хоть понимаешь, чем это может закончиться для Вертфолта, а? Старый... — закипевший котёл злобы ярла вырвался истошным криком. — Хэльвард! Ты подумал о сотнях мужей, жён и детей, что могут погибнуть из-за этой твари? Или твоя старая голова не задумывалась о том, что Вестфолт может постичь такая же участь, как и Сквальдор? Нет. Не отвечай. Не думал. Тебе даже не хватило духу рассказать мне о драконе сразу. Я готов был разделить с тобой мёд и хлеб, не ведая того, что ты скрыл от меня правду!

– Да, ты прав. Мне стыдно, что пришлось прийти на порог твоей деревни с ложью на устах. Ты заслуживаешь знать всю историю. Если разрешишь... Нет. Если дашь мне шанс исправиться - я расскажу тебе всё, что тебя интересует.

— ... Хорошо, — кивнул Гуннульф, скрещивая руки на груди. — Я слушаю тебя.

— Первое, что у меня спросил твой товарищ - откуда я родом. Я не врал ему, когда говорил, что моя родина уже давно перестала существовать. Двадцать лет, если быть точным. Моя деревня носила гордое имя Скегфохт. Располагалась севернее Белых гор, и стояла прямо на берегу моря, так же как и Вестфолт. Я покинул свою деревню долгие годы путешествовал. Вчера я планировал посетить Сквальдор. Хотел воочию посмотреть на камень Тира. Однако вместо тёплого стола меня ждало горячее пламя. Город погибал в огне драконов. Я шёл к камню среди опустошённых, полных брошенного оружия и крови улиц. К моменту моего прихода... Живых уже не было. Мне посчастливилось услышать плач и крики детей, что стали пленниками охватившего их дом пламя. — Хэльвард взглядом указал на меховые, почерневшие края шкуры. — Я бросился им на помощь. Схватил не думая и побежал прочь, опасаясь не столько за себя, сколько за них. Если бы драконы вернулся - мы бы все погибли. Лишь когда Сквальдор остался далеко позади я обнаружил спящего на руках девочка детёныша дракона. Теперь ты знаешь правду.

– Я не слышал о Скегфохте, — Ярл задумчиво отвёл взгляд в сторону. — В районе Белых гор уже как десять лет нет ни одной деревни. Откуда мне знать, что такая деревня вообще существовала?

– Старцы твоей деревни должны помнить, — коротко отвели Хэльвард.

Не медля ярл приказал стражу ворот найти жреца и спросить того о Скегфохте. Рыжебородый кивнул и скрылся за воротами. Гуннульф вновь перевёл взгляд на Хэльварда

— И как же так сталось, что целая деревня просто исчезла?

— Моих родичей и братьев как по крови, так и по оружию предали разбойники, принявшие личину знатного клана, – сказал Хэльвард звенящим тоской и болью голосом.

– И что же стало с твоей деревней? — взгляд ярла лишь на малую долю отринул негодование, меняя его на интерес.

– Теперь там берег из трупов и кольев. Там кровь смешалась с камнями и крики застыли в вечности. Мою деревню пожрал огонь предательства и обмана, — Каждое слово Хэльварда давалось ему с тяжестью, а пальцы рук непроизвольно сжимались в кулаки. — Трусливые подонки пришли к нам укрывшись личиной клана ворона. Осыпали нас и дарами, и сладкими речами. Говорили о предстоящем союзе и тех славных набегах, что ждут их... А потом вонзили ножи нам в спины. Только боги позволили мне выжить... Пусть того, на тот миг, я я не желал.

Ярл пару минут ходил из стороны в сторону, опустив глаза в ноги. Разум Гуннульфа охватил туман раздумий. История Хэльварда звучит правдоподобно, впрочем, из доказательств у того только опаленная шкура. Такое подделать не трудно, а про историю её появления старик так и вообще ни слова не сказал. С другой стороны станет ли подобный ему человек намерено делать себе шкуру и опаливать её края? По лицу и говору старика видно, насколько тяжело и неприятно ему рассказывать о родине.

Из плена раздумий ярла вырвал голос его товарища. Рыжебородому Брону хватило пары минут чтобы найти жреца.

— Ярл Гуннульф, — окликнул его остановившийся у ворот страж. — Бёрси подтвердил. Была такая деревня, да только он уже лет двадцать о ней не слышал.

Гуннульф лишь тихо выдохнул, успокаиваясь. Хэльвард посмотрел на стоящих неподвижно детей и слабо улыбнулся, давая тем понять, что всё будет хорошо. Казалось что даже бронзовый дракончик, затаив дыхание, ждал развязки этой встречи.

Гуннульф, уперев руки в бог и бросив тихое "мда", куда-то в пустоту, посмотрел на Хэльварда уже совершенно другим, более спокойны и чуть уставшим взглядом.

– Боги, ты обрушил столько тяжёлых дум на мою голову, – Гуннульф бросил взгляд на плечо девочки, на котором вальяжно сидело дитя драконов.

Медленно подходя к девочке, Гуннульф не переставая любовался тем, как блестела под белым солнечным светом его бронзовая чешуя. Не содержавший любопытства ярл протянул в сторону бронзовой головы руку. Ответом дракона стали клацнувшие рядом с пальцам Гуннульфа зубки. Хэльвард еле слышно усмехнулся. Норов у дракона был если не круче, то такой же как у ярла. Гуннульф уже хотел было схватиться за висящий на поясе меч, но сумел вовремя остановить руку. Дракона такой жест нисколько не напугал, а вот дети заметно дёрнулись.

На лице ярла расцвела улыбка, вид которой не удивил разве что Брона. Рыжебородый страж лишь еле слышно выдохнул, вознося тихие слова благодарности богам.

– Хах, Bernska er bráðgeð (Горяча юность). Малец с характером, — ярл перевёл взгляд на стражника у ворот, который чуть заметно улыбался. — Нам повезло, что он ещё совсем маленький. Взрослый дракон в миг бы ладонь откусил.

Поглядев на детей ещё раз, Ярл подошёл к Хэльварду.

— Я не могу решать судьбу вас и дракона в одиночку. Бросить вас тут тоже не могу. Потом стыдно будет людям в глаза смотреть. Поэтому, дабы показать наше гостеприимство и сгладить первое впечатление, приглашаю вас быть гостями в Вертфоле. Народ поймёт моё решение, правда, что они скажут на счёт дракона - знать не могу. У детей же, да и у тебя, Хэльвард, я отдельно прошу прощения за излишнюю вспыльчивость. Понимаю, не пристало ярлу так себя вести.

Старик, по дружески, положил руку на плечо Гуннульфа.

– Мы не сердимся на тебя, ярл Гуннульф, ведь ты заслуживаешь право злиться. — слегка улыбаясь, Хэльвард склонил голову. — Благодарим тебя за твоё гостеприимство, но, прежде чем отдыхать, нам надо посоветоваться с друидом. Есть вопросы, что мучают меня.

– К друиду за советом? — Гуннульф закивал. — Да... Верно мыслишь. Ему стоит и дракона увидеть, и с тобой встретиться.

Рыжебородый Брон лишь проводил их взглядом, в котором читалось не то удивление, не то радость. Следом за ярлом Гуннульфом шёл старый Хэльвард, подметая снег краями шкуры. Эгиль и Тиаль, стараясь дышать как можно тише, шли позади старика. В капюшоне девочки, активно вращая головой и шипя, сидел детёныш дракона, взирая на раскинувшуюся перед его глазами Вестфолст.

За воротами глазам Хэльварду открылся вид на уют домашних очагов, чей свет пробивается из деревянных окон. Картина сонных домов, украшенных щитами, а также неспешных дневных бесед воинов и дев, занятых своими делами, согревала сердце также, как домашний очаг согревает замёрзшие щёки. Дымный костёр стоял прямо рядом с домом ярла, представляя собой большую зольную пирамиду из хвойных ветвей. Дым от него поднимался до самого неба, а цвет его напоминал грозовые тучи. Такой же тёмный и неприветливый. В костёр подкидывали ветки ели и сосны девы и мужи, после чего спешно отходили от него.

Но не ими едиными может похвастаться Вестфолт. Раскинувшиеся стены каменных домов, из дымоходов которых так же валили дым, были украшены рунными знаками и резными животными. Между улицами, не пряча заинтересованные взгляды и отрывая беседы на полуслове, мелькали лица жителей этой деревни. Все с уставшими глазами. С востока деревни проходили охотники, волоча на плечах и поясах добычу. Несмотря на то, что беда могла буквально обрушится с небес, деревня старалась жить обычной жизнью.

Даже усталость не могла унять любознательности детей. Их взгляды цеплялись за каждый рисунок на подоконных рамах, а уши цеплялись за каждый звук. Шкварчание мяса на огне увлекало Эгиля за собой, отчего сестре, что ни на секунду не отпускала край шкуры Хэльварда, приходилось изредка выдёргивать брата из объятий пленительных запахов Вестфолта. Впрочем, и сама Тиаль не редко заслушивались в разговор Ярла и старика.

А говорить им было много о чём, впрочем, старик такой разговор слышал уже десятки, если не сотни раз. По разному построенный и украшенный острыми словами, но всегда несущий в себе один и тот же смысл. Ярл хвалил и воинов, и жен, и подвиги, совершённые Вестфолтом. Хэльварду только и оставалось что кивать, да изредка вопросы задавать. Разносящийся по улочкам деревни голос Гуннульфа, с огнём в глазах восхваляющего деревню, вызывал улыбки всякого, кто его слышал.

Однако не только одной радостью встречали ярла и Хэльварда с детьми. Интереса в глазах людей было несоизмеримо больше, что неудивительно. "Дракон?", - вопрошали они, рассматривая бронзовую голову, что без устали защищала себя от норовящих коснуться его пальцев ярла. Были и молитвы среди людского шепота, и слова удивления. Кто-то даже радовался увиденному, толкая товарища в плечо и тыча пальцем. Были и те, кто недовольство своё выражал и во взглядах недобрых, и в тех словах, что удавалось различить среди шепота, но перечить в открытую ярлу никто из них не смел. Им, как и прочим, оставалось только принять факт того, что в стенах их деревни теперь обитает пусть и маленький, но дракон, и провожать уходящего в сторону дома жреца Гуннульфа.

Восхваления остановились в тот миг, когда нога ярла вступила на порог примечательного дома, вдоль стены которого выстроились в безмолвном дозоре резные идолы. Дом жреца всегда представляет собой диковинное место. И этот не стал исключением. С порога гостей встречает обделённое солнечным светом место, обдающее прохладную кожу убегающим через открытую дверь теплом. Убранство жилища такого скромно на столько, на сколько скромен сам жрец. Простенький столик с парой деревянных стульев, а полочки уставлены мисками с чем-то на подобии порошков. Под потолком, развесив сухие стебли, на нитках устроились венки из разнообразных засушенных цветков. Не поступился местный жрец только на кровать. Тут тебе и цветные подушки, и перина, вид которой тут же нагонял сон, и постепенные шкуры на полу. Даже изголовья украшены резными рунами и образами зверей.

За столом восседал и сам хозяин дома, о котором вскользь упоминал Гуннульф. Только вот ярл приукрасил сильно свой рассказ. На месте знающего тысячу и одну загадку мира сидел обычный старик в белых одеяниях. На шее его спиралями сплелись несколько верёвочек с талисманами, что слабо блестели от прикосновения пробивающегося в одно из двух окон света. Вековых морщин на руках и лице у жреца даже больше, чем у Хэльварда, что не может не вызывать у последнего уважения. На поясе его привязан маленький серп, на котором ещё свежи зеленоватые следы от трав. "Такой жрец, должно быть, многое знает", — подумал Хэльвард, заметив как даже на сияющим гордостью лице Гуннульфа мелькнула тень уважения.

Как только все зашли в дом, Гуннульф закрыл дверь. Жрец, отложив дела, таки обратил внимание на гостей.

– Не ждал я кого в такое время. Что-что случилось, мой ярл? – поинтересовался сухой старик, вставая со стула.

– Бёрси, — ярл поклонился друиду, после чего указал на Хэльварда. — К нам гости из дальних деревень явились.

— Это те, что из Скегфохта? — Бёрси напряг глаза, всматриваясь в одеяния Хэльварда. — Что-то я Скегфохтского "пореза" не вижу. Шкуру вижу, а "пореза" нету. И чем же я могу быть полезен Скегфохтскому берсерку?

Хэльвард поклонился, приветствуя хозяина дома. Быстрые кивки Гуннульфа были пропущены мимо его внимания. Взяв за руки прячущихся за его шкурой детей, Хэльвард поставил их перед собой. На лице Тиаль тут же пропал азарт интереса, отчего та опустила глаза и намертво вцепилась в края одежды. Эгиль же, пусть и испытывал схожие с сестрой эмоции, сохранил невозмутимость.

– Здравствуй, жрец Бёрси, и прости, что побеспокоили. Меня зовут Хэльвард, а детей: Тиаль и Эгиль. Пришли мы к тебе за советом, – старый викинг указал взглядом на девочку.

Жрец метнул взгляд на девочку, цепляясь взглядом за рисунок на её воротнике. Погрузившись на мгновение в раздумья, он дёрнулся, после чего подошёл и принялся осматривать её. Девочка затаила дыхание и отвела взгляд в сторону, боясь встретиться взглядом со жрецом, но не сопротивлялась. Он закатал ей рукава и осмотрел пальцы. Потрогал лоб ладонью и огляделся в цвет губ. Почесав затылок, Бёрси, не переставая рассматривать лицо девочки, спросил:

– Или я видеть стал плохо, или понимать... Что с девочкой стряслось то? Щёки красные, но это от холода. Губы нормального цвета. Сыпи на руках нету...

Тихий щелчок заставил старика отпрыгнуть от девочки. Тихое "ой" сорвалось с покрытых сухими трещинами губ. Лицо Бёрси растянулось от удивления и испуга, а глаза не могли оторваться от увиденного чуда.

– Клянусь бородой Одина! – Губы Бёрси слегка дрожали, а дыхание раненой птицей вырывалось из уст. – Дракон! Настоящий, живой дракон! Ярл ты видишь его?

Гуннульф кивнул, скрестив руки на груди и пряча лёгкую улыбку. Бёрси сейчас походил на дитя, что впервые увидело падающий снег. Он боялся коснуться, но бороться с интересом было невозможно. Жрец показывал чудеса прыти, описывая вокруг девочки один круг за другим.

— Откуда? — вырвалось из его старых уст, после чего жрец посмотрел на Хэльварда. — Откуда, во имя бороды О́дина, у вас детёныш дракона?

– Долгая история, жрец Бёрси, — улыбаясь краями губ, сказал Хэльвард.

– Я готов её выслушать!

Старый Хэльвард, тяжело вздохнув, повторил свой рассказ. На лице старика застыла на столько яркая гримаса удивления, будто бы чертог его сознания пополнился ещё одной мировой тайной. Ярл, прислонившись спиной к стене, лишь смиренно ждал слова Бёрси, ведь только приближенный к божественной мудрости человек, кому на роду написано поддерживать словом порядок в деревне и открывать тайны мира, может быть советчиком в такой час.

– Боги, так вот почему взбесились драконы... – жрец отвёл взгляд в сторону, смотря куда-то в пустоту. – Всё дело в цвете! Во всех докладах говорилось, что чёрные драконы выжигают деревни. Чёрные, но не бронзовые. Этот детёныш уникален!

— Чёрные? — переспросил Хэльвард.

— Да, — вставил слово Гуннульф. — Сколько бы к нам гонцов не пришло, всё твердили одно и тоже. Чёрные драконы свирепствуют.

Хэльвард взглянул на беззаботно рассматривающего дом жреца дракончика

– В чём же его уникальность?

– В том, что он бронзовый! У корней древа мира обитает Нидхёгг. Дракон, что пожирает...

–... пожирает корни великого древа. Знаю я, жрец Бёрси, о чём ты говоришь. Нидхёгг, что живёт в вечной вражде с Хрёсвельгом – мудрейшим орлом, восседающим на самой вершине Иггдрасиля, — вежливо перебил жреца Хэльвард. — Но, скажи на милость, причём тут это дитя драконов?

– Ох, Хэльвард, ты упускаешь из виду то, что те драконы, что жгут деревни, были чёрного цвета, – Бёрси оторвал кусочек вяленого мяса.

Дитя драконов, пусть даже и смотрело на мясо голодными глазами, но подпускать к себе чужую руку не собиралось. Лишь в тот момент, когда Тиаль, по немой просьба Бёрси, посадила его на столик и дала полоску ароматного мяса, он принялся жадно жевать угощения.

— "Чёрные, как сама смерть", хе-хе, — слабо посмеялся Гуннульф. — Этот на смерть не похож, но нрав у него, и аппетит дикий.

– Вот именно! У этого дракона не чёрная чешуя... Или окрас. Хэльвард, известно ли когда этот детёныш появился на свет?

Хэльвард набрал воздуха в лёгкие, но ответить не успел.

– Только вчера, – аккуратно сказал Эгиль.

Юный викинг посмотрел на Хэльварда, ожидая его реакции. Когда старик одобрительно кивнул, Эгиль продолжил рассказ.

– В тот момент, когда драконы появились в небе, мы с сестрой прятались в доме. Родители строго на строго наказали не сводить с него глаз. Твердили что-то о важности... долге. Яйцо мы тоже с собой взяли. Мать с отцом говорили, что оно важное. Потом дом огнём охватило. Мы ждали, но родители так и не появились. Потом Хэльвард появился. Взял нас на руки и вынес из дому. Когда мы уже далеко ушли от Сквальдора, Хэльвард остановился. Яйца в руках уже не было. Был только дракон.

– Надо же как получается… — Жрец погладил свою седую бородку. — И какого цвета, говоришь, были те драконы?

— Такие же, как и этот, только немного другие, — Эгиль посмотрел на спокойно сидящего на столе дракона.

– Чешуя была похожа на медь, – Хэльвард жестом попросил внимания. – Точнее сказать, увы, не могу.

Гуннульф всё это время переводил взгляд то на Бёрси, то на Хэльварда. От упоминания драконов взгляд ярла сделался тяжёлым. "Кланы и так погибают один за другим, становясь лишь пеплом и криком скорбящих", - подумал Гуннульф, вспоминая рассказы гонцов. Их напуганные глаза и трясущиеся руки говорили красноречивее всяких слов.

Отойдя от стены, он направил полный тревоги взгляд в сторону Бёрси.

– Хочешь сказать, что есть и другие драконы? — посмотрел на Бёрси Гуннульф, словно пытаясь через его глаза увидеть ответ на свой вопрос . — Что драконы, которые сожгли Сквальдор, отличаются от прочих?

– Все гонцы и слухи твердят одно: драконы чёрного окраса, то стаями, то по одиночке, сжигают деревню за деревней, оставляя за собой только пепел, пожары и тех редких людей, которых уберегли боги, – Бёрси указал пальцем на бронзового дракончика. – Однако те, которых видели дети и Хэльвард отличаются от чёрных цветом. Быть может не пришло время наступления Рагнарёка...

– Бёрси! – голос ярла растерял уважительный тон, а непонимание в глаза переросло в недовольство. – Я уже ничего не понимаю! Скажи прямо!

– Куда уже более прямо? — повысил голос Бёрси. — Чёрные драконы спустились с небес и низвергают хаос с таким упорством, будто бы они созданы для этого. Помнят ли ваши отцы о драконах? А деды? Нет, не помнят, ведь своими глазами их не видели. Это на наши плечи упало несчастье увидеть этих тварей. Ощутить их гнев. Только вам всем не стоит забывать, что самая тёмная пора ночи наступает аккурат перед рассветом. И появление этого дракона - и есть этот рассвет.

Тишина проникла в дом, отняв право голоса у всех. Даже дитя драконов перестало шуршать чешуйчатым хвостом по столу.

— Ты уверен? — Гуннульф разорвал тишину вопросом. — Он ещё мал, чтобы бить других драконов...

— Сейчас нельзя быть уверенным ни в чём, — покачал головой Бёрси. — Я лишь высказываю своё предположение. Драконов цвета меди видели только над Сквальдором и причина их появления нам известна. Чёрные же драконы убивают и сжигают просто так. Потому что могут. Быть может именно бронзовому роду подчинялись чёрные твари...

– Боги… в страшное время мы живём, – выдохнул Гуннульф, срывая слова с языка Хэльварда. – Ладно, хватит на сегодня с подобными беседами. Голова и без того тяжёлая... Спасибо тебе за совет, Бёрси, но решать что-то сейчас и в одиночку я не могу. У народа тоже есть голос и мнение. Поступим так: сейчас я иду народ собирать и будем судьбу гостей решать.

Бёрси и Хэльвард закивали. Гуннульфу стоило только отворить дверь, как тут же с улицы послышались удаляющиеся шаги. Разговор ярла, а также разнёсшаяся молнией новость и необычных гостях, привлекла к дому жреца не один десяток ушей и глаз. Ярл только и успел им крикнуть в догонку, чтобы собирали людей.

В доме остались не решающиеся говорить и двигаться дети, дитя драконов, ищя глазами то, что пахнет как вяленое мясо, и старики, не сводящие друг с друга глаз.

— Могу я узнать твоё полное имя, берсерк?

— Хэльвард, сын Ингемара и Венделы... Но многие знают меня под прозвищем Холирунхар.

— Ярл слышал о твоём прозвище?

— Он не спрашивал, я - не говорил, — пожал плечами Хэльвард. — Да и он тоже своё прозвище мне не говорил.

— Не мудрено, — слабо улыбнулся Бёрси. — Он его себе ещё не заслужил. И кто же дал тебе это прозвище?

— Никто... Я сам себя так назвал, — тон Хэльварда не был дружелюбен.

— Можешь не страшится, что секрет твой достигнет не тех ушей, — Бёрси отвёл взгляд в сторону, вслушиваясь в приближающиеся к дому голоса и шаги. — Впрочем, для этого ещё будет время.

Хэльвард облегчённо вздохнул, после чего перевёл взгляд на детей. Те всё также изображали из себя маленькие, еле слышно дышащие изваяния, способные разве что взгляды метать. Оживлённое состояние им вернули вошедшие в дом воины.

— Прости за вторжение, Бёрси, — поклонился один из них. — Мы по указанию ярла Гуннульфа. Сказал, чтобы гости шли к его дому.

— Нет нужды извиняться, — Бёрси поприветствовал их еле заметным кивком, после чего обратился к Тиаль. — Тиаль, будь добра, возьми дракона на руки. Боязно мне что-то за домик мой хлипкий...

Резко вдохнувшая Тиаль быстро закивала и подошла к столику. Дракон в руках девочки напоминал большую, покрытую блестящей чешуёй кошку. Пришедшая за гостями стража только после просьбы Бёрси отвести их к ярлу пришла в себя, отрывая взгляды от детёныша дракона. "Не стоит народ и ярла заставлять ждать", — сказал Бёрси закрывая дверь дома.

Глава 8

Собрание в доме ярла красноречивее всего опишет уставший, наполненный тяжестью вздох старика. Ощущалось это как суд, ибо там собрались все конунги, ярл и жрец Бёрси, что пережёвывали каждый ответ как Хэльварда, так и детей. Выглядело как публичная казнь, ибо на стоящих в центре дома смотрели как на приговорённых. Закончилось это всё тем, что путники обрели и право жить бок о бок с жителями Вестфолта, и крышу над головой.

В глубине души Хэльвард понимал, что выгонять из города их никто не собирался. Это читалось в сияющем от вида маячащей где-то на горизонте перспективы взгляде Гуннульфа. Не всякий викинг является ярлом, но всякий ярл - викинг, оттого и стремление к славе и почитанию у тех и у других почти одинаковое. Отличаются они лишь тем, что человеку с властью в руках уготована дорога к иной ипостаси славы, которая выражается ни в шрамах на лице, и ни в количестве свершённых подвигов, хотя и они тоже важны. Слава ярла заключается в сильном войске и богатой сокровищнице. Наличие пусть пока и маленького, но всё-таки дракона - весомая ступень к желанной цели ярла.

Если бы все изначально понимали суть мышления ярла – не было бы собрания. Однако в просторном доме были ещё и конунги, которые не очень то и рады были видеть в стенах деревни дракона. Слухи и страх, подобно червям, поедающим мякоть плодов, укоренились в недрах их сознания, пристрастившись к вкусу того, что делает из мужчины викинга. Хэльварду пришлось поднапрячься, чтобы сохранять невозмутимое лицо и тон. Он мог их понять и даже где-то в глубине сознания принять их опасения. Всё-таки дракон - зверь непредсказуемый. Однако заявления о том, что именитым воинам будет боязно ночью закрывать глаза, принять и слушать не желал. Не так его воспитали и не такими должны быть викинги! Благо им не хватило ни духу перечить ярлу, ни слов, чтобы переспорить Хэльварда.

А спорить, а также рассказывать, приходилось много. Сначала старик доказал, что он из Скегфохта, нарисовав угольком на дощечке оставшийся далеко в прошлом "порез". Вписанные в треугольник рваные полосы - некогда прославленный символ Скегфохта, внушающий врагам страх. После этого требовали и имена ярлов назвать, и рассказать о доме. Иными словами терзали голову старика воспоминания о доме, образы которого сознание всегда рисует с запахом дыма и отливом огня.

Дети тоже не остались без внимания, однако нельзя было сказать, что на них сильно наседали с вопросами. Спрашивали почти то же самое, что и Хэльварда. Единственный важный и действительно верный вопрос был задан - что не удивительно - самим жрецом. Мудрейшего из этой деревни интересовало обстоятельство, при котором именно они были выбраны хранителями яйца дракона. Однако простого ответа так никто и не получил.

Ответы их больше напоминали то ли повесть, то ли рассказ об особенностях и обычаях погибшей деревни. Всё-таки последние дети Сквальдора заметно побаивались такого количества взглядов, отчего и мысли путались, и слова повторялись. Впрочем, к их облегчению, ярл закрывал рот всякому, кто пытался упрекнуть или же поправить детей, отчего рассказ их продолжал обрастать пусть и не всегда важными, но деталями. Столь известные горные тропы были лишь вершиной айсберга секретов Сквальдора.

Первым и самым волнующим моментом рассказа, льющегося из детских, дрожащих от волнения и страха уст, было упоминание тамошнего жреца. Имя его так и осталось загадкой, да и никому интереса до него не было. А вот его дом, странные рунические надписи, в символике которых фигурировали змеиные хвосты и ритуалы самого жреца – куда интереснее были.

Эгиль, собрав смелость и воздух в груди, рассказал о том, что каждое утро и вечер жрец всегда вставал перед началом самой крутой тропы, что заканчивалась у самой вершины, и смотрел. Не было ни дня, чтобы он так не сделал. Что именно делал жрец в день смерти Сквальдора - дети не знали, ибо в миг, когда драконий визг разорвал спокойствие бытия, детям приказали сидеть в доме и принесли яйцо.

Тихий голос Тиаль мог лишь добавить одну деталь: за пару дней до появления драконов, один из юнцов вернулся с троп с чем-то большим и замотанный в ткань. В тот день все наперебой твердили о чуде, однако ближе к вечеру всякий радостный возглас утих, будто бы и не случилось ничего. Никто, кроме самих детей, вопросов не задавал, да и те очень быстро поняли, что любознательность до добра не доведёт.

Нарисованные с помощью угля подобия рун сильнее всего удивили Бёрси. На первый взгляд обычные ровные линии символов имели особенность, заключённую в дорисованной к каждому символу детали, в виде то ли змеиного, то ли драконьего хвоста. Впрочем, рассуждения он решил оставить на потом, продолжив слушать рассказ детей.

Выслушав юных рассказчиков, конунги бросились на ярла с вопросами. «Что делать с драконом?», – спрашивали они, осыпая бронзовую ящерку, восседающую на столе в центре дома, изучающими взглядами. В ответ ярл, хитро улыбнувшись, бросил на стол маленький мешочек, из которого показала нос серая и очень толстая мышь. Бронзовый дракон вмиг обратил внимание на издающую тихий писк добычу, после чего летящей стрелой запрыгнул в мешок. Через секунду было слышно лишь чавканье и треск ломающихся косточек. Дракон, как ни в чём не бывало, вылез из него, довольно облизываясь и прыгнул прямо на плечо девочке, отчего половина собравшихся схватилась за оружие, а вторая – охнула от испуга и удивления. Смеющийся ярл успокоил всех, сказав, что этот дракон будет таким же хорошим помощником в борьбе с грызунами, как и домашний кот.

Под взором восходящего в зенит Мани всё собравшиеся конунги, огласив своё решение, разошлись по домам. Лишь самые ярые противники ярла, что не решились возразить ему, изредка бросали недовольные взгляды в сторону старика, детей и дракона, что уходили на восток деревни.

Зайдя в пустующий дом на окраине деревни, Хэльвард осознал, что его жизнь в очередной раз перевернулась с ног на голову. Нескончаемые странствия в поисках мудрости богов закончились. Им на смену пришла жизнь на благо Вестфолта, платить за которую пришлось и крепостью рук, и остротой ума. Уже со следующего дня старого воина подтянули на пусть и мелочные, но обязательные работы. То в лесу дров нарубить для хозяек, в чьих судьбах то ли не появилось крепкого мужского плеча, то ли оно ушло из жизни. То на охоте стать напарником по охоте. Хэльвард был не против помочь, ведь всякая встреча рождает разговор. Из разговора расцветает беседа, а из беседы - дружба. А уж к другу всегда можно зайти и без особой причины. Так, поговорить по душам, да истории послушать.

И уж тут старый Хэльвард преуспел. Дня не проходило, чтобы после работ старик уходил то к кому то одному в гости, то к целой семье. На порогах домов его встречали лесорубы и охотники, воины и старцы. И у каждого своя, уникальная и неповторимая жизнь, полная глупых, забавных и интересных историй. Все они сплетаются в одно бесконечно длинное полотно жизни Вестфолта, сшитое из слов, смеха и слёз. Пусть это и не первый раз, когда Хэльвард удостаивается чести прикоснуться к воздуху, которым дышит деревня, однако сейчас всё немного по-другому. Не так, как в прочих, так и не ставших родными деревнях. В застолье нельзя только слушать, посему старик с удовольствием отвечал историей на историю.

Так же как один день сменяет другой, так и на смену одному столу и семье приходят другие. Гостеприимство местных в такое тяжёлое время ощущалось как свет береговых факелов после долгого плаванья. Пригласить путника из Скегфохта стало негласной, но поддерживаемой всеми и каждым традицией Вестфолта. За доброту людскую, Хэльвард оплачивал тем, что у него было в избытке. Поговорить, да рассказать что-нибудь интересное хотелось уже после первой кружки мёда.

Больше всего появлению Хэльварда на пороге радовались дети, что вкушали каждое сказанное им слово с такой жадностью, будто вместо речи из уст старика лился мёд. То и дело старику приходилось прерываться, чтобы ответить на поток бесчисленных вопросов. Однако блеск заинтересованных детских глаз и звонкий смех стоят того, чтобы чуть-чуть растянуть застолье и рассказ.

А после, смеясь от вида слипающихся детских глаз, Хэльвард благодарил хозяев и шёл домой. Эти прогулки - единственное, что осталось от его прошлой жизни скитальца. Только он, тихий шёпот гуляющего ветра и Мани высоко в небе. Однако не мог он сказать, что подобные перемены не радовали его. Наоборот, старик был рад наконец-то обрести своё место в мире. И посему всякий раз он мягко журил себя за то, что в тот раз поддался дурным мыслям.

Добравшись до края деревни, он заходил в, пусть и не построенный своими руками, но всё же дом. Четыре стены, крыша, печь да стол с кроватями - вот вся и утварь. Царство сна уже пленило в своих объятьях детей. Хэльварду же оставалось только упасть на свою кровать и предаться сну. Переживать за то, что дети проснуться от его прихода - не стоило.

Те спали крепче, чем медведи зимой, ведь поутру брат с сестрой уходили в приёмные семьи, где каждый учился своему жизненному ремеслу. «Лучше иметь хорошего воспитанника, чем дурного сына», - таков принцип викингов, по которому воспитали уже не одно поколение славных воинов и дев.

Детей с новыми семьями познакомили уже на второй день пребывания в Вестфолта. Уже с самого утра ярл пришел в компании Сигрды, обладательницы серой заплетённой косы, ямочек на щеках и целой паутины морщинок, раскинувшейся в уголках глаз. Пусть она не была юна как местные красавицы, зато может дать им фору в силе или прыти. Хэльвард сразу приметил в ней воина в женском обличии, отчего знакомство с ней прошло гладко. Только вот Тиаль, пусть и не противилась знакомству, всем своим напуганным видом показывала отношение к новой матери.

Впрочем, со временем и тон девочки, и мнение её о новой матери, очень сильно поменялись.

Благодаря муштре Сигдры, юная девочка с тонкими руками уже через месяц могла перенести вязанку дров и даже не устать. Про шитьё, стирку и прочие домашние дела и говорить не стоит. Для неё они - что для воробья пшеничные зёрна. Впрочем, в первые недели на Тиаль лица не было.

В семье викингов на женскую долю выпал долг хранительницы очага. Всякая девочка, рано или поздно, станет женой и матерью. На долю Тиаль выпала честь и тягость обучаться премудростям будущей жены и матери у той, кто уже воспитала два поколения девочек самостоятельно. Смерть мужа не только не подкосила Сигдру, а закалила её волю. Именно по этому её дочери — одна из которых - жена ярла — считаются чуть ли не первыми красавицами и мастерицами на Вестфолте.

Как она только не гоняла бедную девочку. Сколько раз старый Хэльвард утешал плачущую Тиаль, говоря, что тяжкий труд сейчас потом окупится втройне. И ведь прав был. Через месяц и усталость, и слёзы с лица Тиаль пропали, а настроение у неё, почти всегда, было приподнятое.

И ведь причина таких перемен была очень весомая. После более месяца муштры Сигрда впервые похвалила Тиаль, да ещё как! Услышать тёплые слова от той, чей голос впору сравнивать со свистом падающей на голову секиры было чем-то на подобии праздника для девочки. Она сказала, что Тиаль чуть ли не на две головы выше всех сверстниц в мастерстве хранительницы очага. И красивее чуть ли не на три.

После этого Сигдру словно подменили. Сталь в голосе сменилась пусть и местами грубым, но всё же бархатом, отчего на неё не редко с волнением смотрели как ярл, так и прочие, знающие её уже долгие годы соседи. Хэльвард после этого дня только и успевал удивляться тому, как поменялась Тиаль. Свободного времени у неё всегда было хоть отбавляй, отчего она и со сверстниками общаться успевала, и подрастающему дракону внимание уделить. Прочие девы и юнцы только и делали, что метали в её сторону и завистливые, и, в определенных случаях, очень даже тёплые, окрашенные по детский прекрасной симпатией, тёплые взгляды.

Впрочем, и первые, и последние девочка не замечала. Показать симпатию юнцы не решались. Выразить зависть и негодование напрямую воспитаннице Сигдры, об руки которой ласкается дитя драконов, мог себе позволить только Эгиль.

Который, к слову, тоже смог достойно, пусть и не без проблем, влиться в новую семью. Эгиля взял под крыло один из хольдов ярла, которого именовали Сваном. Хэльварду он сразу понравился тем, что — даже стыдно признаться — принёс гостинцы. Выпечка и кувшин вина умаслили как начало беседы, так и её продолжение. Он не был краток на речи, посему на уши старика упала эпопея о радости семьи, муж в которой ринулся к ярлу ровно в ту же секунду, как услышал о детях без семьи. Семью молодого — по меркам Хэльварда — хольда так и не благословили боги детьми. Поэтому Сван, предварительно выслушав от жены строжайшее предостережение домой без детей не возвращаться, вооружился угощениями, благословением богов и жреца, и направился прямо на поклон к Хэльварду.

Момент встречи Эгиля с новой семьёй достоин отдельной истории. Напуганный юноша, только привыкший к Хэльварду, вынужден был вновь довериться неизвестным, совсем не знакомым ему людям. Трудно было сказать, понравился ли Эгилю Сван. Обычно говорливый юноша в день встречи был необычайно тихим. Однако хольду юнец пришёлся по душе. Это было видно и по тёплому взгляду, и по тому как Сван старался выставить себя перед Хэльвардом, будто страшась, что тот откажет вверять Эгиля в его руки.

А после в дом, вежливо постучав по незакрытой двери и пуская в спину засидевшемуся в гостях мужу горящие негодованием взгляды, вошла Астрид. Тоненькая фигурка, руки как древко стрелы и ниспадающий до самой поясницы золотисто-пшеничный водопад волос. Попросив прощения за вторжение, она медовым голоском напомнила мужу, зачем она того в гости снарядила. А после она увидела Эгиля...

Тут же пропало негодование из взгляда и доброта тона. Впрочем и злобы в её речах тоже не было. Обычное, присущее каждой матери, волнение и ворчание. "Ты, старый, ребёнка вообще не кормил что ли?",— вопрошала она. А Хэльвард только и делал, что виновато пожимал плечами, да про себя смеялся.

Как только Астрид не осматривала гордо держащегося Эгиля. И лоб трогала, боясь, что тот не здоров, и за каждый синяк с Хэльварда спрашивала. Старик даже и не заметил, как заблестели глаза Эгиля. Да и не до этого было, ведь стоило старым губам родить хотя бы намёк на улыбку – тут же упрёки Астрид становились чуть ли не в два раза напористее.

Этим и закончилась первая, но далеко не последняя встреча Хэльварда с новой семьёй Эгиля. До самого вечера Хэльвард со Сваном беседы вели и хвалили еду, окрашивая щёки Астрид приятным глазу румяном. А та только и делала, что кивала благодарно, да продолжала Эгиля вопросами осыпать. А тот и не был совершенно не против поговорить с Астрид, ведь голос её стал ласковее бархата, а взгляд голубых глаз – нежнее всего, что видел в жизни юноша.

С этого вечера и началась жизнь Эгиля в новой семье. Изредка Хэльвард сам заглядывал к ним в гости, скрывая переживание за глупыми, не редко придуманной причине. Однако уже через пару дней старик понял, что переживать не за что. Хольд Сван создавал и поддерживал хорошее впечатление делом, и словом, пусть и великим оратором он не был. Человеком он был в меру мудрым и суровым, так ещё и с мечом умел обращаться, раз хольдом стал. И взялся он за Эгиля как достойный, пусть и местами строгий отец.

"Молодость горяча", - сказали бы старики, видя, как молодой Сван ругает Эгиля за те проступки, какие — как он потом сам признался — совершал в юности. Те упущения, что допустили уже покинувшие этот мир родители Эгиля, Сван восполнял троекратно, отчего методикой воспитания стал понемногу напоминать Сигдру. Но, в отличие от Тиаль, на всякий подзатыльник Свана находилось ласковое, сказанное ближе к вечеру, за тарелкой горячей пищи, слово Астрид. Впрочем, и она, под стать мужу, тоже могла показать суровость характера.

Однако и Эгиль не один раз успел удивить свою новую семью. Хэльвард на всю жизнь запомнил выражение лица Свана, когда юнец самостоятельно смог не только выследить, но и подстрелить из лука зайца. Старик в тот день сам пришёл в гости к Свану, чтобы похвалить Эгиля. Недоумевающее лицо Свана, отчаянно пытающегося выяснить, почему Эгиль с Хэльвардом так улыбчиво переглядываются, ещё с месяц напоминало о себе улыбкой на лице старика. Собственно, о подвиге юного охотника в тот день не знал разве что глухой, ведь Эгиль был тем ещё хвастуном. Особенно его подвигами на охоте интересовались подрастающие девицы, на чьих щеках проглядывался румянец, а взгляды каждый раз были такие мечтательные. Благо юнец ещё пока молод, чтобы осознать истинную причину таких взглядов.

На плечи Хэльварда пала самая ответственная из должностей – кормилец дракона и источник мудрости. Если рассказывать десятки легенд для него только в радость, то вот выкормить дракона - совсем другое, непривычное для старика дело. Бронзовый ящер с каждым днём становился чуть больше и выше, отчего уже через месяц пришлось заставить его спать на улице. Подрос он на амбарных крысах и мелкой лесной дичи.

Поначалу дракон противился, но потом стал охотнее попадаться на глаза другим жителям деревни, которые лишь через время перестали смотреть на него с опаской. Даже отлавливать крыс они разрешали только под присмотром Хэльвард, хотя за всё время он ни разу не проявил агрессии к тем, кто его окружал. Портить он ничего не портил, если не считать случайно задетые хвостом мётлы. Впрочем, судить людей за страх перед новым Хэльвард не стал и не собирался, ведь понимал, что лишь время поменяет их отношение к дракону.

Сама же бронзовая ящерка будто понимала, что о нем думают окружающие, оттого на глаза им попадалась редко. Однако благодарности от довольных людей, которые больше не будут волноваться за зерно, он всегда приходил послушать. Иногда даже отвечал тем в своей шипящей манере. Также как и дети, дракон рос как разумом, так и телом. В дом без хозяина не заходил, а если видел, что уставшие люди сну придаются - сразу же становился не слышим и не зрим, сворачиваясь в переливающийся бронзовый клубок аки кот.

А когда дело доходило до охоты - дракон словно менял свой лик. Там, где был достаточно спокойный, сдержанный зверь, появлялся хладнокровный охотник, чьи глаза способны увидеть мелькнувший мышиный хвост за десять миль. По повадкам зверя видно, что ловить мышей среди мешков зерна - детская забава и перекус на один зубок. В лесу он менялся, отчего даже уже знавший его повадки Хэльвард удивлялся. Ящер двигался настолько стремительно, что стрелы Хэльварда не успевали поразить сердце жертвы до того, как на её глотке сомкнётся драконья пасть. Даже шустрые лисицы перестали показывать свои носы в лесу близ Вестфолта.

Однако охота в компании дракона очень быстро стала самым милым Хэльварду делом. Причиной тому даже не уникальная картина ныряющего бронзовым копьём в снег дракона, сжимающего в пасти беляка. Дело в привычной его старому образу жизни тишине. Деревья не имею о тебе мнения и не судят по поступкам. Снег, или трава, одинаковы как в плохой день, так и в хороший. и в душу никто лезть не будет.

Однако сколько бы ни было приятно быть наедине со своими мыслями и тихой мелодией леса, рано или поздно приходилось вернуться. А там его уже ждали люди, разговоры, дела и жрец.

Его пришествие стало традицией или появление Мани на ночном небе. Его приход всегда сопровождался тремя размеренными ударами в дверь. Всегда белые одеяния. Всегда бурдюк с вином в руках. Уклончиво, словно лис на охоте, он начинал издалека. Спрашивал о здоровье, интересовался за детей и дракона. Не сразу старый Хэльвард разглядел в нём умудрённого жизнью охотника за истиной, сокрытой в глубине души.

Сколько не противился старый Хэльвард разговору. Сколько бы ни показывал взглядом и словом, что не рад откровенничать со жрецами - всё оказалось напрасно. Каждый день Хэльварду выпадало то ли счастье, то ли не счастье, встретиться с Бёрси.

Они сидели то на пороге дома, то у берега, где к их беседе подключалась тихая песня ласкающих берег волн. Места разные, как и пути разговора, однако всегда он сводился к одному и тому же.

И в один день охотник, подкараулив добычу отдыхающей на пороге дома, таки сумел получить желанное.

— ...а после он на всю деревню кричал: "Предо мной падут семь голов англичан к завтрашнему дню, или моё имя не Скалли ревущая секира!", — мешая смех с пародией, жрец рассказывал старую для этой деревни, но новую для Хэльварда, историю об уже давно отдыхающем в золотом чертоге воине. — Ох и чудак же был, однако стоит только кому-то из здешних на секиру его глянуть, что висит дома у Ярла - сразу же его вспоминают.

— Заслужил, значит, Скалли это прозвище, — улыбнулся Хэльвард.

— Точно подметил. А какое прозвище, по твоему, получит Эгиль? — невзначай поинтересовался Бёрси.

— Покуда ж мне знать, — пожал плечами Хэльвард, устремляя взгляд куда-то в сторону переулков.

— Да и, сдаётся мне, не сильно тебя интересует его прозвище.

— Ты видишь меня насквозь, — покачал головой Бёрси. — Опять будешь пытаться обмануть меня, что придумал его сам?

— Нет. Не в этот раз.

— В таком случае не зря я взял сегодня самое сладкое вино из тех, что можно отведать в Вестфолте, — сняв бурдюк с пояса, Бёрси пригубил пахнущего сливами напитка, красные капли которого потекли по его бороде. — Рассказывай, Холирунхар.

В отличие от многих других истории, ту Хэльвард рассказывал без улыбки на лице. Она брала начало из одной деревушки, имя которой старик упоминать не стал. Сердце, в то время ещё горело огнём утраты и горечи. Юность требовала славы, но разум не знал, что делать. Тогда бесконечная дорога и привела в эту злосчастную деревню.

Его встретили со словами утешения и распростёртыми объятьями. Обещали подарить новый смысл жить, за что Хэльвард им, пусть и с горечью на сердце, но благодарен.

Сердцу, обожжённому болью, дали шанс выпустить гнев. Жрец тамошний, на пару с ярлом, настояли на том, чтобы Хэльвард в набеге участвовал. Тот и не думал отказываться, ведь именно там, в чужих землях, викинг обретает свадьбу. Его усадили в драккар, наточили топоры и привезли в те самые берега Англии.

Сколько же там лилось крови. Англичане, как не пытались, не могли подарить достойную смерть ни Хэльварду, ни его братьям по оружию. Поход за походом Хэльвард возвращался с веретеницей слухов и кровавыми трофеями. Воины отмечали ярость, с которой Хэльвард бросается в бой. Отмечали ужас, с которым на него взирают враги и то, что безродный воин не ведает ни страха, ни боли. Эти слухи дошли до жреца.

Тот настоял, чтобы Хэльвард получил право называться берсеркером. И Хэльвард стал таковым, собственноручно сорвав с медведя шкуру.

После этого набеги продолжились с удвоенной силой. Стоило только Англичанам завидеть на горизонте полосатые паруса, как те тут же бросали дома и телеги, убегая прочь, в глубины лесов. Так продолжалось почти год, в течении которого Хэльвард отпустил бороду по гуще, да украсил тело с десятком шрамов.

А через год случился набег, после которого Хэльвард собрал вещи и оставил деревню позади. Тот день он запомнил на всю жизнь. Туманный берег, тёмно-зелёная трава, что только-только сбросила зимнее покрывало и одинокая деревушка, которую защищали с десяток мужиков с инструментами земледельцев.

Из самого примечательного в это деревне был только храм. Белые стены, фрески и мозаики и изображениями английских святых манили взор своей красотой. Надписи на чужом языке пересказывали истории много мира и народа. В тот день Хэльвард не решился поднять топор на людей. Не стал проливать кровь.

Однако те, кто бок о бок с ним вкушал славу и сталь, бросились в бой.

Через час деревни не стало. Горячая кровь напоила как землю, обратившуюся смердящим болотом, так и сталь, чью жажду утолить невозможно. Не ведали и не желали ведать пощады те, с кем Хэльвард разделил и мёд, и тяжесть на сердце. Лики из мозаики умылись алыми реками. Надписи и пергаменты погибли под лезвием клинка и огнём брошенных факелов. Храм, с красивыми белыми стенами, стал руинами. Последним напоминанием того, что на этом усыпанном трупами невинных, не способных даже защитить себя людей, когда-то стояла деревня.

Драккары вернулись в деревню пустыми, везя с собой лишь не получивших серьёзных ран воинов, возгласы о "славной" победе и Хэльварда, в чьих глазах вновь погасло пламя смысла. По прибытию на берег юный берсеркер, чья шкура всё ещё отдавала запахом крови, ощутил на себе косой взгляд. Сначала один, потом десяток. Слух о том, что не ведающий страха и боли берсеркер не пролил в этот раз ни свою кровь, ни чужую, в мгновение разлетелся по деревне.

Берсеркер пришёл на порог жреца за советом, но получил лишь осуждение. Его же он получил и на пороге дома ярла, что за год проживания в деревне стал ему чуть ли не лучшим другом, и за столом среди товарищей. Даже в набегах, часть из которых прошли без него, Хэльвард уже не показывал той ярости и бесстрашия, что зажигали сердца врагов страхом, а друзей - яростью.

Последним толчком стал ультиматум, поставленный сыном ярла. Или Хэльвард стал слабаком и трусом, или идёт в очередной поход и показывает, что носит шкуру зверя не просто так...

— Ну? И что же ты? — всё это время не прикасавшийся к вину Бёрси оживился. — Чем всё закончилось?

— А разве не ясно? — усмехнулся Хэльвард.

— Я не настолько глуп и наивен, чтобы поверить, что сейчас история закончится! — Бьёрн жадно осушил бурдюк с вином. — Что случилось с тем дураком, что бросил тебе вызов?

— Я ушёл из той деревни, — по-простому ответил Хэльвард. — В спину мне кричали слова из английских земель. Ругательства, наверное. Объединив несколько, получилось моё прозвище. И всякий раз оно опережало меня, появляясь в деревнях даже раньше меня.

Бёрси ещё многое хотел спросить у носителя такого странного прозвища. Только вот больше подробностей из Хельварда он вытащить не смог. Тогда старый викинг уже и обрадоваться успел, что утолил интерес Жреца. Да не долгой радость была, ведь уже на следующий день, пылая ещё более заинтересованным взглядом.

Воистину, пути богов неисповедимы. Старый Хэльвард, всю жизнь порицающий жрецов, сам не заметил, как начал радоваться очередной беседе с Бёрси.

Однако не всякая встреча с жрецом заканчивалась вечером бесед, слушать и понимать которые мог разве что взирающий с полотна неба Мани. Чаще всего стариков звали в дом ярлов, где истории слушают десятки ушей. В такие дни за одним большим столом, приятно нагрузив руку полным ароматного эля рогом, воины и мужи Вестфолта собирались послушать истории старых и позавидовать байкам молодым. Дети тоже были частыми гостями застолья, вкушая одну историю за другой.

Самым главным всегда становился Гуннульф, из уст которого каждый раз лилась чуть ли не повесть о его странствиях и подвигах. Именно на одном из таких застолий Хэльвард узнал о предках Гуннульфа.

Прошлый ярл закалял своего отпрыска так же, как кузнец закаляет клинок - огнём, водой и ударами судьбы. К тридцатому году жизни ярл успел оставить след на берегах Британии, лесах Англии и деревнях Франции. Особенно о тех краях было интересно слушать детворе. Только и видно было, как самые шустрые и юные ни не секунду не отводили взгляд от расходящегося голосом и образом ярла.

Застолье, даже не смотря на тот задор, с которым он садился за стол, не всегда вёл ярл. В такие дни прочие, пусть менее известные и заметные, то такие уникальные люди, вступали в беседу, своими голосами разжигая в сознании пламя фантазии и интереса. Каждый нёс в недрах своей души тайны нажитого опыта и чудеса, встретившиеся им за жизнь. Кто-то рассказывал о легендах, которые осели в их сознании благодаря их отцам, иные же делились услышанными вестями от купцов и моряков. Хэльвард же, по старой привычке, вынимал из бесконечного чертога своего сознания одну из сотен известных ему легенд. Вряд ли кто понимал глубинный смысл рассказов старика, да и не это нужно было. Видеть, как от твоих речей глаза старцев и повидавших мир мужей загораются интересом чуть ли не ярче, чем очи юнцов - вот что грело сердце.

И каждый раз, когда лучи колесницы Мани пробиваются в открытые окна дома ярлов, а язык обжигается сладостью вкуснейшего мёда, от слов стариком и молодых в сознании рождаются миры, образы и звуки музыки.

После застолья, когда колесница Мани поднималась в зенит, а взгляд ночных дозорных сиял завистью чуть ли не в два раза ярче, чем факела в их руках, все расходились по домам.

Уже и перестал Хэльвард замечать, как месяцы стали проходить стремительнее дней.

Изредка гонцы приносили недобрые вести. Ещё несколько деревень погибли в драконьем пламени. Ещё несколько гербов стали золой и памятью. Уже никого эти новости не удивляли, ведь приходили они через пару дней после того, как на горизонте появится чёрный столб дыма. После таких новостей ночные застолья теряли тот задор и веселье. Разве ж можно пить и радовать когда там, вдалеке, на месте деревни остался лишь раскисший от пепла и крови могильник?

Единственного, кого не волновали ни дымные столбы на горизонте, ни печальные известия, был бронзовый дракон. Тот, чьё присутствие изначально пугало местных, стал чуть ли не обыденностью, такой же как белые покрывала снега зимой.

Простые мужи и жёны поначалу восприняли его как прихоть стихии. Дракон не понимал, куда можно, а куда нельзя, отчего Хэльварду чуть ли не каждый день приходилось перед кем-то извиняться или с кем-то ругаться.

С ростом дракона рос и его аппетит, что мог сравниться только с его любознательностью. Одна такая выходка закончилась тем, что дракон пожрал нескольких овец, чем не на шутку разозлил и напугал жителей. В тот день почти до самого утра ярл, на пару с Хэльвардом, бились в словесной драке со всей деревней, утверждая, что этот дракон не принесёт беды. В итоге было решено, что бронзовый дракон будет жить за частоколом.

Жители леса теперь вынуждены в любой момент не ослаблять бдительности, ибо даже ночные звери и хищники рискуют стать закуской для бронзового дракона.

На живу ярлу и всем его приближённым, что после того дня не ложились спать без клинка и молитвы, дракон не стал ни шипеть, ни кидаться на людей, что изгнали его за стены деревни. Лишь показательно не замечал ни выходящих из деревни землепашцев и охотников.

Единственные, кто удосужился как внимания, так и дружелюбия дракона, были ярл, Хэльвард с детьми и, что удивляло даже больше поведения дракона, Бёрси. Жреца то и дело видели мирно прогуливающегося по лесу, рядом с которым медленно ползает бронзовый дракон.

Все попытки Бёрси спрятать истинные эмоции под маской серьёзности провалились. Не нужно быть ни мудрецом, ни ярлом, чтобы увидеть радость, с которой жрец увековечивает на бумаге данные о драконе, что подпустил к себе человека.

Радость изучения не разделял только Гуннульф, чья голова все эти месяцы была заполнена как волнением, так и размышлениями. Драккары ярлов все не пребывали, а дымных столбов становилось всё больше с каждым месяцем. Даже если бы на горизонте и появились паруса других кланов, ярл не перестал бы хмурить глаза и нагружать разум. Только боги знают, сколько раз Хэльвард с Бёрси помогали ярлу словом, да толку от этого было мало. Слишком уж густой туман волнения окутал разум ярла.

Гонцы и странствующие по суше торговцы, из чьих уст только и успевали вырываться слова благодарности богам, не помогали разуму ярла успокоиться. Все твердили одно и тоже, рассказывая о тех местах, что стали обугленными, пахнущими ещё свежей кровью и пеплом памятниками бесчинству драконов.

Хэльвард слушал их через слово, ведь истории, рассказываемые ими, часто повторялись. После этого, если на то позволяла судьба, он уходил к берегу где любил в раздумьях, смотря на уходящую до края мира водную гладь, Хэльвард как обдумывал услышанное, так и размышлял о своей судьбе.

Песня моря, чьё звучание отводит тревоги прочь, стала Хэльварду таким же верным другом, как и дракон, и ярл, и эта деревня. Даже несмотря на капризы, эти воды пели почти так же, как и те, что омывали берега Скегфохта. Такие же гремящие раскаты волн сменялись тихим шепотом ласкающих берег приливов и отливов. Птицы беззаботно кричат, изредка напоминания о своём присутствии высоко в небесах. Надрывный скрежет кормовой древесины, которая мужественно принимает ласку моря. Как же близко это сердцу старика.

Впрочем, не только тихое покачивание волн интересовало старика. Чаще всего взгляд искал на горизонте всё новые столбы дыма. На горечь старческого сердца, почти каждую неделю появлялись всё новые...

Всё переменилось в тот день, когда очередная весна окрасила своими красками леса и поля, прогоняя прочь приевшуюся белизну. На горизонте виднелись уже десятки дымных столбов, отчего казалось, что выживших деревень уже и не осталось.

На десятый день весеннего цветения, среди морских волн стали виднеется маячащие паруса драккаров. Призыв Гуннульфа был услышан, и скоро один из ярлов прибудет сюда. Однако стоило старому глазу углядеть очертания чёрных парусов, как тут же сердце Хэльварда почуяло приближающуюся беду.

– Хэльвард, – ярл позвал старого викинга, который остался верен своему ритуалу созерцания морских волн. – Кланы скоро будут тут! Наконец-то боги благоволили нам! Чёрные паруса - символ великого клана воронов. Вон, они, там, на горизонте!

Ярл не стеснялся радоваться как дитя, указывая пальцем на покачивающейся на водных паруса драккаров.

– Я может и стар, и зрением слаб стал, но чёрные паруса увидеть сумел,— не отрывая взгляда от горизонта, сказал Хэльвард. — Лучше скажи мне, что ты будешь говорить пришедшим? Твои призывы ходят по земле уже почти год. И кто показался на горизонте? Вороны? Не гневайся ярл, но веры к чёрным парусам у меня нет.

— Ты всё ещё живёшь прошлым, Хэльвард, — покачал головой Гуннульф. — Не подумай, тебя понять можно. Однако я не могу жить по подобным принципам! Ради Вестфолта!

— Кажется мне, — Хэльвард оторвался от созерцания чёрных парусов и посмотрел на Гуннульфа. — Что гостям ты рад не только потому, что они наконец-то явились.

— Прав ты, старик Хэльвард, — кивнул ярл подходя чуть ближе. — Даже смерть кланов викингов не останавливает путь монеты. В этом ты и так убедился. Также ты наверняка знаешь, что с монетой приходят и слухи. И до меня... Да и не только до меня. До всех и каждого добрался слух о том, что вороны таки сумели убить огнедышащую тварь!

Уже давно глаза Гуннульфа не видели удивлённого Хэльварда. Ярл даже и не помнил того дня, когда глаза старика так потерянно смотрели в пустоту. Впрочем, удивление то было мимолётно, как ветер. Звучит слишком громко и смело, чтобы быть правдой.

Хэльвард видел драконов. Они - воплощение величия, которым подчинилось и небо, и пламя Суртра. Победить подобного врага человеку не под силу. Впрочем, уверенности в этом теперь уже не было. Прожитое бок о бок время с драконом показало, что у них есть и слабости, и привычки.

Собравшись с мыслями, Хэльвард отпустил тяжёлый вздох. Быть может вновь смельчаки мира сего показали, что человек способен совершить невозможное?

— Мне трудно в это верить, ярл Гуннульф. Ты видел, что на охоте вытворяет наш дракон. Хитрее лисицы, стремительнее филина в ночи, — вернувшись к созерцанию волн, сказал Хэльвард. — А это он ещё и не вырос толком. Как человек, своими глазами видевший, на что они способны, говорю тебе: даже целое войско его победить не способно.

Чертог разума Хэльварда оживил образы погибшей в огне деревни, на улицах которой были десятки воинов. Те языки безумного пламени, извергающийся из оскаленных пастей. Тот хруст, с которым в хватке когтей лопается деревянный щит. Тот треск, с которым дракон приземляется на крышу дома. Ни стрелы, ни секира не смогли пробить драконью чешую.

— Целое войско, быть может, и не способно, а вороны способны! — голосом полным надежды сказал Гуннульф. — Деревня об этом гудит уже несколько дней.

Хэльвард потёр бороду, мысленно ругая себя за неосмотрительность. И ведь не смутило его, что уже который день все выглядят как-то светлее. Будто в их сердцах вновь зажегся огонь надежды.

— Каждый торговец, моряк и вор шепчется о том, что ярл воронов таки смог ранить дракона! Мои люди уже слишком долго жили в страхе не проснуться утром. Не увидеть восход солнца. Я готов поверить во что угодно, лишь бы вверенный мне отцами и дедами народ вновь смог спать спокойно.

– Не стоит бросаться в крайности, ярл Гуннульф, – спокойно сказал Хэльвард, обращая на Гуннульфа полный внимания взгляд. — Лучше скажи мне, каким образом воронам удалось ранить дракона?

– Знал бы – начал бы разговор с этого, — заявил ярл. — Хельхейм подбери этих торгашей! Они все, как один, отказываются делиться деталями. Ну, ничего. Скоро они будут здесь. Смогу всё сами рассказать. Ух, от одной мысли, что наша деревня сможет побеждать драконов, кровь начинает кипеть. Вестфолт будет воспеваться в легендах как деревня, что остановила угрозу драконов. Голова дракона, что будет висеть над воротами, станет знаком величия!

– Ярл, послушай себя! – Хэльвард нахмурил брови. – Не радуйся победе, которую ещё не заслужил! Тебя должно, в первую очередь, интересовать спокойствие твоих воинов и их семей! Славу заслужить ты всегда успеешь. И не забывай, что у нас тоже теперь есть дракон. Бёрси говорил, что он особенный. Быть может в нём ключ к спасению от беды, что пожирает одну деревню за другой?

— Я ни сколько не сомневаюсь в мудрости Бёрси, но за всё это время ни одна молитва не смогла отвести взгляд драконов от погибших деревень, — ярл положил руку на плечо Хэльварда. — Дракон останется драконом, каким бы дружелюбным он сейчас не был. Вверять в его когтистые лапы судьбы моих людей... Прости, я не могу.

Паруса медленно, но верно приближались к берегам Вестфолта. Хэльвард размышлял над его словами Гуннульфа, вернувшись к созерцанию горизонта. Всё-таки тяжела его доля, ведь в отчаянные времена и действовать нужно отчаянно.

Впрочем, теперь даже Хэльвард сомневался в наличии иного пути. Даже беседы с Бёрси, что всё своё свободное время проводил в изучении оставленных прошлыми поколениями записей, ничего не прояснили. Предки знали о драконах, однако записи о них скудны. Поэтому всякая беседа стариков сводилась до предположений и домыслов.

На секунду закрыв глаза, Хэльвард прогнал прочь туманные мысли. Рассуждать о том, о чём так и не смогли узнать прошлые поколения - всё равно что пытаться кружкой осушить море.

– Похоже, на мою долю выпадет шанс своими глазами увидеть рождение легенды, — чуть посветлев лицом и понадеявшись на лучшее, сказал Хэльвард. — Уже придумал, что будешь говорить гостям.

— Правду, Хэльвард, — уверенно кивнув, сказал Гуннульф. — По-другому я не умею.

— И про дракона тоже скажешь правду?

— Тут... — огонь уверенности в глазах Гуннульфа чуть дрогнул. — ...надо будет подумать.

— А чего тут думать? К тебе в гости идут те, кто, если верить слухам, ранили дракона. Хвастаться тем, что у нас под воротами живёт один - не стоит. Не нагружай голову тяжкими думами, Гуннульф. Есть у меня идея одна...

Глава 9

До прибытия драккаров, вид парусов которых радовал всех, кроме Хэльварда, оставалось не более нескольких часов. Морские ветра уже несли вместе с собой отдалённые голоса воронов, приближающихся к Вестфолту.

К всеобщему празднику суеты, в который погрузилась деревня, неосознанно присоединился Хэльвард, решив первым делом навестить дружественные семьи. Беспокойство прохладной тенью легло на сердце старика, спасение от которой он решил искать в картинах семейного спокойствия.

Сван, вместе с Эгилем, встретил Хэльварда с лёгкой, уставшей улыбкой, мокрыми, пропитавшимися потом рубахами и блестящими радостью глазами. Только-только они вернулись с тренировок, после которых хольд получил очередной повод для гордости, и Эгиль обзавёлся очередными синяками, что станут очередным поводом для хвастовства перед сверстниками. В доме хлопотала Астрид, разжигая аппетит как старика, так и всех прочих запахом свежей, только покинувшей жаркие объятья печи, мясной похлёбкой.

Юный Эгиль растирал плечо и так высоко задрал подбородок, будто бы жаждал, чтобы синяк на шее не остался незамеченным. Уже долгое время он тренируется с Сваном, а всё не научился держать щит правильно. Впрочем, имеет ли право Хэльвард судить юношу, что не смог победить в бою опытного хольда? Одному - радость общения с почти сыном, другому - наука и похвала сверстников, которых ждёт пусть и не совсем правдивая, но очень увлекательная история этого синяка.

Отчего то только сейчас старик подметил, как сильно поменялся Эгиль. Не столько окрепшее тело удивляло его, хотя и оно вызывало зависть у сверстников. Заострившийся подбородок, набирающие крепость скулы и уверенный, не ведающей оставшейся позади стеснительности и неуверенности взгляд красноречиво рассказывали историю взросления юноши. Историю того, как с телом закалялся характер.

Хэльвард помнит её отрывки чуть ли не лучше, чем любимые легенды. Как юноша приходил, разрываясь от эмоции и тараторя без умолку до самой ночи, а после просыпался чуть ли не раньше, чем покажется из-за горизонта Соль. Как хвастался, приукрашая порой абсурдными деталями, свои тренировки и победы, как на охоте, так и воинском ремесле. И сейчас, судя по довольному, сияющему гордостью и неподдельной радостью лику, ему есть чем похвастаться.

Пройдя по маленькому дворику, что уже покрылся тёмно-зелёным ковром весенней травы, старик пожал руку Свану и потрепал голову уже заметно подросшего Эгиля. О том, что гости уже приближаются к берегам деревни, Сван уже знал и, к радости старика, строго настрого запретил Эгилю идти к дому ярлов. Нечего юнцу ошиваться без дела в тех местах, где будут отдыхать заслужившие того воины. А чтобы обидно не было юноше, Сван тоже не будет присутствовать на застолье. Пусть не с первого раза, но ему удалось уговорить ярла поставить его на дежурство в деревне.

Впрочем, отсутствие Свана ни разу не освободит Эгиля от домашних забот и тренировок. Уж Астрид, тихо кивающая за плитой, позаботится о том, чтобы и дрова дома появились, и двор убран был. Лишь мелкая тень обиды, природу которой понимали все, мелькнула на лице юноши.

Лик старика тут же посветлел, будто бы груз волнения стал чуточку легче. На лице расцвела пусть и слабая, но всё же улыбка. Отпустив и поклон, и похвалу хозяевам, Хельвард пошёл дальше, разыскивая поворот к дому, в котором, как он думал, должна была находиться Тиаль. Перед прощанием он бросил взгляд на юношу, который всем своим видом показывал, что Хэльварда ждёт весёлый, полный вопросов, вечер после застолья.

Скрипящий смех Сигрды стал зовом, в сторону которого и направился Хэльвард. Не ведающая усталости хозяйка, на пару с Тиаль, уже успела наколоть дров, приготовить поесть, зашить дыры в одежде и по доброму пожурить Тиаль. "Как это она смеет работать быстрее неё?" — шутливо вопрошала она, получая вместо ответа лишь звонкий смех.

Нежданного гостя, которому все даже без приглашения рады видеть, встретили с улыбкой. Сигдра, упёршись руками в бока, а также краснощёкая Тиаль, несмотря на количество уже сделанной работы, выглядели как всегда приветливо, опрятно и без единого намёка на усталость. Отрадно старику было видеть, как девочка похорошела в руках Сигдры.

Изменения в её движениях, взгляде и стати не заметны были разве что слепому. Чуткая и нежная, как пробившийся сквозь толщу снега подснежник, и такая же сильная и волевая. Глаза цвета морской волны будто бы отняли свойства у морей, отчего неаккуратный взгляд мог похитить и разум, и душу смотрящего, обрекая её на вечное рабство её красоты. Светлые волосы мягкими волнами обрамляли приятный на глаз овал лица. Давно уже среди стариков ходят слухи, что молодёжь теряет и голову, и дар речи, стоит только Тиаль показаться в кампании сверстников.

Впрочем, не только чуткость и нежность прячет этот лик и эти тоненькие руки. Хэльвард воочию видел, на что способна та, которую молодежь сравнивает с самыми прекрасными цветами, что известны человеку. И до сих пор узнаёт в ней ту самую напуганную, приходящую домой в слезах от усталости и труда девочку, которой она когда то была. Нынешняя Тиаль способна поднять и нести десяток дров вместе с колуном, которым она их наколола. А разумом она, как и говорила Сигдра, превзошла как сверстников, так и не особо смышлёных взрослых. Именно эта острота разума и понимание ситуации позволили и ей, и Сигдре предвидеть приход Хэльварда.

Известие о маячащих на горизонте парусах чёрного цвета добралось и до них также, как и до всей остальной деревни. Слухи и вести стремящимися птицами разлетелись по всей деревне, не пропустив ни единой пары ушей. Соседский старичок, о любви поговорить которого знала чуть ли не вся деревня, уже получил словесный пинок от хозяйки. Даже такая не любительница слухов и сплетен как Сигдра не смогла пройти мимо подобных новостей.

Сегодняшний день для неё в принципе был полон сюрпризов, одним из которых был и сам гость. Речь шла не столько о его приходе, сколько о том, с какими думами он пришёл. Лёгкая тень неуверенности, которую уже однажды видела Тиаль, не скрылась от юного, но по взрослому пристального взора. Хозяйка не стала юлить и прямо спросила: что беспокоит старика. Хэльвард тоже не стал увиливать от ответа и впервые из уст старика полились не истории и легенды, а та тяжесть и переживания, что окутали сердце.

Сигрда, в привычной для неё манере, скрипуче рассмеявшись, заметила старика, что его переживания напрасны. Ни она, ни Тиаль, на тот приём и так идти не собирались. Девочке там делать нечего, а Сигдра не имеет ни малейшего желания накрывать на стол каким-то воронам, посему на приглашение ярла ответила, что воспитанная ей со всей строгостью дочурка и так со всем справится.

Отблагодарив их и за поддержку, и за беседу, а так же выстояв перед предложением угоститься выпечкой, старик двинулся дальше, в сторону ворот. Вслед ему махала Тиаль в глазах которой пряталась та же тень волнения, что и у старика. Наклонившись, Сигрда притянула в объятья девочку, заверив, что за Хэльварда переживать не стоит. «После застолья снова будет как ни в чём не бывало истории рассказывать. Вот увидишь!», – сказала она девочке, надеясь на то, что эти слова принесут покой и в её сердце.

Махнув рукой стражникам, Хэльвард пошёл вдоль стен деревни, разыскивая взглядом достаточно приметную яму, которую по незнанию можно было спутать с медвежьей берлогой. Деревья вокруг, в так же земля под ногами, была украшена следами массивных когтей. На подходе к яме послышалось знакомое старику шипение.

Заметно подросший дракон поприветствовал друга крайне скромно, всего лишь высунув из своего гнезда покрытую чешуёй морду. На старика уставились два глаза цвета начищенного до блеска золота.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — сказал Хэльвард, аккуратно кладя руку на голову дракона. — Сегодня я с тобой поохотиться не смогу, уж прости. Придётся тебе или до завтра потерпеть, или самому на охоту пойти.

Старик грустно рассмеялся, поглаживая зверя по направлению чешуи и поднимаясь ладонью по направлению костяных наростов, напоминающих бледно-белые рога. Грязно-серая пыль прозрачными облаками вырывалась из норы. Горячие дыхание дракона, отдающее запахом звериной крови, слабым теплом грело пальцы. Он всегда слегка взмахивал крыльями, когда Хэльвард его гладил. Только вот раньше его крыльями разве что траву примять получалось, да снег разгребать.

Словно показывая характер, дракон вскинул голову вверх, направляя взгляд в сторону рассекающий небесное полотно горных вершин.

— Ну не злись на меня. Обещаю, что мы с тобой после поохотимся. Ты только сегодня около деревни не показывайся. Гости не знают, что ты здесь живёшь, оттого и испугаться могут. Потом, если судьба позволит, ты и их увидеть сможешь.

Дождаться реакции дракона Хельварду так и не удалось, да и не нужна она была. У зверя всё расписано на чешуйчатой морде. Уже и не удивляется старик, что дракону присущи обиды, привычки и интересы, которыми он делился с единственными, по настоящему близкими людьми.

Может он и вырос в размахе крыльев и длине когтей, в душе он остался той же маленькой ящерицей. Всё такое же раздутое самомнение и чувство важности, дерзкий нрав и любознательный взгляд. И Хэльварду, пусть он это и не говорил никогда и никому, было в радость смотреть за тем, как этот дракон рос.

Молча развернувшись, он пошёл в сторону ворот, вновь погружаясь в раздумья. Полный грустного золота взгляд зверя ещё несколько минут провожал удаляющуюся спину, прикрытую медвежьей шкурой. И лишь уши старика смогли услышать тоненький, ни на что не похожий низкий рёв, являющийся истинным голосом дракона.

Вернувшись к берегу, Хэльвард устремил взор к горизонту, что окрасился серо-красными цветами слабеющего перед наступлением ночи вечера. Ветер непослушным сорванцом гулял по берегу, схватив за руку солёный морской воздух. Драккары с чёрными, украшенными рисунком вороньей головы, парусами медленно плыли в сторону берега. Отдалённые выкрики и песни воронов отголосками доносились до берегов Вестфолта.

Ярл неподвижно стоял у причала, одетый в расшитую светлую рубаху, материал которой был добыт с берегов Англии, и штаны тёмные из плотной ткани. Ноги Гуннульфа обуты в мягкую кожаную обувь, а на поясе обшитый золотой нитью ремень. Трофейная одежда, сшитая из всего того, что добыли в походах Вестфолцы, подчёркивала и нрав ярла, заслуги его воинов.

Хэльвард же предпочёл не приближаться к тем, кто ходит под чёрными парусами, без веской причины. Раны от прошлой встречи с "воронами" до сих пор кровоточат от болезненных воспоминаний. Однако пути богов неисповедимы, и сегодня, ради блага всех жителей Вестфолта, в может быть и всех викингов, он должен был прийти и сесть за стол вместе с Гуннульфом и воронами. Молодой, не знающий боли обмана, Хэльвард сейчас бы ликовал от радости...

Впрочем, никто не обязывал его встречать их, поэтому Хэльвард принял решение перекинуться словом с Бёрси, лицо которого уже который день омрачено тенью тяжёлых дум.

— Здравствуй, Бёрси, — войдя в дом друида, Хэльвард поклонился хозяину.

Погружённый с головой в несчётное количество исписанных бумаг жрец даже и не заметил, как за скрипели половицы под ногами гостя. Обронив кипу записей, что плавным белым дождём усыпала пол под ногами жреца, Бёрси обернулся к гостю, успокаивая сердце.

— А? — слегка напуганный от неожиданности Бёрси отпустил облегчённый вздох. — А! Это ты, Хэльвард. Проходи, будь... ух, гостем.

Хэльвард тут же подметил тёмные овалы вокруг глаз жреца. Усталый взгляд, бегающий потерянным зайцем по бесчисленным записям в бумагах и рваная речь заставляли не на шутку волноваться за жреца.

— Тебя никак хворь какая доконала? — поинтересовался Хэльвард.

— Скажешь ещё! — возмутился жрец. — С чего вдруг такие вопросы?

— Да вид у тебя больно уставший. Неужто тебя кто беспокоит?

— От тебя ничего не утаишь, — слабо улыбнулся Бёрси, бросая тщетные попытки дотянуться до упавшей бумаги. — Дракон меня беспокоит. Да так сильно, что я ночами спать не могу.

— А что с ним не так? Неужели на людей кидаться стал? — Хэльвард, быстро подняв несколько бумаг, сел на против друида, передавая их.

— Боги, конечно же нет! — отмахнулся жрец. — Скорее наоборот, он стал даже спокойней относиться к прочим жителям деревни. В Тиаль, как по мне, дракон таки вообще души не чает, позволяя ей то, что другие даже не осмелились бы попробовать. Один раз я даже видел, как она верхом на драконе катается, как на лошадке. По началу, признаюсь, мне страшно было за девочку, но опасения мои напрасны были. Одним вечером я даже заметил, что дракончик... Хотя, судя по его размеру, правильнее будет сказать дракон! Так вот, дракон поджёг для Тиаль веточки, дабы та могла согреть руки!

Хэльвард улыбнулся, представляя себе эту картину. Полная радости Тиаль, сидя на шее у дракона, ловит лицом ветер. Смех её эхом разбегается по всему лесу, огибая стволы деревьев и колючие ветки. Дракон скачет по полянам, оставляя на земле следы от когтей и ломая молодые деревца.

— А! Ещё хотел кое-что сказать. Он каждый день смотрит в сторону гор, — вспомнил Бёрси. — Ты понимаешь, что это может значить?

— Что скоро скальды будут слагать легенды о наезднице на драконах. Боги, воистину, ваши пути неисповедимы. А насчёт того, что он в сторону гор смотрит... — Хэльвард задумчиво опустил взгляд, поглаживая бороду. — Я как то не придавал этому значения. Видел я пару раз, что он так делал, да только тогда мне показалось, что он так характер показывает.

— Вовсе нет! — отрезал Бёрси. — Тоже видел, как он характер показывает, будто не дракон, а кот домовитый. То фыркнет, то топнет когтистой лапой, низко шипя. А эти взгляды... Тут другая причина.

— Твоя правда, — кивнул Хэльвард. — Не помнишь ты, как давно он начал так делать?

— С месяц назад я заметил первый такой случай. Взгляд у него такой... грустный что-ли. В такие моменты он словно ребёнок, скучающий по родному дому. Причём иногда его взгляд кажется направлен куда-то дальше гор. А после он, как ни в чём не бывало, продолжает играться, бегать, кушать.

— Всем бы такую жизнь, как у него. Даже и не скажешь, что когда-то он умещался на ладони, — слабо улыбнулся Хэльвард.

— Ещё полгода назад он мог спокойно умещаться у меня на столе. Сейчас же, этот бронзовый ящер своим весом просто продавит мой старый столик, попутно украсив мой деревянный дом уникальным, но, увы, не слишком красивым узором . — Бёрси улыбнулся краями губ. — Чешуя у него стала жёсткая и острая, точно наконечник стрелы. Некое подобие рогов появилось. Не могу точно сказать, для чего ему природа такие способы защиты подарила. Не хватает мне ни знаний, оставленных предшественниками, ни своего собственного ума.

– Ладно, нечего голову забивать вопросами, на которые ты не найдёшь ответы. Сейчас надо думать о гостях, чьи паруса уже на горизонте, — Хэльвард посмотрел в окно, за которым была видна полнящаяся от людей площадь.

– Ты говоришь про воронов? А что тебя в них беспокоит? — Бёрси вгляделся в лицо Хэльварда.

Лишь в этот миг Бёрси наконец увидел всю картину эмоции, что играла на лице Хэльварда. Сокрытое под тысячей и одной причиной, и делом волнение беснующихся зверем поселилось в его сердце. И этот зверь стар настолько, насколько и он.

– Предчувствие у меня не хорошее, — скупо ответил Хэльвард.

— Ответь мне на вопрос: зачем именно ты ко мне пришёл?

Секундное молчание говорило чётче и яснее всякого ответа.

— Не знаю... — скупо ответил Хэльвард.

— Что именно ты не знаешь?

— Не знаю, что делать.

— Как это ты не знаешь, что делать? — слегка удивился Жрец. — Уж не поверю я, что такое говорит тот, кто уже почти год живёт, спит и есть бок о бок с Вестфолцами. Может не тебе стоит за моё состояние волноваться, а мне за твоё? Или мне начать думать, что все твои рассказы о застольях в других деревнях - не более чем выдумка?

— Не предстоящее застолье меня беспокоит. Впрочем, и оно тоже, — опустив взгляд на стол, сказал Хэльвард. — И то, что я сидел за одним столом с ярлами и хольдами - правда, можешь не сомневаться. Только там было всё по другому.

— Переживаешь, что беда может случиться? — Бёрси не сводил взгляд с такого не знакомого Хэльварда.

— Поэтому и пришёл к тебе за советом, — признался Хэльвард. — Не могу себе места найти.

— Твоё место здесь, — Бёрси кивнул в сторону окна. — Рядом с Гуннульфом, детьми и драконом.

Хэльвард не понимал, как реагировать на такие слова. Лишь смотрел в стол, раздумывая над словами жреца. Он сотню раз видел жизнь деревень, но никогда прежде ему не выпадало участи стать частью этой жизни. Принимать участие, помогать и делить все радости и невзгоды плечом к плечу с теми, кому его судьба не безразлична.

Из пучины размышления Хэльварда вырвали радостные крики. Драккары гостей уже успели спустить паруса и убрать вёсла. Воины в чёрных куртках и такого же цвета меховых плащах , в которые вшиты перья воронов, один за другим сходили с драккаров.

Порог дома Бёрси стал местом, с которого старики смотрели на прибывших гостей. Хэльвард уже и забыл, как проходят встречи кланов, впрочем, такое мероприятие отличалось от простого застолья только наличием приветственной части.

Между жителями Вестфолта и прибывшими воронами стоит Гуннульф, лично приветствуя прибывших.

– Приветствую вас, славные сыны Хунина и Мунина! Моё имя Гуннульф, Сын Ско́лора. Благосклонно ли было к вам море? – голос Гуннульфа эхом разносился, казалось, по всему Вестфолту.

Как гордый хозяин он стоял расставив руки в стороны, обводя взглядом пришедших к берегу его деревни гостей.

Из толпы воронов вышел полный, невысокий мужчина с лысой головой и короткой бородой древесного цвета, украшенной металлическими вставками и заплетённой в косичку. Воротник из меха и перьев, от прикосновения солёной воды, потерял былую красоту, повисаая на спине влажной тряпкой. Нелепое зрелище подстать нелепо выглядящему гостю.

– И я тебя приветствую, юный ярл. Моё имя Угги, хёдвик клана ворона. Капризы моря не пугают ни меня, ни моих воинов, – отвечал скрипучим голосом тучный хёдвиг, по вискам которого бежали капли не то пота, не то морской воды. – Путь наш был лёгок настолько, насколько позволило море, небо и боги. Ты, стало быть, уже слышал о нашем подвиге, м?

– Об этом славном событий уже который день говорит вся деревня! — на лице ярда расцвела радостная улыбка. — Клан воронов смог ранить дракона! Воистину, наша встреча – судьбоносное событие! Однако вопросы все оставим на потом. Я посрамлю эти земли, свой народ и себя, если задержу вас на причале её хоть на минуту. Идёмте же в дом ярлов. Вестфолт всегда встречает гостей с распростёртыми объятьями и полным еды столом.

– Верно мыслишь, молодой Гуннульф. — тучный хёдвиг, смахнув со лба капли, быстро закивал. — Пройдем же к столу, да отметим нашу встречу сладким мёдом!

Хэльвард лишь неодобрительно покачал головой, смотря за всем этим со стороны. Подле него стоял Бёрси, который не словом, но взглядом, поддерживал Хэльварда, что удивило. Даже далёкий от военного дела человек понимал, что не такой лик должен иметь воин и хёдвиг. Единственное, что он мог сделать в битве с драконом – пировать после. Складывалось впечатление, что вороны выбрали его только потому, что остальные отказались.

Гуннульф, завидев стариков, жестом позвал их идти вместе со всеми. Бёрси пошёл первым, а Хэльвард, бросив взгляд в сторону прибывших драккаров, неторопливо проследовал за ним.

Старый викинг поравнялся с жрецом, прячась в размышлениях от хвалебных речей Гуннульфа и воцарившейся какофонии голосов и смеха. Идущие в перемешку с местными вороны быстро обретали и друзей, и рассказчиков, которым только за радость вместе с ярлом похвалить свою деревню. Хэльварда тоже не миновала учесть почувствовать на плече вес "дружеской" руки одного из воронов, однако знакомству их помешал Бёрси, попросивший гостя не отвлекаться на стариков. На счастье ворона и всех присутствующих, жрец вовремя увидел, как Хэльвард взялся за рукоять топорика, пара которых всегда была у него на поясе.

Для такого празднества в дом ярла специально внесли несколько красивых больших столов, покрытых красивейшими скатертями. Чего на этих столах не было: тарелки каши с разным наполнением, начиная от орехов, заканчивая виноградом и сухофруктами, нарезки из мяса, подносы с ароматным, только-только сваренным картофелем и резные стаканы с утолщённым днищем, в которых так сладко плещется ожидающий гостей мёд.

Нельзя было не отметить сам дом ярла, в котором Хэльварду довелось побывать лишь пару раз. Чаще всего это место пустует, либо в нём хозяйничает молодая супруга Гуннулльфа. Сильная телом и прекрасная лицом дочь Сигдры начала готовить и дом, и столы в ту же секунду, когда узнала о прибытии гостей. Учитывая нрав ярла, не удивительно, что в жёны он взял себе деву-воительницу. С виду и не скажешь, но эти тонкие пальчики способны держать в руках и детей, и клинок. Родовая сталь нрава и тела читалась в стане и движениях, начиная от плавного поклона и заканчивая пронзающим взглядом. Именно такая девушка способна без устали поддерживать порядок и чистоту в таком большом доме. Благодаря ней на стенах висели щиты из разных походов, на которых не было ни единой пылинки. Деревянные полы блестели, а над столом поднималось еле заметное облако ароматного пара, вдохнув которое аппетит разыграется даже у мёртвого. Воистину, Гуннульфу судьба позволила стать мужем самой чудесной женщины в Вестфолте.

Хэльвард зашёл в дом последним, пропуская вперед вяло плетущегося жреца. Поклонившись стоявшей на входе супруге Гуннульфа, чей внешний вид и милая, по девичьи прекрасная улыбка заставила щёки старика окрасится еле заметным румянцем, он сел почти с самого краю стола, как подобает дрёнгу.

Как только сел последний гость, хозяйка закрыла входные двери, знаменуя начало застолья.

Тихий гул разговоров прекратился в тот миг, когда со своего стула, размер и украшающие рисунки которого позволяли приравнять его к трону, поднялся Гуннульф. Окинув взглядом гостей, он поднял стакан и, увидев реакцию остальных, жестом остановил их.

– Прежде чем мы приступим к пиршеству, поведайте мне, не случалось ли вам встречаться с представителями других кланов? – поинтересовался сидящий во главе стола Гуннульф. – Гонцы уже как год уходят из моей деревни с чёткой целью найти другие, ещё не познавшие драконью ярость деревни.

– Ярл… – громко глотнув сладким мёдом из деревянного стакана, Угги тяжело выдохнул. – Нет больше нужды мучить ноги своих гонцов, ведь деревень других и не осталось совсем. Летучие твари, Хель их дери, сожгли почти все известные деревни. Даже дом воронов пострадал от их пламени.

Недобрый, полный проклятий и сожалений гул вновь наполнил дом ярлов. Угги, сухо смеясь, несколько раз стукнул стаканом, призывая всех к тишине.

— Однако не всё так плохо, как казалось бы. Эта летающая тварь допустила ошибку, сунувшись к воронам! Мои люди не спали. Готовились днями и ночами, ведь знали, хе-хе, знали, что рано или поздно твари прилетят в вороний дом. И вся эта подготовка не прошла даром. Мы встретили врага так, как подобает викингам! Встретили сталью! Именно по этому я, хёдвиг Угги, был послан нашим славным ярлом сюда, на встречу с тобой. Сердце моё горюет, что наш ярл вынужден был остаться в деревне, если чудом уцелевший дракон опять решит вернуться к нам.

– Уцелевший дракон? – удивлённо переспросил Гуннульф. – Но... До меня доносились слухи о том, что вы ранили дракона! Боги, да все торговцы, что смогли до нас добраться, наперебой говорили о том, что клан ворона ранил дракона! Мы уж было подумали, что раз вы пусти зверю кровь, то и смогли убить его!

– Это так, молодой Гуннульф. Наш клан действительно его ранил, — на секунду Угги виновато опустил глаза. – Но, Хель его дери, убить тварь мы так и не смогли. Убежала.

Вновь гул, сплетённый из вопросов и тихих молитв, наполнил дом ярлов. Хэльвард с Бёрси не поддавались соблазну обсудить и друг с другом, и с прочими, услышанные слова. Тучный хёдвиг неспешно поднялся из-за стола, пузом цепляя края тарелки с мясными дольками, и, подняв раскрытую ладонь, попросил тишины.

— Я поведаю вам о том вечере точнее, чем слухи торговцев. Тогда две твари цвета бронзы посягнулись на дом воронов. Рухнув на наши дома, они принялись потрошить их, словно ястребы тушу зайца. Мои воины бросились в бой, пытаясь прорубить, проколоть и пронзить чешую зверя. Но всё было напрасно. Ни один из ударов не смог пробить чешую зверя. Драконы продолжали крушить и разрывать дома, скот и людей, оставляя позади себя огонь и смерть. Благо, в тот ужасный вечер, сам О́дин направил мой взгляд на баллисту, привезённую из походов в Англию. Я вложил в неё болт и, вместе с моими воинами, натянул плечи так сильно, как только мог. Баллиста выстрелила, а зверь принялся реветь от боли, – Угги принялся вытирать вспотевший лоб лоб рукавом, после чего испил мёда. – Крик раненной твари до сих пор отдаётся эхом в ушах. Из раны зверя хлынула кипящая, вонючая кровь. Второго выстрела мы сделать уже не смогли, ибо раненая тварь спешно бежала прочь, как и её трусливый сородич. Испугались, хе-хе. Почуяли холодное дыхание смерти на своих чешуйчатых шеях.

– Баллиста… – звучно хлопнув себя ладонью по лбу, выдохнул Гуннульф. – значит, вот способ их победить! Отчего мы сами не догадались?

Хэльвард лишь тихо отхлебнул мёда, обдумывая рассказанную Угги историю. Баллиста - оружие осады, созданное теми, кому не в милость видеть крепостные стены целыми. Использовать её для чего-то кроме уничтожения крепостей – или же глупость, или же крайняя мера. Оттого Хэльвард и не в силах точно сказать, является ли история выдумкой, или нет.

Проведённое вместе с бронзовым законом время показало, что его чешуя сродни камню, отчего и пробить её человеку, каким бы сильным тот не был, не получится. Дитя огнедышащих ящериц по молодости не понимало, насколько длинный у него хвост, и большой размах крыльев. Для него застрять в складках камней, а после разорвать эти камни ударом хвоста – всё равно что человеку выпить стакан воды. А уж в порывах юношеского азарта бронзовый дракон так и вовсе видел противника в скалах, вековых деревьях и редких медведях с волками, что хозяйничали в этом лесу. И ни разу ни Хэльвард, ни кто другой, не видел на нём ни единой раны.

Впрочем, человек не раз доказал, что даже каменные стены можно сломать. Выпущенный из баллисты болт – страшная сила, перед которой падали самые высокие и крепкие стены. Если такой попадёт между чешуйками – вполне может ранить даже дракона.

Однако кое-что всё равно не давало покоя Хэльварду, отчего тот, сделав ещё один глоток меда для храбрости, обратился к Угги:

– Позвольте мне, старому викингу, поинтересоваться, – Хэльвард медленно поднялся из-за стола, кланяясь всем присутствующим, как и подобает уважающему себя гостю.

Быть целью сотен глаз не было для Хэльварда в новинку, оттого просьба его была по торжественному вежливая. Не было в лице и глазах старика ни волнения, ни страха. Дождавшись одобрительного кивка Гуннульфа, старый викинг продолжил говорить.

– Рассказанная вами история, воистину, потрясает. Только вот старику дурному, вроде меня, не понятно, как вы так высоко подняли баллисту? Лично я, да и многие здесь собравшиеся слышали, что драконы – словно огненный смерч. Прилетают, низвергают огонь и раздувают его огромными крыльями. Неужто судьба вам улыбнулась, и дракон был достаточно низко?

Угги в туже секунду перестал жевать ломтик мяса, одаривая старика полным негодования взглядом. Лёгкий ветерок волнения, выражающийся в неуверенных взглядах и красноречивом молчании гостей, пробежался по шеям воронов.

– Для начала, – язвительным тоном, спешно проглотив кусочек вяленного мяса, начал говорить Угги. – Изволь представиться и сказать нам, откуда ты?

– Прошу меня простить, сыны Хунина и Мунина. Моё имя Хэльвард, — викинг положил руку на грудь и слегка поклонился. — Волею и добротой ярла Гуннульфа, я удостоен чести быть дрёнгом и восседать вместе с вами за этим столом. Родом я из деревни, которая умерла уже как двадцать пять лет.

– Старый дрёнг? – Угги рассмеялся, после чего похлопал по плечу сидящего рядом с ним ворона, ища в глазах и неловком смехе того поддержки. – Право, не думал, что за столом ярла нас ждут подобные развлечения. Очень хорошо, Хэльвард. Я скажу тебе, как я направил баллисту. Дракон в тот момент сел на крышу одного из домов. Близко к земле, понимаешь? Баллиста, в опытных руках, может пробить стену на высоте с десятки метров. Уж в огромного дракона, что был как раз метрах в тридцати от неё, попасть было не трудно.

– Вот оно что... Услышал я тебя, хёдвиг Угги, и прощения прошу, за глупые вопросы, — кивнул Хэльвард в знак благодарности. — Расскажи нам, если на то есть твоя воля, как выглядели те драконы?

– Две огромные твари с кожей, что по цвету была похожа на медь. Большие крылья, как у летучих мышей, а головы усеяны костяными шипами. На момент их прибытия вечер вступал в силу, так что мы и не сразу разглядели, что это не те чёрные драконы, что нападали на прочие деревни. Эти были больше и злее, и чешуя у них точно наконечник стрелы. Мои воины не дадут соврать, – Угги ладонью показал на своих воинов, что как то неуверенно кивали.

«Описание Угги очень напоминает бронзового дракона, что спит под стенами Вестфолта», – подумал Хэльвард, не спеша садиться. Впрочем, веры в то, что Угги и его люди действительно дали бой дракону, не появилось даже после его ответов. Переглядывания воронов, словно те задумали заговор, немыми свидетелями подтверждали предположения Хэльварда. Плохо то, что прочим слушающим выдумки Угги казались правдивы.

– И последний вопрос, если ты разрешишь мне, хедвиг Угги. Сколько дней назад произошло настолько знаковое событие?

– Три недели прошло с того славного дня, хе-хе. Ровно три недели мы пировали и радовались, ведь с того момента ни одна летучая тварь не смела соваться в наши владения! Дом, облитый кровью дракона, стал символом нашей победы! Неужели до тебя вести не доходили? Или ярл Гуннульф соврал, что все уже слышали о нашем подвиге? Мне казалось, что торговцы всех возрастов должны были говорить только об этом.

– Нет, что ты – почтительным тоном, сказал Хэльвард. – Просто память меня уже подводит…

Присаживаясь на своё место, Хэльвард бросил все силы на то, чтобы не потянуться к топорам. Вены на висках набухли, а глаза расширились от закипающей в жилах крови. Заметивший это Бёрси вовремя воззвал к благоразумию старика, тихо уговаривая не становиться врагом для всех, кому он стал другом и соседом.

Поднявшийся со своего места ярл Гуннульф, по дружеский похлопав по плечу хёдвига и сохраняя на лице улыбку, встал из за стола и направился к Хэльварду. Подойдя к нему, он дёрнул его за плечо и, дружелюбно улыбаясь, процедил сквозь зубы.

– Чего ты добиваешься, старый дурак? Знай, что ни я, ни мои гости не будут терпеть твои выходки! – ярл чуть ли не шипел от злобы. — Не вынуждай меня выгонять тебя из моего дома!

– Я всё это время наблюдал за горизонтом, – успокоив ярость в сердце, спокойно ответил Хэльвард. – Он говорит, что в его округе не появлялось ни одной чёрной твари. Может это и так, но дымных столбов становилось всё больше. Помнишь ли ты, где находится дом воронов? А сколько кланов рядом с ним? А я помню. Если встать на берег и посмотреть на восток - как раз будешь смотреть на горы позади вороньего дома. Если память мне не изменяет, то рядом должно быть минимум несколько деревень. Каждые два дня новый черный столб поднимался над горизонтом, причём не только на востоке.

Улыбка на лице ярла еле заметно дрогнула. На выкрики о новом тосте он рефлекторно прислонял стакан ко рту, проглатывая с мёдом слова Хэльварда. Не легче ему становилось от того, что на каждое слово Хэльварда кивал Бёрси.

– Сколько ты уже ждёшь гонцов? Полгода? И за это время ни один так и не вернулся. Я взываю к твоему благоразумию ярл. Прислушайся к моим словам! Они – не те, за кого себя выдают! Они говорят о бронзовых драконах. Таких же, каких я и дети видели над Сквальдром. А все торговцы, и прочие кланы, твердили исключительно о чёрных драконах!

Ярл бросил взгляд на Бёрси, надеясь на то, что жрец опровергнет слова старика, но тот, лишь закрыв глаза, пару раз кивнул. Сделав ещё пару глотков и украсив лицо такой же гостеприимной улыбкой, с которой встречал воронов, ярл похлопал старика по плечу.

– Не мучай вопросами наших гостей, – нарочито громко сказал Ярл, после чего шепнул. – Мне трудно тебе верить… и не верить не могу. Неужто беда близко?

– Беда уже у нас на пороге, осталось лишь ждать, пока она покажет своё мерзкое лицо, — Хэльвард за пару глотков опустошил стакан, звучно стукнув им по столу. — Я уже один раз потерял всю свою родню из-за обманщиков, и не собираюсь допустить, чтобы это повторилось! Вот увидишь, ярл, я покажу, что они - всего лишь кучка лжецов, что любят рассказывать небылицы.

Ярл кивнул, возвращаясь к своему месту. С его уст сорвался очередной тост, и глухая дробь деревянных стаканов смешалась с довольными выкриками и полными радости словами.

Глава 10

Вернувшись на своё место, Гуннульф, вновь сияя гостеприимной улыбкой, принялся слушать, радоваться и хвалить, будто и не было секунду назад никакого разговора. Его уши тут же нагрузил Угги, осыпая уже не совсем трезво мыслящее сознание потоком из вопросов и рассказов, все из которых заканчивались просьбой вновь поднять наполненный мёдом стакан.

И на почти каждый тост Хэльвард почтительно кивал ярлу воинам и гостям, опустошая и свой стакан. Только вот четвёртый стакан отдался горечью в сердце. Несколько капель буро-золотого напитка покатились по бороде, украшая и её, и губы блеском. Еле заметная улыбка боли, смешанной с радостью, появилась на его морщинистом лице. Такой сладкий напиток нельзя пить с тяжёлой от дум головой, однако пути богов неисповедимы.

Отрадно, что достойные воины получают право насладиться столь прекрасным мёдом. Досадно, что не все сидящие здесь заслужили право считаться достойными.

За улыбчивой маской спокойствия пряталась буря, что царила в душе Хэльварда. Пелена негодования и презрения застрелила и мысли, и взор, отчего вид пирующих рядом с воронами друзей обдавал сердце жгучим жаром ненависти.

Собственное бессилие стало хворостом, что сознание подкидывало в разгорающейся в сердце костёр. Личина врага размыта сладкими речами и лестью, через которые не переступить одним лишь громким словом или метким заявлением. Воины Гуннульфа, взяв пример с ярла, радовались присутствию тех, кто выдаёт себя за драконоборцев. Уж слишком они устали бояться, отчего готовы верить даже им. Даже те, кто ярче всего спорил с Хэльвардом над правдоподобностью той или иной истории, сейчас сидели за этим столом, радуясь лживым гостям без лишних раздумий.

В сознании всплыли всё ещё отдающие теплом образы его деревни, точнее то, какой она была когда-то. Такие же застолья проводились чуть ли не каждый месяц, ведь воины Скегфохта не знали поражений ни в охоте, ни в ратном деле. Каждый успех одного воина, или же всей деревни, сопровождался звонким смехом и реками сладкого мёда. Громкий пир, схожий с тем, в котором сейчас участвовал Хэльвард, был частым событием во времена его юности.

Но всякий раз тепло образов превращается в нестерпимый жар боли, словно царящая в воспоминаниях благодать и мир приносятся в жертву на ритуальный костёр. Лица друзей и родных пропадают в пламени, становясь дымом и стекающими по черепам реками бесформенной кожи. Кривые ухмылки улюлюкающих лжецов, срывающих с трупов тех, кого они ещё вас назад называли друзьями, амулеты, а из сомкнувшихся в мёртвой хватке рук - золото и оружие. Сознание поднимает из своих глубин запах гари и смрад пропитавшейся кровью земли, отчего Хэльварду приходится вновь закрыть глаза и пригубить мёда.

Угги становился всё напористее в тостах, раз за разом подливая мёд в стакан Гуннульфа. Уже не требовалось слов или похвал, чтобы вновь поднять стаканы вверх и опустошить их. Прочие, более молодые воины, также стали смелее в жестах, словах и улыбках. Смех всё раскатистее, произношение хуже, а смысл становился несущественной деталью во всех разговорах. Медленно, но верно, дружина Гуннульфа становилась всё меньше похожа на воинов, отдаваясь в сладкие, пьянящие объятья праздника и телом, и разумом.

Единственным, кто сохранял как трезвость ума, так и ясность речи, оставался Гуннульф, примеру которого последовали с десяток верных, прошедших с десяток битв, воинов. Однако краснота на его щеках красноречиво говорила окружающим о том, что скоро и тот не сможет крепко стоять на ногах и держать в руках меч.

Хэльвард же с надеждой смотрел на жреца, который, потупив взгляд, смотрел на остатки вина на дне своего стакана. Лёгкая краснота на щеках, аналогичная той, что также украшала лицо Хэльварда, красноречивее слов говорила о состоянии жреца. В такие моменты от него не стоит ожидать ни прозрения, ни мудрости, уж кому как ни Хэльварду это знать.

Будто снова повторяется история, причём одна из тех, что пеплом что несмываемым пеплом осела в сердце. Снова пир, размаху которого могут позавидовать даже боги. Снова пьянство, да ещё какое… И снова смерть, ожидающая возможности усесться за стол, объявив праздник, которому будет рада только она.

Звуки вокруг незаметно перестали восприниматься Хэльвардом, погрузившегося в глубины чертогов разума. В те самые недра, где стены сделаны из толстого, векового кирпича, а ставшие постояльцами гости, что обычно тихо существовали, лишь изредка показывая свои лица, были шумны как никогда. Каждый из них твердил об одном: скоро колесо судьбы совершит оборот, и старику вновь придётся пережить то, что он пережил однажды.

"Разве теперь всё по другому?" — вопрошал викинг в пустоту, ища ответы в проглядывающемся сквозь мёд дне стакана. Даже в те времена, когда ему доводилось пить с конунгами, Хэльвард выступал в роли певчей птицы, развлекающей людей байками и легендами, суть и посыл которых понимали единицы. На месте Хэльварда мог сидеть любой другой скальд, или просто старик с подвешенным языком, и никто не заметил бы подмены.

Сейчас же было и того хуже и грустнее. Он сейчас лишь ещё одна глотка, опустошающая запасы Гуннульфа. Ещё один рот, поедающий мясо, собранное охотниками деревни.

Музыка застолья казалась чем-то далёким и не важным, отчего Хэльвард даже и не слышал очередные тосты. До его ушей не доносились радостные выкрики окунувшихся с головой в праздник воинов, дробь деревянных стаканов и радостный смех.

В душе гнев мешался с горем, ведь враг в досягаемости топора, но вне досягаемости умов друзей. Старик будто вновь вернулся во времена своей молодости, смотря на своё отражение в жидком, пахнущем солодом зеркале. Там он ещё не обзавёлся бородой и седыми волосами, а взгляд не ведает горя, что притаилось на жизненном пути. Там он, как и здесь и сейчас, опять ничего не может изменить...

"Опять...", — тихо сказал Хэльвард, осушив очередной стакан. Его слова, как и прежде, ни кем не были услышаны.

Где-то сбоку первый воин Вестфолта споткнулся, выходя из-за стола. На лице того красовалась до ужаса глупая улыбка пьяницы, а на плече лежала "дружеская" рука ворона, следом за которой сразу же последовало предложение вновь наполнить стакан за то, чтобы всегда подниматься после падения. Хэльварду оставалось только слушать и ждать, когда в руках вилка и нож сменятся кинжалом и мечом. Разговоры растеряли последние крохи осмысленной речи, превращаясь в череду из мычания, радостного завывания и смеха. Однако на какого бы ворона старик не посмотрел - не замечал он присущей пьяному радости. Видел только фальшивую.

Старик попытался подтянуться к еде, но всякий раз рука разрывала кусочек мяса на ароматно пахнущие лоскуты. На деревянном стакане, украшенном резными рисунками, уже проступили трещины, отчего Хэльвард и его отложил в сторону. Дым от пылающего кровавым огнём ярости сердца добрался до разума, окутывая его алой дымкой. Руки легли на рукоятки топоров, а тяжёлое дыхание стало похоже на тихое рычание.

"Я со стаканом в руках - точно Инвольд со щитом! И спать под солнцем могу, и море по дну перейду!" — посмеявшись от души, выкрикнул тот самый упавший из-за стола викинг. Его тут же звонким смехом и словами одобрения поддержали остальные Вестфолцы.

— Вот чудаки, — покачав головой, сказал Бёрси, улыбаясь краями губ. — Слышал это? Ванги голосит громче петухов по утру! Да не просто так голосит. Вспомнил твою...

Подвернувшийся в сторону Хэльварда Бёрси поначалу и не узнал старика, что сидит рядом с ним. Будто бы по левую сторону от него сидел зверь, что в первый раз ощутил ласку. Гнев на лице обрёл черты удивления, а губы слегка дрожали, не зная, то ли скалится, то ли улыбаться.

"А после - хоть гора, хоть трава!" — тихо вторил заваливающемуся на своё место Ванги Хэльвард, после чего улыбнулся краями губ. Это был кусочек одной из сотен историй, рассказанных стариком за то время, что тот скитался по улицам Вестфолта. Хэльвард узнал её по первому слову и тому, как именно Ванги его произнёс, но сильнее удивляло не это. Кусочек рассказанной Хэльвардом истории произнёс тот, кто в деревне славился самым не многословным викингом.

Прокатившаяся волна смеха и брошенные в сторону тихо сидящего с краю стола Хэльварда добрые взгляды воинов Гуннульфа заставили улыбку на лице старика стать шире. Тот даже кивнул посмотревшим пару раз и отмахнулся благодарно, пусть даже и не совсем понял, что они говорили. А в душе, впервые за время этого застолья, стало тепло.

Вороны, глаза которых округлились от удивления, тут же начали улыбчиво выпытывать у хозяев причину смеха и радости. Однако понять, кто такой Холирунхар, они так и не смогли, ведь стоило только этому слову сорваться с уст Вестфолца, славные воины начали наперебой вспоминать отрывки из историй.

Даже ярл подтвердил, что эту историю он часто вспоминает и каждый раз смеётся. Бёрси же только оставалось виновато прятать улыбку и глаза.

"А моей любимой была про спящего великана!" - поднялся Гуннульф, громким голосом перекрикивая всех сидящих. Ему возразил сидящий через двоих Альвек, заявляя, что легенда о трёх девах из под чёрной горы ему запомнилась лучше. "Три девицы, кожа - мел, идти за зла́том, если смел" - пропел он начало истории, отчего двое сидящих рядом с ним воинов тяжело выдохнули и поспешили налить себе ещё меда.

Один отрывок неизменно шёл за другим, отчего расспросы воронов утопали в потоке слов, так и не получив достойного ответа. Да и ожидать его гостям не стоило, ибо в душе каждого образ Хэльварда складывался не из черт, а из слов и деяний. Для одних он - бесконечный добряк с бородой, что достаёт чуть ли не до колен. Другие же видели в нём матёрого путешественника, ноги которого истоптали чуть ли не пол света. Сурового, но справедливого, не смотря ни на что. Одним он друг, советчик и свояк. Другим - брат по оружию, охоте и труду. От такого изобилия образов у воронов голова кругом пошла, отчего они и перестали спрашивать за Холирунхара. Но не перестали слушать отрывки историй, поток которых не прекращался.

"Пьёшь мёд так, словно в стакане океан", — выкрикнул смеясь воин Гуннульфа, смотря на то, как медленно пьёт сидящий рядом с ним ворон. Ещё одна история всплыла как в разговоре воинов с гостями, так и в сознании Хэльварда, отчего на его лице расцвела слабая, словно только-только пробившийся из под толщи снега первый цветок весны, улыбка. Чертоги памяти уже и не помнят деталей знакомства с этой историей. Зато её содержание, а также стол, стены и люди, услышавшие её впервые из уст старика, запомнились до мельчайших деталей.

Тогда Хэльвард у самого окна сидел, обращая взор на семь не сводящих с него взгляда пар глаз. Скромное жилище, деревянный столик, украшенный трудами юных викингов, да пару деревянных игрушек в углу - вот и всё убранство Трое детишек, одним из которых был соседский юноша, и четверо взрослых с нетерпением вкушали каждое слово Хэльварда, который жестами в воздухе и словами обрисовывал волшебные леса, трапезный залы и лица великанов. Погладив бороду и набрав по больше воздуха в грудь, Хэльвард, говоря от лица бога-громовержца, указывал на бесконечную даль вечернего неба. "Давно я подвигов не совершал. В Ётунхейм надо идти", — придав своему голосу глубины и громкости, подобающей богу Тору, сказал Хэльвард. А дети, глаза которых в миг загорелись интересом, тут же представили себе и бесконечно прекрасные залы Асгарда и бородатого бога-громовержца, и волшебный молот на его поясе.

И начал Хэльвард рассказывать о том, что бог Тор, взяв с собой сына великана Локи, отправился в страну великанов Ётунхейм, желая помериться с ними силами.

И чего-только с Тором не приключилось. Детей крестьянских — мальчика Тьяльфи и девочку Рёксву — в услужение себе взял, и ночевал в перчатке великана. Повстречал и владельца той перчатки — великана Скрюмира, чей храп в ночи звучал громче грома. Этого же великана Тор убить попытался, да только ни поранить великана, ни котомку со съестным открыть не получилось у бога-громовержца.

А уж в Уртгарде и ждало Тора и его спутников ждало то, ради чего это путешествие и задумывалось. Не желали ни великаны, не их король выказывать уважения богу, ведь в их краях уважение и почёт надо заслужить. Предложил Уртгард-Локи, король Уртгарда состязаться с великанами, чтобы делом показать свою силу.

Но ни в одном испытании ни Тор, ни Локи, ни даже Тьяльфи, выиграть не смогли. Не смог самый быстрый едок Локи съесть больше и быстрее, чем великан Логи, в недрах глотки которого пропали не только угощения, но и тарелки с костями. Не смог Тьяльфи, величайший себя самым быстрым в Мидгарде, обогнать молодого великана Хуги, что бежал быстрее даже света Соля. А уж Тор сразу в нескольких состязаниях проиграл. И рог с вином осушить в одно мгновение не смог, и огромную кошку поднять ему не удалось, лишь только переднюю левую лапу, и даже старую нянюшку Элли перебороть не смог.

А после что юнцам, что взрослым, Хэльвард, с довольной, хитрой ухмылкой, задал вопрос: почему боги не смогли пойти ни одно испытание? Старик складывал руки на груди и замолкал, давая волю слушателям рассуждать, гадать и предполагать. И лишь через время, когда жажда узнать ответ становилась нестерпимой, а рассуждения угасли, Хэльвард дал ответ.

"Даже бога можно перехитрить", — отвечал Хэльвард, тихо смеясь. Тьяльфи был быстрее всех в Мидгарде, но обогнать мысль, что волею великанов обрела лик Хуги, не под силу даже ему. И Локи, будь хоть трижды величайшим едаком Асгарда, не сможет есть быстрее и больше огня, что сокрыт был под личиной великана Логи. Рог Тора одним концом уходил в море, а выпить море не под силу даже богу. Кот, которого Тор не смог поднять, был на самом деле великим змеем Ёгмургандом, а старуха Элли - самой старостью.

Остаток того вечера старшие смеялись с недальновидности друг друга, а юнцы облепили Хэльварда со всех сторон, осыпая его старую седую голову дождём из вопросов и просьб рассказать ещё что-нибудь. Уж больно нравилось им, как из уст старика рождаются не столько слова, сколько прекрасные, звучащие журчанием горных рек и поющие голосами птиц и зверей, образы краёв, в которых не ступала нога человека.

На смену детскому смеху пришёл хохот воинов, вернувший Хэльварда из пучин воспоминаний. Гости из глубин чертогов сознания затихли и на смену их голосам пришёл смех как друзей, так и тех, кто друзьями притворяется. Губы старика беззвучно двигались, а глаза продолжали смотреть вглубь полупустой кружки. Жрец, не отрывая от Хэльварда взгляда, легонько тряс его по плечу.

— Хэльвард, что с тобой? — его голос полнился волнением. — Ну, ответь же мне.

— Перехитрить... — выдохнул тихо Хэльвард и обратил взор на то, что было позади Бёрси.

Жрецу оставалось только тщетно осыпать Хэльварда вопросами, вглядываясь в поменявшееся выражение лица. Жажда броситься с топорами на воронов отступила но не ушла полностью. На её место пришла хитрость, отчего прежде укрытый пеленой гнева взгляд смягчился. Впервые, за всё время их знакомства, жрецу не была ясна причина той улыбки, что появилась на лице Хэльварда. Ровно также не была понятна и причина его смеха.

Раскатистыми волнами хохот Хэльварда разорвал пелену голосов, повисшую в доме ярлов. Лишь стук опускающихся на стол стаканов осмеливался звучать в этот миг. Десятки глаз направили взгляды на старого дрёнга, медленно поднимающегося из-за стола. На его морщинистом лице светилась такая же доброжелательная улыбка, как и у Гуннульфа, а руки придерживали раздувающийся от смеха живот. Повернувшись в сторону ярла и хёдвига, Хэльвард заговорил:

– Славные мужи. Дети двух народов. Не знаю я таких слов, способных выразить то, насколько я рад сейчас сидеть с вами. Насколько радостно делить эту еду и мёд. Потому, раз словами я радость выразить не могу, хочу помочь сделать этот вечер ещё лучше, – Хэльвард окинул взглядом окружающих его людей, которые слушали его с интересом. – В моей деревне есть развлечение, без которого не обходится не одно застолье. Если на то даст добро ярл.

– Я даю добро! – последнее слово краснощёкий Гуннульф чуть ли не выкрикнул, а следующие слова лились из его уст бесконтрольным потоком звука, от которого стыдливо закатила глаза супруга ярла. – Пускай старик из далёкой деревни покажет нам, как в его краях принято развлекаться!

– Благодарю тебя, ярл Гуннульф. — Хэльвард почтительно склонил голову. — Корни этой игры тянутся из старой, как мир, истории о воине, что броском топора убил идущего с моря одноглазого великана, что опустить сушу под воду. Воин взял секиру и бросил её, попав прямо в глаз великану. Дабы не забывать подвиг этот, в моей деревне, на каждое застолье, ставилась мишень и брали дюжину топоров. Двое воинов по очереди бросают топоры, и тот, чей бросок оказался лучше, наливает проигравшему стакан вина из бочонка. Игра ведётся до тех пор, пока либо бочонок не опустеет, либо один из игроков не упадёт. Наша деревня таким образом и дань памяти воздаёт, и показывает, что если великанов родич придёт - найдёт здесь лишь смерть.

– В чём же сложность игры? Метать топор может каждый дурак! – скалясь язвительной, жёлтой улыбкой, сказал Угги. — Любой викинг с малых лет это умеет!

– В том, что каждый раз мы будем отходить на два шага от мишени. Победитель тот, кто больше раз попал, и, соответственно, выпил меньше вина. Если ли желание у вас, хёдвиг Угги, попробовать свои силы против меня? Понимаю, что я не выгляжу как достойный противник…

Редкие разговоры начали просачиваться в тишину ожидания, повисшую в миг раздумья хёдвига. На доброжелательно улыбающегося Хэльварда с интересом смотрели всё собравшиеся за столом воины, не смея и не желая прерывать назревающей веселье.

Единственным кто смотрел чуть дальше этой улыбки - был Бёрси, за всё это время опустошивший всего два стакана вина. Хвала богам, что в его глазах ещё не двоится, отчего ему удалось рассмотреть и хитрый, еле заметный прищур глаз, и на первый взгляд кажущуюся доброй улыбку. Живу жреца не было предела, ибо таким он его не видел ни разу. Хэльвард не отрываясь смотрел на Угги, словно лис, смотрящий на добычу.

– Ну, что же ты принижаешь себя, старый дрёнг, – Угги, разорвав тишину скрипучим голосом, неуверенно, придерживаясь за края стола, поднялся. – Я и сам, как видишь, не в самой лучшей форме, так что будем с тобой на равных. Я, хёдвиг Угги, с удовольствием принимаю твой вызов!

Воины одни за другим оживились, разрывая тишину довольными возгласами.

– Тогда решено! Идём на улицу и посмотрим, кто победит в этом состязании! – огласил ярл Гуннульф, после чего приказал рыжеволосому молодому викингу, что сторожил вход в дом ярлов, принести деревянную мишень.

К удивлению несущих службу воинов гости неуверенным шагом, не спеша начали выходить из дома ярлов, оживлённо обсуждая предстоящую игру и игроков. Вперед них выбежал молодой викинг, скрываясь в первом переулке. Через две минуты, ровно в тот миг, когда каждый определил для себя победителя, он вернулся, волоча в одной руке круглую деревянную мишень, роль которой выполняла деревянная доска с нарисованными кругами в центре, и окольцованный бочонок, что высотой доставал до колена.

Хэльвард вышел чуть ли не после всех, вдыхая прохладный вечерний воздух. По обе стороны от него вновь вперемешку стояли и вороны, и воины Гуннульфа, скрашивая ожидание непринуждёнными разговорами. Среди мирно беседующих было подозрительно мало воронов, да и былой азарт, что царил в их глазах и речах за столом, тоже куда-то исчез.

Когда перед домо ярла появились и мишень, и бочонок вина с топориками, ярл огласил о начале игры. По одну сторону площади стояли преимущественно воины Гуннульфа, поддерживая Хэльварда. На другой выстроились чёрной стеной вороны, скандируя имя своего хёдвига, которому плохо удавалось скрыть волнение. Угги постоянно утирает потеющиц лоб и мечет в сторону своих воинов странные взгляды. Улыбка на лице заметно дрожит, а взгляд бегает, как у загнанной в угол мыши.

Бёрси вышел в тот момент, когда ярл объявил начало игры. Пробравшись через толпу, не переставал смотреть на спокойно стоящего Хэльварда, что метал в хёдвига подозрительные взгляды. Даже Бёрси стал замечать, что поведение как его, так и прочих гостей, уж слишком странное, однако прерывать игру и портить праздник не решился.

Тучный, словно раскормленный кот, Угги, каждый выдох которого сопровождался лёгким свистом, бросал топоры так, словно в первый раз в жизни держит оружие. Всякий замах грозился или поранить рядом стоящих воинов, не важно чьих, или зацепить самого хёдвига. Несчастный рыжеволосый юнец под конец бочки уже проклинал всё на свете, ибо бегать за улетающими в недра улиц Вестфолта топорами ему пришлось не один десяток раз. Лишь два раза вороны взрывались криками радости, ведь именно столько раз Угги попал в мишень топором.

В противовес хёдвигу и сорвавшим на выкриках поддержки воронам вышел Хэльвард, каждый бросок которого был чуть ли не праздником для глаз и примером для назидания. Холодная сталь топоров много раз вонзилась в деревянные недра мишени, осыпающие деревянной щепкой. Рыжеволосый юноша радовался попаданиям Хэльварда вдвойне, ведь мало того, что свояк побеждает мастерством, так ещё и бегать почти не пришлось. Под конец приходилось помогать Угги стоять на ногах и разворачивать его в сторону мишени, ведь тот после тринадцати стаканов вина уже и не понимал, когда попадает в мишень, а когда промахивается.

После пятнадцатого броска воинам уже пришлось поднимать опустошённый бочонок и наклонять его, дабы слить с него последние капли. Игра окончилась безоговорочной победой вновь обрётшего красноту щёк Хэльварда, промахнулся всего лишь два раза.

Вороны, наблюдавшие за поражением своего дрёнга, стали вновь зазывать и Угги, и прочих, за стол, дабы выпить за такое славное развлечение. Радостный, не столько от игры, сколько от количества выпитых стаканов вина, Угги, пошатываясь, лишь глупо улыбался и кивал, заплетаясь в собственном языке.

– Х-хель побери! Моё плечо подвело меня сегодня, понимаешь меня? — Угги несколько раз хлопнул по нему ладонью. — Будь не ладен тот дракон! Чтоб ему... Твоё счастье, дренг, что у ярла вино такое вкусное. За это надо выпить! Хе-хе-хе... даже проигрыш может быть в сладость.

– Мне просто повезло, хёдвиг Угги. А что у вас с плечом? Полученная в бою травма? – учтиво спросил утёрший влажные от вина губы рукавом Хэльвард, подставляя плечо помощи потерявшему под ногами землю хёдвигу

– Да, Хель бы побрала чёрную ящерицу! — краснощёкий Угги, повиснув на плече Хэльварда, обдавал того смрадным дыханием. — Оцарапала меня в тот день, когда попыталась сжечь нашу деревню.

– Ну, такова наша доля. Раны для викинга – символ достоинства! — лицо Хэльварда было украшено самой приветливой улыбкой, за которой, словно за маской, скрывалось отвращение как в Угги, так и к его смрадному дыханию. — А уж раны, полученные в бою с драконом, ценятся вдвойне!

– Твоя правда, дренг. Хоть ты и без… безродный, но иногда говоришь очень мудрые вещи! Понимаешь меня?

– Право, хёдвиг, вы меня захваливаете, – заметив в толпе рыжего паренька с бочёнком мёда, Хэльвард хитро улыбнулся. – Поднимем же ещё стакан, за будущие победы!

По улицам вновь пронёсся радостный вопль, сотканный из голосов десятков как достойных, так и не достойных мужей. Казалось, что даже воды и леса затихли, чтобы насладиться радостью воинов и лжецов. В тот момент, когда почти вся деревня, включая гостей, чуть ли не шатались от количества выпитого вина и мёда, Гуннульф тихо, не привлекая внимания, раздавал приказы воинам. Краснота на его щеках ещё проглядывалась, но взгляд переменился, сделавшись недоброжелательным и подозрительным. Перемену в поведении и лице ярла заметили лишь те, кому это нужно было. Для остальных Гуннульф всё-также улыбался и радовался, пряча внутри костёр негодования. Осталось буквально пустить ещё одну искру, и огонь злобы спалит всех предателей в тот момент, когда Гуннульф схватится за меч.

Заприметив супругу ярла, спешащую куда-то на восток, к краю деревни, Хэльвард смекнул, что пора действовать.

– Нравится ли тебе праздник, хёдвиг Угги? – поинтересовался у хёдвига Хэльвард, смотря в его уставшие, маслянные глаза.

– Праздник достойный... м-м… Достойных воинов! – Угги, боящийся с заплетающимся языком, уже чуть ли не падал при каждом шаге, отчего руках Хэльварда постоянно приходилось поддерживать его.

Ворон то говорил тихо, то рвал глотку криком, совершенно не гнушаясь проливать на свои чёрные одежды и сладкий мёд, и отличное вино. Речь его то и дело превращалось в бормотание пьяницы, отчего даже внимательно слушающему его Хэльварду приходилось напрягать и слух и разум, чтобы понять речь хёдвига.

– Ах, — довольно выдохнул осудивший в один глоток стакан мёда Угги. — Вино и мёд сладки, а угощения достойны самого Одина! Ярл Гуннульф закатил достойную пирушку!

– Ещё лучше этот день сделает твой рассказ о том, как славные сыны Хугина и Мунина победили дракона! – заявил Хэльвард, показывая ему радостных воинов Гуннульфа. — Давай, не тому славных мужей! Расскажи нам о своём подвиге ещё раз!

Глаза Хэльварда сияли фальшивым интересом так ярко, словно тот ожидал услышать великую тайну. Сердце же старика из последних сил держало злобу внутри себя, не позволяя ей взять верх.

– Конечно! С-слушайте все! — Угги поднял пустой стакан вверх, отчего чуть не упал. — Меня попросили ещё раз рассказать о моём славном подвиге! Как я, Угги Кральдар, убил чёрного, Хель его дери, дракона! Как вчера помню этот жуткий вечер. Тогда вся округа заливалась визгом чёрных тварей! Драконов, понимаете? Но я не растерялся! Я направил баллисту в небо, и пускал стрелу за стрелой, пока тварь не рухнула на дом, заливая всю округу вонючей кровью! А после мои воины потрошили, рвали и резали тварь, пока та не умерла!

– Вот так история! – дружеская улыбка на лице Хэльварда сделалось сначала ехидной, а после - недоброй. Впрочем пьяный Угги этого даже не заметил. – А что ты и твои славные воиныпотом сделали?

– Что мы потом сделали? Хах! Ты ещё спрашиваешь! Мы пошли во все деревни рассказывать, как именно мы победили тварей. Делиться, так сказать, опытом и тактикой с другими! И у медведей севера были, и в Хоукнессе, и… да где мы только не были! Неделями мы плавали и купались в славе! – Угги залился смехом, а речь его и вовсе превратилась в не неразборчивое бормотание.

Сдерживающий и себя, и хёдвига от преждевременной встречи с землёй Хэльвард с опасением посмотрел на Гуннульфа, после чего облегчённо выдохнул. Ярл уже стёр с лица дружелюбную улыбку и отбросил прочь личину добродушного хозяина. Рыжий паренёк принёс ему из дома ярлов меч, который Гуннульф повязал на поясе. Ярл стальным гла́сом призывал трезвых воинов, чтобы те оттаскивали особо пьяных и весёлых товарищей от толпы тех, кто только что потерял право называться гостями. Впрочем, как только начнётся драка, даже пьяные возьмутся за мечи.

Кровь в жилах старого викинга горела ярче пламени Соля, а с лица исчезла маска добродушия. Столь долгое время он корил себя за то, что не смог уберечь свою деревню от страшной судьбы. Но сейчас всё будет по-другому! Пусть он и не родился в этой деревне. Пусть не рос бок о бок с этими воинами. Вестфолт и его народ стали ему семьёй, которую он не намеревается вновь потерять! Топоры уже давно заточены и жаждут момента отведать предательской крови. Сегодня они напьются в волю!

К площади начали стягиваться и те, кому суждено было сегодня нести дежурство в деревне. Вороны же продолжали беззаботно пить на площади, что-то выкрикивая, смеясь и совершенно не понимая, что для них праздник уже закончился. Бёрси быстрым шагом вернулся в дом ярлов, перед входом в который уже стояло насколько суровых, готовых к бою воинов Гуннульфа.

Хёдвиг Угги, заметивший ажиотаж в рядах Вестфолцев, поднял глаза на того, кого он небрежно называл старым дрёнгом. Поддерживающая его рука грубо сжала предплечье, но думать об этом Угги перестал уже через мгновение. Заплетающийся от страха язык отказывался выплюнуть возражение, ведь на него смотрел уже не тот улыбающийся старик, что обыграл его в глупой игре. Хёдвиг даже не верил, что на него смотрит человек. Сознание кричало о том, что надо спасать свою жизнь, но хватка того, кто прикидывался другом, была крепка словно цепь.

Казалось, что даже свет факелов потух в этот миг, отчего единственным, что позволяло разглядеть черты Хэльварда, стал свет Мани. Именно он отражался в безумных глазах старика, молчаливо смотрящего на Угги. Ни черт лица, ни одежды напуганный Угги уже не мог разглядеть. Только холодный, бесчувственный взгляд, направленный, казалось, ему прямо в душу.

Угги начал вырываться, но ноги отказывались идти. Пытался кричать, только голос пропал в недрах глотки. Даже слова молитв пропали из сознания. Окружающий мир был одновременно и привычно громок, и не звучал совсем. Единственным, что слышал Угги, был барабанный бой сердца в груди.

Старик перед ним потянулся к поясу, однако в следующий миг бросил взгляд куда-то в сторону. Сознание Угги вырвалось из плена страха, отчего тот услышал и приближающиеся знакомые голоса, и топо десятка ног.

Однако не долгой была свобода, ибо через секунду волна первобытного ужаса пробралась под кожу. Напоминающий смесь скрежета стали и низкого рёва визг разорвал ночную тишину, следом за которым прозвучал выкрик:

– Дракон за воротами!

Глава 11

Не видящим границ и преград гулякой, весёлый шум застолья раскатами пробирался в самые глубины раскинувшегося по правую сторону от Вестфолта лес, в котором охотился и оттачивал свои навыки Эгиль. Медленно пробирающийся по заячьим следам юноша то и дело слышал принесённые ветром радостные выкрики, кусочки разговоров и обрывки смеха, отчего фантазия, прибывая в радостном восторге от рождающихся в голове образов, мешала сознанию сосредоточится на еле заметных кружка́х прижатой к земле травы. Незаметно наступивший вечер, забравший с собой последние, на этот день, лучи Соля, делал охоту ещё труднее. Другой охотник уже при первых признаках сумерек отправился бы домой, но не Эгиль. Опыт охоты а потёмках имелся и очень даже не малый. Уроки Хэльварда не прошли даром, отчего каждый раз, несмотря на капризы погоды, природы или судьбы, Эгиль возвращался домой не с пустыми руками. И сейчас он не собирался изменять традициям, медленно шагая по траве и обходя шуршащие ветви. Даже среди столь любимой Хэльвардом песни леса, звучащей шелестом листьев и еловых иголок, слух юного охотника помог навести на притаившуюся в лабиринте кустов и упавших до земли ветвей добычу. Ухо уловило треск ломающихся ветвей и был он совсем не далеко, буквально в паре сотни шагов.

Сняв с плеча лук, Эгиль достал из украшенного узорами колчана стрелу. Тетива оттянула плечи лука, дразня сосредоточенное сознание еле слышимым хрустом. Тихим настолько, что человеческое ухо не всегда может его услышать, и одновременно достаточно громким для одетого в серую шубку зайца. Лишь в этот миг сознание вновь и вновь удивляется тому, насколько громком звучит мир, если освободить его от шумных мыслей.

"...Отпустить на выдохе", — мысленно проговорил Эгиль голосом и своим, и Хэльварда. Его взгляд, дыхание и положение лука в руках точь в точь повторяли то, как охотился старик. Тот же сосредоточенный взгляд, нахмуренный лоб и стойка. Даже дыханием он пытался подражать тому, кто впервые показал ему как охотиться. Указательный палец левой руки, сжимающей лук, направлен в сторону добычи, что беззаботно поедала зелень. Между остриём стрелы и без устали вращающимися ушами было не более пятидесяти шагов.

Стрела обрела скорость и силу в тот миг, когда свободу получил затаившийся в глубинах груди плавный выдох. Передавшая стреле энергию тетива одарила одежду ощутимым ударом. Мгновение отделяло охотника от триумфа, которому не суждено было наступить. Бронзовая тень добралась до добычи быстрее, оставляя за собой следы от когтей и поломанные вести. Эгилю оставалось лишь обречённо вздохнуть, расслабляя и руки, и нервы. Юная голова опять забыла, что в этом лесу всегда на одного охотника больше.

Недовольно цокнув, Эгиль подошёл к тому месту, где стрела вонзилась в землю. На лице юнца не было ни разочарования, ни обиды, ведь пояс и так приятно тяготил двумя не менее мясистыми зайцами. Охота сегодня удалась у обоих охотников, ибо застывший на секунду Эгиль мог краем уха услышать, как в пасти скрывшегося среди густых ветвей дракона хрустят заячьи кости.

Стрела, так и не поразившая третью за сегодня цель, вернулась в колчан. Охотник не спешил домой, пусть даже и охота на сегодня окончена. Эгиль, завидев среди молодых деревьев ещё не покрывшийся мхом пень, присел на него, устремляя взор куда-то выше макушек деревьев. На небесном полотне, слабо красующемся алым отливом заката, уже показались первые, самые яркие звёзды. Приложив большой палец к тому месту, где светилась звезда севера, Эгиль принялся вспоминать уроки Сванна, но делал он это недолго. Всё-таки науку мореходов лучше всего практиковать не на суше, а в море. После этого он устремил взор в восточным вершинам, рядом с подножием которых протекала та самая речка, что привела их в Вестфолт. А после вновь посмотрел на небо, бросил взгляд на зелёную траву, так безмятежно качающуюся из стороны в стороны, прислушался к тому, как шуршат пляшущие от прикосновения ветра ветви...

Тихую мелодию леса украсил раскатистый, сладкоголосый зевок, следом за которым послышался вздох. Не хватало юнцу ни опыта, ни знаний, ни усидчивости раскрыть смысл того, почему старик Хэльвард всегда засиживался на охоте. Юной голове намного интереснее складывать слова в предстоящую балладу о собственных успехах, хорошим подспорьем для которой были пойманные зайцы. Уж в чём, а в этом интересы юнца и старика сходились. Видеть, как загораются глаза слушателей, как они затаивают дыхание... Одна такая баллада уже родилась в голове Эгиля, обрастая пусть и не всегда точными, зато красивыми деталями.

За размышлением и погружением в пучину фантазии, Эгиль и заметить не успел, как листья и трава скрылись в потёмках. Бутоны раскиданных среди показывающихся из под земли корней деревьев лесных цветов закрылись, а сквозь ветви начал пробиваться серебряный свет Мани. Вечер крепчал, постепенно готовясь стать тёплой, весенней ночью. Эгиль поднялся с пня, отряхнул с со штанов земельного цвета кусочки засохшей коры и направился домой. Руки привычкой касались то одного дерева, то другого, срывая помеченные крестиком кусочки коры. Глаза смотрели то вперёд, сквозь темень ветвей, то вверх, выглядывая набор звёзд, очертаниями напоминающий черпак. Ноги, переступая через кучки веток, неизбежно несли его по существующей только для Эгиля дороге через леса.

Через полчаса ходьбы Эгиль начал замечать свет приворотных факелов, пробивающийся через темноту ветвей. Впрочем, даже без него можно было с закрытыми глазами определить, что деревня уже близко. Голоса становились всё громче и яснее, отчего даже сквозь шуршание веток и шум своих мыслей Эгиль прекрасно слышал и слова поддержки, и имена, и упоминание Хэльварда. На лице парня показалась улыбка, а мысли о предстоящем хвастовстве тут же отступили прочь, уступая разбушевавшейся фантазии. "Наверное, там на площади происходит что-то интересное", — подумал юноша, выходя из леса на свободную от деревьев поляну.

Вместе с радостью к Эгилю пришла и зависть, и привычная его возрасту мимолётная обида. Ему, так же как и любому юнцу его возраста, хотелось бы сейчас хотя бы одним глазком увидеть застолье воинов, увидеть лица гостей и послушать их рассказы. Однако судьба, в лице Хэльварда и Сванна, распорядилась иначе. Впрочем, расстроиться и зарыться в негодовании ему не позволила Астрид, что в награду за проделанную по дому работу таки позволила взять лук, стрелы и отправиться на охоту.

Стоило только ладони коснуться свисающей с пояса добычи, тут же по груди растеклось тепло гордости. Частичной виновницей успеха брата стала его сестра, что в свободное время и узнавала у охотников места, и украшала вьющимся узором колчан. Эгиль каждый раз удивлялся тому, как та, кто первые дни только и делала, что плакала и жаловалась на неудачи, смогла научиться успевать всё и преуспевать везде. В какой-то момент ему даже стыдно становилось, ибо сам он не был даже в половину таким же одарённым. Впрочем, всякий раз голова находила повод гордиться собой и своими успехами. Благо всегда в деревне был тот, кто помогал заметить их.

Подходящей к воротам Эгиль заметил прислонившегося на левую створка ворот стражника Скалли — обладателя короткой бороды цвета увядающей по осени листвы и вечно хмурого взгляда —которому выпала честь и несчастье нести сегодня дежурство. Однако его службу пришёл скрасить одетый в чёрные одеяния воин, лицо которого не было знакомо. Да ещё и не с пустыми руками пришёл, а с парой стаканов и заполненным вином бурдюком. Усатый воин с вытянутыми лицом и кривой улыбкой, через которую проходил шрам, будто кто-то ему ткнул копьём в верхнюю губу.

У стражника и щеки уже окрасились довольной краснотой, и стоял он как-то неуверенно, а гость всё продолжал ему что-то рассказывать.

—... А он как начнёт визжать! Боги, ха-ха, мы уже готовились отправиться к Одину на поклон! Спасибо одноглазому, что у этого зверя мозгов меньше, чем у барана. Подставил своё медное брюхо под выстрел баллисты, — усатый гуляка рассмеялся, стукаясь полупустым стаканом с полной кружкой стражника. — За это уже десятый стакан за столом подняли. Сейчас, вон, слышишь? Даже на улицу выбрались праздновать. Игрища устроили, хе-хе. А я вот решил полюбоваться тем, что там так нахваливал ваш ярл.

По глупо улыбающегося лицу Скалли сразу стало понятно, что угощается он уже не первым стаканом. В глазах стража мешались и масло, и сон, отчего ни стоять ровно, ни смотреть осмысленно, он уже был не в состоянии. Лишь кивал каждому слову гостя, упёршись спиной в стену.

Приближение Эгиля осталось незамеченным, ибо гость из клана воронов уж слишком увлечённо осыпа́л уши Скалли словами. За размытой сладостью мёда ширмой, созданной из беззаботной беседы и дружеского смеха, трудно было заметить окружающий мир. Гуляющий ветер принёс к ноздрям Эгиля знакомый ему запах вина, которым то и дело угощал Хэльварда Бёрси. Очередная волна обиды подобралась к сердцу непрошеным гостем. Застолье поглотило даже тех, кто должен был сегодня нести дежурство, но Эгилю достались лишь отголоски и запахи, уносимые в даль ветром.

Звуки радостного смеха и веселья, гулявшие далеко за пределами деревни, сменились чем-то пугающе знакомым для Эгиля. Звуки возни, редкие выкрики боли, громогласные приказы Гуннульфа, звон стали... По телу юноши пробежал знакомый холодок страха, заставивший замереть на месте, не решаясь приближаться к воротам.

По растаявшей улыбке Скалли сразу стало понятно, что не только Эгиля насторожили эти звуки. Вновь вернув себе привычную хмурость лица и взгляда, страж принялся сыпать в пустоту неразборчивыми вопросами.

Единственным, кто сохранил пугающее спокойствие поведения и голоса, стал гость. Кривая ухмылка застыла маской на его лице, а взгляд грустно скользнул по упавшей в траву кружке. Вместо неё в руку легла красиво украшенная серебряными узорами рукоять кинжала, что ждал своего момента где-то за спиной гостя. Лицо Скалли исказилось болью и на землю с травой полилась кровь.

— Твой дозор окончен, — произнёс ворон, вынимая окровавленное лезвие из шеи того, с кем мгновение назад делил вино, смеялся и радовался.

Скованный испугом Эгиль мог лишь наблюдать за смертью того, кого он мог назвать другом и товарищем. Губы юнца беззвучно двигались, а тело отказывалось двигаться. Кинжал раз за разом вонзался в шею, а ворон лишь тихо кряхтел на каждый удар, будто не отнимает жизнь, а рубит дрова.

Всё продолжалось до тех пор, пока тело Скалли не упало на траву лицом вниз. Лишь в этот миг тело и разум вырвались из пут страха, позволяя юноше двигаться и дышать. Отступающий спиной вперёд Эгиль, надеясь найти укрытие среди густых ветвей леса, оступился и упал на землю.

Песня стали и боя набирала силу, наполняясь всё новыми голосами и звуками, но даже она не укрыла звук падения юноши. Совершивший своё чёрное дело гость, бросив на юношу недобрый взгляд, хмыкнул и потянулся к бурдюку с вином, опустошая его. Вытер руки и лезвие об одежду Скалли и, склонившись над бездыханным телом, принялся рассматривать украшения. Посмотрел на серьгу в ухе, клёпки на кожаном ремне, рукоять клинка...

— Не повезло тебе, парень. Охотился бы ты на часик другой дольше, может быть дожил бы до рассвета... — украсив лицо едкой улыбкой, ворон отрезал Скалли мочку уха, после чего выковырял серьгу и спрятал в недра своей одежды. — Хотя, кто знает, что было бы лучше...

Закончив осматривать тело Скалли, ворон, кряхтя как старик, выпрямился и медленным, размеренным шагом пошёл к Эгилю. Очередная волна испуга сковала ноги, отчего юноша не смог даже подняться с земли. Разум кричал о том, что надо спасаться, позабыв все тренировки. Руки гребли траву и землю, тщетно отодвигая тело от приближающейся смерти, в лице игриво подбрасывающего нож ворона.

Со стороны леса громко заскрипели кромки деревьев и ветки. Ворон быстро развернул голову на звук, ошибочно предполагая, что с юношей пришёл кто-то ещё. Перехватив нож за лезвие, ворон приготовился к броску, всматриваясь в гущу тёмных ветвей.

Этим мгновением воспользовался Эгиль, наконец-то освободив и тело, и разум от оков страха. Юноша тут же вскочил на ноги, бросаясь что есть сил под защиту стволов деревьев.

Бросивший в сторону убегающего юноши взгляд ворон разразился смехом, осыпая спину Эгиля оскорблениями. Ещё раз подбросив нож, ворон быстрым шагом принялся преследовать паникующего юношу, будто охотник преследует добычу, ожидая того момента, когда она выбьется из сил.

Тоненькие веточки больно обжигали лицо болью и норовили попасть не разбирающему дороги юноше в глаза. Осознание того, что где-то позади, по его следу, идёт смерть, подстёгивает бежать дальше и даже не думать оборачиваться. Оно же и заставило юношу остановиться.

"Смерть позади...", — вторил своим мыслям юноша, смотря на еле заметно дрожащие руки. В голове всплыли образы друзей, родителей, сестры... Что бы они сказали, если бы видели его сейчас таким? Что бы он сам себе сказал, если бы смотрел на своё отражение?

Что бы сказал Хэльвард, видя его сейчас?

Волна отвращения и ненависти к самому себе прогнала дрожь из рук. Сняв с плеча лук, Эгиль развернулся и прислушался. Где-то впереди ломались и шелестели преграждающие врагу путь ветки. Ворон идёт по его следу, однако ему, в отличие от Эгиля, тяжело передвигаться по лесу, который не знаешь.

Стрела, так и не вкусившая кровь третьей добычи, легла в тетиву, готовясь отведать нечто похожее, и в тоже время совершенно иное. Эгиль силой воли заставил дыхание стать ровным, устремляя взор туда, откуда всё громче звучит треск веток. Указательный палец направлен в то место, где предположительно должно быть сердце ворона.

Из-за стены густых ветвей показалась рука, а затем и одетое в чёрные одеяние тело. Лицо усача, а также его кривую ухмылку, всё также скрывали ветви. Эгиль плавно выдохнул и стрела, со свистом, устремилась вперёд. Болезненный стон ворона, а также искажённое гримасой боли лицо, мелькнувшее из-за ветвей лишь на мгновение, стал знаком удачного выстрела. Оступившийся ворон завалился плечом на ствол дерева, а после сполз на землю, тщетно пытаясь ухватиться за покрытую мхом кору.

Взгляд отказывался оставлять без внимания тот мох, на котором остались следы пальцев поражённого ворона. Осознание того, что стрела поразила цель, привело юношу в ступор, выйдя из которого, рука спешно потянулась к следующей из трёх оставшихся стрел. Подтверждением того, что промаха не случилось, стал слышимый в памяти эхом болезненный стон врага. Однако сознание не переставало давить на парня сомнениями, ведь подтверждением того, что жизнь враг окончательно умер, не было.

Ноги тихо, переступая через лабиринты и переплетения корней и опавших веток, приближали Эгиля к месту, где должен испускать последнее дыхание ворон. Слух обострился настолько, что шорох собственной одежды звучал громче всего, что довелось услышать за жизнь. Слух наотрез отказывался слушать отдалённый лязг стали и уносимые ветром выкрики, заставляя взгляд и натянутые нервы реагировать только на шумы окружения. Упавшая на землю ветка, сломанная преследователем, с хрустом упала где-то впереди. Шелест иголок, виновником которого стал гуляющий по лесу ветер. На всё это украдкой поглядывал юноша, после чего спешно возвращался взглядом ко всё приближающемуся куску мха.

Ветки настолько плотно сплелись на головой, что даже свет входящего в зенит Мани пробивался сквозь них тоненькими серебряными лучиками. Именно этим и воспользовался ворон, выскочивший из тёмных глубин ветвей. Лишь после того, как его рука вцепилась в одежду, Эгиль смог различить его очертания.

Искривлённое ненавистью и болью лицо оскалилось злобной ухмылкой. Ворон тихо и болезненно смеялся, ломая свободной рукой стрелу, наконечник которой слегка блестел от капель крови. Бросив поломанное древко, держащий Эгиля усач потянулся к лежащему на земле кинжалу.

Музыка леса зазвучала так громко, будто бы взбесился гуляющий среди деревьев ветер, заставляя каждую ветвь стать частью безумного танца. Среди оглушающего шелеста отчётливо слышалось, как ломаются десятки ветвей, а стволы деревьев, хрустом и скрипом, стонут. Повернувшись в сторону звука, ворон охватил взором окружающий его лес, нервничая от того, насколько живыми казались шатающиеся деревья. Складывалось впечатление, что в лесу одновременно шло сотню мужей, ломая и сгибая те деревья и ветви, что встали у них на пути.

Потерявшись в оглушающем шуме леса, что становился всё более громким и пугающим, ворон пропустил пинок юноши, прилетевший ему аккурат в кровоточащий бок. Стонущий от обои усач ослабил хват, позволяя Эгилю выкрутиться и броситься прочь. Лезвие ножа рассекло воздух, так и не достигнув глотки юнца. Пойманный охотник за считанные секунды скрылся в гуще деревьев, растворяясь между ветвей и шелеста. Среди шума леса раздался болезненный рык, следом за которым последовала самая грязная брань, что могла родиться в голове ворона. Его рука прижала раненный бок, а взгляд не открывался от мелькающей среди деревьев спины юнца.

Бросившийся в погоню ворон продолжал сыпать ругательствами и обещаниями жестокой расправы, приговаривая, что юнца даже не кому будет хоронить. Эгилю было всё равно, что он говорит. Мысли бежали так же быстро, как и его ноги. План действий прост: бежать, затаиться и вновь выстрелить.

Все реже показывающаяся среди деревьев спина юноши выводила ворона из себя, отчего ругательства усача всё чаще смешивались с рваными выдохами. Бег незаметно сменился на быстрый шаг, а позади остался путь из сломанных ветвей и незаметных в темноте пятен крови.

Остановившийся посреди леса ворон, бросив последнее ругательство куда-то в глушь леса, не сразу понял, что дороги назад не было видно. Даже звуки деревни не в силах были добраться до его ушей, уж слишком сильно шумел лес. Самое пугающее то, что ветра не было, а лес всё никак не хотел утихать.

— Вестфолт воспитал труса! — хрипло кричал он в пустоту леса, устремляя лезвие ножа то в одну сторону, то в другую. — Выходи, сопляк... Неужто ты боишься того, кого уже смог ранить?

Лишь в этот миг взгляд ворона выкупил движение где-то слева от него, отчего на лице вновь заиграла ехидная улыбка. Лишь в этот миг усач понял, что лес вновь затих. Лелея бок, он двинулся к шуршащим кустам, ожидая там увидеть плохо спрятавшегося юнца юнца. На лице ворона вновь появилась мерзкая улыбка. От дерева к дереву, аккуратно выглядывая из-за стволов деревьев, не давая шанса юнцу вновь пустить в него стрелу.

Однако то, что он там увидел, вырвало из голоса остатки храбрости и исказило улыбающееся лицо ужасом.

Губы ворона дрожали в такт пляшущему в руках кинжалу. Разум кричал об опасности. Требовал бежать как можно дальше, вспоминать все молитвы, что он знает и надеяться, что зрение обманывает его. Что в тех кустах там не было больших, сияющих золотым светом, змеиных глаз.

Ворон бросился прочь, позабыв и про раненый бок, и про юнца, который таки смог найти укрытие и передышку среди деревьев.

Мимолётная радость на лице Эгиля сменилась тревожностью, ведь тот не сразу понял, отчего именно бежит враг. Блестящий от пробивающегося сквозь ветви света Мани бронзой силуэт скользил среди деревьев со стремительностью ветра и незаметностью тени, срывая чешуёй и когтями целые куски коры. Эгиль побежал следом, молясь на то, чтобы дракон был быстрее чем убегающий в страхе ворон.

Чудом выбежавший из леса усач уже и думать перестал про оброненный по пути кинжал. "Пусть лес им подавится. А лучше пусть эта тварь порежет об него лапу", — быстро проговорил он, устремляя взгляд в сторону пустующих ворот. Впереди гремел бой чуть ли не также громко, как и лес позади него.

— Дракон! Дракон за воротами! — разразился криком бегущий ворон.

Выбежавший из под непроглядной веретеницы ветвей Эгиль вскинул лук, готовясь вновь выстрелить. Однако вновь не суждено было стреле поразить свою цель. Клыки и когти дракона, в очередной раз, оказались быстрее, разрывая чёрные одеяния и кожу с мясом. Дракон ещё какое то время трепал в пасти тело, мерзко скрипящее ломающимися костям, после чего бросил его прочь и пополз к Скалли.

Лишь при приближении к воротам, бронзовый силуэт дракона осветился приворотным факелами. Усыпанный острыми, словно наконечники стрел, чешуйками зверь внушительных размеров двигался почти бесшумно. Чешуйчатая морда толкнула плечо Скалли, словно желая разбудить его ото сна. Дракон не шипел, не бил лапой, как он сделал бы в иной ситуации. Лишь не отрывал полного чего-то напоминающего грусть взгляда от покрытой кровью шеи Скалли, словно ожидая чуда.

Но чуда не произошло, сколько бы дракон не смотрел. Внимание привлекли звуки, доносящиеся из-за ворот. Он в нерешительности принялся ходить из стороны в сторону, скребя когтями землю и щёлкая челюстью. Чешуйчатый хвост безумной плетью ходил из стороны в сторону, срезая траву и выбивая комья земли.

Эгиль, взяв с пояса погибшего меч, уже было хотел побежать в сторону дома Сигдры, однако обернулся с тот миг, когда его нога переступила черту ворот. Дракон всё также метался из стороны в сторону, словно невидимая цепь не позволяла ему двинуться дальше.

Подошедший к нему Эгиль положил на его чешуйчатую голову руку.

— Надо идти, — произнёс Эгиль. — Деревня нуждается в нашей помощи.

Дракон расправил бронзовые крылья и встал на задние лапы. Несколько взмахов крыльев показались порывами штормового ветра. Пламя факелов дрожало, рискуя потухнуть. Смесь негромкого шипения и рыка вырвалась из его пасти, после чего тот, опустившись, заполз через ворота в деревню, аккуратно продвигаясь по тем улицам, что достаточно широки для него. Юнец, перехватив по удобнее меч, быстрым, но осторожным шагом, пошёл в деревню.

Дав себе секунду на раздумье, Эгиль всё же решился направиться в сторону дома Сигдры, к сестре. За мать с отцом он переживал не меньше, однако сердце успокаивало знание троп, по которым чаще всего проходят дежурящих воины. Среди дежурных был Сванн, который наверняка бросился домой в тот миг, как услышал звуки боя. Даже со всеми хитростями и уловками ни один ворон не ровня Сванну.

Медленно ступающему по переулкам юноше оставалось только крепче сжимать в руках меч, слушать окружение и надеяться, что враги ещё не добрались ни до сестры, ни до Астрид.

Эгиль добрался до дома Сигдры за считанные минуты и с не запятнанным кровью мечом. Последние метры Эгиль чуть ли не бежал, ибо с каждым шагом звуки боя становились всё громче. "Вдруг таких гуляк, как тот усач, от площади разбрелось десятками?", — точно юркая мышь, мысль промелькнула в сознании.

Сердце юноши забилось ещё быстрее в тот миг, когда его нога ступила на двор дома Сигдры. Часть дров, составленных под навес у стены, валялось по двору. Топора, обычно прислонённого рядом с колодой, тоже не было видно. А из недр дома доносилась возня, услышав которую Эгиль не раздумывая бросился к двери.

... И лишь по воле богов его голова не встретилась с обухом того самого топора, что должен был быть на улице. Знакомый, полный переживания и испуга визг сестры, встретил его мгновением после. По левую сторону от входной двери застыла Сигдра, на лице которой Эгиль, впервые за всё время пребывания в Вестфолте, увидел испуг.

Вместе с хозяйкой и Тиаль, в доме был ещё и Сванн, на лбу которого блестел пот.

— Эгиль! Слава богам, — затянув верёвку на руках воронов, Сван схватил Эгиля за плечи, оглядывая его с ног до головы. — Где ты был? Охотился? А кто... Что я за глупости несу. Ясно дело кто разрешил. Ты не ранен? Ты хоть представляешь, как за тебя волнуется мать?

— Всё хорошо, отец. А что ты здесь делаешь?

— Спрашиваешь ещё! Как только первый ворон показал свою истинную личину - я тут же бросился домой, благо был недалеко. Сначала, правда, в сторону площади побежал, но там и без меня воинов пока хватает. А дома на меня кинулась Астрид, мол где Эгиль, иди ищи его скорее, он на охоту ушёл. Ну я и побежал что есть сил к воротам. По пути услышал возню в доме Сигдры. Благо здесь моя помощь не нужна была, — Сванн кивнул в сторону двух связанных воронов, по виску одного из которых тянулась тоненькая линия крови. — Твоя сестра и Сигдра и без моей помощи справились.

— Тебе хватило смелости подумать, что мы вдвоём не разберёмся с этими пьянчугами? — сияя улыбкой, возмущалась Сигдра. — Если уж с одним из них Тиаль справилась, то я тем более их обоих бы победила. Причём с одной рукой и с закрытыми глазами!

Услышав своё имя, из за спины Сигдры показалась Тиаль, что обеими руками держала кузнечные клещи.

— А я тебе говорила что когда нибудь и они пригодятся, — Сигдра потрепала девочку по волосам. — Хоть что-то полезное после себя оставил Хельми.

Закончив осмотр сына, Сван заострил внимание на мече в его руках.

— А откуда у тебя меч?

— Это не мой, — Эгиль отвёл взгляд в сторону. — Он принадлежал Скалли...

— Враги уже и до ворот успели добраться, — покачал головой Сван.

— Враг. Там всего один ворон был и больше он никуда добраться не сможет. Лук и стрелы не подвели, — тёпло гордости растеклось по телу, отчего на южном лице показалась слабая улыбка. — ...ну и дракон помог.

— Значит это тот ворон кричал, — заключил Сван, выглядывая за порог. — И куда дальше дракон двинулся?

— Сейчас где-то по улицам ползает, — пожал плечами Эгиль. — Точнее сказать не могу.

— Ясно, — кивнул Сван, доставая из ножен меч. — Я пойду, приведу сюда Астрид. Так и ей и мне спокойнее будет. Сидите тут тихо и никому, кроме меня, не открывайте.

— Иди уже давай, — махнула рукой Сигдра. — Не пропадём.

Серебряный свет Мани освещал лишь очертания улиц, отчего казалось, что Сван ушёл в кромешную темноту. Оставшись в доме Сигдры, Эгиль всё никак не мог найти себе место. То бросался к окну, услышав на улице лязг скрестившихся мечей, то бросал полные волнения и тревоги взгляды на дверь, за которой, по воле напряжённого сознания, слышались не существующие шаги и звуки. А руки юнца всё никак не отпускали меч.

В противовес Эгилю Сигдра нарезала круги вокруг связанных гостей и, с довольной ухмылкой, подбрасывала в руках топор.

— А хорошо мы их, всё таки, — сказала она, кивая на заплывший синевой глаз ворона. — Особенно ты, Тиаль. Вон, у твоего даже глаз заплыл. Сразу видно, кто удар помогал ставить! Только до меня тебе, дорогая моя, ещё ой как далеко.

От слов Сигдры на девичьих щеках вспыхнул пожар, а у юнца сердце укрылось вязкой тиной стыда. Устремив взгляд в темноту окна, Эгиль желал провалиться сквозь землю, сетуя на свою собственную трусость. Не найдя там хоть чего либо, кроме бегающих теней и очертаний домов, освещённых серебряным светом Мани, Эгиль вернулся взглядом в дом.

В недрах печи ещё проглядывалось слабое свечение затухающего огня, уследить за которым не позволяли названные гости. На столе блестели под светом свечи швейные иглы, покоящиеся в мотках шерстяных нитей. Хозяйки уж никак не ждали, что гости, чьему прибытию радовалась вся деревня, заглянут к ним не с добрыми намерениями.

Гости же, в свою очередь, совсем не ожидали, что уже не молодая дева и девчушка окажутся более серьёзными противниками, чем воины ярла.

Ожидать Сванна пришлось недолго, ведь его силуэт, освещённый факелом, показался из-за поворота в компании Астрид и ещё нескольких воинов. Каждый из них заглядывал за повороты и нервно оглядывался, не решаясь расслаблять вооружённые щитом и мечом руки.

Прежде чем попытаться открыть дверь в дом Сигдры Сванн засветил окно факелом, после чего постучал пальцем и сказал, что это он. Даже после всего проделанного он с опаской открывал дверь, опасаясь увидеть нависший над головой обух топора. Сигдра лишь хрипло смеялась над тем, как хвалёный хольд Гуннульфа робко заглядывает к ней в гости, и с каким бесстрашием в её дом врывается Астрид.

Хрупкая жена Сванна проникла в дом чуть ли не в два раза быстрее и наглее, чем вороны, и в десяток раз смелее своего мужа. Не обращая внимание ни на связанных воронов, ни на вооружённую топором Сигдру, Астрид сразу же потянулась к Эгилю. Сначала она схватила его за щёки, потом за плечи. Взгляд её глаз, также как и руки, ни на секунду не останавливались, ища не существующие раны, а с губ срывали десятки вопросов, слов и благодарностей всем богам, что Эгиль, её, пусть и не родной, но всё-таки сын, цел и невредим.

— Сигдра, — обратился к ней Сванн, вслушиваясь в не столь отдалённый лязг и крик. — Присмотри тут за всеми.

— Я с тобой пойду! — заявил Эгиль, вырываясь из рук Астрид. — Не могу я сидеть тут, пока все наши...

— Нет! — в один голос заявили и Астрид, и Сванн, после чего переглянулись и кивнули друг другу.

— Что если с тобой что нибудь случится? — строгим голосом спросил Сванн. — Мы с матерью до конца дней покоя знать не сможем, если допустим это!

— А как же Хельвард? Он там сражается...

— ... и делает это ради того, чтобы враги до вас не добрались! — Сванн чуть смягчил голос. — Будь он сейчас здесь - поступил бы также, как и я.

На плечо не успокаивающегося Эгиля легла рука Сигдры.

— Он прав, — кивнула Сигдра. — Там ты только мешаться будешь. И потом, ты же не оставишь сестру и женщин одних, без защиты? Тиаль и до этого рвалась тебя в лес искать. Еле удержала её. А сейчас с ней ещё и Астрид побежит. Двоих удержать у меня сил не хватит.

Лишь в этот миг Эгиль, шумно выдохнув, прекратил попытки выбраться из рук матери. Сван кивнул в знак благодарности Сигдре, после чего ушёл в сторону площади. Сама же хозяйка дома устремила взгляд в темноту окна, надеясь что её волнение останется незамеченным для всех.

Площадь, что ещё недавно полнилась смехом и радостью, теперь звучала предсмертными криками и звоном стали. Пьяных воинов ярла оттащили от толпы, спасая как от клинков своих, так и от мечей врагов. Угги и его вороны, большинство из которых еле стояло на ногах, один за другим падали на землю.

Одним из первых, кто бросился в бой, стал всё ещё сохранивший на щеках лёгкую красноту Гуннульф, жестоко показывая, что никому не позволено пользоваться его добротой. Рассекая мечом одного ворона за другим, он не считал нужным добивать раненых. Пусть лежат и страдают. Им же будет лучше, если от полученных ран они погибнут. Тем же воронам, кому не посчастливится выжить, уготована великая честь стать кровавыми ястребами - олицетворением гнева викингов и ярости ярла Вестфолта.

Среди раскинувшегося праздника смерти, упиваясь бойней, размахивал топорами Хэльвард, чьё лицо все сильнее покрывалось кровавыми брызгами. Ему досталась и честь, и радость, забрать первую за этот вечер жизнь. Когда лезвия топоров испили крови хёдвига-лжеца, лицо старика расцвело недоброй улыбкой. Смотреть как свеча жизни подонка гаснет было через чур приятно. А ещё приятнее было самому забрать жизнь настолько мерзкого человека. Руки ещё прекрасно помнили, как обращаться с топорами, и уже не живым подтверждением тому был окровавленный, иссеченный бесчисленное количество раз, труп Угги.

Глаза старика налились кровью, а лицом он больше напоминал зверя, нежели человека. Мысли отступили на второй план, освобождая место для жажды убийства. Старый викинг будто вернулся назад на двадцать пять лет. Снова деревня и пир. Предательство и смерть. Однако теперь судьба на стороне Хэльварда, ведь он уже давно не тот неопытный юнец, оставленный умирать на пепелище собственной деревни.

Ещё не успел последний ворон на площади упасть, как пришли другие. Около пятидесяти человек в рассыпную бежали в деревню, себя хаос и погромы. Большая часть этой толпы бросилась к людям ярла, надеясь задавить их числом. В распоряжении ярла было около двадцати воинов. Остальные либо всё ещё в дозоре, либо не способны держать меч в руках.

Лучшего момента для появления Сванна быть не могло. Он и ещё трое дозорных встретили и разбили один из отрядов воронов. Ярл Гуннульф завидев, как дозорные прибывают на площадь, тут же отдал приказ о сборе. Разрозненные пары и тройки воинов образовали стену из покрытых кровью щитов и мечей. Вышедший вперёд своих воинов ярл, подняв над головой меч, прокричал:

— Держать строй! Щит к щиту и плечо к плечу! Не дайте этим гнусным мерзавцам разделить нас! За Вестфолт! За наших жён и детей!

Боевой клич воинов Вестфолта вторил гла́су своего ярла. Разрозненные группы стали единым строем, встав перед врагом стеной из щитов и клинков. Вороны, словно остервенелые звери, бросались на защитников деревни, пытаясь силой множества раздавить оборону. И после каждой атаки строй сужался на один или два щита.

Единственный, кто не послушал приказа, был сам Хэльвард, в лице которого уже нельзя было узнать того добродушного старика, любящего рассказывать истории по вечерам. Шкура зверя на его спине была напиталась кровью, отчего каждый взмах, рывок и удар окатывал всё вокруг алым дождём. Одеяния свисали на плечах и поясе лоскутами, открывая миру историю этого воина, написанную бесчисленными шрамами. Ноги переступали через тела как друзей, так и врагов, неминуемо приближая Хэльварда к следующему противнику.

Каждый его удар приносил смерть тому, кто осмеливался встать у него на пути. Он не собирался останавливаться до тех пор, пока последний из лжецов не станет хладным трупом.

Однако и враг не собирался отступать. Казалось, что нет числа врагам, ведь из недр пары вороньих драккаров не переставали выходить всё новые враги. Узкий пирс жалобно трещал под весом десятков предателей, несущихся чёрной волной.

Замерший на мгновение Хэльвард устремил взор в сторону потока врагов, стремящихся ворваться на площадь. Позади него, удерживая остатки строя, Гуннульф что есть силы рубил и рвал врагов. Мечи его и его воинов уже забрали десятки жизней, но этого было мало. Отдельные подлецы бросились в недра улиц, врываясь в дома и сея хаос. Глаза воинов Гуннульфа наполнялись отчаяньем, ведь те не могли броситься на защиту прячущихся в домах семей.

Отринув здравый смысл, Хэльвард издал полный ярости рёв, после чего бросился вперёд стремясь отправить прямиком в Хельхейм как можно больше гнусных обманщиков. Ворвавшись прямо в центр потока, умытый кровью старик принялся с удвоенной силой рубить врагов, которые не сразу признали в обезумевшем старике смертельную угрозу. Размахивая топорами, он оставлял позади себя след из оборванных жизней и окровавленных тел.

Взгляд Хэльварда устремился дальше, за спины воронов, цепляясь за единственного не стремящегося на берег врага. Держась рукой за форштевень, настоящий лидер воронов, взирал на побоище.

Пнув в сторону ворона, держащегося за рваную рану на животе, Хэльвард отвоевал себе мгновение передышки, пущенное на изучение противника. От бровей до подбородка его лицо украшали чёрные линии, складываясь в причудливый рисунок, грани которого скрываются где-то на затылке. Лысый и грубый на голос, он продолжал то пинками, то бранными словами, подгонять выходящих на пирс воронов.

Сквозь топот его солдат еле слышался возмущённый голос.

— Ни на что не способные идиоты! Даже маленькую деревню вырезать не в состоянии... — повиснув на форштевне, лидер воронов пнул одного из медлящих воинов, после чего гаркнул. — Давайте, трусливые псы! Нас больше!

Их взгляды на мгновение встретились. Лидер воронов взирал на того, кто лишь очертаниями напоминал человека. Покрытое кровью лицо смотрело на него безумным взглядом, а руки сжимали скользкие от крови рукояти топоров. Некогда светлая борода кроваво грязными от крови комками прилипала к оголённой груди. Ухмыльнувшись, он прокричал:

— Старый дурак! Так жаждешь встретиться со смертью? Будет тебе смерть! Медленная и мучительная! А когда на память о тебе останется только окровавленный труп, мы убьём каждого жителя того города. — Лидер воронов вновь закричал на своих. — Вперёд, презренные отродья! Убейте его, а после - всех остальных!

Стоящие в первых рядах вороны в нерешительности смотрели на единственную преграду, отделяющую их от берегов Вестфолта. Грязный старик, встречаться взглядом с которым смелости хватило только спрятавшемуся за спины своих воинов лидеру. Самые отчаянные прыгали с пирса в воду, добираясь до берега по скользкому дну.

Дыхание старика больше напоминало рык. Позади застилающих взор грязных волос прятался не человеческий оскал. Кипящая ярость подталкивала броситься вперёд. Набрав в лёгкие больше воздуха, Хэльвард прокричал!

— Я мёртв уже как двадцать пять лет, ворон! Лишь сейчас, сражаясь за то, что мне дорого, я чувствую себя живым! — голос Хэльвара безумный рёв, нежели человеческую речь.

— Безумец... — татуированный лидер плюнул в сторону. — Быстрее, убейте его!

Рёв берсерка слышала вся деревня. Защитники Вестфолта лишь приободрились, увидя ту дорогу из трупов, что оставил позади себя Хэльвард. Каждый ворон проглотил подступивший к горлу комок страха, вызванный одни стариком, смотрящим в глаза верной смерти без тени сомнения и страха.

Между Хэльвардом и татуированным лидером стояло несколько десятков воинов, заполнивших собой всю длину пирса. Непреодолимая стена, преодолеть которую живым не позволит ни мастерство, ни удача. Однако покрытый с ног до головы кровью Хэльвард даже не думал отступать. Лишь отошёл на шаг назад, чтобы получше разбежаться.

Ворвавшись в стену воронов словно таран в ворота, Хэльвард начал прорезать себе дорогу вперёд, позволяя каждому из стоящих на пирсе ощутить вкус окровавленной стали. Двои первых воронов не уберегли ни щиты, ни злорадство. Одного вонзившееся в шею лезвие потянуло в сторону, роняя прямо в воду. Второй же, силой удерживаясь от того, чтобы не свалиться, скрипя зубами от боли, попытался отмахнуться от викинга мечом. Однако у плеча, чьи мускулы и жилы разорваны, а кости раздробились, нет ни силы, ни скорости. Мощный рывок топора, что уж слишком рьяно впился в плоть врага, вместе с мясом вырвал из тела остатки жизни, отчего тот упал к умирающему в холодных водах товарищу.

Следующие воины уже не пытались защищаться от атак викинга, а бросились на него. В сторону Хэльварда полетели лезвия, большей части которых удалось отвести в сторону. Лишь два поцелуя клинков обожгли плечо и колено старого викинга, заставляя стиснуть зубы и крепче сжать рукояти топоров. Боль лишь подстёгивает гнев воина отчего тот, не обращая внимания на новые раны, горизонтальным росчерком перерезал сразу две глотки. Третий из авангарда, всего на мгновение поддавшись поддавшись страху за свою жизнь, пропустил резкий удар, рассёкший живот. Последний из первой линии врагов, смотря как один за другим вороны падают замертво от страшных ран, решил спасать свою жизнь от неминуемой гибели. Сомкнутый строй не позволял протиснуться даже пальцу, отчего уже через мгновение на линии из щитов повисло умирающее тело ворона, в глотке которого захлебнулся кровью полный боли и ужаса крик.

— безумный дурак! — татуированный заливался смехом, смотря как окровавленный безумец получает всё больше ран. — Ты уже труп, просто это не понимаешь!

Однако Хэльварду не было дела ни до ран, ни до пустых слов. Не ослабляя натиск, викинг продолжал каждым ударом обрывать жизни врагов. Очередной вертикальный взмах разрывает одежду, плоть и кости, отправляя душу дрожащего от страха ворона в глубины Хельхейма. Очередная рана, разорвавшая бок викинга, остаётся не замеченной. Кровь врага уже давно смешалась с кровью старика, отчего обрывки одежды не отличались цветом от окровавленной кожи. С его рук, бороды и волос стекали тонкие алые струйки, при каждом взмахе укрывая кровавым дождём окружение. Наполненные безумным гневом глаза вызывали ужас у каждой линии обороны воронов, сквозь которую прорывался викинг. Оскалившись кровавой улыбкой, Хэльвард раз за разом заносит топоры над головой, умерщвляя одного врага за другим.

— Он всё ещё жив? — удивился татуированный воин, после чего гаркнул на своих воинов. — Вы что, не можете убить одного старика?

Ярость бушует в теле Хэльварда словно ураган, позволяя прорываться сквозь сомкнувшиеся ряды воронов. Адреналин притупляет все чувства, отчего боль отдаётся в тело лишь еле ощутимым эхом. Руки продолжают устремлять топоры в сторону врага, забыв о усталости, боли и ранах. Лезвия пируют свежей кровью, вгрызаясь в плоть и разрывая её на лоскуты. Глаза Хэльварда уже не отличимы от звериных, а голос - точно дикий рёв, в котором уже нет места осмысленной речи.

Однако даже исступление не могло подавить всю боль. Очередной яростный крик с болью вырвался из недр глотки Хэльварда. Короткий кинжал, удерживаемый дрожащей рукой, всё таки достиг своей цели, пробив живот викинга. Стиснувший до скрипа зубы викинг поглядел безумным взглядом на того, кто нанёс этот удар. Замерший от ужаса ворон еле сдерживал дрожь, боясь даже радоваться хорошему удару.

Наградой ворону стала его отрубленная кисть, в пальцах которой всё ещё был зажат кинжал. Полный боли и ужаса визг врага, смотрящего на обрубок руки, отозвался ужасом в сердцах каждого из воронов. Вырвав из своего живота мешающую железку, Хэльвард, словно скалящийся зверь, посмотрел на врагов, в глазах которых не было видно ничего, кроме страха. До татуированного оставались считанные шаги и трое дрожащих, выставивших вперёд пляшущие в руках мечи, ворона, прячущихся за деревянными щитами.

— безумец... Он безумец! — на татуированном лице на место смелости и наглости пришёл неприкрытый страх, заставляющий руки быстрее отвязывать драккар.

— Помогите! Воины, все уходим!

Крик лидера пронёсся по полю боя, проникая в уши каждого из сражающихся. Продолжающие штурмовать стену из щитов вороны оглянулись назад, замечая окровавленного старика, позади которого раскинулась дорога из трупов. Часть воронов тут же бросилась к пирсу, однако ударить Хэльварду в спину им не позволило новое препятствие.

Бронзовое тело зверя, одно упоминание которого вселяло ужас в целые деревни, преградило путь отступающим к пирсу воинам. И вороны, и воины Гуннульфа, замерли в ожидании, в одночасье устремив взгляд на дракона.

Ярл, не взирая на предостережения своих воинов, вышел вперёд стены щитов, выставив вперёд окровавленное лезвие меча. Он смотрел на дракона, ожидая того, что будет делать зверь.

Драконьи чешуйки, освещаемые как светом Мани, так и факелами, слабо блестели алой бронзой. Золотистые глаза поглядели на ярла и его войско, вокруг которого лежали трупы как воинов Вестфолта, так и воронов. Взмахнув крыльями, дракон заревел, вонзаясь клыками в ближайшего к нему ворона.

Воодушевлённый ярл издал боевой клич, призыва не ослаблять натиск. Уходить обескураженному появлением дракона врагу уже было не куда.

Остатки воронов теперь дрались на оба фронта, стоя по колено во всё нарастающей куче тел своих товарищей. Бронзовый дракон не ведал пощады, разрывая каждого ворона, до которого мог дотянуться. Воины Гуннульфа наступали стеной, оттесняя к дракону толпящихся и спотыкающихся воронов, убивая тех отчаянных дураков, что от страха бросились в отчаянную атаку, надеясь прорвать стену из щитов.

Последние вороны, сотрясая воздух пустыми угрозами, стояли между Хэльвардом и трапом, ведущим на драккар. Одному он вонзил топор в шею с такой силой, что и без того пострадавшее в бойне древко сломалось. Второй ворон, ощутив на себе жар брызжущей из шеи товарища крови, бросил оружие и прыгнул в воду, стараясь убежать от приближающейся смерти, принявшей облик окровавленного безумца. Избежать смерти его не смогли ни водная гладь, не плавающие тела. Бросок второго топора добавил к бесчисленному количеству трупов ещё один, с лезвием в спине.

Последний из защитников, подгоняемый не смелостью, но страхом, пронзил мечом живот викинга, ещё сильнее раскрывая уже полученную от кинжала рану. Хэльвард застыл на месте, выплёвывая с рёвом смешавшиеся со слюной комки крови. Мощным пинком в живот израненный викинг роняет противника на тела погибших воронов.

Хрипя от боли, Хэльвард хватаясь обеими руками за лезвие, достал из живота мешающую железку. Из уст лежащего на телах товарищей ворона напуганной птицей срывается тщетная мольба о пощаде. Единственное, что получит этот ворон - свой же клинок, которым Хэльвард пронзил его грудь.

Последним остался татуированный лидер, с ужасом смотрящий на то как его подчинённый корчится в предсмертной агонии. Позади старика, чьё тело покрыто кровью с ног до головы, лежали десятки трупов. Безумный, немигающий взгляд Хэльварда, устремлённый прямо на лидера воронов, отнимал у того дар речи. Лишал воли, сковывая незримыми цепями каждый мускул в теле.

Осознавая, что бежать уже не получится, татуированный лидер дрожащими руками достал из ножен меч, наставляя пляшущее лезвие в сторону медленно приближающегося викинга.

—Т-ты... М-монстр! Демон! — пятился так и не набравшийся смелости драться лидер воронов. — Не подходи... Не подходи ко мне!

Неумолимо, как сама смерть, Хэльвард, стиснув кулаки, всё продолжал теснить татуированного к борту драккара. Так же как и смерть, он навис над последним врагом, споткнувшимся о лежащие под ногами верёвки, роняя меч.

Среди постепенно стихающего шума боя и спокойной песни прибрежных волн, слышались глухие удары. Раз за разом окровавленные кулаки молотами падали на татуированное лицо. Голос лидера воронов перестал содержать слова уже после второго удара. Дальше были слышны лишь хлюпающие звуки и полный боли вой.

Сражающиеся на площади вороны, оставшись без подкрепления, до последнего бросались на щиты, предпочитая смерть от меча, нежели от пасти дракона. Среди них выделялись лишь несколько не то смельчаков, не то хитрецов, возжелавших или обойти бронзовую тварь, или убить её. Их кровь теперь блестит на бронзовых чешуйках и красуется на желтоватых клыках.

Лишь когда последний из воронов пал, Ярл бросился к пирсу, подгоняя остальных. Пусть в этой битве они и одержали победу, но радоваться пока ещё было рано.

Позади тела дракона, на пирсе, ярлу открылась поражающая воображение картина. Десятки изрезанных тел и застывшими в гримасе ужаса и агонии лицами лежали на пирсе и плавали на водной глади. Пройдя по дороге, укрытой ковром из крови и тел, Гуннульф увидел того, кого уже не ожидал увидеть среди живых.

Однако и живым его назвать можно было с трудом.

Из драккара всё ещё можно было слышать мерзкие даже уху викинга звуки ударов. Будто кто-то молотит руками гнилые ягоды, сминая мякоть настолько сильно, что сок просачивается между пальцев. Источником этого звука была голова ворона, на которую раз за разом приземлялись кулаки Хэльварда. На поясе, даже под покровом крови, всё ещё можно было разглядеть блестящие ножны, да и сам меч, с уж через чур красивой рукоятью, лежал неподалёку.

Враг уже не двигался и не дышал, а тело лишь изредка дёргалось после каждого удара. По губам, волосам и рукам старика текли реки крови, как его, так и его врагов. Но он всё не переставал наносить удар за ударом...