Ходившие и невернувшиеся

Глава 1

Немного обрюзгший мужчина средних лет с копной рыжих волос налил из кофейника, который чем–то по фигуре напоминавшем его самого, ароматный напиток в чашку. Затем поставил её на столик перед своим гостем и поправил задравшуюся жилетку. После глубоко вздохнул, прошёлся по комнате и сел в кресло напротив.

Его гость, молодой парень в чиновничьем мундире с аккуратно зачёсанными назад чёрными волосами благодарно кивнул и сделал глоток кофе. После он улыбнулся и поставил чашку обратно.

– Егор Николаевич, мне рекомендовали Вас, как того, кто может помочь в этом непростом деле, – он продолжил хищно улыбаться, буквально сверля глазами мужчину в жилетке. Тот от этого взгляда невольно съёжился, – Мне нужно всего–ничего, знать, в какую историю ввязался мой брат.

– Прохор Кондратьевич, я помогу, чем смогу, – быстро закивал мужчина, – Но имя–то! Без имени я не отыщу его в записях.

– Виктор, – тот, кого назвали Прохором Кондратьевичем опустил глаза в стол.

– Я… я ещё должен спросить, – мужчина по имени Егор Николаевич наконец смог справиться с волнением, – Из какого города направился Ваш брат? – после этого вопроса Прохор встрепенулся, вперив свой взгляд в собеседника так, что тот потупил взор, вытащил из нагрудного кармана платок и стал им промокать лоб.

– Егор Николаевич, я понимаю, что наш разговор для Вас чрезвычайно неприятен, – молодой человек вытащил из кармана револьвер и положил перед собой на столик возле чашки с кофе, – Но мой брат пропал, и мне очень важно знать, где и ради чего. Мне чрезвычайно важно знать, в каких кустах необходимо отыскать его бренное тело, чтобы предать земле. А это, – он покосился на револьвер, – Это всего-лишь, чтобы Вы от ответа не уходили, только и всего.

– Прохор Кондратьевич, родненький! – запричитал мужчина в жилетке, – Я же не скрываю ничего! Но Вы же задавайте вопросы! Про Виктора Вашего я сходу не скажу, где он, мне надо в бумагах искать. Но Вы спрашивайте, я подробно всё отвечу.

– Мне Вас рекомендовали, как хрониста… – юноша откинулся на спинку своего кресла и выдержал паузу, – Хрониста этой вашей тайной ложи. Я знаю, что у вас всех есть некая организация, целям которой вы служите.

– Это скорее не организация уже, а кружок… – нервно улыбнулся Егор Николаевич.

– Я именно для этого принёс револьвер, – Прохор утвердительно кивнул, – Мне сказали, что Вы любите витать в облаках и растекаться мыслью. Потому Вам нужна, как мне было сказано, мотивация, – он усмехнулся и увидел, что собеседник немного расслабился, – Расскажите о вашей организации. Кто вы, что у вас за цели? Кому принадлежите? – на этой фразе Прохор поморщился, – А уже потом мы перейдём к моему брату.

– Рассказ предстоит долгим, – предупредил его мужчина в жилетке.

– А я не тороплюсь, – отвечал юноша в мундире чиновника.

***

Из докладной записки капитана Четвёртого отдела Пятого Управления КГБ по Томской обл. РСФСР Телашвили Д. А.:

"...также при работе в архиве был найден документ, датированный 1922 годом. Он представлял из себя рукописную тетрадь, на титульной странице которой значилось "Олег Бездарь. Поход 1920–1921 годов". В тексте документа описана ранее неизвестная экспедиция по маршруту Томск – Барнаул – Улала – Хем–Белдыр – Урга – Иркутск – Томск. Начальником данной экспедиции значится некий разночинец Олег Бездарь. Целью экспедиции ставится сбор этнографического материала, однако же имеется и некая скрытая, сформулированная как "Исполнение долга Ходивших и Вернувшихся", на долг перед какой организацией указывает данная фраза установить не удалось. Запрошенная консультация специалиста с ИФ ТГУ им. Куйбышева также не дала результатов – в официальной историографии данная экспедиция не упоминается, результаты её работы неизвестны.

Однако в тексте имеется упоминание о встречах в Монголии с бароном Унгерном, потому возможна связь упомянутой выше организации с белогвардейским и в целом контрреволюционным подпольем на территории Сибири.

При этом в этнографической части текста, имеются совпадения с текстом иного документа, проходившего по делу группы гражд. Соколова В.И. по деятельности группы сектантов, действовавших на территории ТГУ им. Куйбышева, а именно – т.н. "Тетради Серафима".

Потому, памятуя об использовании вышеупомянутого документа в деятельности, подрывающей Советскую Власть, найденная рукописная тетрадь была перемещена в Отдел Специального Хранения".

***

– Удивительное дело, Платон, – бывший прапорщик императорской армии Богдан Абиссов сидел, прислонившись спиной к стволу берёзы, отдыхая после сытного ужина. Над перелеском на противоположном берегу небольшой речушки, где они остановились, неспеша садилось солнце, – Мог бы ты предположить ещё десять лет назад, что окажешься посреди Сибири?

– Десять лет назад я служил помощником инженера в Константинополе, – бывший капрал французских инженерных войск Платон Ленг стоял боком к Богдану и с аппетитом уплетал кашу из миски, – И мне, чёрт возьми, там нравилось. Думал, сейчас случится война, мы в ней победим, так я вернусь под сень его садов и минаретов.

– Да уж, вместо садов Константинополя, сибирские лесочки достались нам, – протянул Богдан, достал папиросу и закурил.

Его лицо обдувал лёгкий бриз от реки, сносивший гнус в сторону. Дневная жара спала, в ветвях берёзы наверху галдели птицы. У подножья небольшого холма, на котором они располагались, у самого берега показались утки. Чуть левее, где кончался перелесок, а ещё на том берегу, сновали тарбаганы и зайцы. И вокруг очень громко стрекотали кузнечики.

Богдан закрыл глаза и затянулся папиросой. Запах степного разнотравья вскружил ему голову – его не мог перебить даже табак. И тут бывший прапорщик вспомнил Хамадан и то, как они праздновали там Рождество 16го года. Пыль и песок чужой земли, пение муэдзинов и палящее солнце. Почти как здесь. В целом, Абиссов тоже не думал, что вот так всё повернётся, и из Солнечной Азии его судьба забросит аж посерёд Сибири. Но кто ж её разберёт, эту судьбу?

– Boots, boots, boots, boots — moving up and down again… – произнёс русский прапорщик.

– There's no discharge in the war! – француз смотрел на резвящихся на том берегу тарбаганов.

– Он же с тобой разговаривал? – Богдан открыл глаза и посмотрел на своего товарища, – Это я к тому, почему ты нас сюда завёл? – он усмехнулся и снова затянулся папиросой.

– Из Иркутска они поехали на поезде, он сказал, – Платон сунул ложку каши в рот, тщательно прожевал, а затем продолжил, – Но поезд не доехал. Точнее все вышли в Красноярске, но обратно уже не сели. В Новониколаевске из них никто не вышел на перроне.

– Куда могли пропасть пять человек? – протянул Богдан задумчиво.

– Да куда угодно, хоть в Енисей, – пожал плечами Ленг и доел кашу.

***

Егор Николавич Беляев, Сибирский хронист общества Ходивших и Вернувшихся, немного обрюзгший мужчина средних лет с копной рыжих волос, одетый в костюм–тройку, сидел в кресле, держал в руках чашку с кофе и с плохо скрываемым волнением рассказывал историю:

– Прохор Кондратьевич, началось всё очень давно, во времена царя Ивана Васильевича, которого прозвали Грозный. Грозный царь, грозные времена, – Егор мельком глянул на окно, за которым раздался такой грохот, словно там проехал по мостовой автомобиль, и продолжил, – Началом летосчисления наших походов принято считать 1582 год. Когда Никита Пан, сподвижник Ермака Тимофеевича, во главе полусотни казаков выступил из Кашлыка на север, вниз по Иртышу, – он чуть вздрогнул, видя, как собеседник засопел, понимая, насколько долгим предстоит рассказ, – Близ устья Иртыша заняли крупный остяцкий городок, провели там неделю и двинули уже в Обь. По нижней Оби Брязга дошел только до Белогорья, холмистой местности, где могучая река, огибая Сибирские Увалы, круто поворачивает на север. Из тех записей, что привезли обратно в Кашлык казачки, можно сделать вывод, что в той местности они искали легендарную золотую бабу, ибо сказывали им остяки, что, цитирую, “мольбище большое богине древней, нагой, с сыном на стуле сидящей”. Но нашли они только покинутые жилища, а потому повернули обратно.

– Неужели, не было ранее походов? – Прохор скептично смотрел на своего собеседника, – Если мне не изменяет память, в Перми русские обосновались ранее походов Ермака за Урал, и что про эту бабу уже сказывали. Да только не остяцкую, а вогульскую.

– Были ранее походы, – согласился хронист, – Но всё дело в том, что после того, как Брязга возвращается в Кашлык, в Москву Ермак отправляет Савву Болдыря, своего атамана с богатыми дарами пушного зверя. А будучи в Москве тот и рассказывает о богатствах земли сибирской, да не только. Ещё он ведает множество сказок о том, что ещё, кроме пушного зверя, таится в этих дремучих лесах. И пусть в Перми могли слышать многое из того, что поведал царским дьякам ермаков атаман, да многое ли думаешь долетало до Москвы?

Прохор отрицательно покачал головой и подумал, что интересно, конечно, узнать всю историю, однако пока все эти века отделяют его от важного – от брата, ушедшего из отчего дома…

– В общем дошла весть до князя Андрея Щелкалова, главы Казанского Приказа. В ведение этого приказа входили все земли на восток от Волги. Недавно присоединённая Сибирь также попала под управление, и князь смекнул, что надобно разобраться, что же скрывает воистину эта земля? – Егор Николаевич отпил кофе из своей чашки, – В первую очередь он думал о своей наживе, естественно, как тут можно подумать иначе? Однако его интересы следовали куда дальше собственного кошелька. Он видел, как много таинственного и подчас страшного таится за Камнем, куда непременно отправятся русские люди. И он хотел раскрыть эти все тайны, раскрыть и бросить под ноги царю в качестве своего дара, как Ермак бросил Сибирское Царство.

Прохор Кондратьевич Кириллов, молодой парень в чиновничьем мундире с аккуратно зачёсанными назад чёрными волосами буравил взглядом собеседника. Сидел он откинувшись на спинку дивана у кофейного столика и с каждой минутой всё больше ощущал нетерпение. Нет, послушать рассказ об этом братстве тоже входило в его планы, но кто ж мог подумать, что рассказ будет происходить из такой дремучей старины?

– Егор Николаевич, дорогой, Вы клоните к тому, что ваш, как Вы выразились, кружок, был затеян аж князем при дворе Ивана Грозного? – он издал звук, похожий на смешок, но хронист не обратил на такое внимание.

– Именно так, Прохор Кондратьевич, именно так, – тот наоборот кивнул и продолжил, – Общество Ходивших и Вернувшихся, хотя именно такое имя оно получило несколько позже, было рождено московским князем в стремлении познать тайны земли. Кто же знал, к чему это приведёт?

– Да уж, – Прохор фыркнул, вспоминая о брате, – Но позвольте, Вы же не о моём брате сейчас?

– Нет, до него, к сожалению, ещё три века истории, – хронист сделал движение плечами, словно бы разминал их, – Что до Щелкалова, он успел снарядить только две экспедиции да отправить соглядатая–дьяка со стрельцами Семёна Болховского. Стрельцы да и сам дьяк не пережили зимовки. Одна экспедиция сгинула где–то на Оби, когда Пегую Орду только–только под царскую руку подвели. Другая же… – Егор остановился словно бы собираясь с мыслями, – Другая, вроде как, сумела что–то найти в тех местах, где позже воздвигнут Мангазею. Но, к сожалению, я не владею полной информацией. Сказки главы отряда сгорели во время Смуты.

– Это жаль, – Прохор почувствовал, что какой–то частью своего сознания он жалеет, что документы сгорели, – Что же было дальше?

***

Из дневника похода Олега Бездаря 1920–1921 гг.:

“14 мая 1920 год. Барнаул.

Прошла неполная неделя, как мы на попутных подводах вышли из Томска. Признаюсь, в наше сложное время отважится на подобное предприятие – затея достаточно сомнительна, в свете возросшего числа опасностей, которых можно встретить на нашем пути. Не знаю, уж что в первую очередь грозит нам на пути – дезертиры армейских корпусов, шайки лихих людей или же простые местные жители, за прошедшие годы кровавого беззакония растерявшие веру в человечность? Но верю, что мы справимся, ведь идея самого нашего общества гонит нас вперёд – туда, где ждут раскрытия ещё непознанные тайны этой земли.

К вышедшей из Томска нашей пятёрке в Новониколаевске добавился разночинец Сергей Прокофьев – уж очень он меня успел поразить познаниями в верованиях алтайцев. Сказывал, что сам из старообрядческого рода происходит, что с Алтая. И что готов провести к жилищу одного шамана алтайского, который знается с самим духом снежного барса – Цохор–Ирвэсом.

Учитывая, что наше стремление состоит в том числе собрать сведения об этом неуловимом горном духе и, если повезёт, получить доказательства его реальной природы, то мы подобного человека приняли с воодушевлением.

Вчера же, когда мы уже были в Барнауле, к нам присоединился юноша по имени Салкын – ойрот по национальности, его нам рекомендовали ещё в Томске, как выходца из шаманского рода. Он нас заверил в знании ойротского языка, а также тех мест, где живут говорящие с Цохор–Ирвэсом люди. С Сергеем они сошлись, будем надеяться, что их знания дополнят друг друга и сыграют нам на руку”.

***

Двое всадников ехали по пыльной степи куда–то в сторону синеющих на горизонте гор. Вообще, когда Абиссов задавался вопросом, куда могли пропасть пять человек, сойдя на поезде в Красноярске, он сам понимал, что вопрос этот по–сути своей риторический. И Платон предложил один из вполне реальных вариантов, куда может деться человек в этой части Сибири.

Русский и француз ехали посреди пологой степной чаши, подпираемой зубьями гор. И здесь они очень явственно ощущали свою ничтожность посреди этой бескрайности. Интересно, если бы кто решил искать их самих – откуда бы он начал?

Прохор Кириллов снарядил на поиски следов экспедиции, где был его брат Виктор, не большой отряд, а только лишь парочку искателей приключений – двух людей, которых ничего особо не ждало на этой земле, но в которых ещё сохранялись такие понятия, как долг и честь. Двое смогут пройти незаметно там, где большее число людей привлечёт внимание, излишнее в этих суровых местах.

И именно потому винтовки, которые путники взяли в дорогу, они прятали в седельных сумках – ни к чему встречным видеть, что они вооружены. Если вооружены, значит есть, что взять. А в такое время – это лишний повод для смертоубийства.

– А скажи, любезный Платон, зачем мы всё–таки сначала свернули к той горе, прежде чем вернуться на дорогу? – Богдан хитро посмотрел на товарища, – Из Минусинска это кружный путь, хоть и потратили мы всего ничего, конечно же.

– Говорили, что в горе этой скрыты сокровища древних вождей, – француз со значением поднял указательный палец вверх, – Жили здесь раньше племена, да ушли в небытие, одни лишь сокровища остались.

– Если б это правдой было, так мы бы туда полезли, – усмехнулся, Абиссов, – Так мы же издали поглазели дальше пошли.

– Потому что враньё это всё, – улыбнулся Платон, – А гора мне просто приглянулась. Хотел полюбоваться издали.

– Мы тут делом заняты вообще–то, – серьёзно напомнил своему товарищу Богдан, – Более того, нам за это платят.

– Дело и повременить может, тем более, что мимо проезжали, – пожал плечами его спутник.

Платон смотрел на тёмно–синие горы и вспоминал, сколько он уже времени пробыл в этой бескрайней стране. Впервые его нога ступила на архангелогородский пирс летом 1918 года – ещё полыхал Западный фронт, но восток уже рассыпался и представлял из себя кровоточащее месиво из дезертиров и подразделений утративших хоть какую–то боеспособность, этим живо воспользовались немцы и всяческие личности, стремившиеся поскорее попасть под руку кайзера. Большевики с каждым днём всё больше теряли всяческое подобие власти, потому французы и пришли защитить то имущество, до которого могли добраться немцы. Это в первую очередь, во вторую же – помешать добраться до всего этого имущества единолично британцам, уж очень они рьяно начали накладывать свою лапу на богатства русского севера.

В рядах этого французского экспедиционного корпуса ступил на русский берег и Платон. Не то, чтобы он разделял мнение французского командования – отнюдь, здесь он оказался просто идя вместе со всеми в ногу. В 14м на Марне погиб его отец вместе со старшим братом, в 15м умерла от чахотки его невеста, а мать наложила на себя руки в 16м, когда по ошибке Платон был признан мёртвым под Верденом, и домой ушла похоронка. После ухода союзного десанта из Галлиполи покинула французского капрала и мечта о возвращении в Константинополь. Надежды на счастье с черноволосой и черноокой Диларой под сенью садов и минаретов, которую он повстречал ещё в 12м, уже совсем не осталось. Потому капрал Ленг просто шагал в ногу и исполнял приказы командования.

Война поначалу была нехитрая, тишь на благодать в сравнении с Западом. И потому Платон, выучивший русский ещё до войны, больше скорее вспоминал русскую речь, чем нёс службу. Ему приглянулся этот суровый край, в котором совершенно не было порядка. Голову даже посетила идея, что это отличное место, чтобы доживать свой век, когда жизнь пошла под откос, а дома никто не ждёт. А потом случился Котлас…

– Богдан, а ты сам–то бывал в этих местах? – спросил француз товарища.

– В Минусинске самом приходилось, – кивнул тот, – А вот в ту сторону не ходил, – он указал на горы, куда вела их дорога, – Да и в городе–то до войны ещё.

– Говаривали, здесь бои были? – Платон увидел чуть в стороне от дороги торчащий из травы камень и указал на него.

– Дык до сих пор идут, – Богдан кивнул, – Сначала казаков колчаковских били, потом красных, когда те пришли. Сейчас тут, сказывают, что неколько банд гуляют, не хотят победителям подчиняться, – он направил лошадь к камню, на который указал француз, – Ещё сказывали, что камни по степям попадаются от тех, кто тут раньше жил. Поехали, глянем.

– Это ответ на ту гору? – усмехнулся капрал и подал коня за товарищем.

– Ну, я же вижу, что тебе нравится разглядывать всякое, что на пути попадается.

Когда они добрались до цели, то стало видно, что из травы торчит плоский камень, доходивший примерно до живота лошади. Узкий и плоский – словно надгробие какое. И точно также в верхней его части был какой–то рисунок: неизвестный резчик изобразил линиями по камню, как человек убегает от медведя, или от какого–то другого толстого и клыкастого монстра – так сходу и не было понятно.

– Что это, Богдан? – Платон спрыгнул с коня и подошёл к камню.

– Сказывали мне, что жили тут когда–то давным–давно какие–то татары, – пожал плечами русский прапорщик и оглянулся. Со стороны гор налетел ветер и заволновал траву вокруг.

– А местные не знают? – француз вытащил из кармана куртки блокнот и стал зарисовывать то, что было изображено на камне, – Я же видел этих, как их, хакасов.

– Они не знают, – Богдану тут показалось, что вдали по дороге шли путники, – Говорят, какие–то народы до хакасов жили здесь. Они такие камни и поставили в степи.

– Это могилы? – Платон дорисовал и развернулся к своей лошади, потом увидел, куда смотрит его товарищ, и тоже увидел вдалеке пеших.

– Под камнями этими нет костей, – Абиссов проверил, как лежит наган в кобуре под курткой, продолжая глядеть на замеченных путников, – Копали, проверяли. Просто камни посреди степи.

– Двигаем, – Ленг сел обратно на лошадь и направился обратно на дорогу.

– Я тут подумал, что не найдём никого мы живого уже, – Богдан отправился следом, – Год прошёл, как они из Красноярска вышли. Если не дошли до Минусинска, значит и не дойдут. Может, и впрямь уже в Енисее они?

– Нужно следы найти. Там вроде как деревни дальше есть, надо бы в них поискать, – ответил его товарищ, – Я тоже думал, что скорее мы не за живыми, а за их вещами. Быть может, лежат уже все под такими же камнями.

– Но нам платят, – улыбнулся прапорщик.

– Но нам платят, – согласился капрал.

***

Пятеро путников в пыльных одеждах предстали на дороге перед Богданом и Платоном. Видно, что заранее заметили конных, и остановились. Кто знает, кто сейчас предстанет перед тобой в облаке пыли на пустынной дороге.

Первым, буквально посреди дороги, возвышался широкоплечий мужик, борода которого уже покрылась проседью. Он устало опирался на дорожный посох и тёр глаза, за его спиной висели котомка и ружьё. Такое же ружьё висело за спиной второго мужика, стоявшего по правую руку от первого. Сам он был помоложе, но такой же широкий. Стоял и рассеянно поправлял лямку ружья на своём плече, будто оно норовило упасть.

Позади стояла полная женщина, неопределённого возраста, но явно не старше бородачей, хмуро разглядывавшая приближающихся конников. Рядом с ней, также оперевшись на посох, стояла молодая девушка, как подумал Богдан, на выданье. А из–за её спины то и дело выглядывал паренёк лет десяти в картузе.

Абиссов задумался, успеют ли они с капралом достать наганы и выстрелить, если мужики решат, что не хотят видеть их на своей дороге? Где–то за спиной Минусинск – уже и не видно отсюда, впереди нависают синие в тучах горы, а кругом степь. Так и похоронят под одним из камней.

Не то, чтобы бывший прапорщик боялся, но опыт говорил, что возможно всё. В том числе и такое. В 14м Кавказская кавалерийская дивизия, куда был призван на службу дончанин Абиссов Богдан Викентьевич, спешно была переброшена в Царство Польское, где успела повоевать под Лодзем и Варшавой. Но затем в мае 15го их всех отправили на юг империи и дальше – под командованием генерала Шарпантье ими был совершён рейд вглубь персидской территории. Так Богдан и оказался на войне против османов. Манцикерт, Хамадан, Кума – все эти места отпечатались надолго в его памяти. И пусть возвращаться в эти выжженные горы он, прибыв с дивизией под Тифлис в 17м году на отдых, не желал, но всё же относился к этой части своей жизни, как к чему–то важному. И это важное, в первую очередь научило его одной вещи – опасаться мирных жителей, которые в открытую носят оружие. Эти люди могли кланяться тебе, а затем выстрелить в спину. Восток коварен, но Богдан понимал, что посреди Сибири, по которой прошлась Гражданская война, люди могли поступать точно так же.

– Здравы будьте, люди добрые! – прапорщик остановил свою лошадь и поднял руку в приветствии.

– И вы будьте, коли не шутите! – устало отозвался мужик с проседью и повернулся к второму мужику, – Федь, да не тереби ты ружьё, видишь, как хлопцы нервничают.

– Не, ну а вдруг чо, – буркнул Федька и опустил руку.

– Да не смотрите на нас так, – усмехнулся первый бородач, – Всё одно притомились, а вас и так и так пропускать, вот и решили обождать, отдохнуть.

– Ну, коли так, то добро, – улыбнулся Богдан, – В Минусинск путь держите?

– А куда ещё ж, тут знамо одна дорога, – тяжело вздохнул мужик, – Сказывали, что с работой там получше, да как–то потеплей, чем в Красноярске. А вы, сталбыть, обратно, в Красноярск?

– Ну, возможно, и до него доедем, – неопределённо ответил прапорщик, – Тут дело такое.

– Выглядите боевито, сбёгли со службы что ли? – посерьёзнел бородач, – Али сыскать кого хотите?

– Со службы ушли давно, как война с кайзером кончилась, – вступил в диалог Платон, – Ищем пропавших мы. Вроде как по прошлому году пятеро отправились из Красноярска на юг. Вот и едем разведать, может, и сгинули уже, да хотя бы могилу сыскать.

– Э, нет, – покачал головой мужик, – Тут коли сгинул кто, как же могилу отыскать? Тем более, что банды шуруют до сих пор. А что за люди–то были? Известные какие? И что если с Красноярска они в другую сторону пошли?

– Нет, точно в эту, – покачал головой уже Платон, – Сказали мне, что проехали эти пятеро Кускун и удалились по дороге в эту сторону. Про то известные они были иль нет, сказать не могу, не разумею.

– Лошадные, значит, все были, – задумался его собеседник, – Значится и деньги водились.

– Учёные они были, с экспедиции с Монголии возвращались, – добавил Ленг, – В Красноярске сошли, вроде как всем, ну, как нам на вид, – он показал на себя и Богдана рукой.

– Ну, видно, нам не попадались, – вздохнул мужик и замолчал.

– Рай, а дядьки шо, красные? – громкий мальчишеский шёпот прервал молчание. Из–за молодой девушки выглядывал малец, которого Абиссов сразу приметил, но тот до этого прятался за девушкой.

– Да уже ж кончилась война, нынче все красные, – засмеялся Платон, – Белых–то прогнали. Только красные и остались.

Мужики хмуро покосились на всадников, взрослая женщина шикнула на мальца. Бородач отошёл с середины дороги, пропуская Абиссова и Ленга.

– Осторожней будьте, банды шалят на дороге, – прознёс он вслед миновавшим его конным. На его фразу обернулся Богдан и согласно кивнул.

Всадники уже не видели, как мужчины стали что–то обсуждать, глядя им вслед. И только когда за пылью их стало с трудом быть видно, пошли своей дорогой.

***

– Семнадцатый век выдался бурным в истории Сибири, – Егор Беляев уже успел допить свой кофе, встал с кресла и теперь стоял у стола, наливая себе ещё, – Это же время присоединения всех этих земель. Разгром Кучума, даже присоединение Пегой Орды, это же всё было только началом. Место для прыжка на восток, в бесконечные таёжные просторы.

– Очень поэтично, Егор Николаевич, – улыбнулся Прохор, глотнув своего кофе.

– Да это же век такой был, – согласился хронист, – Там явно было всё темно и страшно, но что такое это темно и страшно, как не повод к рождению героизма и света, что рассеить сумеет этот мрак?

– Лучше давайте к делу, – сдержанно улыбнулся юноша, покосившись на револьвер, который так и лежал на столике.

– Да, к делу, – согласился Егор, налил себе кофе и сел в кресло, – В общем век был ознаменован движением к Тихому океану. Вслед за промысловиками и первопроходцами, а иногда и вместе с ними, шли экспедиции Ходивших и Вернувшихся. Государство оправлялось после Смуты, и князь Черкасский возжелал чудо, которое скрывают таёжные просторы, как он говорил. Он считал, что эта вся земля может скрывать нечто, что поможет России расцвести. Похоже, всё–таки, он ошибался. Земля эта скрывала тайны, но скорее ужасные и опасные, которые безусловно требовали изучения, но точно не того, чтобы выносить их в более цивилизованные места.

– Что Вы имеете в виду, Егор Николаевич? – Прохор выглядел заинтересованным.

– Вот Вы слышали про абасы? – спросил хронист, и, увидя отрицательный жест, продолжил, – Это обобщённое именование злых духов, имеющих лишь одно желание: нанести вред людям в той или иной форме, а порой даже и убить их. Между прочим, это самый распространённый вид этих существ к востоку от Уральских гор. Впервые они появляются в сказках от Ходивших и Вернувшихся, отправляющихся в 1605 году с Мангазеи на восток, и в 1610 из Томска на север. Самое удивительное в сибирских землях, так это то, что здесь человек издревле жил бок–о–бок с подобными сущностями. Местные знали об абасы и предостерегали русских, но наши предки не особо верили этим россказням, до той поры, пока сами не встречались, так сказать, на узкой лесной тропе.

Молодой человек выглядел удивлённым – виданное ли дело, земля, заселённая духами?

– До середины тридцатых годов всё шло в целом успешно, – продолжал Беляев, – Основывался острог и примерно через 1–2 года от основания с него шла экспедиция от имени Черкасского дальше. Мангазея, Томск, Туруханск, Братск, Енисейск, Якутск… – он остановился на мгновение, будто бы собравшись с мыслями, и продолжил, – Столько городов, и из каждого было минимум по одному походу. Сказки этого времени пестрят описанием встреченных духов, туземных верований и рассказами о таинственных городах. Например, в Томский острог были привезены сведения о сокрытом городе болотных людей на Васюганских топях. К сожалению, в сам город пробиться первопроходцы не смогли, – хронист отпил кофе из чашки, – Но вот в тридцатых Ходивших и Вернувшихся ждало несколько существенных ударов. Нельзя точно сказать, мы получили их от какой–то организованной силы или же, так сказать, сама земля не хотела раскрывать свои тайны. Однако экспедиция Андрея Перфильева в тунгусскую тайгу на разведку стойбища таинственных людоедов ваамо, была почти полностью перебита этими самыми нехристями. В тот же год в Якутии другой отряд, имени предводителя которого не сохранили хроники, исчез при попытке проследить за культом Баая–Бааная, таёжного богатыря–великана, хозяина лесов. Также пропал без вести отряд Ерофея Салтыкова, вышедший из Томска в 1645 вверх по Томи. Ещё одна экспедиция пропала в сороковые годы, уйдя изучать Таймыр.

– Да уж, времена были сложные, земля опасной, – покачал головой Прохор.

– При этом в середине века русские проникают в Даурию, – Егор снова отпил кофе, – Оттуда привозят истории о том, что где–то там, посреди пустыни стоит храм, полный серебра. Все смельчаки, что отправлялись на поиски храма, увы, не возвратились. А экспедиция Ходивших и Вернувшихся Ерофея Тихомирова хоть и вернулась в полном составе обратно в Нерчинск, но цели не достигла. Таинственная пустыня по–прежнему скрывалась где–то между гор и лесов Забайкалья.

– Всё это время главой вашего общества был… – юноша сделал вид, что пытается сам догадаться об ответе на свой вопрос.

– Глава Сибирского Приказа, – кивнул хронист, – За век их много поперебывало на этой должности. Вообще, забегая в своём рассказе вперёд, скажу, пока Сибирский Приказ существовал, его главе, кроме полномочий по своим непосредственным делам ещё и передавались сведения о Ходивших и Вернувшихся. Естественно, тут имелись проблемы и пробелы в передаче дел. Как таковых хроник не велось, а дела в–основном замыкались на главу общества и ближайших к нему дьяков. Хотя такое ведение хозяйства и имело определённые проблемы, но всё же Ходившие и Вернувшиеся, если можно так выразиться, переживали бурный рост. Связано это было с тем, что мы удачно включились в ту первопроходческую волну, которая вынесла русских на побережье Тихого океана, и которая схлестнулась с огромной китайской империей, – он отпил из чашки, – Экспедиции шли дальше на восток, и знания о тайнах этой земли ширились. В 1664 году был описан остров Ольхон, таинственное шаманское пристанище и средоточие их силы. Притом та экспедиция, ведомая Олегом Кошкой, на обратном пути в Иркутск потеряла две трети людей включая самого Кошку. Шаманы не простили прикосновение к их тайнам. Однако записи достигли Москвы. В 1666 году Пётр Ефимов из Селенгинского острога описал некий культ, следы которого теряются к северу от Байкала, но приверженцы которого очень распространены в Даурии и, как он выяснил, в Манчжурии, в том числе среди китайцев. Отличительным их символом была подвеска в виде серебряного полумесяца, но не такого, как у магометан, а такой, что оба рога серпа направлены наверх. Так вот этот культ выступал резко против не только русских казаков и крестьян, но также и якутов и прочих сибирских народов, в пантеоне которых не было их бога.

– А какому они богу поклонялись? – заинтересовался Прохор.

– Они звали его Эрлик–хан, – ответил его собеседник, – И уже позже, ближе к нынешнему времени, мы обнаружили, что остатки этого культа доходили на запад вплоть до предгорьев Кузнецкого Алатау. Эдакая широкая полоса на границе таёжной зоны. Подобное неприятие более северных соседей, как позже было уже выяснено, объяснялось именно войной их божеств.

– Вы в это верите? – удивлённо посмотрел на хрониста юноша.

– Культ существовал ещё в конце прошлого столетия, – тот пожал плечами, – Не имею представления, сохранился ли он до сих пор.

– Но мне кажется, мы всё же отвлеклись, – Прохор отпил из своей чашки.

– Это история, тут много возможностей отвлечься от основного сюжета, – улыбнулся хронист, – Но вообще я просто остановился на одной из основных вех продвижения Ходивших и Вернувшихся в Сибирь. Ещё одной такой вехой было продвижение на Чукотку и Камчатку, где опорной базой стал Анадырский острог. И вот из этих ледяных пустошей, уже к концу XVII века приходили от нескольких экспедиций похожие сведения: о медведях–людоедах кочатко, а ещё о злых духах умерших в тундре младенцев, ангиак. Поистине, эта далёкая от нас северо–восточная окраина была населена чудовищами и в целом оставалась негостеприимной для русского переселенца. При этом нужно сказать, что в 1677 и 1679 годах направляются две крупные и удачные экспедиции. В 77м году это оказывается Еремей Толстоухов, который ушёл из Томского острога на исследование Кузнецкого Алатау и с успехом вернулся, принеся описание охоты на духа снежного барса, Цохор–Ирвэса. Также он привёз сведения о существовании тайного культа в недрах более южных Алтайских горах. По его сведениям, люди поклонялись некоему божеству, сильной и капризной повелительнице гор, которая спит вечным сном в своей колыбели, – хронист попытался отпить кофе, но обнаружил, что чашка опустела, потом продолжил рассказ, уже подходя к кофейнику, – В 79м году Матвей Серый отправляется уже из Кузнецкого острога на восток, его привлекла Минусинская котловина и те каменные изваяния и рисунки, которые сохраняются там и поныне. Он привёз также странные свидетельства о том, что к северу от степи существует ряд поселений, где живут пришлые с запада люди, слишком бородатые и волосатые, чем местные. Живут обособлено и славят каких–то своих богов. Матвей со своими людьми попал в сложные условия, когда ему пришлось уходить от преследования киргизов, потому он сам не смог исследовать леса севернее Минусинской котловины.

– Почему Вы именно на них акцентируете внимание? – спросил Прохор.

– Было ещё несколько мелких, – Егор налил себе кофе, вопросительно поглядел на кружку собеседника, но тот отрицательно покачал головой, – Это касалось уже присоединённой Западной Сибири, и там ничего относительно интересного найдено не было. Хотя, конечно, случалось всякое. Однако же, почему именно эти две? – он сел в кресло и отпил кофе, – Всё просто. С 80го года главой Ходивших и Вернувшихся становится боярин Иван Репнин. И с одной стороны Забайкалье, Даурия и далее на восток было закрыто войной с Китаем. С другой полыхала Чукотка, где постоянно шли стычки с местными. В середине восьмидесятых пропадает крупная экспедиция из Енисейска на Таймыр. Также исчезает небольшой отряд, ушедший из Архангельска на Полярный Урал. И до своей смерти в 1697 года не отправляет не один поход.

– И как итог, ваше общество пребывает к началу правления царя Петра в скверном состоянии? – Прохор улыбнулся.

– Именно так. Дошло до того, что новый наш глава, Андрей Виниус, объявил о возможности включения в общество задним числом, то бишь тех, кто уже сходил, что–то нашёл, и решил к нам вступить, – хронист кивнул, – Так, например, сподвижник Атласова Лука Морозко пытался вступить к нам. Объявил свой поход на восток Камчатки экспедицией, но был убит. Сейчас мы не признаём ни его членом общества, ни ещё парочку казаков, которые вступили, но так никуда и не пошли.

– Не понимаю, как же общество до нынешнего времени дожило? – юноша внимательно смотрел на собеседника.

– О, во всём виноват XVIII век! – воскликнул Егор.

***

Из дневника похода Олега Бездаря 1920–1921 гг.:

“24 мая 1920 год. Улала.

Сегодня благодаря находчивости Сергея Прокофьева – он–то сговорился с одним обрусевшим вконец ойротом, который обещал нас провести поглазеть на ритуал охоты на Цохор–Ирвэса.

Традиционно этот дух чествуется ойротами не совсем также, как иные сибирские звери–хранители. Верования в него распространено не только у ойротов, но и у сойротов, и только у них (в отличии от остальных регионов Сибири) в процессе основного ритуала поклонения происходит охота воинов–шаманов и некоторых иных посвящённых на этого духа. Если самоедские Амарок и Теккиетсирток получают поклонения в специальных капищах–привадах, то есть местах, куда складывается специальная жертвенная еда, то здесь отряд избранных охотников отправляется глубоко под утро в горы, дабы найти прибежище духа, чтобы поднять его с постели и загнать. Традиционно заранее шаман, ответственный за всё это деяние, проникает в мир духов и связывается Цохор–Ирвэсом, чтобы узнать, где он обитает в мире людей.

Затем его находят в его пещере и дают оттуда уйти – считается больших грехом убийство Цохор–Ирвэса там, откуда он не сможет уйти или дать достойный отпор. Затем когда он выходит на простор, то показываясь своим будущим убийцам во всей красе. А после начинается погоня. Погоня, опять же – традиционно, продолжается по склонам гор до заката. И на этих склонах с последним лучом солнца должен быть сражён Цохор–Ирвэс, и его кровь должна окропить эти склоны. В противном случае – бывало, что дух уходил, и тогда рассказывали, что несчастья преследовали рода, чьи охотники участвовали в погоне, долгие годы. Бывало, что он убивал преследователей, и тогда эти рода больше не могли участвовать в подобном и уходили на равнину, подальше от владений духа. Если же охота завершалась удачно, то благословение духа приходило в каждый род, чей охотник участвовал в ритуале и вернулся живым оттуда. Ойроты сказывают, что будто подчас дух самолично загонял зверя в силки и на выстрел членов рода, победившего его.

Нас же, по заверениям Сергея завтра проведут на утёс, который нависает над тем местом, откуда начнётся охота, туда, где шаман определил логово духа–барса. Мы не сможем увидеть всего, однако всё равно это будет больше, чем видел кто–либо до этого”.

***

Костёр горел на поляне, скрытой кустарником от дороги. За кругом света паслись стреноженные кони. Богдан сидел у боком к костру и лицом к ним, видя их тёмные силуэты между деревьями. Его казачья трёхлинейка лежала рядом под правой рукой, чтобы при необходимости можно было вскочить и выстрелить. Больше всего он опасался в этих краях медведей, хоть он и не нашёл при обустройстве лагеря их следов, но всё же лесной великан вполне мог заглянуть к ним, чтобы полакомиться лошадьми.

Чуть меньше медведей сейчас Богдана заботил только старичок, который сидел рядом с Платоном на другой стороне костра, сидел и с аппетитом доедал кашу, вымакивая миску хлебом. Русский знал, что француз не распаковал свой Лебель, и что винтовка лежит вместе с остальными сумками. И казалось бы, их вечерний гость не должен был вызывать опасений, однако смутная тревога разъедала разум прапорщика.

Старичок буквально вышел из дорожного сумрака, когда они в лесу стали искать место под ночлег. Выехав из Большой Ирбы и углубившись в сосновую чащу, сквозь которую шла дорога, Богдан и Платон поняли, что останавливаться возле дороги чревато неприятностями. Места дикие, люди лихие: по слухам три банды гуляли в окрестностях, убивая красных, им сочувствующих да и просто тех, кого можно было убить. И тут появляется одинокий сухонький старичок с седой бородой и в пыльной дорожной одежде.

– Так всё же видно, не здешние вы, – старик доел кашу, удовлетворённо вздохнул и отставил миску.

– Нет, мы издалка. С Минусинка идём, – Платон пошевелил в костре ветками.

– А куда ж? – заинтересованно спросил гость, – Хотя, чего это я. Тут же одна дорога. Ну, которая главная. Да и разве Минусинск это издалека?

– Ну, разными путями, – туманно ответил Ленг, взял гостевую миску и стал протирать её.

– Ты–то вижу, даже не русский, – тот подмигнул ему, – Да не серчай, я не в обиду. Много, кто побывал на здешней земле–то. Некоторые вон даже и остались в ней лежать.

– А Вы стало быть здешний? – усмехнулся француз.

– Эй, что на Вы–то сразу? – трескуче засмеялся старик, – Я ж не барин, бар–то уже давненько извели всех. Енисей глубок! – он воскликнул и задумался, переводя взгляд от пламени костра на темнеющее между кронами небо.

– Слышал эту историю, – улыбнулся Платон, – Сами такими же были. Только давно.

– А откуда ваще–то? – его собеседник пристально уставился на него.

– Когда–то был подданным французской республики, – пожал плечами капрал, завершил возиться с миской, встал и убрал её, – Потом у вас случилась революция. Нас прислали сюда.

– Интервент шоль? – удивился старик, – А как жеж по земле ходишь? Расстрелять же красные должны были!

– Видно, звезда у меня счастливая, что не случилось, – Платон вернулся к костру и посмотрел на огонь, – Под Котласом три года назад попал в плен к большевикам. А был я инженером, всё мечтал до войны в Константинополе осесть, да вот как обернулось. В общем попал в плен под Котласом, городок такой на севере России, – он обернулся на гостя, видя, как тот внимательно его слушает, – Стали красные разбираться, кто таков, чего умею. Да и вот как–то оказалось, что и на родине меня ничего не держит, и смотреть, как англичане грабят русских, нисколько не хочется. Да и инженерные знания мои оценили. Сказали, что пригожусь.

– Против своих воевал?

– Я не хотел, да и, видимо, не хотели меня на фронт посылать, так я и просидел на инженерных курсах, рассказывал молодым ребятам основы, так сказать. Говорили, что верно служу идеалам французской революции, – капрал засмеялся, – Потом отправили нас всех в Сибирь, обосновались в Новониколаевске, всмысле всех, кто на курсах преподавал. Вот так был французским инженером, стал советским преподавателем.

– А здесь–то ты что делаешь? – старичок прищурился. Богдан с шумом встал, подхватил карабин и пошёл проверять лошадей. Его товарищ был человеком хорошим, но слишком доверчивым что ли. Видимо, сказалось то, что он с самого своего пленения в Котласе сталкивался лишь с хорошими людьми, а плохие как–то очень быстро умирали. Но этот старичок, будто сошедший из сказок, которые бабушка рассказывала Богдану в детстве, настолько внушал доверие и безопасность, что самим этим порождал в прапорщике беспокойство.

– Тиф с холерой прошлись по Новониколаевску и соседним городам, – Платон бросил взгляд на удаляющуюся фигуру товарища, – Курсы стали невостребованными, я перебрался в Томск, где и стал жить. Иногда преподавал на курсах опять же, но чаще всего промышлял зверя в лесах. А потом вот ко мне пришёл один молодой человек вместе с моим нынешнем товарищем. И они сказали, что пропали люди в тайге. Сошли с поезда в Красноярске и двинулись к Минусинску на лошадях.

– Сталбыть пропащих ищете? – встрепенулся гость.

– Да, можно и так сказать, – пожал плечами француз, – А Вы сами–то откуда?

– Да, тут недалеча. Собирался в Курагино дойти, да вот видно завтра ещё день топать. А живу–то в Кутурчах.

– Что–то я смотрел на карту, такой деревни не помню, – Богдан вернулся от лошадей и грозно навис над старичком.

– Так это дальше, в сторону Красноярска по дороге и направо надо пойти, – тот оглянулся и улыбнулся, чуть разведя руками.

– Раз уж мой товарищ тебе всё поведал, может, сам чего слышал о пятёрке всадников, которые в том году по этой дороге ехали? – прапорщик продолжил нависать над их гостем, положив карабин на руку.

– Никак нет, – тот помотал головой, – В Ольховке спросите, там может, знал кто. Она дальше по дороге. С утра доедете. Можно было бы, конечно, ночью…

– Но не стоит ночью по лесам ехать, – прервал его Платон, поднимаясь на ноги, – Давай я первый постерегу, а ты вторую половину ночи.

Богдан смотрел, как его товарищ распаковывает свою винтовку и снаряжает её дополнительным патроном. Смотрел и думал, что может он и не прав насчёт старичка, возможно, тот оказался просто старичком.

***

Ночью Богдану снилась война. Но нет, не та, как сейчас говорится, империалистическая, а иная, на которую он вернулся с Персии. Всё просто, вернувшись на Дон он застал там Краснова, который занимался принудительной реквизицией имущества у казаков–середняков в пользу его немецкого начальства. Отец погиб, старшая сестра тоже, мать, к счастью, не дожила до всех этих ужасов, так что Абиссов взял младшего брата да и подался к красным. И вот сегодня во сне вернулись к нему видения разорёного дома да избитого младшего брата на этих развалинах. Соседский дом тогда красновцы подожгли – насилу спасли деток малых. Да потом они с братом и предложили перебраться к ним. А сами с младшим ушли ночью.

Из тревожного сна посреди ночи его выдернул Платон. Как и договаривались, он отдежурил свою половину ночи, но что–то в его лице было неправильно. Костёр уже почти прогорел, их лагерь накрыл тишиной лесной сумрак. С того места, где стояли кони, то и дело доносилось их всхрапывание. Казалось бы, всё мирно, но лицо француза было серым и тревожным.

– Он исчез, – проговорил тот шёпотом.

– Кто? – Богдан протёр глаза и нащупал рукой карабин.

– Старичок тот, – Платон встал и оглянулся, в руке он сжимал свою винтовку, – Мы проговорили с ним чёрти сколько. Он вообще не хотел спать.

– Костёр уже прогорел у вас, – русский пошевелился и сел, зевая. Ночной холодок пробрал его до дрожи.

– Разгорится, я вот только подбросил, – Ленг явно о чём–то тревожился.

– Где дедушка–то? – Абиссов зевнул и поднялся на ноги, подхватив трёхлинейку.

– А чёрт его знает, – пожал плечами его товарищ, – Долго болтали. Вижу, что костёр прогорает, я отошёл за дровами. Меня не было с минуту, может, чуть больше. А его уже и след простыл, когда я вернулся.

– Чёрти что. Лишь бы не к бандитам подался, – пробормотал прапорщик подходя к костру и осматривая то место, где сидел их гость. Пламя понемногу разгоралось, потому света становилось больше, – О чём говорили–то хоть?

– Да о всяком, – зевнул уже француз, – Я рассказал, что спрашивали и в Курагино, и в Большой Ирбе, но никто о пропавших не знает. Он и предположил, что коли не в Ольховке, так дальше кто знает. Говорил, что сюда они явно не пришли, значит искать их надо там, откуда он.

– Я перед сном сверился с картой. Впереди чуть на восток от дороги есть Кутурчинские скалы. Либо он оттуда, либо там деревенька там так же зовётся. Но на карте нет её.

– Он сказал, что есть ещё дальше деревня, только до неё тропа трудная, Кой называется.

– Скалы там дальше так называются, – нахмурился прапорщик.

– Мне больше не нравится, как он так внезапно ушёл, а главное зачем? – взволнованно произнёс капрал, – Хоть он и рассказывал о злых духах, что здесь обитают.

– С одной стороны, если это злой дух, то мы проявили чудеса гостеприимства, и он нас не тронет, – усмехнулся Богдан, – Но с другой стороны, кашу он ел вполне как обычный человек.

– Думаешь, стоит уходить? Если двинем сейчас, утром заедем в Ольховку.

– На дороге ночью нас явно будут ждать, так что иди–ка поспи, а я подежурю. Только далеко ружьё не откладывай, – он уселся у костра и пошевелил дровами, – Ты что–то полезное от него хоть узнал?

– Для нашего дела нет. Хотя сказки его интересные были.

***

– Прохор Кондратьевич, Вам известна фамилия Штольц? – хронист общества Ходивших и Вернувшихся откинулся к своём кресле и внимательно посмотрел на юношу, сидевшего перед ним. Казалось, он уже давно расслабился и вошёл в свою привычную роль, даже револьвер на столике возле гостя его больше не пугал.

– Нет, Егор Николаевич, – отрицательно покачал головой молодой парень в чиновничьем мундире, сидевший напротив.

– А такая фамилия, как Ремезов?

– Увы, тоже нет.

– Но, быть может, о князе Гагарине Вы хотя бы краем уха слышали?

– О Матвее Гагарине краем уха слышал, – кивнул Прохор, – Казнокрад, казнённый царём Петром. Тобольский губернатор.

– Нельзя отрицать очевидного, однако же. Однако же, – хронист сделал многозначительную паузу, – XVIII век принёс не только в саму Россию изменения, изменились и Ходившие и Вернувшиеся. Этот век породил множество людей, ищущих знания, а не личную выгоду, как было в предыдущие годы. Наши ряды пополнились, а ещё открылась ужасающая правда, о которой мы ранее могли только лишь догадываться.

– Я Вас внимательно слушаю, – Прохор улыбнулся, ему определённо нравился этот человек и его рассказ.

– Князь Матвей Петрович Гагарин был последним главой Сибирского приказа и, по традиции, главой Ходивших и Вернувшихся. И именно с него началась новая глава из жизни нашего общества, – хронист словно бы стал утопать в спинке своего кресла, – Матвей Петрович, будучи человеком напрочь столичным, попав на бесконечные сибирские просторы, был так ими поражён, что загорелся идеей нашего общества. Идеей изучения и постижения тех тайн, что скрываются уже буквально за околицей русских городов и острогов. Тобольск стал столицей Сибирской губернии, а Гагарин сблизился с городским архитектоном Семёном Ульяновичем Ремезовым. Этот человек принимал участие в отражении набегов кочевых племён с территории современного Казахстана, в столкновениях с немирными вогуличами и татарами, собирал ясак, основывал новые сёла, проводил перепись населения. Семёна Ремезова всегда интересовали драматические события присоединения Сибири. Свои познания он изложил в богато иллюстрированной летописи. Именно тогда, кстати говоря, был учреждён чин хрониста, – Егор Николаевич кивнул, словно благодаря своего собеседника, – Первым хронистом и стал Ремезов. Именно с его именем связана та история, которая красной нить проходит буквально до нашего времени. В том, что мы называем Второй ремезовской летописью, упоминаются некие Неврем ар йиӈк, как большое племя, в юртах которого останавливался отряд Аарона Хуггоцкого, среди которого и был сам Семён Ремезов.

– Кто это? – заинтересовался Прохор.

– О, это интересные люди, – Егор изобразил неопределённую гримасу, – Хотя, пожалуй, не все из них принадлежат к роду адамову. Как я понимаю Вам, Прохор Кондратьевич, эта тема более интересна, чем наша история?

– Ну, дайте угадаю, Ходившие и Вернувшиеся связаны с петровскими реформами?

– Да, всё так, – хронист кивнул, – После того, как Гагарин привёз Петру скифское золото, добытое бугровщиками из курганов Барабинска и Кулунды. И рассказал про Ходивших и Вернувшихся. И Петру, как и всегда в его жизни, захотелось возглавить наше движение. И он стал новым главой – впервые эта должность сменилась не по истечению срока жизни прежнего главы, а вот таким способом. Однако вместе с этим случилось и то, что центром силы, если можно так выразиться, нашего общества стал Тобольск. Да, Первая Камчатская и Великая Северная экспедиции были отправлены из Петербурга, как и порядка десятка мелких, за те же самые года, с 1724 по 1744. И уже было, по–сути, не важно, кто сидит в Петербурге, в Тобольске управляли всем местный глава и хронист.

– Но этот рассказ не главный? – Прохор прищурился.

– Кому интересны даты походов, когда за ними скрывается самое главное? Мы есть та сила, что нашла основную тайну этих земель. И публикация этой тайны напрямую связана с неким надворным советником Александром Штольцем.

Юноша внимательно и пристально смотрел на говорившего, словно пытался поймать каждое исходящее от него слово.

– Считается, что Штольц не был Ходившим и Вернувшимся, однако же он прибегнул к помощи нас, когда представилась нужда, – хронист отхлебнул остывший кофе из чашки, – Александр Фёдорович служил в свое время в Сибирском приказе, но после расформирования ведомства 1763 году оставил службу и посвятил жизнь собиранию различного рода историй, посвященных странным случаям, происходившим на территории бескрайней Российской империи. Плод своего труда, огромную книгу "Соборное бытописание Русских и Сибирских диковин, писаное служилыми людьми", Штольц смог представить государю Павлу Петровичу, новому императору и новому главе Ходивших и Вернувшихся, по традиции, занявшего этот пост после смерти Екатерины, – хронист сделал неопределённый жест, – По неясной до сих пор причине император Павел прогнал Штольца, а книгу запретил к изданию. Однако тобольский хронист, будучи в то же время по делам в столице, сумел сделать себе рукописную копию и увезти домой. Так и вышло, что учёный люди не прознал про открывшуюся тайну, к которой прикоснулся Штольц, однако мы сделали свои определённые выводы.

– Что это за тайна такая? – заинтересованность Прохора достигла наивысшей точки.

– В материалах Штольца большую роль занимает Мангазея, один из первых сибирских городов, форпост освоения северных владений империи. Загадка исчезновения Мангазеи не представляется Штольцу, собственно, загадкой – в приводимых им сказках и записях бесед со свидетелями жизни этого места ясно читаются довольно тривиальные причины: контроль над торговыми путями, прекращение морской торговли с англичанами и голландцами, второй пожар – все это нанесло Мангазее непоправимый ущерб, от которого некогда великий город так и не смог оправиться. При этом в этих материалах Мангазея является не столько мифом, легендой, отблеском мягкого золота во мраке полярной ночи, но и канувшим в Лету памятником человеческой силы и неистребимого мужества.

– Мангазея… – пробормотал Прохор, откинувшись на спинку своего дивана, что–то древнее и непонятное чудилось ему за звучанием. За окном просигналил автомобиль, послышался удар, затем началась ругань. Звуки современного города отвлекли его от только начавших свой разбег мыслей.

– Штольц называет вопрос касательно Мангазеи Квесторией Ultima Thule, поисками бесконечно северного, – продолжил хронист, совершенно не обратив внимание на звуки со стороны улицы, – И в этом вопросе напрямую касается существования на огромных территориях Сибири потаенного культа Әнәӆ, так называемых Могучих. Они упоминаются, как «Те, кто спит, и спит давно». И Штольц обращает внимание на то, что на огромной территории, раскинувшейся от Северного Урала до Байкала, существует единая система верований, которая, судя по всему, значительно старше даже христианской традиции. Культов, входящих в эту систему, великое множество. Могу назвать только некоторые, но это не исчерпывающий список, – Егор сменил положение тела и кресло отчего–то заскрипело, – Культ Серебряного оленя, «Знающие», болотные почитатели жабы–Савыркылы, Черный круг, секта Хозяина проруби, фанатики Черной стелы Хюндустыйн Эг и Гвардия Богдо–Ула…

Прохор слушал собеседника, словно выпав в забытье. Все эти названия были чем–то с одной стороны древним и непонятным, а с другой – чем–то из иного мира, что никак не касалось ни Прохора, ни даже Егора Николаевича, сидевшего перед ним. Однако в какой–то момент он понял, что это не важно. Этот мир – дела далёкого прошлого, сейчас важно было только то, зачем он пересёк порог дома хрониста Ходивших и Вернувшихся.

***

Из дневника похода Олега Бездаря 1920–1921 гг.:

“30 июня 1920 год. Хем–Белдыр.

И верно, что после выхода нашего отряда горными дорогами в Урянхайский край, мы наконец достигли этого негостеприимного и опасного для всякого русского места. Местные и китайцы уже год убивают русских. Началось это сразу после того, как выбили колчаковцев со своей страны, уж видно больно те пришлись не по душе этому народу. Так или иначе нас предупреждали проводники, однако, мы всё же решили не отклоняться от маршрута. Тем более, что после случившегося на охоте за Цохор–Ирвэсом, возвращение обратно в Новониколаевск стало делом трудновыполнимым. Как я уже писал ранее, подобного не случалось никогда, и местные ойроты винили во всём нас. И видно, что в Хем–Белдыре про наш отряд уже разнеслась дурная слава. Нет, нападать на нас никто не стремится, однако же пренебрежение со стороны местных заставляет нас шестерых всегда быть наготове. Мы наслышаны о группах молодчиков, которые в начале антирусских выступления штурмовали купеческие дома.

В такой обстановке изысканий производить мы не в состоянии, потому собираемся отправиться дальше, в Ургу”.

***

В Ольховке также не видели пятёрку конных.

Ну, точнее там рассказали, что видели много конных за последние несколько лет, но вот таких вот, исследователей – не было. Один мужик правда предположил, с ним Ленг разговаривал уже после обеда, что если кто и был по пути из Красноярска в Минусинск да не доехал до них, так они свернули где–то в сторону Кутурчинского или Койского белогорья. Говаривал он, есть там несколько раскольничьих деревушек, и что туда даже лихие люди попусту бояться соваться, даже советская власть стороной их обходит. Возможно, там эти люди и нашли своё пристанище.

– Мужик говаривал, что коли без меча прийти туда, то раскольники и примут тебя, – русский с французом ехали по лесной дороге бок–о–бок так что Ленгу даже сильно поворачивать не приходилось голову, чтобы разговаривать с другом.

– То–то я особо мечников не вижу в этих местах, – проворчал Абиссов, ему чертовски не нравилась вся эта история, – Всех раскольники повырезали.

– Скажи, а почему ты согласился на это дело? – вдруг спросил Платон.

– Этот юноша был очень убедительным, – его товарищ немного усмехнулся, – Тем более, деньги.

– Деньги в этой стране нынче не сильно важны. Столько лет войны, многие уже забыли, что деньги чего–то стоят.

– Идея найти пропавший отряд последней русской экспедиции мне понравилась, – Богдан повернулся голову к товарищу и улыбнулся, – Опять же, брата его обнаружить. Ну, и снова же, делом заняться. Надоело воевать.

– Но ведь без надежды найти…

– Ну, мы вообще уже все живём без надежды и никому не верим. Красные, белые, зелёные, для простого мужика всё едино.

– Но ты согласился? – теперь усмехнулся уже Платон.

– Ну, сам–то лучше что ли? – посмотрел в его глаза русский и прищурился, – Когда ничего не ждёт впереди, согласишься на любую авантюру.

– Не лучше, признаю. Но я–то вообще из Франции, я не знаю этой страны.

– Я вообще–то с Дона, я тоже не знаю этой страны.

Лучи солнца становились длиннее. Ветер стих совершенно, и над лесом раскинулась летняя жара. Рой мошкары и комаров почуял лёгкую добычу и бросился на двоих всадников, заставляя тех ехать быстрее. Так прошло примерно с час, пока наконец за поворотом дороги не задул крепкий ветер, отогнавший гнус.

Всадники остановились перевести дух, и тут Богдан заметил дорогу поплоше, отходившую от основной. На развилке стоял покосившийся столб, а под ним – вросшая в траву табличка из деревянной доски.

– О, смотри–ка, – он спешился и с некоторым усилием выдернул доску из земли.

– И что там? – Платон наклонился в седле, чтобы получше рассмотреть доску.

Доска потемнела и иссохлась, но на ней угадывались борозды, которые можно было сложить в буквы.

– Ша–бу–н… – произнёс по–складам Богдан, – Дальше тут то ли стёрто, то ли отломалось, – он посмотрел в траву, откуда вынул доску, – Или в земле осталось.

– А это то такое? – француз указал на вырезанный рисунок наверху доски.

– А не понятно, – прапорщик попытался рассмотреть поближе, – Ну, зверь какой–то. Может, медведь.

– Вечереет, – капрал выпрямился в седле и оглянулся, – Ночлег скоро пора будет искать.

– Не найдём мы их на дороге, – покачал головой Абиссов, – Может, эту деревеньку навесить? – он покачал дощечкой.

– На ночь глядя? – удивился Платон, – И это ты утверждал, что я слишком доверяю тому старичку?

– Ну, ночь не скоро, а судя по дороге, деревня не сильно жилая, – Богдан посмотрел на новый путь, – Но, думаю, пора уже расчехлять ружья.

Платон ничего не ответил, просто кивнул и вынул свой “Лебель”, положив его поперёк седла.

***

Через пару вёрст от развилки показалась деревенская околица.

Вечерело, длинные тени от домов накрыли дорогу, превратившуюся в улицу. Всадники остановились.

Обычных деревенских звуков не было: молчали собаки, молчала скотина, не было слышно стуков и шагов людей. Ещё не было привычных запахов – от построек тянуло прелым деревом.

Богдан вытащил свой карабин, тоже положил поперёк седла, и они поехали шагом по главной деревенской улице. Дорога заросла травой, ворота в некоторые дворы упали в этот бурьян, в некоторых домах двери болтались на одной петле и пугающе скрипели.

– Who, being soulless, are free from shame, whatever meat they may find… – хмуро произнёс Богдан, оглядывая некогда жилую деревню.

– Nor do they defile the dead man`s name, that is reserved for his kind, – закончил за него Платон.

Всадники остановились на чём–то вроде площади, расширения улицы, тоже заросшего травой, но с колодцем.

– Явно, что отсюда давно люди ушли, – произнёс Платон.

– А звери нет, – Богдан наклонился из седла к одной из вмятин в траве, затем подал коня поближе к колодцу и стал разглядывать остатки кадушки, валявшиеся в траве, – Медведи были тут.

– Ну, это понятно, – ответил его товарищ. Внезапно задул ветер, заскрипели дома позади так, что он резко обернулся.

– Думаешь, здесь кто–то может быть, кроме зверей? – прапорщик усмехнулся, глядя на друга.

– Не похоже, – тот помотал головой, – Вообще тут, я бы сказал, с прошлой осени никого нет.

– Ну, не совсем, видно, заходил кто, – Богдан подал лошадь вперёд и доехал до одного из заборов, – Здесь явно человек был. – он с лёгкостью спрыгнул на землю и прошёл внутрь двора там, где несколько широких досок иссохлось и упало.

– И что там? – спросил Платон, подъезжая ближе.

– Ну, как минимум, это, – из дырки показался русский и протянул другу две гильзы, – Трёхлинейка. У меня такие же.

– Интересно, – протянул француз, глядя на гильзы, – Может же быть, что охотник какой заглянул сюда.

– Может, – пожал плечами Абиссов, – Стреножь коней, я пока схожу дом посмотрю.

– Стой, – Платон окликнул уже успевшего развернуться и сделать несколько шагов товарища. Тот развернулся и увидел, что француз пристально смотрит куда–то в сторону, откуда они приехали. И уже переложил свой “Лебель” поудобнее, чтобы была возможность быстро его выхватить и выстрелить.

– Что за чёрт? – пробормотал Богдан, скидывая с плеча карабин и аккуратно подкрадываясь к забору. Сквозь прорехи между досок была видна кавалькада всадников, едущая по следам русского и француза.

Было их пятеро, широкоплечие, бородатые они приближались к Платону. Одеты они были примерно также, как пара товарищей, ищущих пропавшую экспедицию. Но в отличие от них каждый из прибывших держал своё ружьё за спиной. Богдан аккуратно просунул ствол трёхлинейки в прореху между досками забора и прицелился в первого всадника.

Когда до Платона, палец которого уже лежал на курке ружья, оставалось с десяток шагов, тот конный, что ехал первым, поднял правую ладонь и заговорил.

***

– А потом, Прохор Кондратьевич, начался XIX век, блистательный век Российской империи! – хронист воскликнул это столь воодушевлённо, что казалось, вот–вот и он захлопает в ладоши.

– Я весь во внимании, – молодой человек откинулся на спинку дивана и внимательно изучал собеседника, ловя каждое слово.

– Но началось всё по–сути с того, что опубликованную книгу Штольц показывает императору Павлу, а тот её запрещает. Вот так просто, – Егор развёл руками, – Уж не знаю, почему он так поступил, будучи главой Ходивших и Вернувшихся к тому же. Видимо, боялся смуты и брожения умов в народе. Виданое ли дело, чтобы люди прознали, что такая пакость на половине территории страны водится?

Прохор ничего не ответил, просто кивнул собеседнику.

– В общем книгу запретили, только одну, спас тобольский хронист, – Егор Николаевич продолжал, – Спас и увёз в Тобольск. Вообще это по–сути показывает то, во что превратилось сообщество, в Петербурге не делалось ничего, всё решалось на местах. И вот тут, на местах, произошёл буквально бум вступления в Ходивших и Вернувшихся. Империя вела войны на западе, а по Сибири на восток шли отряды естествоиспытателей, что намеревались докопаться до тайн этой земли, предстать пред ликом Могучих и, если можно так выразиться, вывести их из тени на авансцену.

Прохор слушал внимательно, не прикасаясь к своей чашке с уже остывшим кофе.

– Не буду акцентировать внимание на экспедициях, скажу лишь об основных изменениях. И маршрутах, – говоривший на секунду замолчал, потом вновь продолжил, словно бы сверившись со своими мыслями, – Сначала в Томске, а затем в Иркутске появляются центры нашего сообщества. Они базируются в крупных губернских городах и являют собой отправными точками для исследователей. Таким образом, уже в начале эпохи Николая Александровича, который естественно стал нашим лидером, но который сам мало вникал в наши дела, кроме Тобольска образовалось ещё два центра, если можно так выразиться, силы. Однако если Вы, Прохор Кондратьевич, думаете, что это было концом нашего сообщества, то ошибаетесь. Тобольский, Томский и Иркутский хронисты раз в год отправляли в Петербург отчёты. По сути, в столице знали, что происходит, – он снова словно бы сверился с мыслями, – Об этом можно судить в том числе по тому, что все крупные исследовательские экспедиции в Центральную Азию, все их лидеры были членами Ходивших и Вернувшихся: Пржевальский, Семёнов, Роборовский, Козлов.

– Как я понимаю, если даже до меня докатились отголоски этого, это было модно? – Прохор наконец–то подал голос.

– Ну, в некотором роде да, – кивнул хронист, – Исследование нового завлекало не только купцов и промышленников, которые видели для себя выгоду скорее в том, что смогут завладеть тем или иным кусом земли раньше времени, но и студентов. Скажем так, самую активную и прогрессивную часть.

– То есть не только Сибирь была предметом интересов? – в голове Прохора появилось напряжение.

– Приморье и Центральная Азия, Монголия, – Евгений смотрел на собеседника взглядом университетского преподавателя, которому приходится объяснять прописные истины студентам, – Мы напали на след Шамбалы, великой страны махатм, по легендам тибетцев, скрытой в неприступных горах. Про Сибирь, понятное дело, не забывали, но основные открытия, крупные, они произошли в Монголии. Собственно тридцать лет назад была крупная экспедиция в Памир…

– Расскажите, пожалуйста, об экспедиции, где пропал мой брат, – перебил рассказчика Прохор.

***

Из дневника похода Олега Бездаря 1920–1921 гг.:

“26 сентября 1920 год. Урга.

Собственно не до конца понятно, на что мы надеялись, когда шли по этой разрываемой бесконечной войной земле. Бегство из Хем–Белдыра заставило нас идти тайными тропами, как я уже писал ранее. Это замедлило продвижение нашего отряда, как и попытки пройти между разъездами китайских полков, выставленных на границе с Монголией. Оказалось, что Богдо–хан уже не хан, а все заправляют китайцы. Учитывая, как мы пробирались между их разъездами, они не сильно укрепились в этой стране, однако боятся всякого, кто проникает к ним. Опасаются, что русские в своей воле возьмут Монголию в оборот.

Сами же китайцы устроили форменный террор, боялись они и русских переселенцев, и монголов, везде видели вражеский силуэт, каждого считали за предателя. Но тут уже разнеслась весть, что с севера идёт русское войско. И хоть оно то ли бежало от красных дьяволов с севера, то ли ускользнуло от них – не важно! Главное, что оно идёт в нашу сторону.

Мы списались с Романом Фёдоровичем, предводителем войска этого, он выказал нам своё почтение и был оказывается в курсе нашего общества и нашего дела. И он сказал, что в скором времени он освободит Ургу от китайских войск, а вслед за ней и всю Россию.

И мы стали ждать”.

***

В деревню они въехали уже совсем по темноте.

Пятеро бородачей, которые обнаружили Абиссова и Ленга посреди покинутой деревни, оказались кержаками, что возвращались к себе. Так они рассказали товарищам, хотя у Богдана и закрались подозрения, всё–таки то, что он о староверах знал, так это то, что бежали они за Камень, а тут уже жили обособленно и нелюдимо.

Однако эти люди хоть и держались настороженно, оказались вполне разговорчивыми и приветливыми. Когда узнали, что ведутся поиски пропавшей экспедиции, так прямо сразу и сказали, что у них, в Кутурчах, год назад примерно столовалась пятёрка конников, вроде как это учёные. Частично вещи даже от них остались, у главы их общины. Вспомнить, куда делись учёные, никто из пятёрки кержаков при этом увы не смог.

Как только Платон услышал, что в деревне могли остаться вещи исследователей, он загорелся идеей побывать там. Опять же, спорить с крепкими мужиками посреди погибшей деревни у него не было никакого желания. Богдан же не нашёл аргументов, почему им не следует ехать с этими староверами в их деревню, всё пока выходило, что это не ловушка, что они и правда живут по–совести и готовы помогать ближним своим.

Кутурча встретила их обычными деревенскими запахами и звуками, хотя по темноте уже почти не горело огней в домах. Было ощущение, что деревня спала, раскинувшись посреди тайги, однако на околице их кавалькаду остановил появившийся буквально из темноты какой–то юнец, перекинулся парой фраз с передовым всадником, затем точно также растворился во тьме.

– Дозорные? – спросил прапорщик мужика, ехавшего слева.

– Да, – устало произнёс тот, не поворачивая головы, – Бандиты шалят, вот и держим оборону.

– А стену не построили? Как оборонять–то?

– Дык со стороны Белогорья никто не сунется, там хода нет. А с этой стороны дорога одна. По лесу не пройдёшь особо, но там тоже дозор имеется.

– А с той деревней что случилось? – Абиссов кивнул назад, – Они не оборонились, видно.

– Колчаковцы там были, – буркнул его собеседник, словно сплюнул слова, – Вначале оттуда ушли мужики на фронт, потом ещё на один фронт, а как полыхнуло в Минусинске, так казаки туда и приехали, кого убили, а кого с собой забрали. Баб в–основном себе. Вот деревня–то и пустая стоит.

Они ехали молча по тёмной улице Кутурчи.

Луна и звёзды давали достаточно света, чтобы понять, насколько деревня была большой. Справа вдали белели скалы и курумники, на границе которых виднелись крыши домов – ясно было, что кроме центральной улицы, по которой они ехали, была точно ещё одна, по которой и стояли те дома. Слева между домами виднелось поле, доходившее прямо до кромки леса, видно было, что эту площадь от деревьев очистили намеренно, уводя лес от околицы.

Людей на улицах не было, зато слыша всадников, из каждого двора начинали лаять собаки, наводя переполох на уже уснувшую домашнюю птицу. Платон догнал Богдана, ехавшего чуть впереди.

– Что думаешь? – спросил он негромко, подъехав почти вплотную.

– Деревня большая и богатая, странно это, – также негромко отозвался Богдан, – Как бы тут не гнездились все эти бандиты.

– Чего советы–то до сюда не добрались? – произнёс француз, глядя на их сопровождающих, те либо не замечали разговора, либо делали вид.

– Колчаковцы тоже не добрались, странно. Сколько мы ехали от Шабуна? Или как она там…

– Четыре часа, – пожал плечами Ленг, – Ехали–то шагом, да по не очень хоженой дороге. Так что десятка полтора вёрст, как по мне.

– Мне кажется, тут все три десятка будет, – отрицательно помотал головой прапорщик, – Но всё равно близко, как до сюда не дошли–то?

Остаток пути по улице они провели в молчании. Их сопровождающие устало ехали и смотрели только вперёд, не обращая никакого внимания на глазевших по сторонам гостей. Наконец все остановились у большого дома на два этажа. Сквозь окна первого пробивался свет.

Из ворот вышел молодой юноша в картузе поздоровался с передовым всадником и призывно помахал рукой, что можно уже заходить.

***

За столом сидел коренастый мужчина с пегой бородой. Одет он был в простую рубаху, и явно было, что был бы уже и рад пойти спать, но дела нельзя отложить.

Он угрюмо поприветствовал Богдана и Платона, зашедших в комнату и усевшихся на лавку напротив. Тот мужик, что ехал первым, сел на скамью у стола так, чтобы быть боком к гостям и к хозяину дома.

– Встретили в Шабуне, – он показал на товарищей, посмотрев на хозяина, – Сказывают, что ищут учёных, которые в том году сгинули где–то между Красноярском и Минусинском, – мужик за столом кивал и сверлил взглядом Абиссова и Ленга, – А я помню, что были у нас пятеро тем летом, столовались, да ушли, не помню, правда, куда.

– Было дело, – пробасил хозяин дома, глубоко вздохнув, – Бог учит привечать любого путника, с какими он помыслами не прибыл к нам.

– Могу у Петра положить, там как раз есть место, – проговорил тот, кто ехал первым.

– Да, только вижу, ружья у вас имеются, – в Платона и Богдана впился тяжёлый взгляд, – Не стоит доставать их. Коли сунутся бандиты, так обороним вас, а просто так не след.

– Хорошо, – кивнул Платон.

– Звать меня Евграфом Ильичом, – продолжал басить мужик, – Ежли не представился этот, то он Фёдор Ефимович. А вас как звать величать?

– Платон Клод Ленг, – ответил француз.

– Не из нашенских, значит? – мужик прищурился.

– Никак нет, французом был, французом и помру, – улыбнулся тот.

– Римлян тут только не хватало, ну да ладно, пред богом все равны, – он перевёл взгляд на Богдана, – Ну, а ты кто таков?

– Богдан Викентьевич я, с Дона буду. – прапорщик расправил плечи и прислонился спиной к стене.

– Далеко занесло тебя, – покачал головой тот, кто задавал вопросы, – Стало быть ищете учёных?

– Экспедиция пропала в том году, – начал рассказывать француз, – Сошли по какой–то причине в Красноярске с поезда, в Кускуне взяли лошадей да двинули на юг по дороге. Мы с Минусинска прошлись, нигде не было следов, никто не помнит. А тут такая удача, – он показал на мужика, что с ними ехал, – В деревеньке заброшенной встретили ваших. А они и говорят, что были у вас такие по прошлому году, даже вещи есть.

– Было дело, вещей немного осталось, – проворчал мужик, – Тряпки нашим раздали, а тетрадки у меня лежат, завтра утром подадим вам. Сами–то на что рассчитываете?

– Да уже на какие угодно следы согласны, – вздохнул капрал, – Мы уже и не надеемся живыми сыскать пропавших.

– А куда ушли они–то и почему что–то оставили? – спросил Богдан.

– Да кто ж их разберёт, почему так, – мужик стал сверлить взглядом русского, – Ушли за Белогорье. Собирались в Кой, но мы потом спрашивали у тех, та пятёрка не дошла.

– А что за Белогорье–то такое?

– Как приехали справа виднелся курумник наверху, – подал голос, сидевший боком Фёдор Ефимович, – Это то самое Белогорье.

– Так сказывали, что там хода нет.

– Один там есть ход, а спрашивал ты про лихих людей. Вот для них там хода нет.

– Как деревня–то оборонилась от них? И от колчаковцев? И от советов? – Богдан сверлил глазами мужиков за столом.

– Проводи их к Петру, положи, с утра принесёт Вася им тетрадки, – Евграф Ильич грузно поднялся из–за стола, хмуро глянул на своих гостей и пошёл к двери в другую комнату.

– Да, пойдёмте, – второй мужик поднялся со стола, обернулся к товарищам и показал на входную дверь, – Утро вечера мудренее.

***

Молодой парень в чиновничьем мундире с аккуратно зачёсанными назад чёрными волосами рассеянно уставился в свою пустую чашку из под кофе, затем коснулся револьвера, лежавшего на столе, а потом поднял глаза на собеседника.

Хронист общества Ходивших и Вернувшихся Егор Беляев с интересом посмотрел на него, после спохватился, встал, схватил пузатый кофейник и налил своему гостю остатки кофе.

– Вас, Прохор Кондратьевич, безусловно интересует, что же случилось в нынешнем веке? – произнёс он, аккуратно ставя пустой кофейник на столик.

– Конечно, – Прохор отпил уже остывший кофе и посмотрел на своего визави, – Мы уже почти подобрались к тому вопросу, который я задавал изначально.

– Про Вашего брата, да–да, – хронист закивал и грузно опустился в кресло.

– Надеюсь, Вы сейчас, после того, как мы прошли путь в три с половиной века, всё–таки поняли, кто он и где пропал?

– Ну, где пропал, это достаточно сложный вопрос, – протянул собеседник Прохора, – Однако же да, помните рассказ о потаённом культе, неких Могучих, которым поклонялись от Уральских гор до бурлящего Тихого океана?

Прохор кивнул и скривился после очередного глотка невкусного кофе.

– Девятнадцатый век, хоть и был веком продвижения на юг и юго–восток, как я уже сказал, многие из наших стремились найти капища Могучих и представить их миру. И эти многие преуспели, однако не в том, чтобы показать эту тайную оккультную сибирскую силу миру, а в том, чтобы её уничтожить и изжить.

– Ходившие и Вернувшиеся же исследователи, – юноша искренне удивился, – Вы же не ставили целью борьбу с кем–то иным?

– Если поставить во главу угла идею, высказанную Штольцем, об опасности всех этих сибирских культов, объединённых, если можно так выразиться, одним пантеоном, то опасность сошла на нет. Наши исследователи фиксируют к концу столетия спад числа их приверженцев. Тем более, что в оккультной жизни Сибири, именно туземных народов, произошёл во второй половине прошлого столетия крупный конфликт. А точнее буквально война между шаманами, которыми покровительствовали сильные духи. Как ни странно, у нас даже есть даты этой войны.

– Оккультная война посреди Сибири? – Прохор не то, чтобы не верил собеседнику, но сказанное несколько ошарашило его.

– Это слишком вульгарное выражение, но оно максимально близко подходит к произошедшему. Она вылилась в два, на первый взгляд, не связанных между собой конфликта: один из них происходил на Байкале, на острове Ольхон, и в Забайкалье, а другой в то же самое время, в самом начале шестидесятых, в самоедской тундре и частично в тунгусской тайге, – хронист поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее, – В детали я посвящать Вас не буду, это тема отдельной беседы, но было несколько последствий у этого. Во–первых, это Цаганское землетрясение, это финал байкальского конфликта, и этот финал видели все и ощущали многие. И о нём, и о байкальском конфликте много записей сохранилось именно у нашего иркутского хрониста, – он на пару мгновений замолчал, собираясь с мыслями, – Во–вторых, но здесь нужно пояснение. В Сибири, и как мы поняли, далее на восток, на американском континенте, существуют верования в неких сущностей, которые предстают в образах наиболее значимых животных, населявших эти земли. То есть медведя, волка, кабана и так далее. Эти сущности являются чем–то средним между божествами и мелкими духами, и в той или иной мере отвечают за целостность этого мира. И вот вторым последствием этой войны стало исчезнование духа большого белого медведя, именовали его туземцы Нанурлуком. При этом следует отметить, что экспедиция Ивана Симонова, случившаяся в тех краях в 61м году, ещё фиксирует следы культа Нанурлука, хотя сам дух и не был встречен, но уже две экспедиции 70х годов в самоедскую тундру сообщают о том, что Нанурлука больше нет.

– Это безумно интересно, но зачем Вы, Егор Николаевич, упомянули о моём брате? – перебил говорившего Прохор.

– Вам не интересно третье последствие этой войны? – искренне удивился хронист.

– Брат мне несколько интереснее, – признался юноша, – Но если так важно услышать третье последствие…

– Оно заключается лишь в появлении невиданных доселе монстров в самоедской тундре и тунгусской тайге. – отмахнулся Егор, – Однако меня заинтересовало одно свидетельство о некоем колчаковском офицере по фамилии Гришин, якобы три года назад он, учившийся оккультизму в петроградских салонах, для победы над большевиками решил призвать этих тварей снова.

Прохор поморщился.

– Колчака как раз тогда разбили, он отступил на восток, а Гришин вот был послан пробудить и поставить на службу белым новое оружие. Преуспел он только с первым пунктом, монстры были пробуждены, однако подчиняться отказались. По свидетельствам, что получали я и наш иркутский хронист, началось массовое кочевье тунгусов на юг, подальше от того места, где этот Гришин пытался проводить ритуал.

– Это безумно интересно, но я повторюсь, – юноша сдержанно улыбнулся и бросил взгляд на револьвер.

– Начало этого века было связано с северными экспедициями, в том числе по поиску этих животных духов. Но как и в прошлом столетии следов Нанурлука не было найдено, зато были обнаружены и следы и проявления культа двух других существ: полярного волка Амарока и северного оленя Теккеитсертока. Великая война, конечно, прервала всяческие исследования, – хронист развёл руками, – Но тут в 19м, в самый разгар Гражданской, ко мне пришёл некто Олег Бездарь и сообщил, что собирается организовать экспедицию на Алтай, где местные ойроты до сих пор справляют культ духу снежного барса, Цохор–Ирвэсу. Сами понимаете, в наше время сложно собрать людей и деньги на подобное предприятие.

– Как я понимаю, мой брат был среди тех смельчаков, кто решился отправиться с этим Олегом?

Егор медленно кивнул и посмотрел в сторону окна. С улицы доносились какие–то грохочущие звуки и ругань.

Из дневника похода Олега Бездаря 1920–1921 гг.:

“30 октября 1920 год. Урга.

В этих местах по ночам настолько пронзительно–чёрное небо с мерцающими холодными звёздами, что я начинаю забывать, какие звёзды блистали над нами, когда мы вышли из Новониколаевска примерно полгода назад.

Роман Фёдорович пообещал вызволить нас из китайского плена, однако первая попытка штурма города его войсками провалилась. Не сильно сведущ я в тактике, да и не пускали на передовую – знаю лишь, что русские отошли да окопались недалече.

Нашей пятёрке давно уже нет никаких дел в Урге, но выбраться не можем. Китайцы считают нас за важных персон, обращаются бережно, однако из города не выпускают. Похоже на то, что нас собираются обменивать с Советской Россией на какие–то важные уступки. По крайней мере, ни о каком обмене с войсками Романа Фёдоровича нас на кого–то, речь не идёт.

Лично я занялся изучением буддийских текстов и преданий. И хоть и наткнулся Виктор на несколько семей монголов, кто утверждал, что встречал некоего дивного червя в пустыни, да проверить это не представляется никакой возможности.

Китайцы со дня на день ожидают повторной атаки русских, а я жду его письмо. Роман Фёдорович предстал человеком чести, который сам стремится прикоснуться к тайна этого мира”.

***

Деревня уже полностью спала, когда они подъехали к дому Петра – даже собаки не реагировали из–за заборов. С этой стороны дома и постройки, что можно было увидеть в лунном свете, выглядели не так справно, как по главной улице, видно было, что этот конец менее зажиточен. Кое–где даже полынь и крапива вставали стеной вровень с забором, хотя дома за такими изгородями определённо оставались жилыми.

Дом Петра стоял на самом краю, видно было, что дальше от него улица становится дорогой в сторону белевших на расстоянии примерно в полверсты скал. Богдану подумалось, что в скалы, которые здесь виднелись ближе и обходили деревню по дуге, может упираться поле этого самого Петра, если оно отходило сразу от дома в сторону каменистых осыпей. Да только что вырастишь на камнях?

У калитки их встретил коренастый и бородатый мужичок. Он отрывисто поздоровался с Фёдором Ефимовичем и посмотрел на Богдана и Платона, которые ещё сидели верхом.

– Коням тут не место, – помотал он головой, – Фёдор Ефимович, знаешь же.

– Путников–то приюти. А что коням не место, так сведём подальше, как всегда, – согласился тот.

– Куда вы хотите наших коней деть? – забеспокоился Абиссов.

– Дык нет тут конюшни, да и стреножить негде, – Пётр обвёл рукой окружающую улицу, в том числе и бурные заросли лебеды через дорогу, – А коли в Белогорье сбегут?

– Что кони, дурни что ли? – удивился прапорщик, – Они не бараны, на камнях не живут, чего им туда бежать?

– Да всякое бывает, – умиротворяюще заговорил Фёдор, – Давайте хлопчики, распрягайте коняг–то, а я сведу в конюшню. Конюшенка–то на том выезде, для тех, кто забредает к нам изредка.

– Да я понял уже, что тут нет её, – вздохнул Платон и спустился из седла.

Ветра не было, стрекотали кузнечики. Сверчок в печи дома Петра пел так громко, что был слышен на улице. Луна и звёзды серебрили тёмный мир вокруг. Чёрные тени чудищами вставали то здесь, то там. И в этом неясном мире француз заметил движение – что–то такое же чёрное, как тени вокруг, двигалось через луг к деревне. Двигалось это что–то со стороны курумника.

– Ружья–то хоть можно оставить? – не обращая внимания на движущуюся тень, но приметив, куда она двигается, Платон обернулся к Фёдору.

– А чего тут… – начал было Пётр, но быстро умолк по знаку Фёдора Ефимовича.

– Да, я ж сказал, все вещи собрать, а лошадок мы уведём, – тот улыбнулся путникам, но улыбка эта уже не понравилась ни одному, ни второму.

– В сенях положу вас, – буркнул Пётр и посмотрел на луг, туда же глянул и капрал, однако никакой движущейся тени уже там не было.

– Покормить–то уже не сможете? Спят уже домашние? – спросил Богдан спрыгивая с коня.

– Да отчего ж, воды дам, – пожал плечами хозяин дома, – Домашних нет пока.

– Мы не стесним, не бойтесь, – улыбнулся Платон, снимая седельные сумки, – Куда идти?

Пётр открыл калитку и пригласил внутрь. Француз на секунду замешкался, всё же он привык, что внутри двора может поджидать один а то и несколько могучих псов, способных оборонить хозяйство даже от медведя, но приглядевшись понял, что этот дом был без собак. Отметив про себя эту странность, дом на окраине деревни да без четвероногой охраны, он смело прошёл внутрь двора и зашёл на ступени крыльца. От дома ощутимо тянуло сыростью и чем–то кислым. “Ну, не самое страшное жильё, главное, что крыша есть над головой”, – подумал он и отворил дверь в сени.

***

Из дневника похода Олега Бездаря 1920–1921 гг.:

“1 февраля 1921 год. Урга.

Я пишу эти строки, а моё сердце трепещет. Уже было угасшая надежда вновь разгорелась от чудесных вестей, словно костёр долгой сибирской зимой, почти погаснув, разгорается от брошенных в него смолистых сучьев. После неудачи ноября прошлого года, когда Роман Фёдорович вынужден был отойти, а китайцы праздновали победу, прошло долгих четыре месяца. Четыре месяца, когда мы потеряли всяческую надежду на возвращение на родину.

Виктор встретил одного старика–монгола, который узнав историю про наши злоключения и рассказал, что вся та передряга, куда мы угодили, случилась из–за того, что мы потревожили Цохор–Ирвэса при его пробуждении и сорвали ойротский ритуал. И вот на нас пало проклятие этого духа. Старик говорил, что сам дух не живёт в монгольских степях, но сила его настолько велика, что от неё нам не скрыться. Мы опечалились подобным словам, ровно также, как тогда, когда потеряли двух товарищей у пещеры духа снежного барса. Я передал нашу печаль в письме Роману Фёдоровичу, и он сказал, что пожалуй сможет нам помочь, по крайней мере, он знает старцев, что ведают, как избавить наш отряд от тени Цохор–Ирвэса.

И вот три дня назад в долину У–Булан, где располагались силы Романа Фёдоровича из Урги прибыл посланник, доставивший хадак от Богдо–гэгэна с благословением на изгнание китайцев из Монголии. Так уж повелось, что мы имеем сношения с силами, желающими возвращения на царство опального хана, а потому и знаем о движениях сил Азиатской Дивизии, идущей нам всем на выручку. И потому сегодня мы проснулись от радостной вести – ночью сотни тибетцев, монгол и бурят под знаменем барона Романа Фёдоровича заняли юго–западный склон горы Богд–Хан–Уул и освободили Богдо–гэгэна. А вот прямо сейчас, когда я пишу эти строки, остальные силы штурмуют Ургу, мы слышим треск ружей и стрёкот пулемётов.

Я надеюсь, что скоро уже всё это закончится, и мы окажемся вместе с нашими друзьями, теми, кто знает о чаяниях нашего общества”.

***

Богдан проснулся среди ночи от скрипа половиц. Раскрыл глаза, поднял голову и увидел, как скользнула на улицу тень хозяина дома, осторожно прикрыв за собой дверь. Абиссову стало интересно, чем таким решил заняться посреди ночи этот угрюмый Пётр, потому он осторожно слез с кровати, на всякий случай вынув из кобуры наган, неслышно прошёлся до двери и приоткрыл её – благо она была оставлена незапертой.

В неверном лунном свете полузаросший бурьяном двор казался наполнен чудовищными тенями. Пётр стоял у калитки спиной к прапорщику и с кем–то негромко переговаривался, кто стоял на улице.

– До утра… Не сегодня… – отвечал на какие–то неслышимые вопросы собеседника хозяин дома. В ответ же речи слышно не было, но Богдан мог поклясться, что слышит отчётливое фырканье и сопение, словно от какого–то крупного зверя.

– Увёл туда… – вместе с обрывком фразы Пётр махнул рукой куда–то в сторону. Затем речь его стихла до шёпота, так что Абиссов ничего не смог разобрать. Он перевёл взгляд на большую постройку возле ворот и вздрогнул от ужаса, когда ему показалось, что через забор перевалился огромный медведь и не мигая смотрит на него. Прапорщик протёр глаза и ещё раз взглянул на это место, оказалось, что это простая тряпка в тени поверх крапивы.

Наконец хозяин дома договорил с невидимым собеседником, развернулся и пошёл обратно. Богдан неслышно притворил дверь, бесшумно перемахнул через сени и забрался в кровать так ловко, что хозяин даже не подал виду, что что–то заметил. После того, как Пётр прошёл в дом, Абиссов ещё некоторое время лежал, не шевелясь, а затем осторожно разбудил Ленга.

– Думаешь, по нашу душу? – еле слышно произнёс тот, когда дослушал рассказ товарища о странном разговоре.

– Сдаётся мне, лошадей мы больше не увидим, а тикать надо с деревеньки этой, – хмуро ответил ему Богдан, – Явно по нашу душу приходил кто–то.

– Утром обещали тетради принести, – задумчиво пробормотал Платон, – Если привезём тетради…

– Было б на чём, как бы пешими обратно убегать не пришлось.

– А может, это с Белогорья кто пожаловал? – неожиданно спросил француз, – Когда мы приехали, я видел как кто–то по полю шёл в сторону деревни.

– Как ты там говорил, Койское Белогорье там?

– Угу, про деревеньку же дедок сказывал, которого мы встретили на дороге.

– Только непонятно, кто в той деревеньке живёт… – Богдан задумался и замолчал.

– Может, такие же староверы, как здесь? – спросил Платон и прислушался, то тут то там раздавались обычные звуки старого деревянного дома, но вроде бы ничего не говорило, что их разговор кто–то подслушивает.

– Эти–то уже староверы какие–то чудные… – помотал головой его товарищ, – А что если там ещё чуднее?

– А что если Бездарь со товарищи туда из этой деревни направился, значит его следы там искать надо?

– У тебя ружьё далеко, ежели чего? – вдруг спросил Богдан.

– Да, рядом, и заряжено, – ответил Ленг.

– Ну, вот и давай ждать утра. Думаю, надо по–очереди спать. Пока я, всё равно сна ни в одном глазу. А ближе к утру тебя разбужу.

Француз кивнул, улёгся поудобнее и прислушался. Дом скрипел и стонал, будто старый живой человек во сне. На улице было тихо и ясно. Затерянная в тайге деревенька на краю белеющего в ночи курумника мирно спала.

***

Из дневника похода Олега Бездаря 1920–1921 гг.:

“21 мая 1921 год. Урга.

Романом Фёдоровичем был издан указ, приказывающий всем русским отрядам на территории Советской Сибири начать поход против красных. Он написал следующие слова, которые церковным набатом отразились в наших душах: “В борьбе с преступными разрушителями и осквернителями России помнить, что по мере совершенного упадка нравов в России и полного душевного и телесного разврата нельзя руководствоваться старой оценкой. Мера наказания может быть лишь одна — смертная казнь разных степеней. Зло, пришедшее на землю, чтобы уничтожить Божественное начало в душе человеческой, должно быть вырвано с корнем!”

Мы выступаем из Урги на север в Даурию, идём с отрядом самого Романа Фёдоровича. Нас влечёт не столько интерес возвращения на Родину, но и поучение одного ламы из стана Азиатской Дивизии, с кем мы имели честь знаться. Он рассказывал, что Роман Фёдорович – возрождённый Бог Войны, докшит Бекцзэ, и его сила и страсть сможет уберечь нас от проклятия Цохор–Ирвэса. Однако, кроме этого, нам стало известно, что в Иркутске возвращение Азиатской Дивизии ожидает один служитель сибирского культа, того самого, посвящённые которого носят серебряные полумесяцы на подвесках. Несмотря на то, что считалось ранее, что культ был практически полностью уничтожен на территории Сибири, этот лама утверждал, что от минусинских степей до даурских всё ещё сильно его влияние.

Встретить и поговорить живого представителя этого культа – это та цель, что искупит нашу неудачу с Цохор–Ирвэсом!”

***

Утро было серым и хмурым. За ночь верховой ветер нагнал откуда–то клокастые серые тучи, которые плотно облепили всё небо от горизонта до горизонта. С улицы тянуло сыростью и прохладой. Платон услышал, как стукнула калитка с улицы и по дощатому настилу кто–то зашагал. Из дома не доносилось никаких звуков, которые говорили бы о том, что Пётр или его домочадцы проснулись. Потому француз осторожно взвёл свой наган и толкнул Богдана в бок.

– Вставай, пришёл кто–то, – громкий шёпот Ленга вывел Абиссова из дремоты. И словно бы услышав эти слова, пришедший остановился у незапертой с ночи двери и тяжёло вздохнул.

Богдан зевнул, спустил ноги с кровати и вынул свой наган из под подушки. Под весом его ног скрипнули половицы, гость ещё раз шумно вздохнул, взялся за ручку и стал медленно открывать дверь – петли заунывно заскрипели. Ленг попытался заглянуть в окно и рассмотреть гостя, но безуспешно, единственное, было ясно, что тот пришёл один.

Наконец дверь открылась и в сени грузно зашёл вчерашний их провожатый – Фёдор Ефимович. В руке он сжимал пухлую книжку.

– Доброго здоровья ва,. – мужик хмуро оглядел товарищей и, увидев в их напряжённых руках наганы, усмехнулся, – Что струхнули в доме на отшибе? Да не трогают тут гостей.

– Да всякое может случиться, – пожал плечами Богдан и убрал револьвер обратно в кобуру. Его примеру последовал и Платон.

– Вот тут тетрадка от ваших учёных, – Фёдор махнул пухлой книжечкой и подал её Платону. Видно, что это когда–то была стопка листов примерно в сотню, самостоятельно сшитых и исписанных убористым почерком. Листы были потёрты и засалены, понятно было, что несколько раз на них попадала вода. Пролистав бегло тетрадь, Ленг обнаружил несколько полностью размытых чернильных страниц.

– А что с самими учёными случилось, что тетрадь оставили? – Богдан встал на ноги, зевнул и потянулся.

– Сказал же Евграф Ильич, что за Белогорье ушли, в Кой, – всё также хмуро произнёс мужик.

– Вы сказывали, что были тетрадки, а принесли одну, – прапорщик усмехнулся, уперев руки в бока.

– Последняя дата в этой тетрадке 3 июля, – произнёс капрал, – Мы выступаем за Белогорье, Шабун пылает, путь назад отрезан, – он осёкся и поднял глаза на Фёдора, тот осклабился и весь как–то напружинился. Платон бросил грустный взгляд на кобуру, лежащую в ногах и понял, что явно не успеет дотянуться. Богдан вздохнул и качнулся в сторону плавным движением подхватывая кобуру с наганом.

– А ты сказал, что здесь не трогают гостей, забыл? – он также плавно вытащил, взвёл и направил свой револьвер на Фёдора. Тот сделал шаг назад и отрицательно покачал головой.

Раздался шум в доме, отворилась дверь и в сени выглянул Пётр. Ленг подчёркнуто неторопливо закрыл тетрадь, дотянулся до своего нагана, вытащил его из кобуры, взвёл и поднял глаза на хозяина дома.

– Я предполагаю, что произошло некоторое недоразумение и недопонимание, – он произнёс это очень спокойно и перевёл взгляд на Фёдора, – Давайте мы сейчас с моим товарищем опустим пистолеты, а Вы, Фёдор Ефимович, сходите за нашими лошадками, пожалуйста. Думаю, стоит нам отправляться в Кой. Наш наниматель не будет доволен, если мы ему скажем, что остановились в шаге от последнего пристанища пропавшей экспедиции.

– Нехай едут, – буркнул Пётр, на него злобно взглянул Фёдор и распрямился.

– Хорошо, в Кой, так в Кой, – вздохнул тот и махнул рукой, – Будут вам лошади, коль хотите.

***

Из дневника похода Олега Бездаря 1920–1921 гг.:

“15 июня 1921 год. Иркутск.

В родных землях оказалось проще передвигаться и жить. Неделю как мы покинули расположение барона Романа Фёдоровича, он увёл своих бойцов осаждать Троицкосавск, мы же с доверительным письмом от его ламы отправились в Иркутск. Мысли о гнетущем проклятии Цохор–Ирвэса рассеялись, однако появились новые – в этой истерзанной бесконечной войной и беззаконием земле и боги и духи потеряли свои силы.

В Иркутске мы встретились со служителем древнего культа, который не назвал ни своего имени, ни имени своего бога. Но насколько нам стало известно, именно шаманы этого бога проиграли в большой войне шаманов, разразившейся полвека назад в Прибайкалье. Этот служитель утверждал, что много шаманов и даже мелких духов погибло и продолжает гибнуть в горниле Гражданской. Сетовал он на непонимание его соплеменников старых богов, на жестокость советов и дремучесть русского населения, не желающего мирно сосуществовать с исконным сибирским порядком.

Однако более всего он хотел этого разговора, что сообщить одну важную вещь. С начала века, когда в модных салонах стал распространяться оккультизм, пришедший откуда–то с запада, адепты всех этих модных культов стали приезжать в земли, где исконно правили сибирские духи, приезжать и проводить свои иные ритуалы. И вот апофеозом этого стал ритуал некоего колчаковца Гришина, который он провёл в самоедской тундре. Своими знаниями не от этой земли он пробудил древних тварей, пробудил и не смог обуздать. Теперь зло захлестнуло самоедскую тундру, будто одной человеческой Гражданской войны мало было.

После мы встретились с хронистом Ходивших и Вернувшихся Иркутска, который поведал нам, что сказанное этим безымянным служителем сибирского культа правда. Он даже назвал фамилию этого колчаковца – Гришин, бывший член черносотенной организации. Однако наш хронист не согласился в части того, что в Сибирь хлынули западные оккультисты проводить свои ритуалы. Да, кружки медиумов и теософов создавались в сибирских городах, но за их пределы не выходили, по сути ритуал Гришина – единственное серьёзное проявление, серьёзное столкновение западной магической традиции и сибирской. Но несмотря на то, что этот случай был единичным, его последствия могут быть самыми плачевными для всей этой земли.

Сейчас я пишу в нашем номере в гостинице эти строки, у нас на всех пятерых уже имеются билеты на поезд до Новониколаевска, и казалось бы, наше путешествие завершается, однако в нашем деле, похоже, вырисовывается ещё один, доселе невиданный оборот. Мои соратники и я вот уже несколько дней, как раз с момента разговора с безымянным служителем сибирского культа, видят совершенно разных людей с подвесками из серповидного полумесяца. Люди эти следят за нами, словно бы хотят что–то. Мы всерьёз опасаемся за свою жизнь. Надеюсь, эти люди, не замышляют ничего дурного…

Вчера я поведал свою тревогу нашему хронисту, Порфирию Петровичу. Однако уже сегодня он не открыл нам свою дверь. Ни даже его прислуга, что всегда был при нём, ничего не ведают о его судьбе. Как хорошо, что именно завтра с утра поезд увезёт нас домой”.

***

Несколько обрюзгший хронист общества Ходивших и Вернувшихся заёрзал в кресле под пристальным взглядом своего гостя. Прохор же смотрел на него не мигая, и его лицо ничего не выражало.

– Их было пятеро, – чуть сдавленно произнёс наконец Егор Николаевич, увидел, что его собеседник кивнул, и продолжил, – Олег Бездарь, это главный их был. Редкостный смутьян, говорят, что смутные времена порождают таких же людей. Вот и он был, словно бы, плоть от плоти нашего времени. В нём удивительно уживалось одновременно трепентная романтика по исследованию нового, проникновению в неизведанные уголки мира, а также чёрная решимость идти до конца в своих начинаниях. Слышали про то, что случилось в Кузнецке в декабре 19го?

Прохор кивнул, он помнил рассказы немногих уцелевших и сумевших выбраться из этого ада людей. Рассказы, которые пересказывали люди друг другу с большим облегчением, ведь их там по счастью не оказалось в те дни.

– По слухам, он был одним из тех анархистов, что пришли тогда в Кузнецк. Однако за неделю до этого успел покинуть банду, потому на его руках не оказалось крови, – хронист вздохнул, – Однако же в то же время, когда он пребывал на Алтае, он хорошо погрузился в слухи и сказания инородцев про духов алтайских гор. По слухам, опять же, имел сношения с Культом Серебряного Оленя, имевшего чрезвычайно широкое распространение среди туземного населения. Уж не знаю, почему именно Цохор–Ирвэс стал целью экспедиции, которую Олег собрал, когда ушёл от партизан и подался в Томск. Но сдаётся мне, культисты имеют к этому определённое отношение, ведь они, по моим сведениям, служат своему божеству, которое имеет вражду с духом снежного барса.

– Вы считаете, что Олег служил не вашему обществу, а какому–то туземному культу? – ехидная улыбка появилась на лице Прохора.

– У меня есть все основания так считать, – развёл руками Егор, – В Гражданскую подняли голову те культисты, которые давно присматривались к нам и понимали ту опасность, которую мы представляем для них. Именно так пропал без вести наш иркутский хронист. Его экономка была найдена задушенной в его же квартире, сам он исчез, притом вместе с архивом тех записей, что он вёл. В том числе там пропали записи о двух последних экспедициях в горы Кодара и на север Байкала.

– Печальное известие, но кто были остальные участники экспедиции? – голос молодого человека не выражал никаких эмоций.

– Ещё трое, Василий Кортнев, Игорь Беляев и Виктор Спирин, про них я могу сказать лишь то, что они были такими же лихими людьми, как и сам Олег. Возможно, менее романтично настроенными, менее храбрыми. Что сподвигло их идти за своим предводителем, так это, думаю, жажда наживы. Не исключаю, что он посулил им деньги. Если он был в сношении с Культом Серебряного Оленя, то это были не беспочвенные планы.

– А мой брат?

– Брат Ваш был больше идеалистом, чем бандитом, – смущённо улыбнулся Егор, – Однако же состоял в плохой компании. Насколько я знаю, появился в составе экспедиции он вместе с Виктором Спириным, а тот был одним из немногих уцелевших из банды, разгромленной белыми казаками под Новониколаевском. Лихой человек. Как уж они познакомились не имею понятия.

– Почему Вы согласились поддержать экспедицию в таком неприглядном составе? – Прохор пристально смотрел на хрониста, – Бандиты, лихие люди…

– На заре Ходивших и Вернувшихся именно такие люди и продвигались на Восход от Камня. Их жизни не годились в святцы, зато они раздвинули горизонты знания и заложили основы, на которых мы до сих пор и живём.

Прохор сделал неопределённое движение головой и посмотрел в сторону окна.

– Тем более, что узнать о Цохор–Ирвэсе новое, расширить наши знания о Сибири и её духах, это именно то, ради чего и создавалось наше сообщество, – хронист довольно улыбнулся.

– Куда они отправились, каков был маршрут экспедиции?

– Изначально планировался просто выход в Алтайские горы, – вздохнул Егор, – Однако, всё пошло не так, как обговаривалось изначально. И, как я понимаю, даже не так, как планировалось самим Бездарем. У меня всё больше причин считать его связанным с культистами.

Прохор кивнул, чтобы хронист продолжил свой рассказ.

– В Новониколаевске к ним присоединился некий шестой участник экспедиции, русский, но хорошо владеющий ойротским языком. Имени его, к сожалению, я не знаю. А в Барнауле уже они нашли проводника ойрота. И собствено в Улале они договорились выйти посмотреть на обряд охоты на Цохор–Ирвэса. К сожалению, события, произошедшие далее, я знаю обрывочно. Мой барнаульский товарищ поведал то, что говорят ойроты об этом. Также что–то прислал в письме наш иркутский хронист, когда Бездарь с экспедицией наконец добрались до него, – Егор Николаевич вздохнул, – По традиции, Цохор–Ирвэса находят в его пещере и дают оттуда выйти. Он выходит, показывается своим будущим убийцам во всей красе, а уже после этого начинается погоня за ним, чтобы завершиться на заходе солнца, – хронист снова вздохнул, – В общем, когда барс вышел из пещеры, кто–то из залёгших на уступе русских, выстрелил в него. Хронист из Иркутска писал, что со слов Олега, дошедшего до него, стрелял как раз тот, кто присоединился к ним в Новониколаевске, а их проводник–ойрот набросился на него, и оттого они оба упали вниз к выходу из пещеры. Ойроты же, которые рассказывали моему барнаульскому товарищу о случившемся, сказывали, что стрелял сам Бездарь. Один из русских попытался ему помешать, за что был зарезан уже их проводником. Самого же проводника настиг Цохор–Ирвэс, как и всех охотников, пришедших в тот день на этот ритуал охоты.

– И после этого экспедиция отправилась отчего–то в Иркутск, а не в Томск обратно?

– Обратно, видимо, не было прохода. Потому они приняли решение уходить в сторону Урги. Где и попали в плен к китайским войскам, которые не выпускали их никуда из города. После город занял Унгерн, и вместе с его дивизией экспедиция и добралась до России, после чего и оказались они в Иркутске. Где и сели на поезд до Новониколаевска.

– Но с поезда они не сошли… – пробормотал Прохор.

– Не сошли, – отрицательно помотал головой Егор, – Точнее, не доехали до Новониколаевска. Быть может, где–то в другом месте…

– Ещё раз. Вы отправили их в экспедицию зачем? Зачем посреди Гражданской отправлять людей куда–то? Тем более таких непроверенных.

– В пути вся суть нашего сообщества. В том пути, который каждый выбирает сам и проходит сам, – развёл руками хронист.

– Каждый выбирает сам… – пробормотал его гость, – Но вам главное, чтобы вам добыли знания… – Прохор задумался, схватил револьвер, до сих пор лежавший на столе, и выстрелил в Егора.

***

Два выстрела раздались практически одновременно. Массивный зверь замедлил свой бег, ухнул, у него подкосились передние лапы, и он кубарем упал в пяти шагах от Абиссова и Ленга. Сзади раздалось громкое фырканье и хруст ломающихся досок. Товарищи развернулись, Богдан успел не целясь выстрелить из своего карабина в атакующего их второго медведя. Платон отпрыгнул в сторону и взял на прицел своего Лебеля успевшего замереть зверя. Тот оглушительно зарычал и стал водить мохнатой головой, переводя взгляд с русского на француза и обратно.

Капрал выстрелил, но на следующем патроне винтовку заклинило. Огромный бурый зверь, словно бы не заметив попадания, метнулся к французу, пока тот занялся своим ружьём. Тут ему в бок и попали две пули бывшего прапорщика русской императорской армии. Медведь по инерции пробежал оставшееся расстояние и уже мёртвым сшиб с ног человека, выбив из того весь дух.

Богдан бросил взгляд на дорогу, которая шла в сторону Белогорья, по ней медленно приближалось к деревне ещё с пяток медведей. Все крупные, все шли поодаль друг от друга, словно бы избегая встречи. Но видно было, что все движутся в деревню, и их не остановить одним оставшимся в стволе карабина патроном.

Прапорщик обернулся назад, там посреди улицы ехало на лошадях с ружьями наперевес пятеро конных бородачей, те же, что встретили их в брошенном Шабуне. Среди них ехал и Фёдор, которого они за час до этого выставили из петрового дома. Он ухмылялся, но только когда они подъехали ближе, Абиссов заметил, что за пятёркой едет ещё один всадник, что ведёт двух лошадей, их с Платоном лошадей.

Прапорщик медленно сдвинулся к телу товарища, придавленного звериной тушей. Тот начал шевелиться, пытаясь выбраться. Бородачи приближались, торжествующе ухмылясь. Тот, кто вёл лошадей за собой, выехал вперёд, отпустил их поводья и хлестнул обеих. Кони промчались мимо Абиссова в сторону поля, где по–прежнему шли медведи в сторону деревни. Ленг смог выбраться из–под туши, подобрал свою винтовку и стоял, пытаясь отдышаться.

С поля донеслось фырканье и истошное ржание. Богдан со злостью обернулся на всадников, но те по–прежнему ухмылялись и глазели на него и Платона, который в ужасе смотрел на медвежью охоту, что происходила сейчас на поле. Наконец Фёдор подал своим знак, и они взяли на прицел двух товарищей. Прапорщик схватил капрала за плечо, тот от неожиданности издал испуганный крик, обернулся на всадников и вскинул своё ружьё.

***

Если подумать, то в тот день всё пошло наперекосяк буквально с самого утра.

Быть может, если бы Ленг тогда не стал зачитывать вслух последнюю дневниковую запись экспедиции Олега Бездаря, может тогда и обернулось бы всё иначе, но чего уж теперь.

“Мы выступаем за Белогорье, Шабун пылает, путь назад отрезан. Назвавшийся Фёдором и поселивший нас на отшибе, всю ночь якшался с какими–то волосачами, пришедшими ниоткуда, а наутро мы заметили троих медведей у него во дворе, они тихо–мирно спали. Наши лошади пропали, мы считаем, что в этом виноват Фёдор, который увёл их в общинную конюшню. Похоже, что этот бородач отдал их своим медведям! Выходим за Белогорье пешими, судя по карте, сможем сделать крюк и выйти на красноярскую дорогу. В деревню не пойдём – если даже эти староверы считают тех бирюками, то тогда уж совсем плохи дела, ничего хорошего нас там не ждёт”.

Сразу же, как Абиссов опустил свой наган, Фёдор Ефимович, зло фыркая, выскочил из сеней на улицу и быстро зашагал прочь. Пётр же осклабился и, громко хлопнув дверью, ушёл обратно внутрь дома, где загремел посудой. На улице ветер начал разгонять облака, давая простор солнцу иссушить всё утреннюю сырость.

Ленг перезарядил своё ружьё, дослав дополнительный патрон в ствол, и вышел во двор оглядеться. Невысокий забор на улицу, где была калитка, через которую они зашли, утыкался слева от Платона в огромный сарай, а затем также продолжался перпендикулярно улице. И вот над этим забором и показалась голова. Француз от неожиданности даже вскинул винтовку и прицелился в неожиданного наблюдателя. Но потом всё же убрал её, хотя и нервозность от этого человека осталась. Странный он был, этот наблюдатель, от которого была видна лишь голова с убегающим лбом, почти что без подбородка. Замер, уставился на Платона глазками–бусинками с заросшего щетиной лица, только глаза сверкают из щетины. Замер и стоит, смотрит. С минуту так они простояли, глядя друг на друга, а может и с две, затем наблюдатель скрылся за забором.

– Что, за нами уже присматривают? – недобро произнёс Богдан, когда капрал появился на пороге дома.

– Ага, – кивнул тот, – Всё собрал?

– Да тут пожитков–то, не больно–то мы и располагались, – он покосился на затихший дом и понизил голос, – Ставлю на то, что хозяин замыслил уже что–то супротив нас.

– Жаль, без завтрака сегодня, – усмехнулся Платон и подхватил на плечо свою сумку.

– Да этот жид нам даже воды не вынес! – воскликнул прапорщик, подхватил свою сумку на плечо и взялся за свой карабин поудобнее.

Из дома не доносилось ни звука, когда товарищи вышли во двор и прошли на улицу.

– Смотри, точно вымерла, – удивлённо произнёс Богдан показывая на дорогу, уходящую в сторону центра деревни.

И правда, с той стороны ни слышалось никаких звуков: ни мычания коров, ни блеяния коз, ни лая собак. Улица была совершенно пустой, от заброшенного Шабуна отличавшаяся лишь меньшими зарослями травы, да и то местами и здесь была крапива вровень с забором, возле которого она росла.

Товарищей привлёк звук справа, от дороги в сторону Белогорья. Там, словно бы совершенно не замечая их, шёл человек и о чём–то бормотал своём. Выглядел он точь–в–точь, как тот, что смотрел через забор на француза, а одет был в какую–то потрёпанного вида куртку и такие же льняные штаны и шёл он как–то наискосок, словно бы сначала путь его лежал к дому, из которого вышли товарищи, а потом он решил, что надо пойти на другую сторону улицы. До этой перемены направления мужичок где–то с минуту стоял, напряженно наклонившись вперед, да так, что у обоих зрителей мелькнула дикая мысль, что он принюхивается.

– Пьяница какой–то, – пробормотал Платон, когда тот скрылся в кустах у крайнего к полю забора.

– В кержацкой деревне? – недоверчиво пробормотал Богдан, – Упаси Господь, не пьян он был. Что–то здесь не то.

И словно бы подтверждая последнюю фразу, кусты яростно зашатались и оттуда донёсся крик. Сначала человеческий, да такой силы, что заставил товарищей вздрогнуть и схватить свои ружья покрепче. А вот потом он стал совсем уж звериным.

Как только крик смолк, на улицу, проломив кусты, выскочил здоровый медведь. Его бурая шерсть лоснилась и отливала желтизной. Он с шумом втянул воздух и глухо зарычал, а затем… Оба, и француз, и русский, готовы были поклясться, что затем он улыбнулся и рванул с места в их сторону.

Платон и Богдан одновременно уронили свои сумки на землю и вскинули ружья – им нельзя было терять времени.

***

Яркий полдень заливал тайгу зноем. Гнус ярился и висел тучами над собравшимися людьми.

По обе стороны от дороги на краю курумника стояло две старые сосны. Здесь дорога делала небольшой изгиб, чтобы выйти в распадок. Здесь же заканчивался луг, тянувшийся от околицы Кутурчи. Когда–то бывший вырубкой, он зарос травой порой в половину человеческого роста, и сейчас на нём располагались деревенские покосы. Кержаки из деревни не водили сюда скотину – слишком близко к границе Белогорья, а за границей уже Кой.

К соснам были привязаны раздетые и избитые товарищи: русский и француз, пришедшие в эти края искать пропавшую экспедицию. Толстые верёвки, которыми они были примотаны к стволу, впивались в кожу. У Ленга сочилась кровь из раны в ноге и был разбит нос, у Абиссова жуткая рана алела на шее. Но они злобно буравили взглядом своих мучителей.

Перед ними же стояла толпа мужиков и баб из Кутурчи. Предводительствовал толпой Фёдор Ефимович и ещё двое бородачей, единственные выжившие в перестрелке с капралом и прапорщиком, которая произошла возле петрового дома. В тот момент, когда Ленг вскинул своё ружьё, Пётр выскочил со двора на улицу, размахивая шашкой. Богдан отреагировал мгновенно, попав из своей трёхлинейки в горло нападавшему – тот захрипел, остановился и завалился на бок, зажимая рану на шее.

Тогда же выстрелил и Платон – его Лебель убил лошадь под всадником, отпустившим их коней к медведям. Вторым выстрелом он же достал и самого парня, кубарем скатившегося в дорожную пыль. И только тогда бородачи наконец–то выстрелили. Одна пуля сбила фуражку с прапорщика, другая попала в карабин. Ещё одна попала в ногу Ленга, тот закричал от боли, но всё же ответил – один из бородачей дёрнулся и с удивлённым видом начал заваливаться вбок с лошади.

Абиссов присел на одно колено, перезаряжая винтовку, всадники пустили лошадей в галоп, а капрал выстрелил ещё раз, убив лошадь под одним из нападавших, да так удачно, что тот упал, свернув себе шею.

Прапорщика сбило лошадью, бородач тут же спрыгнул на землю и приложил его прикладом. Платона ударили прикладом, сидя на лошади, тот растянулся на земле, и тут уже Фёдор спрыгнул с лошади и также стал его мутузить. Товарищи уже не видели, что деревенская улица ожила: со дворов стали выходить мужики и бабы, все с дрекольем. Они выходили и бежали в сторону схватки. Самые быстрые уже успели присоединиться к избиению. Когда русский с французом перестали сопротивляться, потеряв сознание, Фёдор приказал прекратить избиение.

Затем Богдана и Платона раздели и потащили через поле. Медведей к тому времени там уже не было, куда они делись, никто не задумывался и даже не обращал внимание на растерзанные лошадиные останки, лежащие в траве. Просто люди шли целенаправленно к двум старым соснам, обозначающим границу деревенской земли, эдаким воротам в Белогорье.

За это время облака разошлись, и солнце стало нещадно палить. Тучи гнуса звенели над толпой и привязанными к деревьям голыми пленниками. Фёдор Ефимович, который верховодил расправой, внимательно посмотрел на жертв, пришедших в себя и застонавших от боли и нестерпимого зуда от мошкары.

А затем подошёл к ним, встал между, медленно развернулся и обратился к собравшейся толпе: “Люди православные! Вы знаете, как и я, как тяжело жить в Тайге по заповедям Христа и тех, кто пришёл сюда ранее и поселился у подножья этих гор! И вы знаете, как сложно ужиться с теми, кто обитает по соседству!” Он замолчал, обводя взглядом собравшихся, и тут Ленг смог сквозь тучу мошек разглядеть несколько таких же людей, как тот, который глядел на него через забор – с убегающим лбом и глазами–бусинками.

– Сыновья Пырнэ были благосклонны к нам, нашим предкам и нашим детям! – продолжил Фёдор свою речь, – Они позволили жить нам в добрососедских отношениях, не покушаясь на нас и наш скот. Однако вы знаете, что они всегда требовали плату, плату во имя своего отца, Великого Пырнэ, первого Званого! Того, кто защищает всех живых от Подземного Старика.

– Что ты несёшь… – прошипел Богдан сплюнув кровью под ноги, его глаза почти полностью залепил гнус.

– Уговор был, в качестве платы мы не отдаём никого из своих… – Фёдор обернулся к нему и усмехнулся, но затем снова посмотрел на толпу, – Плату стоит приносить, когда её дарует нам Бог, когда его Провиденье приводит к нам в деревню путников! Мы все знаем уговор и должны его неукоснительно исполнять!

– Вы же называетесь православными, – с омерзением проговорил Ленг.

– А ты латинянин! – высокомерно произнёс бородач, – Латиняне все века зарятся на нашу землю и наши души! Отдать тебя лесному богу в качестве платы, в этом нет злого умысла!

Ропот прошёлся по толпе, все устремили свои взоры куда–то за спины пленников на курумник. Оттуда раздался звук осыпающихся камней. Фёдор усмехнулся, развернулся в сторону звука и увидел как вниз по осыпи к дороге спускается огромный бурый медведь. Товарищи не видели, насколько огромен и ужасен был этот хищник. В два раза больше обычного бурого зверя, но самое ужасающее было то, что он имел ещё одну пару лап, чем производил жуткое впечатление своей нереальности и неправильности. Эта тварь не могла жить в реальном мире, но всё было ровно наоборот – гигантский шестилапый медведь ловко спускался по каменистому курумнику, изредка принюхиваясь и фыркая.

– Прости, Господи, мою душу грешную! – Фёдор осенил себя крестным знамением и обернулся к толпе, где люди уже неистово крестились и читали Отче Наш, – Люди православные, плата сейчас будет принята. Пырнэ по–прежнему будет оберегать нас от таёжных ужасов!

Он осенил крестом Богдана, сплюнул под ноги Платона и пошёл в толпу. Пройдя сквозь, он рукой поманил за собой остальных. Люди сдвинулись, оторвали взгляд от могучего и отвратительного зверя, уже успевшего спуститься на дорогу и бредущего к соснам. И вся людская масса во главе с Фёдором двинулась по дороге к деревне, откуда за ними уже наблюдал конный разъезд в синих островерхих шапках.

***

Из дневника похода Олега Бездаря 1920–1921 гг.:

“18 июня 1921 год. Красноярск.

Похоже, это всё же сеть. Не зря в Томске Егор Николаевич нас предупреждал о том, что туземных верований существует великое множество, однако все они объединены в некий единый пантеон так называемых Могучих. Разные секты поклоняются разным божествам, однако же нельзя с уверенностью сказать, что между собой они не имеют сношений. Скорее всего, как и предполагал томский хронист, это и правда единая сеть верований, и вот сейчас по этой сети передаётся знание о том, что мы ведаем об убийстве нашего иркутского хрониста. Мы ведаем о том, что за нами, да и за всеми Ходившими и Вернувшимися, идёт охота под покровом Гражданской войны. На каждом полустанке мы замечали грязных людей, что следили за нами, перешёптываясь в тенях. В поезде на нас косились какие–то вроде бы самые обычные люди, а некоторые столики, когда мы заходили в вагон–ресторан, переставали разговаривать.

Они идут за нами, идут, и нет от них спасения. Особенно в крупных городах, где нет мест, где схорониться. Потому мы сошли с поезда и завтра двинем на юг, в Минусинск. Безусловно, эта затея безумна, однако если наш противник следит за нашим перемещением по Транссибу, то мы хотим сбить его со следа, заплести наши следы так, чтобы он не определил, куда мы направляемся. Да и кроме всего прочего – там, где мы можем устроить пальбу в лесу, в городе всё же советы нам не дадут сделать этого".

***

Допрос протоколирует: уполномоченный ПП ГПУ СибВО СПО, Ежов В.Л.

1922 года июля мес. 15 дня я, следователь ГПУ при НКВД СССР в Томском уезде Томской губернии Филимонов И.С., допрашивал в качестве обвиняемого, гражданина Лесина, Прохора Кондратьевича и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия: Лесин.

2. Имя, отчество: Прохор Кондратьевич.

3. Возраст (год рождения): 1902

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство, подданство): Томск, сын преподавателя университета.

5. Местожительство (постоянное и последнее): Томск.

6. Род занятий (последнее место службы и должность): секретарь при Губисполкоме

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилия, адреса, род занятий до революции и последнее время): не женат, есть брат Виктор Лесин.

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников): имущества не имеет.

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.): высшее образование

10. Партийность и политические убеждения: б/п.

11. Сведения об общественной и революционной работе: никакой общественной работы не веду.

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее): нет.

13. Служба у белых: нет.

Примечание: Каждая страница должна быть заверена подписью допрашиваемого, а последняя и допрашивающего.

За дачу ложных показаний предупрежден об ответственности по 95 ст. УК РСФСР.

ВОПРОС: Гражданин Лесин, вы знаете, по какому поводу вы здесь оказались?

ОТВЕТ: Да, товарищ Филимонов.

ВОПРОС: Поясните, в чём заключается этот повод.

ОТВЕТ: Я хладнокровно и расчётливо убил человека.

ВОПРОС: Когда?

ОТВЕТ: 10 июля сего года.

ВОПРОС: Что это за человек был?

ОТВЕТ: Насколько я знаю, он был преподавателем в Томском Государственном Университете. Его звали Беляев Егор Николаевич.

ВОПРОС: Как это произошло?

ОТВЕТ: В его квартире. Я пришёл к нему на встречу. Дверь открыла его экономка и проводила в гостевую комнату. Там мы долго разговаривали с ним. Затем я убил его из револьвера, который принёс с собой.

ВОПРОС: О чём вы разговаривали, и что стало причиной для убийства?

ОТВЕТ: Я узнал всё, что хотел о своём брате и его пропаже.

ВОПРОС: Это стало поводом для убийства?

ОТВЕТ: Мой брат Виктор состоял в той же самой организации, в которую входил и Егор Николаевич. Более того, убитый покровительствовал экспедициям в рамках этой организации. В такую экспедицию и отправился мой брат и пропал. Я узнал всё, что меня интересовало, чтобы организовать поиски. После этого решил, что дальнейшая жизнь убитого бессмысленна.

ВОПРОС: Почему вы так посчитали?

ОТВЕТ: Его организация преследует свои цели, не считаясь с жизнями других людей. Они прикрываются желанием исследования и постижения мира, но на деле всё сводится к тому, что другие отдают свои жизни ради тех, кто, как Егор Николаевич, остаются в тёплом своём кабинете.

ВОПРОС: Как называется организация, где состоял убитый?

ОТВЕТ: Ходившие и вернувшиеся.

/Страница 1

Допрашивающий: И.С. Филимонов

Допрашиваемый: П.К.Лесин/

***

Всадники в синих островерхих будёновках стояли на околице деревни и смотрели на приближающуюся толпу разномастных крестьян и крестьянок. Их отделение расположилось двумя группами по обе стороны деревенской улицы, когда оставшиеся в Кутурче жители сказали, что основная часть людей ушла на поле платить. Что и кому платить можно на поле, красноармейцам было решительно непонятно, однако их командир, комроты Епифанов, решил, что если кому крестьяне–староверы и решаются платить на поле, так этот кто–то не имеет никакого отношения к законной советской власти.

Потому и постановил тачанку поставить пулемётом в сторону полz да по центру улицы, а с краёв поставить конных, чтобы ежли что – было кому ловить кержаков. Сам же остался заниматься дознанием остальных селян селян.

В Минусинском уезде было неспокойно, но прижать хотя бы одну из банд рук банально не хватало. Однако сейчас так совпало – в Красноярске после вала донесений от местных крестьян и проезжих людей руководство ГПУ осознаёт, что в Кутурчинском и Койском Белогорье по–видимому обретаются бандиты, устроив там себе логово. Возможно, банд там несколько – этого точно не было известно, поскольку по странному стечению обстоятельств места те имели дурную славу – оттуда мало кто возвращался. К Белогорью вела одна дорога, которая проходила через деревню Шабун, которая также по донесениям, полученным в ГПУ, была в 21 году сожжена именно бандитами, пришедшими со стороны Кутурчи.

И потому из Красноярска вышла специальная рота ГПУ и двинулась по тракту в сторону Минусинска с намерением, не доезжая до Ольховки, свернуть к брошенному Шабуну и выйти к Кутурчинскому Белогорью с юга–запада по дороге. В Шабуне они умурились нагнать сводный отряд из бойцов минусинской милиции, ГПУ и народной дружины всего числом десять человек. Оказалось, что крестьянская семья на этом же самом тракте, только почти уже в предместьях Минусинска, повстречала двух конных, которые рассказали, что ищут какую–то научную экспедицию, якобы пропавшую в этих местах. Ни о какой экспедиции органы правопорядка Минусинска не знали, однако знали о возможном контрреволюционном подполье. Также там слышали про иностранных интервентов и прочую недобитую белогвардейскую сволочь, потому спешно сформировали сводный отряд и отправили на поиски уже этих двух конных, встреченных крестьянами.

Максим Епифанов, командир роты ГПУ, не сильно понимал, почему именно эти двое так оказались важны для городских служб, что за ними ажно десять человек послали, однако увеличению бойцов под своим началом был только рад – неизвестно, с чем они могут столкнуться в Белогорье. И как оказалось, столкнуться было с чем – в полдень следующего дня они въехали во вполне зажиточную деревеньку. Встретил их дозорный юноша (который сам признался в итоге, что сидит в дозоре от лихих людей)/ Он попытался сбежать при виде передового конного разъезда в синих будёновках, однако его схватили, скрутили и привели к командиру. Там–то он и рассказал, что деревня их называется по имени гор – Кутурчи. Что деревня староверская, а заправляет в ней голова – Евграф Ильич. Что бандитов никаких у них нет, они не захаживают к ним, а сами деревенские борются с ними по мере сил. Каких–либо советских органов власти в деревне тоже не водилось, она оставалась эдаким белым пятном на карте молодой республики.

Епифанов принял решение двумя отделениями, посаженными на коней, войти в деревню с восточного и западного конца, а основными силами с тачанкой пройти по главной улице и занять центр. Что характерно – сопротивления никакого не было оказано, да и в целом людей в деревне было достаточно мало. Евграф Ильич, деревенский голова, хмуро поприветствовал комроты и сказал, что основные жители сейчас на местном лугу, занимаются покосом, бандитом же в деревне нет. А что до советской власти, так они ничего против неё и не имеют, просто живут старым укладом, им якобы и не нужны все эти достижения Революции.

При этом от отряда, который вошёл с востока и проследовал по одной из улиц до дальнего её конца, пришло донесение о том, что прямо у крайнего дома явно происходил бой – лежат стреляные винтовочные гильзы, разбросаны окровавленные вещи и во множестве примята трава. А вдали на поле, шагах в семиста от крайнего дома на дороге у самого белого курумника стоит толпа людей. Некоторые из местных, кого бойцы успели опросить, сообщили, что толпа эта занимается никаким не покосом, а даёт некую плату.

В голове Максима всё это походило на то, что местные ушли переговариваться с бандитами, потому он и принял решение усилить отряд на том конце тачанкой, а также ещё одним отделеним спешенных бойцов, которые должны были залечь в траве и если что подстраховать конных ударом во фланг. Им же придал он и минусинских товарищей.

Солнце нещадно палило. Ветер, который ещё с утра разогнал низкие облака, стих. Воздух был наполнен звоном кузнечиков и жужжанием мошкары. С поля тянуло запахом разнотравья. Толпа не успела дойти полсотни шагов до всадников, было видно, что крестьяне явно ошарашены подобным гостям и прямо сейчас соображают, что им дальше делать.

Красноармейцы сжали винтовки, пулемётчик смахнул прядь волос, упавшую на глаза и прицелился в толпу, от которой отделились несколько бородатых мужиков с ружьями и пошли в их сторону.

***

– Здравия вам, люди православные! – Фёдор Ефимович остановился в двух десятков шагов до тачанки и поднял правую руку в приветственном жесте, левая по–прежнему сжимала ружьё. Шедшие рядом с ним бородачи остановились, напряжённо стиснув свои ружья.

– Советские мы, – хмуро ответил старшина роты, Александр Карагодин, стоявший возле пулемётчика на тачанке и державший в руке маузер.

– Все под богом ходим! – ласково продолжил бородач, – Все, кто под его сенью, православные люди. Что привело вас в нашу деревню? Давненько уже власти не радовали нас своим присутствием, – он широко улыбался, опустив ружьё и уперев его прикладом в землю.

– Чем занимались на поле–то? – старшина махнул маузером в сторону, откуда пришли крестьяне, – Не видно, что вы с покоса.

– Дык эт, место смотрели, размечать на следующий год деляны.

– С ружьями?

– Медведи ходят, как иначе уберечься?

– От медведя одно ружьё спасёт, а у вас тут прямо… – Карагодин сделал паузу окидывая взглядом хмурых мужиков, по которым было видно, что они готовы начать стрелять, даже осознавая своё незавидное положение. Бабы и мужики без оружия остались чуть позади и сейчас стояли внимательно слушая, куда приведёт разговор.

– Народа много, когда размечаем, за всеми следить надо, охранять, – отвечал Фёдор, – Мы стараемся каждому помочь, и беду отвести.

– Бандиты скрываются в этих горах, – старшина говорил несколько устало, разглядывая, что происходит вдали за спинами крестьян, в том месте, где они стояли до этого, – Надобно будет каждого из вас допросить. Да местные советы поставить над деревней.

– Так мы ж не против, просто не думал, что надобно, – голос бородача звучал искренне, – Ежли говорите, так создадим.

– Вынужден вас просить сдать оружие, – Карагодина ещё больше стала занимать суета возле двух высоких деревьев, где ещё недавно стояли местные. Он видел, что там что–то происходило, но не понимал, что именно. Но также он понимал, что местные, стоящие в задних рядах в толпе также это могут увидеть, – Наша советская власть построена на принципах свободы и диктатуры рабочего человека, однако есть во множестве ещё бандиты и прочие контрреволюционные элементы, что не согласны с таким положением вещей. Думаю, вам, товарищи, нечего опасаться, вы все из трудового народа, потому настоятельно прошу опустить ружья и временно сдать их нам.

– Но как же в тайге–то и без ружья–то? – также искренне удивился Фёдор, – А коли зверь дикий? А ежли человек лихой? Я слышал, что банды гуляют здесь, как же обороняться–то прикажете?

– Пока наши силы находятся в деревне, опасаться зверей или бандитов незачем. Мы законные представители советской власти, и мы сумеем защитить всех здесь.

По толпе прошёлся шепоток, переросший в ропот. Конные красноармейцы крепче сжали ружья. Пулемётчик прицелился, готовый скосить очередью бородачей с ружьями. От толпы отделился паренёк и буквально проскользил, пригнувшись к траве, до Фёдора. Проскользил и зашептал что–то на ухо. Одновременно с этим возле тачанки объявился один из минусинских товарищей и дёрнул старшину за штанину.

– Что случилось? – спросил Карагодин, присев на корточки и наклонившись к пришедшему.

– Там двоих нашли у сосен. Навроде как самосуд, – пришедший говорил шёпотом, пытаясь отдышаться после волнения и бега.

– Мёртвые? – спросил также шёпотом старшина, скосив взгляд на Фёдора, который устало тёр глаза, а возле него стоял паренёк и жевал травинку.

– Никак нет, избиты в хлам, посечены, но живые. Привязали их к соснам там.

– Походу, и правда самосудом увлеклись, – он кивнул своим же мыслям, – С ними остался кто?

– Да, все наши, с Минусинска. Они оборонят. Сейчас пока ждут, чем тут кончится, – прибывший поправил фуражку, сползшую на затылок и развернулся в сторону бородачей, те кивали на какую–то негромко сказанную фразу их главаря.

– Ну, значит так… – Карагодин начал распрямляться и поворачиваться к крестьянам, – Отделе… – он не успел договорить, ружьё Фёдора выстрелило, пуля попала старшине в горло, и тот, заливая кровью гимнастёрку, повалился навзничь.

Пулемётчик замешкался, рядом с ним с ножом в плече закричал и присел минусинский милиционер. Бородачи выстрелили во всадников, воздух наполнило лошадиное ржание, стоны раненых и крики выживших. Ещё раз грохнули выстрелы бородачей, крики и ржание стали громче. Пуля ударила по щитку “Максима” и ушла куда–то в сторону. Рядом с пулемётчиком скатился с тачанки наводчик – пуля попала ему в грудь. В пороховом дыму было непонятно, куда стрелять, двигаются ли конные, и где то пешее отделение, что должно было помочь фланговым ударом? Пулемётчик выругался, сплюнул и нажал на курок.

***

Допрос протоколирует: уполномоченный ПП ГПУ СибВО СПО, Ким В.Л.

1922 года августа мес. 30 дня я, следователь ГПУ при НКВД СССР в Красноярском уезде Енисейской губернии Мечетин А.М., допрашивал в качестве обвиняемого, гражданина Старцева Евграфа Ильича, и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия: Старцев.

2. Имя, отчество: Евграф Ильич.

3. Возраст (год рождения): 1870

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство, подданство): Кутурча, крестьянский сын.

5. Местожительство (постоянное и последнее): Кутурча.

6. Род занятий (последнее место службы и должность): деревенский голова.

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилия, адреса, род занятий до революции и последнее время): жена Старцева Серафима Ивановна, сыновья – Игорь Евграфович и Иван Евграфович, дочь Софья Евграфовна.

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников): крестьянский дом и надел.

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.): образования не имеет

10. Партийность и политические убеждения: б/п.

11. Сведения об общественной и революционной работе: никакой общественной работы не веду.

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее): нет.

13. Служба у белых: нет.

Примечание: Каждая страница должна быть заверена подписью допрашиваемого, а последняя и допрашивающего.

За дачу ложных показаний предупрежден об ответственности по 95 ст. УК РСФСР.

ВОПРОС: Гражданин Старцев, вы знаете, по какому поводу вы здесь оказались?

ОТВЕТ: Да, товарищ Мечетин, мне ещё в Кутурче подробно пояснили.

ВОПРОС: Расскажите, в чём заключается причина вашего нахождения здесь.

ОТВЕТ: Я руководил деревней, которая оказала сопротивление советской власти.

ВОПРОС: Расскажите, подробнее, как это случилось.

ОТВЕТ: Мой заместитель, Фёдор Ефимович Вятичев, увёл часть наших жителей на деревенский луг, чтобы провести, как мы это называем, Плату. Пока их не было, наша деревня была занята ротой ГПУ. Старшина роты встретил возвращавшихся с поля Фёдора Ефимовича и остальных, всего числом в полсотни людей. Фёдор Ефимович и раньше был несдержан на скоропалительные решения, потому он скомандовал стрелять по бойцам ГПУ. Насколько я знаю, сам он был убит в этой перестрелке.

ВОПРОС: Вы знаете, чем именно занимался на деревенском лугу этот человек вместе с остальными?

ОТВЕТ: Да, имею представление. Я выступал против этого обычая, однако слишком много людей было за.

ВОПРОС: Рассказывайте, Евграф Ильич.

ОТВЕТ: С давних времён, как только первые семьи поселились в этих местах, были у деревни соседи. Соседи эти приручили, как я понял, дикого зверя. Страшного и нелюдимого. Зверя этого они и натравливали на нашу деревню. И сохранился обычай, что мы будем время от времени отдавать людей в пропитание ему. Как говорилось, чтобы заглушить его злобу и жажду крови. А потом случился уговор с нашими соседями, что нельзя просто так отдавать наших жителей. И решили мы передавать зверю тех, кто приходит в нашу деревню, путников различных. Колчаковцы так в 19м и сгинули, небольшой казачий отряд пришёл в деревню, да опосля мы его и отдали зверю.

ВОПРОС: Что происходило в тот день, когда рота товарища Епифанова пришла в вашу деревню?

ОТВЕТ: Фёдор Ефимович отправился проводить ритуал Платы. К нам пришло два новых путника. И он решил, что их никто искать не будет.

ВОПРОС: Вы были в курсе всего происходившего?

ОТВЕТ: В общих чертах, да. Я знал, что его не остановить, а он и его приспешники жаждали совершить Плату.

ВОПРОС: Нами были обнаружены следы боя у одного из домов. Прокомментируйте это.

ОТВЕТ: Их было двое, этих путников. Их сам Фёдор и нашёл в заброшенном Шабуне. Сказал, что якобы ищут каких–то других людей. Но я–то понял, что он искал тех, кого за год до этого отправил за Белогорье, на ту сторону.

ВОПРОС: Поясните, что Вы имеете в виду.

ОТВЕТ: В прошлом году к нам пришла пятёрка конных, по их словам они скрывались от кого–то. Повздорили в Шабуне с местными. Пятеро этих говорили, что они учёные, из экспедиции возвращаются, да их преследуют какие–то злые силы. Я был готов их оставить, но Фёдор настоял даже не на том, чтобы их в Плату отдали, а чтобы к нашим соседям в Кой они отправились. Те же как раз с этим зверем знаются, сами бы и сделали с этими учёными что–нибудь. В Плату потом Фёдор отдал тех, кто из Шабуна пришёл, просил отдать их. А как мы отдадим их, если они уже за Белогорье ушли?

ВОПРОС: Верно понимаю, что те пять учёных, которых искали те двое, кто был привязан к деревьям, когда в вашу деревню вошла рота Епифанова, к их гибели вы напрямую непричастны?

ОТВЕТ: Никак нет, они просто ушли в Кой. А там уже скорее всего их и убили. Но они знали, на что идут, даже дневник оставили.

ВОПРОС: Вы сказали, что в плату отдали тех, кто пришёл из Шабуна. Здесь подробнее расскажите.

ОТВЕТ: Шабун–то уже после колчаковцев был малолюден. А тут эти учёные умудрились с какой–то бабой повздорить. А баба оказалась дочкой их головы сельсовета. И вот тот послал двух парней, которые там сохранились, к нам. Ну, наши парней скрутили и отдали зверю этому. Да только Фёдор знал, что шабунцы придут, если их парни не вернутся. Вот и собрал крепких мужиков и ночью сходил к ним. Кого порезал, кого сжёг. Сам говорил, что с ним тогда ходили наши соседи.

ВОПРОС: То есть Шабун перестал существовать – это дело ваших рук?

ОТВЕТ: Моя вина здесь только в том, что я не помешал Фёдору это совершить.

/Гр. Ильичёв предъявляет обвиняемому вещественное доказательство по делу №651/КС, инв.номер 02/

ВОПРОС: Вот в этом дневнике последняя запись указывает на то, что Шабун сгорел, когда путешественники были ещё в вашей деревне.

ОТВЕТ: Да, я спутал. Были у нас. Отдавать не хотели их в Шабун. Пришлось вот поступить так, как я сказал ранее.

ВОПРОС: Почему отдавать не хотели?

ОТВЕТ: Уговор у Фёдора был с соседями, которые койские. Те как прознали, кто эти пятеро и откуда, так сразу, как он сказал, загорелись их у себя получить. Вначале–то он хотел их в Плату отдать, так нет, всё они порешали иначе.

ВОПРОС: Я верно понимаю, что койские жители их и убили?

ОТВЕТ: Вот этого не имею представления, Фёдор знал, так убили ж его.

/Страница 1

Допрашивающий: В.Л.Ким

Допрашиваемый: Е.И.Старцев/

Из рапорта командира роты Епифанова М.В.

“Отделение комота Петрова, отделение комота Фурсова, с приданным им пулемётным расчётом красноармейца Сухого, в кратковременном и скоротечном бою смогли нанести серьёзный урон противнику, сломить его сопротивление и победить. При этом противник, состоявший из пятерых крестьян под предводительством местного заместителя деревенского головы, сумел втереться в доверие к старшине роты товарищу Карагодину и усыпить его бдительность. Воспользовавшись этим, он вероломно напал на красноармейцев. В короткой перестрелке пятеро красноармейцев, в том числе старшина роты Карагодин, были убиты, ещё семеро получили ранение разной степени тяжести. Все нападавшие также были уничтожены, вместе с ними ранения, в том числе смертельные, получили и некоторые не участвовавшие в бою местные жители, которые до начала стояли поодаль и наблюдали за происходящим.

Особо отличившегося в бою командира пулемётного расчёта красноармейца Сухого считаю нужным представить к награде.

Также хочу отметить, что данное происшествие не позволило роте продвинуться далее, в деревню Кой, что находится на территории скального массива Койское Белогорье. Мною было принято решение остаться в деревне на несколько дней дополнительно, до формирования выборных советских органов власти, а после с ранеными и задержанными возвращаться в Красноярск”.

***

– Один француз, другой казак… – Епифанов закончил изучать паспорта Абиссова и Ленга и положил на стол, – Чего же привело сюда? Только давайте так, вы–то у нас, конечно, пострадали, но не верится мне в какую–то экспедицию учёных в этих краях.

– Ну, отчего ж, Максим Васильевич, может, и верно, что были какие–то, – пожал плечами и вопросительно посмотрел на комроты следователь из Минусинска.

За окном сгущались августовские сумерки. Небольшой ветер сносил насекомых подальше от жилья. Изредка мычали коровы и кудахтали куры. Люди сидели по своим домам, опасаясь лишний раз показаться на улице – после того боя, который произошёл два дня назад гпушники прошлись по всем домам, насаждая новый революционный порядок в деревне. Кто попытался сопротивляться – был арестован. Кого видели на поле, и он успел уйти оттуда – был арестован. Красноармейцы действовали жёстко, но командир их роты сразу сказал, что показательно расстреливать сейчас никого не намерен, хотя очень хочет. Все арестованные будут доставлены в Красноярск до дальнейших разбирательств. Пока что в подвале дома деревенского головы находилось 27 человек – именно это место Епифанов избрал как временную тюрьму. Богдана и Платона, которых красноармейцы спасли буквально от смерти, пока что держали под охраной, но в лазарете вместе с остальными ранеными. И вот сегодня они сидели в комнате дома, где расположился командный состав.

– Товарищ командир, незачем нам врать, – тяжело вздохнул Ленг, его тело всё ещё болело, хотя раны и начали понемногу заживать, – Наняли нас, сказали, потерялись учёные.

– Кто нанял? – комроты пристально посмотрел на него.

– Парень один, он сказал, что у него брат пропал.

– Кто–то из вас знал его до этого?

– Никак нет, – вступил в разговор Богдан, – Тут всё как случилось.

– Как? – Епифанов поставил локти на стол и наклонился в сторону собеседников.

– Он в горсовете писарем служил в Томске, – Абиссов говорил очень усталым голосом, его тело ломило, – А я в сыске дружинником подрабатывал, в милиции то бишь. Ну, вот и занимался я с дружком своим одним поиском беглых и элементов контрреволюционных. Мы тогда только с тайги вернулись. Как к нам зашёл в каморку этот Прохор, сказал, что его в милиции послали до нас, вроде как состава преступления нет, а пропавшего без вести мы в лесу сыскать могём. Дружок–то мой захворал, да посоветовал одного охотника хорошего, – прапорщик усмехнулся и кивнул на своего товарища, – Пришли к нему, поговорили, да он и согласился.

– Приходит какой–то невесть откуда взявшийся писарь. Говорит про пропавшего брата в тайге, а вы берёте и соглашаетесь? – комроты вынул портсигар и стал оттуда доставать папиросу, – А коли он контра?

– Да вроде нет, – пожал плечами Богдан, – Да и денег платил весьма.

– Сразу что ли? – гпушник запалил папиросу и закурил.

– Ну, он организовал нам снаряжение, лошадей, припасов. Дал буквально на дорогу, обещал хорошо заплатить, если привезём брата, и чуть хуже, если только информацию о нём.

– Ну, а тебе есть что добавить, француз? – обращение вышло несколько презрительнее, чем Епифанов сам ожидал, потому взгляд всё–таки отвёл и посмотрел на минусинского следователя.

– Да в целом всё так и было, – теперь уже пожал плечами Ленг, – Единственное, что Прохор этот рассказывал, что брат его попал в экспедицию, которая сгинула в тайге. Дескать сошли с поезда в Красноярске, пошли в Минусинск, а в самом городе не видели их. Вот и решили мы вдвоём начать именно с Минусинска. Да не видел их никто, почти.

– Как здесь–то оказались? – подал голос минусинский милиционер.

– Да старичок по дороге попался, – Ленг, немного морщась от боли, посмотрел на него, – Мы заночевали, его встретили. Он рассказывал, что есть две староверские деревни, Кутурча и Кой. Как раз по именам гор, которые здесь. Вот мы и свернули по карте сюда, порешили, что где хорониться, как не тут?

– И как оказались привязанными? – немного улыбнувшись спросил следователь.

– Мне сразу этот Фёдор не понравился, – усмехнулся Богдан, – Ещё когда в Шабуне его встретили. А тут он принёс нам дневник этой самой экспедиции, который хранился в деревне их. А там было написано буквально, что Шабун горит, а Фёдор этот отдал коней медведям. Тут–то у нас общение с Фёдором и не задалось. Потому что кто–то это вслух прочёл, – он улыбнулся и посмотрел на своего товарища.

Повисла непродолжительная тишина. Абиссов с Ленгом переглядывались и посмеивались, видно, что после пережитых ужасов, они начинают успокаиваться. Милиционер устало тёр переносицу, а комроты задумчиво курил папиросу.

Тишину нарушил топот сапог красноармейца, который забежал в комнату.

– Товарищ командир, разрешите обратиться! – выпалил он, пытаясь отдышаться, увидел кивок Епифанова и продолжил, – Снова медведь у околицы, шалит, отстрелили ребята его, так он кидался.

– Медвежий угол какой–то, – комроты затушил папиросу, – Позови Ньяхова, а сам ступай.

Красноармеец вышел, а через мгновение в комнату вошёл рослый раскосый боец.

– Отведи их обратно, – Епифанов кивнул на Абиссова и Ленга, – Пусть ещё два дня отдохнут, – увидев настороженность в глазах товарищей, он добавил, – Через два дня выступаем в Красноярск, с нами поедете. Там под следствие пойдёте вместе с остальными. Там же и решат, что с вами делать дальше.

***

Допрос протоколирует: уполномоченный ПП ГПУ УрВО СПО, Захаров А.П.

1922 года декабря мес. 11 дня я, начальник Специального отдела ГПУ СССР Бокий Г.И.,допрашивал в качестве обвиняемого, гражданина Ершова, Никиту Федотовича и на первоначально предложенные вопросы он показал:

1. Фамилия: Ершов

2. Имя, отчество: Никита Федотович

3. Возраст (год рождения): 1879

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство, подданство): купеческий сын

5. Местожительство (постоянное и последнее): Тобольск

6. Род занятий (последнее место службы и должность): научная деятельность

7. Семейное положение (близкие родственники, их имена, фамилия, адреса, род занятий до революции и последнее время): холост

8. Имущественное положение (до и после революции допрашиваемого и его родственников): своя квартира в Тобольске

9. Образовательный ценз (первоначальное образование, средняя школа, высшая, специальн., где, когда и т. п.): высшее образование

10. Партийность и политические убеждения: б/п

11. Сведения об общественной и революционной работе: подобную работу не веду

12. Сведения о прежней судимости (до Октябрьской революции, после нее): нет

13. Служба у белых: нет

Примечание: Каждая страница должна быть заверена подписью допрашиваемого, а последняя и допрашивающего.

За дачу ложных показаний предупрежден об ответственности по 95 ст. УК РСФСР.

ВОПРОС: Гражданин Ершов, известно ли вам что–то об организации, именуемой Ходившиеся и Вернувшиеся?

ОТВЕТ: Да, известно.

ВОПРОС: Состояли ли вы в ней.

ОТВЕТ: Да, более того, скажу вам, я в ней занимал должность хрониста. Работал в Тобольске.

ВОПРОС: В чём заключалась ваша работа?

ОТВЕТ: Фиксация отправляемых научных экспедиций, их целей, составу, а также той информации, которую они затем указывают в своих отчётах по возвращении. Также ко мне стекались множество сведений от так называемых доносах населения о встречах с неизведанным.

ВОПРОС: Ваша организация занимается изучением Сибири?

ОТВЕТ: Не только Сибири, но да. Я в Тобольске занимался сбором информации о территории от Урала до Оби, Егор Николаевич Беляев в Томске – от Оби до Енисея. А вот Аркадий Вадимович Муг – там уже от Енисея до океана, в Иркутске был он да пропал.

ВОПРОС: Они занимались тем же, что и вы?

ОТВЕТ: Да, в нашей организации было три хрониста.

ВОПРОС: Давно вы общались с остальными двумя?

ОТВЕТ: Знаю, что в 21м пропал без вести Аркадий Вадимович, в 22м же убили Егора Николаевича.

ВОПРОС: Вам известно, чем занимались ваши коллеги?

ОТВЕТ: Доподлинно нет. После начала Гражданской наш обмен знаниями прекратился. Знаю только то, что из Томска от Егора Николаевича в 20м уходила экспедиция на Алтай, последняя наша экспедиция.

ВОПРОС: Итоги её вам известны?

ОТВЕТ: Нет, к сожалению.

ВОПРОС: Ваше отношение к советской власти?

ОТВЕТ: Нейтральное.

ВОПРОС: Ваше отношение к советскому государству?

ОТВЕТ: Нейтральное.

ВОПРОС: Готовы ли вы сотрудничать в деле изучения тайн и загадок Сибирского края на благо государства?

ОТВЕТ: Полностью готов, я посвятил этому всю жизнь. Буду рад.

/Страница 1

Допрашивающий: Г.И. Бокий

Допрашиваемый: Н.Ф. Ежов/