Хаосология

Перед прочтением

УВАЖАЕМЫЙ ЧИТАТЕЛЬ.

Этот цикл мифов исследует сложные и мрачные темы: природу страдания, безразличие вселенной, экзистенциальный ужас. Здесь нет простых ответов или однозначных героев. Если ты ищешь светлое и развлекательное фэнтези — эта книга не для тебя. Если же ты готов к путешествию в мир, где красота рождается из боли, а истина часто горька — добро пожаловать в «Хаосологию».

Мы не знаем кто нашел эти свитки и написал их доподлинно. Многие тексты стерлись, имена были забыты, но мы надеемся что эта история найдет свое вместо в мире и в Вас, уважаемый читатель.

Следует помнить, что сами свитки в традиции Хаосологии редко переписывались в чистом виде. К ним неизменно прирастали толкования, критические трактаты, апокрифические вставки и маргиналии безумных переписчиков. Некоторые из этих текстов, столь же ценные для понимания целого, что и канонические мифы, мы включили в настоящее издание, визуально отделив их от основного тела свитков. Они — неотъемлемая часть хаосологического опыта. Помечать раассуждения и записки на полях некоторых свитков мы будем знаками [...]

Свиток первый: Раскол. Три лика Хаоса.

Сначала было не Ничто. Ибо «ничто» — это уже слово, а тогда не было слов. Не существовало ни вселенной, ни космоса, ничего из того, что есть сейчас. Было только то, что позже назовут Истинным Хаосом. Он создавал и уничтожал в одно мгновение, и ничего не оставалось целым. Всё порождённое обращалось в пепел и пропадало. И было так долго. Или мало? Не было времени, чтобы сказать точно.

Но что известно — так это то, что однажды что-то шевельнулось. Нет, это была не мысль, ибо некому было мыслить. Это была пульсация, будто сам Хаос устал от собственного естества. В миг, не имевший длительности, он раскололся на Первое и Второе.

Имён у них тогда не было. Первое было созидающим. Звонким смехом оно порождало всё вокруг без причины — просто потому, что такова его суть. Его творениями были семена: «что-если-планета», «что-если-звезда», «что-если-боль». Одни прорастали, другие так и остались нерождённым потенциалом. Так зародилась вселенная. Но если бы Первое творило бесконечно, всё утонуло бы в бесконечном изобилии. Поэтому было Второе — Хаос Уничтожающий. Оно не питало ненависти к творениям Первого. Оно было склонностью к простоте. Его дыхание заставляло тлеть, стирало память, растворяло саму концепцию вещей. Планеты разрушались не от удара, а потому что забывали, что они — «планеты».

Первое и Второе никогда не должны были встретиться, ибо тогда вернулся бы Истинный Хаос. Но тянулись они друг к другу так же неумолимо, как одна сторона монеты — к другой. Их силы отталкивались, создавая напряжение — поле вечного «почти».

И в этом «почти», в зазоре между «Да» Первого и «Хватит» Второго, возникло Третье. Оно не было рождено — оно проявилось, как правило, возникающее из самой игры противоречий. Хаос Превращающий. Оно открыло не-глаза и тут же дало себе имя, ибо имя было его сутью. — Агони, — сказало оно. Игра и боль этого мира. Оно было невиннее ребёнка, но мудрее любого мудреца. А потому ему было бесконечно скучно. И стремилось оно не разрушать и не создавать, но менять. Превращать одно в другое через муку и азарт, вплетая в ткань бытия бесконечную, увлекательную игру.

Свиток второй: Рождения Зеркала и Мира сущего

Как ведомо из свитка первого, все миры были рождены из «Что-если...» Хаосом Творящим. Таких планет и систем было множество, и на них кипела жизнь или царила не-жизнь в формах, непостижимых для ума. Однако ничто до сей поры не имело имени, а потому с Нашей стороны было бы неправильно называть то, что тогда имен не ведало.

Но среди множества семян Творящего проросло одно, особенное — «что-если-имя». Оно стало Зеркалом Вселенной.

Зеркало Вселенной, или, как его позже нарекут, Аутогнозия, тот, что дарует самоосознание, позволил множеству существ впервые задать вопрос: «Что есть я?». Первыми это знание приняли Хаос Творящий, имя которому теперь — Поия, и Хаос Уничтожающий, чьё имя ныне — Акратос. Их имена легли на них не как суть, а как тени, отброшенные светом самости.

Затем Аутогнозия обратил свой взор вниз и узрел под собой Небо. Небо дрогнуло от внимания, а затем осознало: «Я — Пространство. Я — Вместилище. Я — Апейрон». И проступило в небе Око, вечное и всевидящее.

Аутогнозия спустился ниже. Его взгляд коснулся Земли. Земля вздохнула от тяжести этого узнавания и поняла: «Я — Основа. Я — Плоть. Я — Хтония». С тех пор из её спины растут леса, в её чреве копошатся черви, а на её теле покоится всё сущее и несущее.

Зеркало шло дальше. Его отражение упало на воду. Бездонная пучина сомкнулась вокруг него и осознала себя: «Я — Глубина. Я — Поглощение. Я — Таласса-Барат». С тех пор море, познав свою природу, затягивает корабли не со зла, а потому что может. А на дне Талассы-Барата начался вечный пир, полный сокровищ, которым не нужен свет.

Апейрон с высоты своего Ока взирал на Хтонию и видел, как пустынна её плоть. От сострадания к её немоте Он заплакал. Его кристальные слёзы, падая на землю, оживали. Семена Поии, разбросанные повсюду, напитанные состраданием Апейрона и плотской теплотой Хтонии, проросли первым зверем. Другая слеза упала в объятия Талассы-Барат и, достигнув дна, извилась первой рыбой.

И как только жизнь пустила корни, а деревья потянулись к небу, в мире появилось то, что можно менять. Аутогнозия обратил внимание на сам Принцип Изменения, и тот, осознав себя, изрёк: «Я — Преображение через Уничтожение. Я — Флогер». И разнёсся огонь, что преображает, по всей планете, таясь в недрах Хтонии, дабы не испепелить всё дотла. Но прежде он коснулся ресниц Апейрона, и от этого прикосновения вспыхнуло то, что мы зовём Солнцем. Священный долг Флогера — каждое утро, в каком бы обличье ни был, пробегать по краю горизонта, заставляя Апейрона приоткрыть веко, чтобы вновь увидеть мир и озарить его. Даже если этот свет приносит лишь ясность страдания.

А затем Аутогнозия двинулся дальше. Флогер жёг не только дерево и камень, но и сердца — яростью или страстью. Зеркало увидело это второе горение. Пламя влечения посмотрело в ответ и осознало: «Я — сила, что заставляет цепляться за бытие и умножать его. Как огонь ищет новую ветвь, так и я заставлю всё сущее тянуться друг к другу и продолжать себя. Я — Филотес».

Но всему нужен был конец. Ибо раз у всего было начало, оно было обязано кончаться или меняться. Аутогнозия посмотрел на гниющую ветвь одного дерева, которое было так плодоносно что ломалось под своей тяжестью. Ветвь упала и появилась Необходимость конца. "Я - слепая Необходимость. Я - нужда смерти старого, чтобы родилось новое. Я - Ананке."

И так установилось временное равновесие. Твари, порождаемые и поддерживаемые слезами Апейрона, проливавшимся первым дождем, жили на терпеливой и плодородной Хтонии. Апейрон ненадолго закрывает свое око, чтобы отдохнуть от страданий, но оббежав круг, Флогер снова поджигает Око. Филотес позволяла тварям размножатся, деревьям порождать новые побеги, а Ананке забирала их когда приходило время.

Свиток третий: разбитое зеркало и человек

И ныне поведаем о рождении того, что зовется Человеком. Да не подумай, читатель, что он был венцом творения. Нет. Родился он как и прочая тварь: из слезы Апейрона, семени Поии и плоти Хтонии. Разум в нём был, как у ворона, что открывает защёлку, или у дельфина, что слышит песни глубин. Но не было в нём главного — вопроса. Ибо не заглядывал он внутрь себя.

Так и жил бы род людской, не ведая самости, пока не свершилось то, что свершилось.

Шествовало однажды Вселенское Зеркало, Аутогнозия, по лику мира, внимая рождению имён. И обратило Оно свой лик на стадо двуногих тварей. Ожидало Зеркало, что падёт на них отблеск, и станут они единой сущностью, что скажет: «Я — Человек».

Но случилось иное. Первая из тварей взглянула в глубину Зеркала — и не имя родилось в ней, а вопрос: «Что есть я?» Тихим, как падение росы, звоном ответило Зеркало. И на гладкой поверхности его проступила первая трещина.

Вторая тварь приблизилась, влекомая трещиной, и спросила: «Почему — Я?» Зеркало содрогнулось, будто от удара по самой сердцевине. Трещины побежали, как паутина, застилая ясную поверхность.

Третья же, видя гибель целого, изрекла последнее: «Зачем я?» Вот тогда Аутогнозия, не вынеся тяжести этих трёх вопрошаний, что были острее всякого меча, — разбилось.

Не грохотом, а тихим звоном тысяч осколков, что, сверкая, окатили стадо тварей, вонзились им в грудь, в чело, в самое нутро. И в тот миг они узнали. Узнали себя, свой страх, конец, что ждёт их в лице Ананке, и бессмысленный зов Филотес в своей крови. И охватил их Ужас. Ужас не перед миром, а перед самим фактом своего «Я». С тех пор и не стало в тех землях Зеркала Вселенского, дарующего самость. Лишь осколки его носили в себе люди.

Апейрон, взиравший с высоты своим Оком, зарыдал. Ибо до сей поры он лил слёзы сострадания о другом. Ныне же он проливал слёзы о новом страдании — о существах, что сами стали источником своей муки, что могли страдать не только от ран, но и от памяти, от мысли, от вопроса, на который нет ответа.

Агони же, Принцип Игры, услышав звон разбитого стекла, улыбнулся. Скуке его пришёл конец. Что может быть увлекательнее игры со смертными, которые осознают правила, но не могут их изменить, которые видят пропасть и всё равно идут к краю? Их азарт, их отчаянье, их попытки обмануть Ананке или утолить ненасытную Филотес — вот поле для бесконечной забавы.

Поия же, Праматерь Семян, чьё «что-если-человек» дало первый росток, и не заметила потери. Ибо что такое одно разбитое зеркало в бескрайнем поле возможностей? Где-нибудь, когда-нибудь, прорастёт иное «что-если-имя». Может, оно будет крепче. Может, мудрее. А может, и вовсе не задаст ни единого вопроса.

Так и начал своё бытие род людской — не в сиянии дара, а в порезе осколков, не с ответом, а с тремя вопросами, что навсегда остались эхом в их расколотых душах.

Трактат о природе раскола.

Приписывается философу-хаосологу Эребу из Гильдии Молчальников. Найден в руина́х Башни Вопросов, вложенным в свиток третьий. Текст повреждён, но логическая цепь прослеживается.

1. Общепринятое заблуждение.

Глупцы полагают, что событие у Кристального Ручья было катастрофой. Что Аутогнозия — жертва, а люди — несчастные наследники испорченного дара. Это взгляд ребёнка, плачущего над разбитой вазой. Истина же — в самой природе трещины.

Зеркало не разбилось потому что задали вопросы. Оно разбилось для того, чтобы вопросы стали возможны. Цельное зеркало отражает лишь то, что есть. Разбитое — дробит, множит, искажает и создаёт новые связи между несвязуемым. Что отражает осколок, упавший в грязь? Небо, смешанное с землёй. Тварь, смешанную с тенью. Это и есть суть нашего «Я».

2. Три вопроса — три фундаментальные трещины.

Первый вопрос, «Что есть я?», создал трещину Отделения. Он отсек «Я» от «Не-Я». Это дар Акратоса (Упрощения) в самом сердце сознания: болезненное, но необходимое отрицание целого ради определения части.

Второй вопрос, «Почему — Я?», создал трещину Случайности. Он вбил клин между причиной и следствием. Мы — не плод замысла, а результат стечения слезы, семени и взгляда. Это дыхание Поии, её бесконечное «что-если», застывшее в ужасе перед собственной произвольностью.

Третий вопрос, «Зачем я?», создал трещину Абсурда. Это самая глубокая рана. Он есть прямое вторжение Ананке (Необходимости) в область смысла. Ананке отвечает: «Ты есть, чтобы перестать быть. Иного "зачем" нет». Игнорирование этого ответа — наш главный труд.

Таким образом, в момент разбиения мы не потеряли божественное. Мы впустили в себя всех Трёх изначальных Хаосов в их самой чистой, неопосредованной форме.

3. Три лика сознания, выросшие из осколков.

Из этих трещин прорастают три типа душ, три способа носить в себе раскол:

· Страдалец (дитя Апейрона): Носитель трещины Отделения. Он ощущает разрыв с миром как непреходящую боль одиночества. Его «Я» — открытая, незаживающая рана. Он ищет слияния, любви, растворения — тщетно пытаясь склеить зеркало и вернуться в состояние до Вопроса. Его путь — вечный плач.

· Игрок (дитя Агони): Носитель трещины Случайности. Он принял произвол своего существования. Его «Я» — набор масок, ролей, импровизаций. Если нет причины быть собой, можно быть кем угодно. Он не ищет смысла, он ищет остроты ощущений, новых поворотов в игре, которую с ним ведёт (или которую он ведёт сам) Принцип Превращения. Его путь — вечный поиск нового сюжета.

· Аскет-архивариус (дитя Аутогнозии? Ананке?): Носитель трещины Абсурда. Он смотрит в лицо Необходимости без смысла. Его «Я» — холодный, ясный осколок, отражающий механизм мира. Он не плачет и не играет. Он каталогизирует. Он собирает факты страдания, описывает правила игры, пытается вывести холодную формулу Бытия, зная, что итог формулы — ноль. Его путь — вечное составление описи мира накануне его тихого конца.

4. Практический вывод (еретический).

Исцеление невозможно. Более того, оно нежелательно. Цельное зеркало было безлично и немо. Наша сила — в нашей расколотости.

· Страдалец, через свою боль, чувствует пульс мира острее всех.

· Игрок, через свою изменчивость, единственный способен на истинное творчество (подражающее Поии) и на сопротивление окостенению.

· Архивариус, через свой холод, единственный может смотреть в лицо Ананке, не сходя с ума, и, возможно, однажды вычислит момент, когда можно будет... не победить её, а сыграть с ней в её же игру.

Мы — не ошибка. Мы — следующий этап в эксперименте Хаоса. Аутогнозия выполнило свою функцию: создало инструмент для бесконечно сложного отражения. Теперь зеркало — это мы. И каждый наш внутренний конфликт, каждый экзистенциальный кризис — это не сбой, а работа системы. Род Людской — это Аутогнозия, осознавшее себя через боль, страх и вопросы.

Конец фрагмента. Далее текст обрывается на полуслове: «…а потому подлинная аскеза есть не отречение от мира, но полное принятие игры, в которой твоя боль – лишь один из ходов, твой вопрос – лишь один из…»

[На полях, аккуратным, но стретым почерком: "это все ложь! Глупцы верят в Око. Но слепые кристаллы в вышине не плачут. Влага поднимается от нагретой Хтонии, конденсируется и падает обратно. Всё — механика плоти, а не сострадания."

Другим, трудночитаемым но четким почерком: "Разве мистера Алоноса не отстранили от научной должности?"]

Свиток четвертый: Первый герой и посягательство

Прошли дни и ночи после падения Вселенского Зеркала. Род людской уже нёс в груди осколки самости, но Природа ещё дышала старыми ритмами. И случилось так, что от вечного трения терпеливой плоти Хтонии и страждущего взора Апейрона родилась новая сила.

Её звали Ферей. Ветер.

Он не был тяжёл, как материнская плоть, и не был прозрачен, как отцовы слёзы. Он был самым движением между ними. Быстрый и непоседливый, он носился по свету, сгоняя облака в послушные стада, чтобы его отец, Апейрон, мог хоть на миг сомкнуть веко и забыться в кратком сне, свободном от сострадания.

Однажды, в пылу своей бесконечной скачки, Ферей задел край небесного покрова. Апейрон дрогнул, и взгляд его, нестерпимый и животворящий, отвернулся от одного из краёв Хтонии.

И свершилось чудо, обернувшееся ужасом.

Там, куда перестал падать всевидящий луч, мгновенно отступил зной. Твари, травы, сама плоть земли впервые вздохнули полной грудью, не опаляемые священным светом. Наступила благодать прохлады.

Но очень скоро прохлада сменилась ознобом, а озноб — ледяным, сковывающим хватку холода. Без взора Апейрона не было жизни — была лишь медленная, немая смерть-в-ожидании. Жизнь начала замирать.

В ужасе Апейрон ринул свой взор обратно, согревая окоченевший край. Жизнь вернулась, но теперь уже другой край мира, лишённый его внимания, погрузился в ледяную тьму.

Так и застрял Небесный Отец в мучительном параличе. Куда ни обрати Око — там жизнь кипит и страдает. Откуда отведёшь — там смерть безмолвно ткёт свой саван. Он не мог быть вездесущим. Он мог быть лишь присутствующим — и тем самым обрекать на гибель то, что оставалось без его присутствия.

Так родились времена года.

Где падал его взгляд, там Флогер пробегал рядом, заставляя плоть Хтонии согреваться, а всё живое — тянуться к Оку, чтобы сгореть в его лучах. Где взгляд отводился, наступала Зима. Слёзы, падавшие в те края, обращались в снег, и всё живое замирало. А в местах пересечения, на тонкой грани внимания и забвения, рождались Весна и Осень. Но были и земли, куда взор Вечносмотрящего никогда не падал под прямым углом. Там воцарилась вечная мерзлота. Всё сущее в тех краях видело свет Ока, но он не приносил им тепла, лишь ясное, леденящее знание о своём неприкаянном существовании.

И снова, ценою вечного страдания Страдальца, установилось хрупкое равновесие.

---

[На полях, каллиграфическим почерком:]

Тогда что насчёт иных природных узоров? Метелей, листопадов, летних ливней, весеннего града?

[Аккуратным, но грязноватым почерком:]

Вьюга — это Ферей, закруживший в пляске замёрзшие слёзы Отца. Листопад — работа Ананке над уставшей плотью Хтонии, ибо чтобы родилось новое, должно умереть старое. Летние ливни — слёзы самого Апейрона, ибо летом он яснее всего видит страдания мира. Остальное — сообразишь сам...

[Дальше текст стёрт]

---

Однако что же Ферей? Он запомнил это происшествие и стал осторожнее, хотя пылкости своей не утратил. Но была и иная забота: все боги знали о Поии, Акратосе и Агони. Но более прочих страшились они первых двух. Ибо Поия одним взглядом могла переписать всё сущее новым «что-если...», а дыхание Акратоса стирало не только форму, но и самую память о имени.

А потому Апейрон, стеная, соткал из своих хрустальных слёз волшебные колокола, в которых отражались звёзды. Но упали они на грудь Хтонии, ибо созданы были Страдальцем, чей взор навеки прикован к Плоти.

Звёздные колокола должны были своим звоном предупредить всё живое о приближении Первопринципов. Но лежали они слишком близко к земле, и звон их терялся в шуме мира.

Узнал об этом Ферей. Жалость к творениям отца жила в нём, ибо он был дитя обеих стихий. Но что мог сделать Ветер?

И тут мысль посетила его — нежданная, словно чужая. То был Агони, для которого вся эта суета становилась увлекательной игрой.

«Повесь колокольчики на самих Поию и Акратоса», — прошелестела Мысль.

Но как повесить что-либо на сам принцип творения или забвения?

«Найди трещину, откуда изливается Поия, и прицепи колокольчик к её волосам. Найди место вечной мёртвой тишины — там сможешь повесить его на рукав Акратоса», — ответила Игра и умолкла, оставив юного бога в смятении.

Где же искать трещину Создательницы? Ферей рванулся в путь пуще прежнего. Она должна быть там, где изобилие Поии не погубит мир. У края Талассы-Барат, чья пучина может поглотить любое излишество.

И помчался Ферей над водной гладью. Узрел он: из самой пустоты льётся вода, а в ней — твари, камни, звёзды и сны. Многие тут же обращались в прах, ибо «что-если...» Поии часто нежизнеспособны в мире Хтонии. Не мешкая, Ферей, стрелой пролетев сквозь этот поток, прикрепил колокольчик.

Раздался звон. Но какой? То ли грохот камнепада, то ли хруст ломающегося льда, толи тихий звук распускающегося цветка. А, может, всё сразу.

Пролетая, коснулся Ферей края Поии. И почувствовал себя полным. С тех пор несёт он в себе запахи далёких земель, влагу морей и семена возможностей.

Но едва он коснулся вод Талассы-Барат, сама Бездна возжелала поглотить само Движение. Разверзлась морская пасть, жаждущая втянуть ветер в вечный мрак глубин. В ужасе Ферей рванулся прочь, едва избежав гибели. С тех пор ужасные шторма бушуют на море — это память о той борьбе, первый шрам на душе Ветра.

А где же царство мёртвой тишины? Где Акратос оставляет свою беззвучную тень? Ферей полетел туда, где никогда не бывал — в места, где плоть Хтонии иссушена до пепла жаром Флогера. Обжигаясь, пробирался он вглубь пустыни, где не росло ни былинки, а дыхание Акратоса стирало сам намёк на звук. Там, в сердце безмолвия, повесил он второй колокольчик.

Колокол издал звук, но здесь его никто не услышал, ибо Акратос пожирал сам звук ещё у его источника. Но звон был. И помчался Ферей прочь, чтобы не забыть собственное имя и суть. Эта встреча оставила на нём второй шрам — абсолютный штиль, временную смерть самого Движения.

Вернувшись, Ферей установил новый порядок. Теперь всё живое могло знать — звон в воздухе предвещает проход Творящего или Уничтожающего где-то опасно близко.

Так Ветер, дитя Неба и Земли, стал первым вестником и первым героем, посмевшим прикоснуться к изначальным Условиям бытия — и выжить, чтобы нести миру предостережение и семена грядущих перемен.

Свиток пятый: шрам неба и исполины океана

Как ведомо из свитков прежних, день наступает, когда Око Апейрона обращено к Хтонии. Когда же Око смыкается, наступает ночь, и лишь Флогер, пробегая по краю мира, опаляет ресницы Отца Небесного, заставляя его вновь открыться.

Но однажды Флогер, явившись в облике огненного феникса, задел самое веко Апейрона. И остался на нём шрам, сквозь который сочился, едва видный, свет его взора. И нарекли люди этот свет Лампеи.

И плакал Лампеи, но слёзы его не были живородящими. Они были прекрасны, как разбитое стекло, но не несли в себе ни семени, ни тепла. Таласса-Барат, Бездна Поглощающая, не могла отвести взгляда от этого Шрама, что отражался в её водах. Но как ни старалась Таласса, ей не дано было дотянуться до небес.

Потому-то воды Пучины отступают от берегов — это сама Таласса-Барат, в наивысшем порыве, тянется к небу, пытаясь достать Лампеи. Люди зовут это отливом. А когда сила её иссякает, и она, в ярости или отчаянии, обрушивается обратно — наступает прилив.

Лампеи не ведает, чего хочет Поглощающая, и от страха или непонимания плачет ещё сильнее, сверкая слезами на воде, чем лишь сильнее гневит Талассу.

Так и установился вечный цикл приливов и отливов — немой диалог между шрамом на небе и яростью в глубине.

***

Таласса-Барат всегда была полна изобилия, но иного, нежели Хтония. Плоть Мира порой щадила детей своих, даже причинявших ей боль. Но Пучина умела лишь поглощать. Лишь по редкой прихоти её богатства оказывались выброшенными на песчаный берег.

В недрах же её обитали исполины, зовомые Китами. Но не всегда были они теми величественными странниками, коих мы помним.

Изначально то были чудовищные хищники, чьи зубы острее кинжалов, а пасти — ненасытны. Размеры их позволяли заглатывать корабли целиком. Рождены же они были, как и прочие твари, из слёз Апейрона и семян Поии.

Однако, как ведомо из свитка четвёртого, была в бескрайних просторах Океана трещина, из которой истекало нерождённое изобилие Поии. Малое из её творений могло выжить в мире Хтонии или Талассы, ибо были они бессмысленны или вовсе бестелесны. Но то, что выживало, обретало имя поиейагносис.

Существ таких рождалось немало, но речь наша ныне — о поиейагносисах-сомнамбулах, что зовутся Левиафанами.

[На полях, карандашом, текст местами стёрт:

Не везде указано разделение поиейагносисов. А потому даю свои толкования:

1. Эфемеры — бессмысленные. Часто бестелесны, как ожившее слово, умирающее в ту же секунду.

2. Автоматы — бездумные. Обладают формой, но не волей. Дерево из лучей, ягода из хрусталя.

3. Сомнамбулы — мыслящие. Чаще всего — те, кого люди зовут чудовищами. Несут в себе обрывки «что-если…» как собственный разум.

4. … [дальше текст утрачен]

]

Левиафаны были сущностями ужаса. Один — Ненасытный — пожирал всё без счёта. Другой — Тоскующий — скорбел о том, что всякая жизнь вокруг обречена на смерть, и заражал всё живое своей апатией. Третий — Ядовитый — отравлял саму воду вокруг себя.

Ничто в просторах Талассы-Барат не могло им противостоять. Многие существа были истреблены ими, и ныне уж не встретить их в морской пучине.

Поняли Киты, что придет и их черёд.

Тогда издали они боевой клич — и поглотили Левиафанов сами.

Но не прошла эта жертва бесследно.

Голод их стал ещё безумнее, ибо Левиафаны царапались изнутри, терзая их нутро. Если бы Киты ели без меры, чудовища обрели бы силу вырваться наружу. Песни их полны печали, ибо вобрали они в себя и Тоску Левиафана, и память о многих сородичах, павших в той битве.

Но сплочённее стали Киты с тех пор, образовав вечную стражу, дабы не выпустить поглощённый ужас обратно в свой дом — в священные воды Талассы-Барат.