Гвей из рода теккей

Встреча у заставы Арийор

Анна Маркова-Мамукина

Встреча у заставы Арийор

Кружка с пенной брагой тяжело опустилась на массивный стол. Пламя плясало в мутноватом янтарном нектаре, и казалось, пьешь тепло, огонь. Хорошо, если бы так…

Мороз крепчал. Стужа ползла по полу, обвивала ноги, её докучные ласки чувствовались даже через плотные, многослойные унты.

А территория зверя оставалась только предположительно определена… Что означает, если вдуматься, лесной массив у дороги от Кальтара до Арийор? Бездну. Многие и многие километры елей и пихт, глубокий снег, непроглядную мглу, свечение снега в морозную ночь.

…Магичка рассмеялась в лицо, когда было озвучено задание и предполагаемое вознаграждение за услуги. Стоит ли её винить?..

Ещё глоток.

Солнце пока ещё высоко и одаривает своим тусклым, хилым свечением белые равнины, но уже даже твердошкурому каменному троллю очевидно, что туманная дымка распадается и рассеивается.

Опустил обе ладони на тёплую, мощную столешницу.

А значит, к часу охоты будет стоять стеклянный, колющий холод.

Лучшего времени для охоты на дрымну не найти.

Правда, не дать ни взять, это самоубийство.

Вот если бы точно знать точки её нападения, можно было бы подобраться к самому логову и вынудить хищника спуститься с ветвей и открыто защищаться. А так….

Но зато, если получится… За её шкуру хорошо заплатят. Конечно, не так хорошо, как за панцирь эральской саламанды, но ловцу вполне хватит на какое-то время, а то...

Отвязал от пояса мешок для нордиев.

А то запасы почти обмели.

Всё!

Дрымна, шкура. Всё.

Поставил кружку, не без труда встал из-за стола и направился к выходу. Входя в таверну, у дверей он, как и многие чуждые странники, оставил верхнюю одёжу, скарб и оружие, и теперь требовалось время, чтобы вновь нагрузить всё на плечи.

Тяжёлый полушубок придавил спину, тугой пояс, изрядно протёртый и ветхий, перешитый грубыми нитками в нескольких местах, с трудом обернулся вокруг торса. Далее – шапка по самые брови и грубый платок вокруг шеи.

Колчан со стрелами, лук. Разделочный нож. Оба обоюдоострых меча – коротких под левую и правую руки.

Выдохнул. Открыл дверь.

Свет, тёплый, густой, рыжий, сразу обелился, выцвел, как и бытьё. Стужа мгновенно заползла за ворот, а затем проникла и под кожу белёсыми волосами вечной девы, стоящей у Врат-без-Возврата. Пробило. Медленно втянул колючий воздух, выпустил пар.

Лёгкий хмель, как рукой сняло. Поправил ремень, сунул руки в большие рукавицы и побрёл по улочкам, вымощенным грубыми, крепкими камнями к городским воротам.

Застава Арийор была передышкой перед перевалом. И была достаточно полна местным людом и постояльцами. За горами была Гниднисконь, одна из обителей ледяных эльфов, которые ныне прилагают все усилия, чтобы вернуть своему государству былое величие. Вот только забывают, что за некоторое время их отсутствия и прозябания в шахтах Нижнеозёрья, жизнь на месте не стояла. И Фьория – не тот пустой кувшин, который они оставили…

Ну, что ему, ловцу, до светских дел. От работы до работы. Хватало б на кружку браги.

Арийор была окружена двойным кольцом оборонительных стен, что защищало и от лютой стужи, и от прожорливых тварей. Подошёл к первым воротам и прошёл через малую калитку, миновал каменный мешок и приблизился ко вторым укреплениям, более мощным. На стенах в сторожевых башнях горел живительный, настоящий, немагический, огонь. Подал знак страже и, наконец, покинул заставу.

Холод и настигающая ночь стали ещё явнее и плотнее. Они сжимали, так же, как блудница, бесстрастно и неуклонно; холодный воздух заставлял уменьшаться лёгкие. Ветер бросал мелкие и колкие, словно многоугольные звёзды, острые льдинки в лицо.

Надо было идти.

Снег скрипел под мягко опускающимися ступнями. Тело забыло отепле и неге, позвоночник выпрямился, вытягивая наряжённые мышцы, позволяя в любой момент сгруппироваться, собраться и атаковать. Ступни вставали под небольшим углом для большей устойчивости, заставляя двигаться, аккуратно, быть готовым к отражению атаки и в то же время – к нападению. Сигналы органов чувств стали единым целым – чутьём. Звериным, властным, цепким. Хваткой остроигла.

Остановился.

Тихо, ниспадающие вместе со снежной пылью, сумерки опустились на лес. Белый бор замер, и появилось ощущения кого-то неосязаемого в этом целостном и полном мире. Чистота и строгость ледяного пространства честнее, чем пустая суета городов и селений.

Здесь он, ловец, не чувствовал себя отбросом, не способным заниматься чем-то более достойным; опасным чудаком, делающим деньги на грязной работе; почти что грабителем, вымогающим средства у простых граждан (в самом деле, почему за спасение от уродцев надо платить?) и потенциальным убивцем.

В городах на него смотрели брезгливо, женщины и девицы шептались, смеялись за спиной (ледяная капля срывалась и обжигала грудь унижением), мужчины окидывали презрительным взглядом. Но за ним посылали, и магический свет доходил снова и снова.

Как и сейчас.

Никем из тех, за кого его принимали, себя он не признавал. Он был тем, кем являлся.

Остановился. Напряг спину от самого крестца, пошёл дальше, двигаясь на полусогнутых ногах, приседая, и почти беззвучно ступая. Одним движением оставил рукавицы в карманах.

Снег расписан быстрыми линиями следов. Они кружили и виляли, извивались, прерывались, ныряли под коряги, снова вырывались с новой силой, как выпущенная стрела. А потом вдруг – смятый наст и ровная линия нетронутого белого покрывала.

Убегала хищница, лисица, и ей почти удалось уйти. Ловец проследил траекторию – под лапой ели была нора. Но скрыться в лесу от того, кто скачет по деревьям практически невозможно. Дрымна была так стремительна, что даже не окровавила снег.

Спрыгнула чуть перед жертвой, преградила дорогу. Инерция не позволила той быстро уйти в сторону.

И…

И теперь, когда она уже сыта вероятность, что она себя как-то проявит, а тем более спустится, минимальна.

Лес озарился фиолетовым светом. Гром!

Ловец выхватил меч и присел в боевую стойку.

Вспышка была насыщена и мощна. Разлилась и затухла. За ней сразу же последовала следующая, – красная, потом жёлтая.

Что бы это не было, это точно была неизвестная магия.

И атаковали не его.

Кто бы и как бы не творил это многолепие, он оборонялся. И, кажется, ясно, от кого…

Быстро и легко поспешил на разливающийся свет, к реке. Свет сливался со звуком – вспышки имели немалую мощь, они разрывались быстрыми хлопками, не разрастаясь ни в музыку, ни в эхо. Только грохотали и лопались.

Приблизился и услышал всю мелодию битвы. Хлопки спорили с рванным, хриплым рычанием дрымны и вместе с ним становились частью шума реки.

В свете восходящей, ещё мутноватой и желтой луны, изгибалась и покачивала мощным сильным хвостом крупная, чёрно-бурая дрымра. Она прижимала грудь снегу, сильно опиралась на мускулистые лапы, рычала и истекала горячей слюной.

В десяти шагах от неё стояла девушка. Прямая спина, высоко поднятая голова, расправленные плечи, мягкие, но уверенные движения. Она доставала из небольших, как для нордиев, мешочков, какие-то камни и бросала под ноги хищнику. Те взрывались с выплеском света и звука.

Дрымна отпрыгивала, скалилась, прижималась к снегу, но потом – ползла на пузе, приближалась, понемногу подбиралась. Подёргивала хвостом и настолько боялась отвести глаза от людинки в тяжёлом, длинном зимнем походном плаще, что не смела отпрыгнуть и забраться на деревья.

Ловец опомнился – быстро отбросил меч, снял с плеча, лук, достал из колчана стрелу, начал натягивать тетиву…

Белая яркая вспышка!

Мощная, концентрированная, словно весь белый день сжали в один миг.

И хищник вдруг сдался, испугался, развернулся через левое плечо и, спасаясь бегством, махнул хвостом.

Чего уж точно зверь не ожидал, что случайный удар хвостом будет таким успешным.

Девушка исчезла – беззвучно, словно испарилась.

Плеск воды!

Понял, что происходит. И в голове что-то дёрнулось, как тетива на луке. Стрела глухо сорвалась и попала в снег.

Решил. Бросил лук, побежал, на ходу выхватывая нож, вспарывая нити на поясе, скидывая полушубок, шапку, бросая меч. Руки вперёд!

Тело рассекло воду, и тут же закричало от ужасающего холода; завизжало каждой острой и вопящей точкой, на которые распались гибкие, мягкие, сильные ткани.

Приказал – не закрывать глаза!

Вода, темна, прозрачна. Несёт мощно, безжалостно.

Увидел!

Черноватое, тяжёлое пятно тщетно дёргалось, боролось, но неумолимо шло ко дну.

Сильные уверенные гребки, вглубь, к самому сердцу холода и мрака.

Приблизился. Поймал!

Руки и плечи сразу потащили вниз, словно на шеи был камень. Дыхание забилось во рту, невыносимо хотелось выдохнуть.

Пятно обмякло и успокоилось, перестало бунтовать, но купол последнего вдоха не сорвался, не поднимался к поверхности. Оно было, словно, уже не живое и тянуло вниз.

Отпустить?

Потерявшие чувствительность пальцы сами нашли застёжку. Открепил!

Зимний плащ, чёрный многотяжий, отделился и опускался дальше, а в руках осталась живая, светлая плоть. Девушка в белых – до слепоты, прозрачных одеждах.

Прижал к себе – вверх.

Река несла, ускоряясь, к порогам, к камням. А это…

И вдруг взгляд под водой что-то уловил, а чутьё подсказало сделать то, что нужно.

Несколько сильных толчков-гребков наперерез течению.

Голова взрывается. Воздух превращается в шар, который отскакивает от неба, от черепа, возвращается в горло, стучит о зубы. Ещё!

Мощь течения утихла!

Наверх!

Воздух!

В глазах было темно, тело потеряло чувствительность. Голова стала тяжела. Но этот вдох был сладок и терпок. Жизнь!

Две жизни!

Она тоже расправила лёгкие, набрала в грудь воздух и тут же выбросила его с хрипом, кашлем и плачем.

Холод парализовал.

Задёргалась, затрепетала. Царапалась, билась, слабела.

Огляделся. Так и есть – запруда. Повезло, несказанно!

Корень дерева!

Великие Ветра!

Уцепился рукой, проверил на прочность. Быстро взглянул на девушку. Бешенные от ужаса, широко открытые глаза, дрожащие губы. Она ничего не видела, дёрнул за плечо, аккуратно, но настойчиво. Посмотрела на него. И поняла. Как-то сразу.

Быстро, легко, мягко вскарабкалась по нему, по его обмёрзшему, тяжёлому болящему телу, а потом по корню наверх и, судя по звуку, сразу упала.

Подтянулся, вынес онемевший, непослушный узел мышц, костей и оледеневшей крови из воды, нашёл опору для ноги. Упёрся.

Река тянула обратно к себе. Ткани были полны её тёмными водами и готовы были прорвать плоть и утечь вместе с телом обратно, в лоно. Каждое движение давалось с невероятным трудом, сковывал сон.

Напрячь пальцы. Напрячь плечи. Шаг. Напрячь пальцы, напрячь плечи, ещё один.

Приходилось себе диктовать. И как ни хотелось, не закрывать глаза. Ладони коснулись снега, потом торс и, наконец, всё тело.

Стужа обвила так жгуче, что перехватило дыхание, и бытие погружалось в тяжёлые, неодолимые грёзы.

Всё…

Нет, нельзя засыпать.

Собрал весь жар своего сильного тела в хребте и заставил приподняться, сесть на ноги, встать.

Девушка, скрючившись, лежала на снегу, стонала. Но тихо, прозрачно.

Сел возле неё. Потряс за плечи.

Стон.

Сильнее.

Открыла глаза.

- Если заснёшь, уже не проснёшься. Идём.

Голос возвращал в студёную реальность, а сознание уже было убаюкано миражами. Ей казалось, что она лежит в песках, под палящим солнцем, но оно не жжёт её тело, покров айора защищает плоть. А раз так, то можно вздремнуть на чих Золара…

- Мы должны бежать, иначе замёрзнем! Давай!

Она поднялась, шатаясь, пошла, падая на колени, но опять вставая. Подала руку и подалась вперёд…

Пришлось начать с шага, хотя это было чревато при таком морозе, потом удалось перейти на лёгкую рысь. Снег был воздушным и неглубоким, по колено. Попытался убыстрить ход до бега, но девушка не могла выдержать такой темп, отставала, пропадала.

Одежда оледенела, каждое движение причиняло неимоверные страдания – казалось, рвались мышцы, лопались сухожилие.

Рысьцой! Уверенной, лёгкой, постоянной.

Ловец знал, куда их вынесло. Благодаря милости Великих Ветров, отнесло недалеко и можно вернуться к вещам. К тому же, здесь как раз дорога делает поворот. Надо выбраться к ней. Дойти будет быстрее, а потом – к заставе!

Пробрались через валежник, вывались на плоский, жёсткий, умятый снег, упали. Девушка дышала судорожно, хрипя и плача. Её кисть дёргалась в его ладони. Онемевшим пальцами казалось, что они держат за крыло птицу.

Сон опять подстерегал, как хищник.

Нет, не спать.

Поднялся и выдернул её из объятий дрёмы, резко, безжалостно, потянул за собой – бежать. Сейчас, когда они на дороге, бежать!

Наступила ночь. Луна поднялась высоко, побелела, засияла. Воздух был прозрачен, насыщен, тяжёл. Лучшее время для дрымны. Её час охоты.

И, ловец чувствовал это, она наблюдает за ними. Почему не нападает? Боится.

Что бы ни бросала в неё эта странная девушка, напугало зверя это немало… И сейчас их, почти лишённых сил и надежды, безоружных оберегает памятью разноцветных вспышек.

А значит, нельзя показать свою слабость. Если свернут и будут возвращаться к брошенным вещам, то она настигнет и разорвёт, как лисиц.

Холод? Колок и резок, но ещё не набрал всю свою силу, а значит, у них есть шанс добежать.

Она опять обмякла, попыталась сделать какое-то странное движение плечами, спиной, но не получилось – она была не властна над своими мышцами, те только отозвались болью.

Свет!

Сначала показалось, что опять дурманы сна, но – нет. Огни Арийор!

Хотя течение реки бежало от города и должно было ещё больше отделить от спасения, оно всё же вынесло в дороге, и теперь оставалось осилить крутой подъём.

Бежать!

Девушка двигалась всё тяжелее, выбилась из сил. Они перешли на рысцу, потом на шаг, а свет, спасительный свет был рядом…

Хотел взять её на руки, но тогда сердце может остановиться. Она уснёт и замёрзнет. Только идти. И они шли.

Стужа залила глаза и залепила уши, голова взрывалась, дыхание замерзало в груди.

Рука в его ладони вдруг стала совсем стеклянной. Выскользнула.

Остановился и почти беспристрастно посмотрел на лежащую ног.

Нет, это не всё.

Присел, накинул её руку себе на шею, прижал к себе за стан. Сердце билось, он это почувствовал.

- Мы дойдём.

Продолжили ход. Она делал шаги. Сама. С трудом, почти не дышала, не стонала, но шла.

И только поднялись на холм Арийор, как крики пробили заложенные уши. Дозорным на стенах теперь было видно, кто именно к ним приближается. Побросали луки, схватили одеяла. Ворота открылись, с покрывалами к ним спешили людины.

Дошли.

Тёплое тяжёлое покрывало совсем не ощущается. Надо в тепло.

Быстро объясняет, что они побывали в реке, что остановился в таверне, надо в тепло. Стража их провожает, поддерживает до самых дверей, буквально заносит в дом, но здесь, кивнув, оставляет.

Они не первые, кто перенёс схватку с холодом. Дальнейшая судьба путников не в руках дозорных.

Тепло!

Радость и мука невыносимы. И последняя с каждым вдохом сильнее. Тело отходит от холода, разжимается. От острой боли в каждой мышце хочется заорать. Особенно тяжко пальцам. А если… обморозил?.. Или она?..

Хозяин, Гюрей, качает головой, шикает на служанок, и те помогают подняться на второй этаж ему и девушке, которую он и сейчас поддерживал плечом. Не доверчиво поглядывает на постояльца, с отвращением поплёвывает на пол. А девица-то ничего. Что этот ловец может с неё потребовать? Да, это, конечно, не его, Гюрея, дело. Может, попытаться откупить? А когда девчонка придёт в себя толково объяснить, кому обязана хорошим разрешением ситуации.

Бельё-то на ней – кисея. Богата, верно… Одарит всем, чем Гюрей пожелает. А как родные-то приедут… Тут-то с каждого по нордию спросить можно.

Вот только ловец её не отдаст. Видно то.

Не отпускал, видать, всю дорогу. Не передал страже…

Открыл комнату и, расстроено покачав головой, ушёл.

Ловец знал, что надо не жалеть нордиев на комнату с корытом. И теперь благодарил Великие Ветра за свою догадливость.

- Принесите горячей и холодной воды, много.

Опухшими от холода пальцами достал нордий, зная, что это ускорит дело.

Её тело тряслось, она содрогалась, всхлипывала, чуть стонала.

- Потерпи.

Сказал ровно, опустил на пол у чугунного корыта.

Вода действительно была доставлено быстро. На кухне всегда есть крутая водица.

Быстро, неверными, трусящими руками, наполнил чугунную вытянутую бадью едва тёплой, даже прохладной влагой, взял девушку на руки и опустил в воду. Её полусомкнутые глаза распахнулись, голубые, ясные, с серым ободком вокруг радужной оболочки. Простонала, но почти сразу же успокоилась.

Уже в воде очень осторожно стянул с деревянных ступней лёгкую обуву. Как она в этом ходила? Пальцы беленькие, совсем обескровленные, но не почернели, не набухли. Обошлось.

- Теперь, - зубы стучали, - аккуратно подливайте горячую воду. Только у ног и тонкой струёй. Я смотрю! И промойте ей тёплой водой волосы. Кровать нагрейте огненными камнями, принести шкуры.

Ломало, страшно.

Ушёл за ширму, стянул ледяную одежду. Выдохнул, сжал зубы – теперь обувь.

Казалось вместе с унтами сейчас отделиться часть ступни.

Пальцы? Уф, пронесло.

Уши стали снова чутки к звукам, глаза слезились, тело дрожало.

Накинул свободные одежды. Подошёл к корыту, попробовал воду. Горяча.

Девушка? Она уже не дрожала. К щекам прилил румянец. Не вполне здоровый, но живительный. Тело, даже на вид, было упруго.

- Снимите с неё одежду, оботрите и уложите в постель.

Отвернулся.

Смотрел на огонь.

- Что-нибудь ещё?

Вид у обеих служанок был измученный, они неплохо потрудились.

Покачал головой. Людинки ушли.

Скинул одежду и с наслаждением погрузился в корыто. Мышцы свело от слишком явного тепла, но вскоре боль отступила, мускулы отогрелись. Марево сна, уже не опасное, накрывало.

Нужно ещё немного самообладания. Вылез из корыта, обтёрся, оделся подошёл к кровати.

…Она спала сладко и мирно, словно несколько часов и не отделяли её от объятий стужи… Румяна, молода, хороша. Весьма. Рыжие, как тепло, как огонь, волосы, медовая ровная кожа, жгучие губы.

Сейчас в бликах огня она казалась самим теплом. Близкой.

Отошёл.

Взял одну из принесённых шкур, обернулся ею, сел на стул, укутал ноги и уснул. Мгновенно, как только разрешил себе. Но покой был тяжёлым.

Он снова возвращался в лес. Бежал, спасался от дрымны, босой, безоружный, прыгал в реку, тонул, всплывал, снова бежал и оказывался на том же месте, где начинался сон, и всё двигалось снова по кругу. А потом вдруг появилась она.

Проснулся.

Час был ранний. За окном едва светлело. Девушка, конечно, спала. Огонь в камине затухал.

Встал, подбросил дров, кинул взгляд на девушку. Расслабленная, жаркая, нежная. Сейчас она нежилась под шкурами, пребывала в тепле. А тогда стояла там одна, уверенная, спокойная, лишённая страха. Вся её поклажа была у её ног.

Что она делала там, у реки?

Об этом можно будет расспросить чуть позже, а сейчас самое вернуться на то место…

***

Пробуждение наступает, когда возвращается и вновь собирается в осмысленность сознание. Концентрация помогает понять, какой сейчас час и сколько времени пробыла в забытьи. Если позволить осязанию, обонянию и слуху дать тебе полные сведения, то сможешь понять, где находишься и кто рядом с тобой. И только тогда, когда будешь осведомлена, можно позволить себе изменить ритм своего дыхания, вернуть живость мышцам и открыть глаза.

Села на кровати, прижимая к груди тёплую шкуру. Волосы разлились по обнажённым плечам.

Он сидел в противоположном углу, точил мечи, слишком ровно и точно для стража или воина. Судя по звуку, сталь была груба и трудно поддавалась обработке, требовала ухода и постоянной заточки.

Опустила ступни на холодный пол, даже не вздрогнула. Сделала специально несколько мягких шагов с перекатом с пятки на носок, медленно поднялась на высокие полупальцы не замедляя шаг, опустилась. Моторика в полном порядке. Мышцы не обморожены.

Память вернула и воспроизвела события прошлой ночи, логика помогла всё расставить по местам. Оставались некоторые уточнения.

Приблизилась к мужчине и свободной рукой сделала благодарственный жест: рука вверх, к груди, как держит пиалу, затем к собеседнику.

- Дозволяешь ли ты говорить мне, господин?

- Ты маг? – сухой закрытый вопрос. И колкая мысль – издевается, насмехается?

Поднял глаза, дружелюбная улыбку, спокойный взгляд, игривая живость лица и полная собранность. Сделала красивое, плавное, уверенное движение – поклон.

- Нет, господин.

Выжидательное молчание. Он перестал точить меч, не сводил с неё глаза.

- Если позволишь сказать, господин, то назовусь. Там, откуда я прибыла таких, как я, называют ворожеями. Я предпочла бы звание алхимена, но не должно женщине иметь его.

- Что ты делала в лесу?

- Я держала путь к заставе Айриор, но не смогла избежать нападения. Защитой мне были мои знания, которые, к моему стыду, оказались не достаточны. Если бы не ты, господин…

- Твои вещи у кровати, оденься.

Снова опустил глаза на оружие, продолжил заточку.

Мягкий разворот через полупальцы. Лёгкая поступь. Прямая спина.

Взяла сумку, зашла за ширму. Кремний с усилием скользил по стали.

Он не столько силён, сколько быстр и ловок, хорошо сложен, физически развит. Плечи тяжелы, расслаблены, опущены, отдыхает. Спина колесом, пресс напряжён. Кулак большой, запястья широкие. Шрамы: укусы, следы когтей, рваные раны. Нос ломали, но вправили. На щеке след от полосного ранения. И всё же, не солдат, не воин, не разбойник. Он – охотник.

Людин. Так себя они называют. Светлые тяжёлые волосы, серые, как холодное небо, глаза. Тонкая линия рта, властные острые скулы.

Может, это он?..

Впрочем, всё это ни о чём не говорит.

Вышла из-за ширмы и остановилась у кровати. Быстрый взгляд на дверь. Кажется, не заперта.

В этот момент он поднял на неё глаза.

Она стояла в вялом солнечном свете. Сияла. Рыжие вьющиеся волосы собраны на макушке, непослушные одинокие пряди падают на плечи. Золотая лоснящаяся, льющаяся ткань огибает тонкий стан и утекает, точно вода, к самому полу.

Хороша.

Поднялся. Собрал мечи. Накинул полушубок, взял в руки шапку, залатанный ремень, накинул на плечо колчан, лук. Нож в ножнах.

- Деньги есть?

- Сколько я должна тебе, господин? – мягко и певуче произнесла, словно ожидая этого вопроса и даже ещё более потеплев лицом. Не зря же бросала взгляд на дверь, боялась.

- На новую накидку.

Теперь пришлось выдержать её прямой, мягкий, завораживающий взгляд.

- Ценю твою заботу, господин, есть.

- Комната оплачена и в твоём распоряжении до сумерек. Прощай.

Направился к двери, потянул ручку.

- «Точно, он…» Господин, - мягкий, нежный голос. – Позволь мне отблагодарить тебя.

Развернулся вполоборота, посмотрел на неё.

Поклонилась в знак признательности, сделала жест рукой с просьбой задержаться. Мягко и грациозно развернулась и подошла к своей поклаже.

Взгляд обратился к её открытой спине. По позвоночнику вился какой-то едва заметный узор, заканчивающийся на девятом позвонке чётким контуром крупного пера.

- В моих венах кровь птах, - затылком почувствовала взгляд. - Большинство считает это ошибкой природы, уродством. Так что, прости, что предстаю перед тобой в неприглядном виде.

Она повернулась к нему и близко подошла.

- Прими мой дар тебе.

Она держала на ладони кусок скомканной глины на веревочке.

- Не бойся, господин, в этом предмете нет ни магической силы, ни колдовства, на нём не начерчено заклинаний – нет ничего, что могло бы оскорбить твои верования. Только свойства веществ. И всё-таки это одна из лучших вещиц, которые я сделала.

Посмотрел на неё, положил свою руку на её ладонь,быстро сгрёб предмет, кивнул, вышел.

Девушка выдохнула, подошла к вещам, достала золотой браслет и надела его на левую руку. Оставаться до вечера она вовсе не собиралась.

И, да!

Новая накидка, конечно, понадобиться.

***

Работу надо было доводить до конца. Тем более, теперь была ясна территория дрымны. В каком направлении искать логово, тоже ясно. Она спуститься. Днём. А это куда лучше, чем пытать счастье после захода светила.

Тёплый дневной воздух встречался с холодным и одевал лес в облако. Пар нависал над бором мягким пухом. Снег стал тяжелее, прилипал к унтам, каждый шаг давался с трудом.

Немного потеплело.

Ловец от места столкновения со зверем у реки взял направление под углом. Дрымна отступала быстро, но всё же не ушла далеко и, наверняка, остановилась для оборонительной атаки. И, не встретив нападения, опять начала выслеживание.

Она, наверняка, долго внюхивалась в воздух, пригибалась к веткам и прислушивалась. Но ничего не могла уловить. Ледяная вода отлично маскирует.

А потом они сами вошли в её владения. И произошло это где-то…

Вышел на дорогу.

Здесь.

Дышал глубоко и ровно, даже уложил губы в острой, как наконечник, улыбке. Он снова чувствовал не себе чей-то взгляд. Уколола близость развязки.

Оставил рукавицы в карманах, скинул с плеча лук.

Обвёл взором пространство. Ели, казались, выгнулись, словно вытягиваясь по стенам невидимой сферы, и звенели, предупреждая об опасности. Какая-то крупная птица сорвалась с ветки и судорожно пошла в высоту.

На полусогнутых, опираясь на правую ступню, медленно сделал оборот вокруг себя. Довольно заскрежетал зубами – зверь полагает в нём лёгкую добычу. Примял ступнёй снег, напряг спину. Атака будет сверху и под углом. Он стоит на месте, значит на опережение прыгать не станет. Сразу – наповал.

Закрыл глаза. Слух позволил объять всё пространство. Кисти легли на рукояти.

Тяжело отпружинила ветвь, бухнулась шапка снега, рык!

Мечи из ножен! Поворот! Свист стали!

Клинки скрестились в воздухе, разошлись в противоположные стороны и должны были рассечь по диагонали грудную клетку зверя, но только со свистом разогнали воздух.

Дрымна оказалась трусливее. Она прыгала на опережение.

Перепрыгнула через охотника и оказалась за спиной, сжалась и напала.

Ловец был готов – быстро подмятые под себя колени, падение на мягкое плечо и снова боевая стойка! Опор на правую ногу, напряжённая спина, согнутые колени и оскаленные зубы. Дрымна развернулась и зарычала.

Верхняя губа непроизвольно поднялась вверх, выставляя зубы и десну.

Взгляд ко взгляду.

Борьба.

Тот, кто уступит, начнёт движение, испугается первым, скорее всего станет добычей.

И дрымна вдруг сдалась – истошно зарычала, передёрнулась всем своим гибким телом, приникла к снегу и побежала на противника.

Прыжок!

Быстрый колющий удар в горло и – в сторону.

Зверь опустился на неверные, теряющие силы лапы, протаранил снег мордой, оставляя кровавый след, забился в судорогах. Пытался вскочить и не мог.

Ловчий подошёл вплотную и быстрым, верным ударом пронзил сердце.

Дымра затихла.

Но ощущение опасности не оставляло.

Взялся за рукоять, чтобы вытащить меч, уловил движение за спиной…

Яркая красная вспышка!

Выдернул клинок, быстрый поворот, секущий удар! Сталь неглубоко цепанула шкуру – чёрная гибкая хищница высоко прохрипела от боли, отпрянула.

Великие Ветра! Дрымна! Вторая дрымна!

Ещё одна вспышка – синяя, переходящая в резкий свет, следом жёлтая.

Из-за деревьев уверенно шла она, рыжеволосая знакомая, взгляд спокоен бесстрастен, резок и остёр. Движения плавны, но точны.

Вспышка!

Дрымна зажалась, складки на крови слипались от крови, рассвирепела и обезумела. Выгнулась в спине, и одним прыжком оказалась снова на деревьях. Будет атаковать в прыжке. Под углом.

Но как? Поразит или схитрит?

Взгляд на девушку.

Не укроется, не отреагирует, не убежит.

В три кувырка оказался у лука. Стрела на тетиву!

Тогда, у реки, ему не хватило этих нескольких мгновений.

Зверь сжался в клубок, отпрыгнул от ветки.

Цель – висок. Висок этой огненной головушки. Так надо. А теперь лишь бы доверилась…

Великие Ветра!

- Ложись!

И она услышала. Колени мягко подогнулись, руки разлетелись, словно крылья, корпус мягко и ровно ушёл вниз. Она падала невесомо, как опускается снег, на прямую спину. Так казалось. На самом деле удерживая весь вес на жесткой полустопе, отрывая пятку.

Она не закрыла глаза и смотрела, как на неё падает мощный хищник, с выпирающей раскрытой горячей пастью. Ещё вдох…

Тетива заскрипела от натяжения и тут же задрожала.

Стрела пронзила висок.

Дрымны.

Инерция вынесла мёртвое тело и уронила его в белую вечность за девушкой.

А та лежала на снегу с подогнутыми под себя ногами и горящими на белоснежном насте солнечными прядями. Словно отдыхала на пуховой постели.

Подошёл вплотную подал руку. Приняла помощь ровно и благородно. Одним рывком встала на ноги и лукаво, мягко улыбалась. И не разжала пальцев.

- Прекрасная охота, господин. Твоё мастерство достойно всяческих похвал. Принимаю за честь, что могла присутствовать при твоей работе.

- Как меня нашла? Что здесь делаешь?

- Я сказала тебе правду, господин, я шла в Айриор, когда на меня напала дрымна, но умолчала, с какой целью. Я ворожея. Алхимен. Как ты уже знаешь, но это не всё. Я могу быть полезна охотнику и намеревалась предложить свои услуги. Слышала я о ловце Ниральде. И мне посчастливилось увидеть его в деле.

Поклонилась.

- Я рада нашему знакомству, Ниральд Верас.

Молчал. Смотрел в её глаза. Вслушивался в каждое слово.

- Медальон, что на тебе, связан с браслетом на моей руке и позволяет улавливать как твоё сердцебиение, так и сердечный ритм близких с тобою существ. Так, я поняла, что дрымны две и, возможно, буду не лишней. Что ещё добавить? Я ищу попутчика, соратника, компаньона. И предлагаю работать нам вместе. Уверяю, - её взгляд стал серьёзным, губы улыбались. – Ты не пожалеешь.

Он смотрел на неё, не отрываясь. Желание оборвать всякое знакомство и уйти, как это он делает всегда после завершения работы, было сильно. Те немногие магички, что соглашались работать с ним, не скрывали своего отношения. Но сейчас… Незнакомое чувство требовало принять странное предложение. Он слышал уважение и серьёзность в переливах её голоса. И принимал это достойно.

Очарованию невозможно было противиться.

- Как имя?

- Гвей, из рода теккей.

Легко пожала ему руку.

Помедлил немного и принял решение. В ответ мягко сжал пальцы.

Скрепя сердце

Анна Маркова-Мамукина

Скрепя сердце

Ниральд пятками чуял, что эта рыжая долго с ним не выдержит. Вся эта бравада, гордая уверенность и изысканные речи – всё это лишь шелуха от лука, а, в конечном счёте, сведутся все ниточки к плаксивым стенаниям, проклятьям и отборной ругани, которой даже Доётор, хромой сапожник из Глот-эра, позавидует.

А старина Дро может приложить словцо, когда надобно. В общем, поговорить бы с ней надо, как только доберемся до Леторида. Скажу ей – всё, и пойдём каждый своей дорогой. Только одному мне за степицу не взяться – опасно, если магичка барьер не поставит да ловушкой элементалий призрак не свяжет, то… А зимой-то степиц никто не видывал уже лет ндцать. Наверное, с тех самых пор, как все эльфы исчезли. А теперь, вишь, вернулась, холера зимняя, мало бед от неё по лету.

Ловец размял плечи, поскрипел шеей. Ноги начинали побаливать в бёдрах и в коленях. Уже почти восемь часов в седле.

А рыжая девица-то не из простых и на роду, видно, многое повидала. Продрогла, наверное, в своей худенькой шубке. Та-то, прежняя, что в воду канула, побарще была. Продрогла. А плеч не опускает, как королевна сидит. Все восемь часов. Устала видно, но всё храбрится. Эх, было б перед кем…

Ненадолго всё это, ненадолго. Но и к лучшему.

– Мы можем сделать привал, если хочешь, и нормально поесть. Ты, верно, устала, – Ниральд произнёс фразу ровно, на одном дыхании. Ему всегда неловко было нарушать молчание. Особенно в дороге, особенно в лесу.

– Благодарю за заботу, господин, – мягко произнесла девушка.

И вот что она ответила? Согласилась ли, отказалась ли, ждёт манерного жеста или оскорбилась? Всё с этим женщинами так… Непрозрачно. Добраться бы только до Леторида…

– Я бы с радостью приняла твоё предложение, – продолжала девушка, – но хорошо бы до ночи добраться до Леторида. Нас уже часа два сопровождает небольшая стая благородных хищников, серебристых волков. До наступления темноты она вряд ли решится напасть, но потом...

Гвей замолчала, понимая, что ловец её в данный момент слушать не будет. Он весь превратиться в слух, чтобы уловить похрустывание снега под мягкими лапами, рысцой порхающий по сугробам бег, собачье дыхание. Возможно, даже постарается разглядеть силуэт больше походящий на фоне белого леса на приведение, чем на живое существо. Также ловчая знала, что стая слишком осторожна, держится на отдалении, и господин Верес ничего не увидит, не услышит. Но почует.

Ниральд закрыл глаза, глубоко вдохнул морозный воздух и затаил дыхание. Понимание пришло к нему не сразу. Сбивали собственные мысли, но он смог сосредоточиться. Только тогда он уловил монотонное эхо тишины, мерными волнами накатывающее с левой стороны. Не ухали кочуньи, не били крыльями бархатистые тетерева, не мелькали говорливые птахи. Все они прижали крылья плотнее и смирно ждали, когда пройдут среброшкурые. И ни движения по земле. Только мерный топот копыт и недовольное ворчание лошадей. Те шли спокойно, даже уши не были напряжены - эти волки умели нападать внезапно. Только как вот рыжая их услышала? Опять будет говорить что-то про браслет на своей руке и про медальон на его груди. И как эта штука её работает? Может быть, она просто магичка и читает мысли… Но отследить среброшкурых….

Ловец не произнёс ни слова и только, на всякий случай, откинул попону, край которой загораживал рукоять меча.

Оба ловчих знали, что стая их не тронет, но каждый предпринял свои меры предосторожности. У Гвей, разумеется, были наготове экрики, алхимические шары.

– Нам надо продолжать путь, – снова нарушала тишину рыжая. Она была не из болтливых, чем очень нравилась Ниральду. Просто так она бы не заговорила, и ловец теперь внимательно её слушал. – В Леториде отогреемся, приведём себя в порядок и хорошо поужинаем. Пожалуй, стоит сразу взять задаток за работу, чтобы разместиться на хорошем постоялом дворе и подготовится к охоте…

Ага, вот зачем завяла разговор. Оплата.

– Думаю взять за работу двести золотыми церниями. Да-да, лучше иноземными деньгами. Церний крепчает. И, если на границе, он всего лишь в пять раз превышает нордий, то в эльфийских городах в центре страны, на северном и западном побережье, будет стоить в десять-пятнадцать раз дороже. И, к тому же, город нам посетить сейчас обязательно нужно. После времени снегов придёт время талых вод. Как это по-вашему называется? Весной. В селениях будет дефицит продуктов, возможно, голод. Работы там не будет. Только в городах. Можем сразу через портал попасть, куда захотим. Надеюсь, ты, господин, не имеешь предубеждение против контуриальных цепей? Для охоты они запрещены. Но как портал…

Ниральд предубеждения не имел. И готов был признать, что рыжая высказывает здравые мысли. Только вот всё равно ему было не по себе. Во-первых, кто же ей даст 200 церниев золотом. На пятьдесят бы согласились и то радость. А судя по сообщению, наниматель – скупердяй, и больше заявленных восьмидесяти нордиев не даст. И стоит из-за этого…

Но судя по тону, настроена его спутница была решительно.

И всё-таки эта рыжая не переставала его удивлять. Когда они Арийор и взяли курс на северо-восток, откуда пришёл белый свет, Ниральд решил, что красавица передумает таскаться по холоду и лесам после первого же дня пути да и останется на голубиной станции. Но за первый день она не обронила ни одного неловкого слова, не позволила себе ни одного печального вздоха. Только улыбалась глазами и сияла горячим тёплым светом.

Потом тропа увела в лес, на откосные склоны. Подъёмы и спуски утомляли не меньше неослабевающего холода. И снова – ни одной жалобы. И уверенная посадка в седле. К сторожке лесника они пришли раньше, чем полагал Ниральд. Остались на постой. Гвей купила у хозяина дичь и культурные клубни, приготовила вкусное жаркое, накормила всех.

Следующий день они снова провели в пути, только вот заночевать на сей раз пришлось под лапами ели, в шалаше. Гвей с помощью своих чудес быстро обогрела шалашик, а Ниральд развёл огонь. На ужин в котелке с горячей водой размочили черствый хлеб и растопили солёное сало. Потом рыжая тщательно натёрла котелок песком и снова поставила воду, теперь для омовения. Ниральд содрогнулся – холод был дикий, какое тут может быть?.. Но ничего не сказал.

– «Всё-таки долго так продолжаться не может. Она долго не выдержит скитаний с её-то запросами… В Леториде надо будет… Тем более, что работа, конечно, нас дожидаться не будет. Какая-нибудь сильная эльфийка-магичка с пожаловавшим к нам бывшим рыцарем света давно уже разделались со степицей и всю душу за каждый грош с крестьян вытрясли. Это точно… Только время тратим!»

Ниральд прикусил себе язык. Он поймал себя на мысли, что ноет, как сопливая баба, и зло подсжал губы. Да, всегда выходит какая-нибудь оказия, когда рядом появляется женщина. Даже мысли теряют ясность и, подобно тяжёлым тучам, нависают над сознанием.

Нет, Ниральд не злился. На кого? На что? Он просто досадывал. Просто…

– Стой, господин, – глухо, но чётко выпалила Гвей, мягко вскидывая правую руку.

Лошадь под ней замерла, как в землю вкопанная. Ловец натянул поводья. Его Рысак занервничал, зашевелил ушами, захрапел.

В лесу появилась какая-то тревожная суета. Рассеялось эхо тишины, давящее на слух, всё наполнилось трепетом и излишком движений. Краем глаза он уловил движение. Быстрое и лёгкое, словно скользило приведение. Это уходила благородная стая.

–Нам надо немедленно сойти с тропы, – спокойно, но жёстко сказала девушка, спрыгивая в снег. – Наших лошадей оставим здесь. Они от страха не ступят и шагу. Хотя им ничего не грозит, в отличие… Идём.

Ниральд слез с коня, на всякий случай взял меч и направился за спутницей, которая уже ловко карабкалась по снежному склону.

Ловец не очень-то доверял проявлению феноменальных способностей. Большинство магичек средней руки приписывали себе и чтение мыслей (хоть и доказано, что это могут делать только тёмные эльфы), и воспламенением взглядом, и левитацию и одним Великим Ветрам известно какие ещё штучки. Но на проверку всё оказывалось… Да, луковой шелухой. Все фокусы имели только одну цель – набить себе цену. Неужели и эта рыжая не гнушается…

Гвей остановилась на ровном участке и посмотрела вниз. Она была бледна и сосредоточена.

– Ложись на снег, господин, старайся не поднимать головы, – что-то в её тоне исключало какие-то вариации действий.

Но подчинился он не из-за этого. Из любопытства.

– «А потом после нескольких холодных минут такой «засады» она громко выдохнет, встряхнёт свои пламенные кудри и скажет что-то типа: «Миновало»…»

Она быстро достала какой-то порошок, сдула его с ладони и тут же упала на снег рядом.

Безмолвие накрыло, как туман. Заставило озябнуть, потеряться в собственных мыслях. Захотелось крикнуть или хотя бы что-то прошептать, открыть что-то личное, сокровенное. Что угодно, лишь бы нарушить молчание. Ниральд, конечно, не сделали ни того, ни другого. Как любой здравомыслящий мужчина на его месте. Но ловчий знал о причине странного желания. За долгие годы скитаний он научился распознавать и правильно трактовать импульсы, побуждающие к несвойственным действиям. В данном случае, этот говорил о надвигающейся угрозе, а значит, рыжая…

И тут появилась она. Внезапно, словно материализовалась из снега, волчьего воя и страха. Шла тяжело и неотвратимо по тропе, где, окаменевшие стояли лошади. Ниральд неслышно сглотнул. Если бы они остались на тропе, не подготовленные...

Степица мерцала – то пропадала из поля зрения, то снова появлялась и тяжело ковыляла, словно к её босым синим, по цвет подола, ногам были привязаны пудовые гири. И каждый раз, когда она исчезала, ловчему казалось, что она возникнет сейчас прямо перед ними, скривит чёрный рот, сверкнёт холодными глазами, но степица появлялась на тропе, всё ближе к лошадям.

Её тощее тело в разорванной рубашке, перехваченной грязным поясом, уже не походило на людинское. Руки неестественно вытянулись, кисти скрючились, плечи вывернуло вперёд. Волосы, всё ещё собранные в растрёпанную косу, походили на паклю, а маленькая голова держалась на тонкой шее.

С виду она казалась неуклюжей, но все знают, как опасны степицы. Некоторые поговаривают, что степицы походят на полуденец и ночниц. Но они не пляшут с девицами на лугах, не плачут по углам сырых хат, они агрессивны, неутомимы и кровожадны. Степицами становятся загубленные девицы, родные которых с помощью магии старались вернуть их домой. Заклинание здорово помогает, если кто-то заплутал в лесу, потерялся или даже похищен. Но на беспокойные души девушек, замученных какими-то негодяями, это заклинание воздействует как воззвание. И степица возвращается в мир. Вера родных, в то, что та, кого они ищут, ещё жива, помогает степице обрести новый, фактически материальный облик. А ненависть заставляет убивать людинов и эльфов. Жестоко и слепо.

Ловцы, как правило, не берутся за такую работу. Их дело малое – отлов всякой разбушевавшейся живности, охотничий промысел. Последнее время ловчие привлекались для решения личных проблем в качестве ударной силы, но Ниральда такая работа не интересовала. А, что до всяких там тёмных эльфов, разной магической нечести и всяких неожиданностей – за такое дело было кому взяться. Но свет разослали по всему краю, и рыжая… Да, эта бестия заставит лешего в лесу потеряться.

Степица исчезла и вновь появилась. На сей раз возле лошадей. Удивительно, но животным чучело не причиняло никакого вреда. Протянула руку и погладила гриву Трр. Монотонный напев, от которого мурашки побежали по спине, объял лес.

Ниральд сжал рукоять. Если эта тварь поёт, а не рычит, то «сыта» (ненадолго удовлетворила свою жажду мести), а значит, сейчас более всего уязвима. Нападения не ожидает. Может, повезёт… Что ж, эта «трапеза» была у неё последней!

– Не сейчас, господин, – мягко и тихо произнесла Гвей, не поднимая голову, не отводя взгляд от пушистого снега. Он вздрогнул, прижал палец к губам. Девушка продолжала. – Она нас не слышит и не видит. Но, прошу, оставь свои намерения на время. У нас будет лучшая возможность. И, господин, отведи взгляд. Может нас почуять, как ты волков. И тогда мои чары будут бессильны. Не смотри ей в спину. Внимание бередит неспокойные души.

2

Она тогда ещё не знала, что её прежняя жизнь кончена. Что ничего уже не будет, как прежде. И даже имя её скоро станет другим.

Судно тяжело ковыляло по волнам, налетая на валы и переваливаясь с боку на бок, как гусыня. В трюме было влажно и душно. Темно. Ощущение тревоги и горя было почти осязаемым. Но Гвейтарин предпочла его просто не замечать. Пока её подруги-теккеи о чём-то шептались в темноте, она спала на сырых корабельных досках, натянув на плечи какую-то тяжелую, пахнущую смолой и потом попону.

Её даже не пытались разбудить и как-то вовлечь в разговор. Гвейтарин считали до невозможности глупой и даже слабоумной. Она знала это, но никак не старалась изменить мнение о себе, её этот вопрос, как и многое другое, не интересовал.

Ей было не важно, что она ест и ест ли вообще, причёсаны ли её волосы, не помялась ли одежда. Её ноги всегда были босы, ручки шершавы, на ладонях не сходили мозоли от звенящего бубна, а на губах всегда играла прозрачная, ничего не выражающая улыбка.

Только одно заботило Гвейтарин – танец и ритм бубна. И она пела и плясала с зари до зари, всегда до упаду. Так видела в этом единственную цель существования таких, как она птах, теккей. Она была свободна и беззаботна. И искренне верила в своё птичье, истинное счастье.

Гвейтарин, как и её подруги, принадлежали к роду теккей. Когда-то в незапамятные времена жрицы Крекодьера научились соединять кровь людов и их татемов. Дети рождались уже с более или менее явными изменениями. Самым существенным подверглись кволли, люды-кошки. У их детёнышей появился хвост, кожа покрылась пушком шерстки, изменились зрачки и формы ушей. Жрицы и признали их властителями надо всеми остальными родами в Крекодьере. Теккеи изменились совсем ничтожно. У особей женского пола в какой-то момент вдоль позвоночника начинали виться перышки, образуя на девятом позвонке неповторимый узор. В остальном теккеи остались теми же людами. И так как оперенье передавалось только по женской линии, вскоре за теккеями закрепилась слава дев-птах.

Согласно древней традиции, теккеи не воспитывали своего потомства. Они оставляли спеленатые кульки у центрального крекодьерского храма, доверяя воспитание отпрысков жрицам и жрицам. А те в свою очередь выпускали оперившихся птах, перышки, как правило прорезались в лет 11-13 вместе с наступлением половой зрелости, обратно на улицы города и больше не заботились об их судьбе.

У Гвейтарин детство было совсем иным. Её оставили у дверей старой Вейтэ из рода кито, людов-рыб. Старушку приняла девочку, как родную, и не отдала жрицам, когда те, по навету, пришли за крохой. Мудрая Вейтэ сослалась на древнее право матери-теккеи оставлять ребёнка там, где ей заблагорассудиться и за обязанность всех членов общества принять чадо в этом случае. Служительницы просили не распространяться об этом священном праве теккей, так как сразу же найдутся желающие подкинуть ребёночка господам кволли, и ушли, лишь повелев назвать девочку Гвейтарин и отпустить её в срок. Вейтэ обещала и слова не нарушила.

Однако у девочки было детство. Хорошее, согретое тёплыми, старческим ладонями, привыкшими к тяжёлому труду. Она помнит сказки про волшебную рыбку, исполняющую желание, про красный цветочек, который оказался ценнее всего злата и серебра, а также рассказы о далёких странах, где обычные ковры переносят людов по воздуху и в лампах живут джины. Вейтэ всю жизнь проработала чистильщицей рыбы в порту. И историй и сказок наслушалась много. Рассказывать их свои детям не пришлось. Жрицы не дали согласия на брак с обычным людом-моряком. А за рыбаря, страшного, как все киты мужского пола, она не захотела. Так и старость подошла. Да, вот отрада появилась – златовласка. Стало, кому сказки рассказывать.

– Вейтэ, расскажи ещё! – не унималась маленькая Гвейтарин.

–Я тебе уже все сказки рассказала, которые знала, давай спи, – мерным, хрипловатым голосом отвечала Вэйтэ и улыбалась.

– Расскажи сказку далёких песков про Усуми и песчаную ведьму.

Вэйтэ вздыхала, и снова принималась за пряжу. Огонь потрескивал в старом камине, в доме было жарко и пахло морем. Девочка заворачивалась в одело и лежала не шелохнувшись, чтобы не пропустить ни одного слова.

За морем, где волны набегают на острые скалы, а корабельщиков встречает сухой, горячий ветер с суши, жила была девица, складная да разумная, отрада стариков-родителей. Жила она в небольшой деревне у самого синего моря. По утру за водой ходила, в полуденный зной берегла сон родителей, по вечеру бралась за рукоделие. Доброе сердце было у той девицы. Раз пошла она за водицей, да не к ближнему, а дальнему ручью, где вода свежее и слаще, вышла за стены города, поднялась по песчаному склону, пробралась через заросли тростника и видит. Чёрный дракон кружит над змеицей. Топчет лапами по песку, бьёт хвостом да зубами щёлкает. Пригляделась девица, а у змеицы – то кожа перламутром переливается, бирюзой да малахитом отсвечивает, жарким янтарём пылает. А у змеицы глаза-то совсем не змеины, а как у девы-красы – аметистовые, прозрачные. И слёзы на них блестят точно алмазики.

Пожалела тогда девица змейку, потому как крепка сердцем и душой добра была. Поставила она на песок кувшины, схватила палку и как налетела на дракона. Не ожидал тот такого, зашипел, напряг мощную спину, захлопал перепончатыми крыльями. Не испугалась девица, а пуще прежнего начала наступать на дракона. А тот, как пойди в рост и вширь, как становись мощнее и злее, что и не сдержать-то в руках палку. И всё равно не отступила девица. И нахохлился тогда дракон, глянул – змеице и след-то простыл. Сложил крылья и в дым превратился.

Вернулась девица к кувшинам, глядь, подползает к ней та змеица и голосом молвит людовым:

– Благодарю тебя, красавица, ты ведь не змеицу ведь спасла, а оставила в живых джинницу, не с драконом в схватку вступила а со злым джином. И за это я открою тебе тайну великую. Коли будет тебе угрожать опасность страшная от любого разумного существа, прежде всего, выведай имя его. А когда прознаешь имя заветное, громко скажи: «Тоур-эр-тэ масс-ар-баш, называешь имя, тоур-эр-тэ. Не будет надо мной власти твоей, называешь имя, тоур-эр-тэ масс-ар-баш». И не причинит тебе тот никакого вреда.

Поблагодарила девица змеицу, набрала воду и вернулась в свою деревню. А там плач стоит великий.

Напала на деревню ведьма песчаная. И требует дань ей отдать – девушку юную во служение старой мурене. А то спалит дотла все хаты. И плачут все причитают. Знамово, никто у ведьмы от полной луны до ясного месяца не продержался. Съедает всех за нерадение, и снова по деревням ходит.

– Япойду, – сказала тогда наша девица. И горько заплакали родители её, а она говорит – вернусь я скоро, и не потревожит нас больше ведьма.

И пошла девица сама в ведьмину пещеру, что далеко-далечи была ото всех деревень. И шла и шла, и вдруг глядит: цвет песка изменился – бурым стал, точно на него кровица пролилась. И нет конца красным дюнам. Вдруг спускается с неба летающий ковёр, машут кисточки его, а сам он волнами ходит. И восседает на нём ведьма сама. Знала девица, что никто на драконицувзирать не смел. Но девица наша была крепка сердцем и душой добра, поэтому глянула она на старую без страха, прямо в лицо. Ох, и страшна та была! Глазки маленькие, чёрные, нос огромный, зубы изо рта торчат. Сама худая и острая, как рыбья кость. Смело забралась девица на ковёр, потому что сказала себе: «Я узнаю имя твоё». И улетели они в логово ведьмино.

И стала работать девица в пещере. Смирной была, все наказы исполняла – подмести, убрать, по воду сходить. И прошёл месяц в той пещере, а ведьме-то не хотелось есть девушку. Больно хорошо со всем справлялась. И следующий месяц прошёл, а за ним и другой. И била её ведьма, и за власы таскала – ни слова жалобы не слышала, всё сносила девица.

Подумала ведьма, что так и будет теперече всё, да вот однажды полезла её раба за дальним кувшином, да весь шкаф с посудой и ведьмиными снадобьями опрокинула. И разлетелись бы все ведьмины силы, но втянула всё она носом. И решала тогда злая старуха сгубить девицу. Да и голодна шибко была к тому времени. Повелела натаскать со склонов скалы веток, да принести воды побольше.

И всё было готово.

Говорит тогда девица: «Ах, хозяюшка, только добро от тебя видела. Да уменьем скольким научена была. Как хоть звать-величать тебя, бабушка, чтоб с поклоном благодарность тебе воздать». Чудно было ведьме, что благодарить её хотят да кланяться. И польстилась она сим да ответила: «Нет имени у меня ныне, а до той поры, как драконом-джином было подаровано мне бессмертие, звалась я Маори. Теперь живо, кланяйся и полезай в котёл».

«Нет, – ответила девица. – Тоур-эр-тэ масс-ар-баш, Маори, тоур-эр-тэ. Не будет надо мной власти твоей, Маори, тоур-эр-тэ масс-ар-баш». Ойкнула старуха и так и села на пол. А девица продолжала: «И вот тебе моё слово, тоур-эр-тэ масс-ар-баш, Маори, тоур-эр-тэ, не сможешь ты колдовать и зло причинять и лишь тогда ты выйдешь из этой пещеры, когда откажешься ты от своего бессмертия, Маори, тоур-эр-тэ масс-ар-баш».

И взвыла страшно старуха, и вскочила с пола, расставила свои руки-крюки и как взлетела, да как понеслась к девице, а та выпрыгнула из пещеры и повалилась на песок. Смотрит, ведьма бьётся о воздух, как об стену, а вылететь не может.

Встала девица с песка, отряхнулась и побрела себе обратно в деревню. А старуха так и осталась в заточении до скончания веку, так как не было у неё духу отречься от бессмертия своегошнего. Мудрая же девица домой вернулась, к родителям.

Вэйтэ заканчивала говорить, когда Гвейтарин уже почти засыпала. В камине ещё долго потрескивал огонь, сладостно томила его теплота.

«И почему, та девица спасала именно змею, – думала девочка, погружаясь в дрёму. – Змеи они опасные, ядовитые. Та джинница должна была быть кем-то прекрасным. Например, той белой птицей, которая иногда прилетает на тихое озеро. Белые, как пена, крылья, тонкая шея… Определённо, ею. А с ведьмой я бы сразилась, ведь я тоже крепка сердцем…»

Но мысли и образы расплывались, и Гвейтарин погружалось в сон. Так проходило её детство. Она редко играла в городе с другими теккеями, предпочитая общество старой и мудрой Вэйтэ всем детским проказам и развлечениям. Миновали девочку и прельщения яркими нарядами и косметикой. Вэйтэ говорила, что естественная красота всегда себя проявит, лишь бы личико было умыто и тело чисто и свежо.

А когда на позвоночнике девочки стал появляться первый пушок, Вэйтэ стала по вечерам подолгу расчёсывать её длинные, вьющиеся огненные кудри и приговаривать. «Ты, моя девочка, из рода теккей. Тебе выпала счастливая доля родиться пернатой пташкой. И вскоре ты должна будешь выпорхнуть из гнезда и навсегда забыть ко мне дорогу. Ты рождена, чтобы быть счастливой. А что такое счастье? Счастье – это быть свободной от проблем, забот и желаний. Счастье – это поступать, как вздумается. Петь и танцевать – это тоже счастье. Так пой же и пляши, веселись и ни о чём не думай. Только знай, ты будешь привлекать очень многих людов. Но ты не спеши. А раз полюбишь, то иди на всё ради него…»

Однажды Гвейтарин не удержалась и спросила: «А почему ты не пошла на всё ради того, кого любила?». Вэйтэ знала, что девочке уже рассказали её, синего чулка, историю и со вздохом ответила: «Я боялась. Боялась кары богов, проклятья моего народа, боялась, что он разлюбит, что на чужбине меня не примут – всего. Я была молода тогда. А теперь – и жизнь прошла. Ты, Гвейтарин, ничего не должна бояться…»

И даже тогда, лёжа на корабельных досках, она не боялась. Ей казалось, она лежит на койке в стареньком доме Вэйтэ, где жарко и пахнет морем, а старушка, у которой она ни разу не бывала с того дня, как ушла навсегда, тихо дремлет за своей пряжей.

3

– Сколько! – вспылил солтос. – Да я замучаюсь отчёты писать и за половину требуемой вами суммы. Можно подумать, на дракона идёте, а не на степицу! Я не дам и пятидесяти нордиев за такое плёвое дело. И спору тут нет никакого. Сколько я указал в сообщении, которое послал со светом?

Господин Тойевен, старший управляющий гарнизоном пограничного города Леторида, конечно, немного лукавил. Он прекрасно помнил, какую цену назначил. Но в этот чих Золара для Гвей это было не так, чтобы очень важно.

– Восемьдесят нордиев, – прямо ответила из рода теккей, глядя в глаза, не смущаясь. Она назвала верную сумму, не пытаясь дёшево стоговаться.

– Вот и получишь восемьдесят, как отработаешь, – вставил красивый молодой людин, стоящий рядом с Тойевеном. Он принёс какие-то бумаги, видимо за подписью. Увидев ловчую, неприятно зацыкал. Ниральд тут же сделал шаг, но рыжая остановила его, едва заметным жестом ладони. Она не смутилась, не покраснела, не сверкнула глазами, не улыбнулась. Она восприняла парня, как пустое место. Теперь он тщетно пытался привлечь её внимание. Рыжая не слышала и не видела его.

– Прошу, Дари, я сам, не беспокойся, – как-то виновато произнёс старший военной управы Леторида.

Молодой людин ещё раз вожделенно цыкнул и ушёл.

– Мой будущий зять и следующий старший Леторида, – отрекомендовал солтос, и несколько виновато добавил. – Дочка, Гайдерин, влюбилась без памяти… Не оставлять же без куска хлеба. Пока мне помогает… Так на чём мы остановились?

– Вы предложили сумму, которая гораздо меньше, чем стоит эта работа.

– Да, да, да, – затараторил некогда полноватый, а теперь осунувшийся, невзрачный людин с мешками под глазами и бородавкой на носу. Он то прикрывал глаза ладонью, то как-то быстро, украдкой взглядывал на девушку, и снова закрывался ладонью. – Кажется, припоминаю. Восемьдесят нордиев. Это я указал в порыве щедрости. Но, дорогая, поверь, не стоит эта… эта тварь… таких деньжищ. И вообще, ты, милочка, лучше дай мужику своему сказать, а сама…

– Я говорю от имени нас обоих, – жёстко оборвала Гвей. – И разговор не окончен. Скажи, господин, сколько сейчас стоит нанять служивого? Обучить его, поставить на довольствие, одеть, обуть, вооружить? Выкупить пару раз из долговой ямы, отплатиться за него отцу несостоявшейся невесты или загладить вину перед хозяином местной корчмы за погром?

Солтос молчал, но в глубине его глаз блестело чёрное пламя.

– Так скажи, господин, скольких твоих людинов уже забрала степица? Скольких ты послал на верную смерть, прежде, чем решил расщедриться на вшивых восемьдесят нордииев? Ответь, хочу знать, во сколько ты ценишь их жизнь!

У рыжей ведьмы блестели глаза, как угольки, вытасканные из пекла. Она замолчала, но Тойевен всё ещё слышал её голос в ушах. И, что страшнее, видел искривлённые остывшие лица…

Их несли на грязных простынях, мужики да лавочники, а бабы выбегали за ворота и долго протяжно выли, словно собаки. И тогда ещё к своему стыду он подумал, сколько будет писанины!.. Да, он тогда ещё не догадался… И никак не мог и представить, что не сможет заполнить бумаги, так как руки будут дрожать.

Тогда, благо из местных, кто пошёл за раненными солдатами, никто не пропал. Уважаемая эльфийка-маг, прибывшая в Леторид только для перехода через портал, согласилась сопровождать процессию, отпугивать степицу. Но вот слишком спешила, чтобы остаться и помочь с охотой…

И вдруг кто-то закричал: «Лекаря! Этот ещё…»

– Кто-то вернулся? – от бархатистого голоса солтос вздрогнул. На миг ему показалось, что слова звучат в его голове. Но достаточно было мимолётного взгляда из-под ладони на рыжую бестию, чтобы понять, ему не кажется, это не наваждение и не сон. – Значит, кто-то её, еле ковыляющую, босую, растрёпанную, худую и шуршащую синим подолом исподней юбки, видел. Ты, господин, нашёл в себе мужество посмотреть в те безумные глаза?

Господина Тойевена прошиб озноб. Голову повело, и комната покачнулась. Спрятал глаза за ладонью, зачем-то мельком взглянул на подоконник, и тут же закрылся рукой. Холодная рука лежала на горячем влажном лбе. К в момент онемевшим пальцам медленно возвращалась чувствительность, а к голове – мысли.

Сколько лет он на этом месте, а такой настырной чародейки не видывал. И что ж её, заразу, так жадность рвёт.

Зашёл за бюро, упал на кресло, уложенное старыми подушками, закрыл глаза и беззвучно зашевелил губами.

Ему было решительно всё равно, что там подумают про него эти ловчие. Тем более, он и так чувствовал себя, как на ладони, больно ловко ведьма эта читала мысли… Любой госпоже эльфийке-магу подстать… Но что же теперь делать? Говорит-то верно, как по написанному….

В комнате было по-прежнему тихо. Ниральд терпеливо ждал, не сходя с места. За всё время у солтоса он не проронил ни слова. Но ни одна вскользь сказанная фраза, ни один жест, ни один взгляд от него не укрылись. И в отличие от старшего служивого заставы, ловчий не имел никаких оснований закрыть лицо ладонью и отводить взгляд от подоконника.

Ничего особенного Ниральд Верес поначалу не увидел. За мутным оконным стеклом была плотная белая пелена, а на подоконнике стоял букет-кукла из июньских купавок, так и не пущенный по реке в праздник Торжества света. К сухим стебелькам (к обеим «запястьям») по-прежнему были привязаны ленточки, которые, повинуясь течению воды, должны были распуститься в реке и унести прочь все печали и невзгоды.

Ниральд окинул взглядом всю тёмненькую, пыльную комнатку, заставленную стеллажами с приказами и поручениями, остановился на трёх не закрывающихся от скомканных свитков сундуках и вернулся к столь же нелепому и маленькому, как его хозяин, бюро. На стенах, вместе с почерневшими от копоти подсвечниками с огарками свечей, висели какие-то старые полотно, почерневшие от времени. На одном из них был бравый вояка на коне на фоне битвы, по-видимому, далёкий предок нынешнего держателя порядка. А потом взгляд сам собой снова вернулся к цветам. В унылой комнате, полной бесполезной берестой, они были единственным признаком каких-то чувств, каких-то настоящих эмоций.

И ловца вдруг пронзила мысль – он понял, кому принадлежал этот букет.

Рыжая спутница до сего момента, словно не замечавшего его присутствия за своей спиной, вдруг повернулась к нему. Быстро взглянула и тут же, проследив за взглядом, заметила букет, набрала в лёгкие воздух, хотела что-то сказать...

Но хлопок от резкого толчка дубовой двери оборвал её. Дверь же нехотя отворилась, и вошли двое.

И прежде, чем доведённый до отчаяния Тойевен, пошевелился в кресле, по комнате разнёсся звучный мужской голос: «Кто здесь даёт 80 нордиев за зимнюю полуденницу?»

Солтос, словно только и ждавший этой фразы, живо распахнул глаза, подлетел и в момент выпорхнул из-за бюро.

Его спасители стояли прямо перед ним. Эльфы. Чистокровные. Великие Ветра! Наконец, явились те, на кого он уповал. Настоящие, истинные охотники на тёмных существ. У них на такие дела просто инстинкт: вся мудрость поколений, все знания в нужный момент оживают в гендерной памяти. Поэтому эльфы столь чисты, благородны, справедливы, именно поэтому они и только они – властители всех Северных земель. А эти явно лесные, пришли из достославной, богатой Тсери. Специально по свету пришли! И за что ему, бедному Тойевену, такую радость ниспослали Ветра?! Верно, выстрадал-таки, вымучил…

Минуя уже переставших для него существовать ловчих, Тойевен устремился прямо навстречу юноше и девушке, как мотылёк устремляется к пламени.

Те ответили одинаково светлыми улыбками. О, как великодушны господа эльфы. И как очаровательны! Охотник – юн и статен, одет в новую, почти не ношенную одежду, на поясе сверкает лёгкий меч с изящной гардой и мощным оголовком. В сапогах серебриться кинжал, а под курткой, смело распахнутой в вороте, видна эльфийская кольчуга. Она – в сине-белом лёгком платье, белоснежный подол едва касается грязного пола. На ножках, видно, туфельки из кожи дракона да обязательно на каблучке. Декольте открыто, словно в летнюю пору гуляет, волосы распущены и убраны за остренькие ушки.

– Милсдарь, сударыня, – расплылся в улыбке солтос. – Весь Леторид ждал именно вас! Значит, вы возьмётесь за степицу? Замечательно! Да, да, да! Замечательно! Эй, Митай!

Дверь открылась, и мальчишка с пустым, безразличным ко всему взглядом заглянул в комнату.

– Митай, зови-ка поскорее Гайто-писчего да этого старого скрягу Эйтея, казначея. Не будем заставлять дорогих господ ждать. В два счёта бумагу нужную составим.

– Половину сейчас, – без всякой жажды, как-то буднично, вставил эльф.

– Конечно, и пусть 40 нордиев захватит! Да, живей!

Дверь захлопнулась, и на лестнице громко, и протяжно разнеслось: «Дядя Митай! Тятя зовёт! С деньгами…»

Солтос как-то виновато улыбнулся. Эльфы ответили улыбками. «Не торгуются. Не расспрашивают. Ждут пояснений. А как же иначе? Старый я дурак! Конечно же, вежливый эльф не станет… Господа чай не всякая там шушера…» – быстро промотал в голове Тойевен и удержался, чтобы не дать себя по лбу.

– Милсдарь, сударыня, позвольте ввести вас в курс дела, – деловито начал служивый. – С вешней осени повадилась блуждать околясь Леторида степица. Злющая, на путников нападает, рвёт в клочья, те охнуть не успевают, не то чтобы ноги унести.

Солтос выдохнул, потёр ладонью лоб, прикрывая глаза. Перед глазами так и стояли окровавленные простыни.

– Сладу, в общем, с нею нету. Изведите погань, – заключил начальник боевых отрядов. А потом осторожно добавил. – Да лоскут с подола принесите в знак сделанной работы.

Никакой реакции. Эльфы всё ещё мило улыбались и переминались с ноги на ногу, видно от нетерпения встретиться с врагом треклятым.

– Ну, дело-то плёвое, – расправил плечи и оживился солтос. – Деньги все до нордия отсчитаем. Да ещё подарочком ценным наградим… Не обидим. Справится лучше намедни же. Ну, в крайнем случае, дня три дать могу. Всё ли, господа, устраивает? Треба ли подмога какая? Может, госпожа, сани велеть подать? А то Вы в Ваших-то туфельках да по снегу…

– О, нет, не извольте волноваться, дорогой друг, – нараспев проговорила красавица. – Смотрите! Апри!

Она как чихнула. Солтос на то уже хотел пожелать ей доброго здоровьице, как вдруг девушка взмыла в воздух и воспарила, как на облаке, в двух локтях от пола.

– Вуа-ля! – воскликнула эльфийка, сама радуясь своему волшебству.

Господин Тойевен захлопал в ладоши и поджал губы, сдерживая дрожание подбородка, от искреннего умиления. «Наконец! Наконец этот кошмар закончится. Для всех», – сидело в голове.

– Ты задаёшь не те вопросы, господин, – низко и чётко зазвучал бархатный женский голос.

Рыжая бестия, которая было застыла и так и стояла всё это время не поворачиваясь, теперь повернулась лицом к стоящим в дверях и вонзила в охотников немилосердный взгляд. Её острые зрачки, плавающие в океане серо-голубых глаз, крепко схватили сразу обоих эльфов.

– Спроси, господин, есть ли у уважаемых кандидатов опыт в столь серьёзном деле, как охота на степицу?

Ниральд видел, как изменились лица всех троих, как пропали с них восторг, приторное умиление и гордость. Как потерянность и непонимание легли серой тенью и тяжёлым предчувствием, как бывает с теми, кто приходит в себя после тяжёлого похмелья.

– А Вы, простите, кем будете? – наконец, нашёлся юноша и сделал шаг к рыжей.

Ниральд перенёс вес на опорную ногу, но ловчая мягко протянула эльфу открытую ладонь, подала незаметный знак ловчему: всё в порядке, – и сделала шаг навстречу.

– Гвей из рода теккей, ворожея. Со мной Ниральд Верес. Мы ловчие.

– А, – вяло протянул юноша, без интереса пожимая протянутую руку, и уже собирался отнять ладонь, но ловчая удержала его руку в своей. О, Ниральд, знал это мягкое, но настойчивое рукопожатие. От его рыжей просто так не отмахнуться…

– Ну, так, как, господин, прости, не расслышала твоего имени, у тебя есть опыт охоты на степицу?

– Амустьен младший, из самой Церны. До воцарения истинного правителя Тэлана был кандидатом в рыцари света. Полностью прошёл подготовку вплоть до выпускного экзамена, который не имел чести держать по объективным причинам. Это моя сестрица Линти, магические способности к ней передались от прародительницы и, по утверждениям именитых магов, раскрылись своевременно и в полной мере. Мы потомственные воины, не ведаем страха, не знаем упрёка…

– Прошу прощения, так что со степицей? – не отставала ловчая, по-прежнему не сводя глаз и не ослабляя хватки.

– Мы охотимся уже около двух лет. Минувшим летом в полях участвовали в поимке и истреблении полуденницы. Раз летнюю одолели, так уж зимнюю…

– Да, плёвое дело, – вдруг неожиданно для себя выпалил солтос, и тут же, как язык проглотил. Кровавые простыни, словно упали на глаза.

Гвей выдержала паузу. Она молчала долго, напряжённо, хитровато глядя на юношу. Так смотрит учитель на незадачливого ученика, который умудрился напортачить с решением элементарной задачи. Потомственный воин Амустьен младший заметно негодовал и даже нервничал, но уважение к даме, а, может быть, страх, которого он не ведает, мешали освободиться от настойчивого пожатия.

«Дети!» – с ужасом подумал Ниральд. Нет, физически они конечно, сформировались, и достигли того возраста, когда у эльфов замедляется процесс старения. Так они теперь будут выглядеть ещё лет восемьдесят. А вот ума у них пока, как у обычных подростков, то есть немного. Видать, не даёт покоя подвиг так называемых «юных», племянников короля, освободивших из подземелий Нижнеозёрья целый народ ледяных эльфов. И после того героического поступка, семь лет назад, в один день, вдруг вернулись эльфы и объявили эти земли своими.

…А ведь, если бы не рыжая, Ниральд бы просто молча ушёл, уступив работу. Куда с эльфами тягаться – всякий знает, они и ловчее, и тише в лесу, да и тому же – половина теперь маги, куда ни глянь – высшая раса.

– Так каков же твой план, господин? А? Неужели, взяли с собой запрещённые контуриальные цепи?

Юноша отвёл взгляд и густо покраснел до самых острых кончиков ушей, а его сестра испуганно захлопала ресницами.

– Благодарю за сведения, – ровно произнесла Гвей, наконец отпуская изящную руку с длинными красивыми пальцами.

И в этот момент дверь открылась, и на пороге возникли писчий и казначей. Они вынырнули, словно из открытого сундука, как в сказке про двух братьев, одинаковых с лица. Но в отличие от бравых лоботрясов, вид у них был пыльный и унылый. Они появились и больше не подавали признаков жизни. Один держал суму с обещанными 40 нордиями, другой перо и уже составленный свиток. Солтос молчал, надув щёки, эльфы стояли пристыженные, с поникшими головами. Все чего-то ждали.

Тишину нарушила Гвей. Ловчая задорно хмыкнула, легко повернулась и отошла к окну. Даже отвернулась, дабы не смущать высоких господ.

Амустьен младший помялся на месте, потом на вдохе втянул голову в плечи, резко выдохнул и решительно подошёл к писчему, буквально выдернул перо из его рук.

– Прежде, чем ты господин, из-за стыда и упрямства подпишешь себе и сестре смертный приговор, позволь тебе кое-что сказать, – вновь бархатно проговорила рыжая ловчая. – Ваши цепи на степицу не подействуют. Почему? Они на то и контуриальные, что пойманное в них существо должно обладать контурами. Определёнными физическими свойствами материи. А степица по сути – призрак. Когда она неожиданно испариться из поля ваших цепей, ты, господин, умрёшь первым. И не могу сказать, что это будет мгновенно. А твоя сестра, если хорошо владеет магией короткого перемещения, может быть, и выживет. Вот только декольте никогда больше не оденет.

Гвей повернулась к ним лицом.

– Степица наносит быстрые секущие удары вдоль груди, чуть ниже шеи. И в атаке передвигается гораздо быстрее, чем видит глаз. Даже эльфийский. Фактически со скоростью мысли, – она внимательно посмотрела на бледную, как заболевшую лихорадкой, эльфийку. – Но ты, милая, не успеешь уйти.

И вновь отворачиваясь к окну, небрежно обронила:

– Надеюсь, успели обнять родителей перед уходом. Напоследок…

…Когда господа эльфы удалились, рыжая ведьма вплотную подошла к обмякшему Тойевену, склонила голову и прошептала у самого уха:

– Двести пятьдесят золотых церниев. Такова цена за то, чтобы твоя дочь, которую ты сейчас бесчестишь последними словами, наконец-то обрела покой. Такова цена за то, чтобы тебя самого, скаредного, пустоголового болвана, не привязали бы к огненному колесу за погубление людинов многих и высших эльфов. Сто сейчас. Сто пятьдесят после. Иначе – мы уходим.

4

А потом открыли люк, и в трюм вместе с ярким, ослепительным светом, спрыгнули грязные, грубые, скверно пахнущие люды. Многие женщины, которых в трюме оказалось не мало, принялись плакать и причитать, некоторые даже кричали и прижимались к стенам. Но поставили лестницу, и всех хватали и выталкивали наверх.

Гвейтарин потерялась в суете. Голова кружилась, всё мелькало перед глазами. Она пыталась отыскать глазами подруг, но встречала только искорёженные страданием лица, взоры, отравленные испугом и отчаянием. А потом её взгляд всё упал на Литавру, и резко потянуло внизу живота. Через всё лицо подруги разверзся рубец, глубокий, как рытвина, жгучий, как перец. А в глазах…

Из рода теккей зажмурилась, надеясь, что кошмар, страшное наваждение уйдёт само собой и не вернётся.

На палубе было горячо и влажно. Солёный ветер обжигал кожу, нещадно слепило солнце.

Девушка закрыла глаза и удивилась радостным оранжевым бликам неслепящего света. Даже улыбнулась. Просто, сама себе. Плавное покачивание, мерное движение судна по волнам, восторг от вдыхания свежего воздуха, пение волн и запах моря.

Жизнь всё же прекрасна. Её, из рода теккей, жизнь. Как и обещала мудрая Вейтэ.

Гвейтарин не слышала, не слушала, ни грязных присвистываний матросни, ни грома команд, ни плача женщин. Всё это не вписывалось в её мгновение счастья, в её мироощущение, а, значит, и не существовало. Только солнце, море, порыв.

И вдруг, как это порой бывало, в ушах зазвучала музыка. Девушка не могла знать, что у некоторых представителей северных народов, в частности у эльфов, это звучание зовётся музыкой Ветров и считается необходимым элементом медитации. А для теккеи это был просто подаренный ритм, полёт, самозабвение и самотворение. И она не могла противиться властному и сладкому звучанию.

Пальцы сами стали выстукивать ритм по несуществующему остову бубна, к тяжёлым ногам вновь прилила энергия, сделавшая их снова лёгкими. Пятки пружинили и горели. Всему телу было так горячо, что казалось, оно вот-вот превратиться в пламень.

И Гвейтарин зажглась и – оторвалась от земли.

Во всяком случае, ей так казалось.

Руки сами взмыли в воздух, ладонь стучала по фантомному бубну, и в ушах разносился весёлый звон бубенцов. Талия выгибалась, точно весенний прутик, и возвращалась в исходное положение, как отпущенная струна.

Да, теккеи казалось, что всё тело: от кончиков пальцев до самых нежных пёрышек на позвоночнике – горит и звенит. Пальчики на ножках летели над поверхностью, касались её редко, осторожно, вскользь, а потом снова взмывали. И с каждым пируэтом мир расцветал всё ярче. И, наконец, перед глазами разверзлась иная реальность – воспоминания. Тихий тёплый вечер, кипарисовая аллея, за которой шелестит крекодьерская роща, а дальше – парк. На мраморных скамейках сидят парочки, кое-где ещё бегают детишки. Знатные дамы и сеньоры из высшего сословия уже изволили разойтись по особнякам, и это время – для молодых и не обременённых высоким положением. В этот час начинает пахнуть жасмин, и жизнь наполняется сладкой истомой и свежестью вечернего бриза. И сердечко в груди начинает звучать, как бубенчик.

…Резкая, холодная боль обожгла щёку. Гвейтарин осела на палубу, застыла, онемев от изумления, распахнула глаза, даже не до конца понимая, где находится. Но реальность скоро приняла очертания

Перед ней стоял мощный, загорелый до черноты, мужчина, на жестоком, худом лице которого не отображалось никаких эмоций. Он глядел беспристрастно, с высока, видимо ждал какую-то реакцию, которая должна была быть и которой не было, а потом ударил снова, больнее и резче.

Гвейтарин даже не зажмурилась. До этого мгновения её никогда никто не бил по лицу, никогда прежде она не испытывала этого истеричного, разрывающего чувства унижения, страха, беспомощности и боли. И это чувство настигло со звонким шлепком.

Ноги подкосились сами, нежные ладони разодрались о палубу, в глазах разлетелись искры. Как и разлетелся весь прежний мир. Теперь не было больше ни запаха жасмина, ни тёплого вечера, ни мраморных скамеечек. Перед глазами была Литавра, стоящая на коленях. Она видит только её затылок и подрагивающие плечи. А тот, кого Гвейтарин почитала красивейшим из мужчин, и даже полагала, что именно он достоин её любви, так же беспристрастно размотал плётки и ударил. Первый удар пришёлся по плечам и груди, но госпожа высокая кволли, приказала своему служивому ударить снова…

На сей раз Литавра вскрикнула и зарыдала…

Гвейтарин приложила ладонь к горящей щеке, ей казалось, она нащупает уродливый шрам. Но пальцы только обжигались о гладкую, бархатистую кожу.

– Смотри как! Цену себе набить пыталась, да набили ей то, что надо!..

– Это пока ещё не набили…

Шепот мужчин на палубе, присвисты были похожи на жужжание мух. И Гвейтарин стала их слышать. Даже разбирать слова. Говорили на всеобщем портовом жаргоне, который был ей известен с детства.

– Прошу, не бейте, её, повелитель, – на крекодьерском наречии заговорила Давина, вторая подруга Гвейтарин. Её голос дрожал. Она говорила с опаской, рискуя навлечь на себя беду. Как и тогда, когда упала на колени перед кволли, прося милости для Литавры. – Она у нас самая счастливая, потому что глупенькая совсем. Её в детстве солнышко крепко поцеловало, умом девица не вышла, но в остальном она ладная, послушная. Обнимешь, приласкаешь, век предана будет.

Но сама Гвейтарин в тот момент отчётливо осознавала, что все эти слова уже не про неё. Её душа теперь была потеряна. Она отлетела от тела с беспечной улыбкой светлой грусти и спряталась где-то в далёкой кипарисовой аллее, где ночью томно пахнет жасмином и влюблённые парочки сидят на мраморных скамейках. А на корабле, держащим курс на неведомые земли, осталось лишь бедное тело. В этом Гвейтарин была абсолютно уверена.

5

Рыжая вернулась лишь глубокой ночью и почти неслышно прошмыгнула в свою комнату, точнее – в правое крыло роскошных хоромов, которые они, по мягкому настоянию ловчей сняли в центре города. Одни шикарные кровати под балдахином, наверное, стоили всего их невероятного оклада. Но рыжая не спешила насладить сном на в меру мягком, в меру упругом ложе, которое дарило телу приятную негу и чувство невесомости. Вместо этого она зажгла свечи и принялась за работу. Её движения были быстры и аккуратны, но до слуха Ниральда всё равно доносился слабый перезвон колбочек из толстого стекла, монотонное бурление какой-то жидкости и лёгкое шипение.

У неё явно что-то удачно получалось, потому, как через какое-то время рыжая начала напевать какую-то простенькую мелодию.

Ото всех этих приготовлений ловцу стало спокойно на душе. До этого его не оставляло чувство некоторого беспокойства после признания его напарницы, что та не владеет магией, способной сдержать призрак. Но сейчас то ли от долгих, вдумчивых приготовлений, то ли от этой милой мелодии, пришла уверенность в успехе всего предприятия. И Ниральд погрузился в приятную, сладкую дрёму. Но полностью провалился в сон ловец лишь ближе к рассвету, когда ловчая затушила свечи…

Но как только ночь сменилась морозными, туманными сумерками, ловцы пешими покинули Леторид.

Рыжая обзавелась теплой, удобной одеждой, которую часто носили воительницы или практикующие боевые магички: короткий, приталенный полушубок из нежной, дубленной кожи, чёрные шерстяные колготы, поверх которых сидели короткие кожаные штаны, плотные вязанные носки, добротная обувь, перчатки и даже меховая шапка. В этом виде, с волосами, убранными под головной убор, на коротких охотничьих лыжах, это рыжая была бы похожа на простую хорошенькую людиночку, если бы ни глубокий взгляд и гордо расправленные плечи.

По центральной дороге, ведущей в город, они, словно прохаживаясь, дошли до леса.

Здесь, у кромки дремучего царства было холодно и промозгло. Ветер, что востёр и резок, срывал наст с омертвевшего под ледяным покровом, поля и бросал в лицо.

Гвей остановилась, поёжилась, быстро взглянула на бескрайне поле.

– Господин, тебе доводилось находить останки степицы в лесах?

– Нет.

– Но наша охотиться на лесной дороге. Хотя здесь более удачное место для нападения. Пограничная зона, отсутствие элементалий, простор для мгновенного исчезновения и появления. Как думаешь, господин, что велит ей искать жертв на лесной дороге?

– Или кто. Отец? – как сам себе произнёс ловец.

– Да, я тоже об этом думаю. Духи болезненно реагируют на плохое упоминание о себе. Говорят же, о почивших либо хорошо, либо никак. А тем более, родной человек… – так же, рассуждая вслух, проговорила Гвей. И неохотно добавила. – Возможно.

Они вошли в лес и мягко заскользили по основной дороге. Взяли хороший темп. Рыжая шла впереди, уверенно стояла на лыжах, двигалась спокойно, без опаски, не тратила время впустую, не теряла скорости хода. Даже прибавляла шаг.

Вскоре они оказались у того поворота, где сутки назад появился злой дух. Но и теперь ловчая не замедлила движения.

Ниральд поймал себя на мысли, что рыжая идёт уж слишком быстро и уверено, словно степица обязательно (и заранее!) известит еёсвоём появлении. Впрочем, кто знает эту рыжую? А вдруг…

И тут Гвей встала, как врытая в землю. Даже инерция не занесла её ни на полшага. Быстро достала из какого-то мешочка горсть золотисто-рыжего песка и развеяла над ними. Ниральд был уже знаком с данной процедурой и лишних вопросов не задавал. Они стояли молча, недвижимо в зримой тиши зимнего леса.

На сей раз призрак в себя никак не проявил, не материализовался, но ловец почувствовал угрозу: волоски на руках встали дыбом, а горло свело от желания нарушить молчание.

– Она отступила, думаю, ненадолго, – наконец произнесла девушка, всё ещё не двигаясь с места. – Господин, ты понимаешь, что как только мы начнём охоту, никакие чары нас не защитят?

– Да.

– Хорошо, тогда действуем по плану. Как я и обещала, я смогу замедлить призрак настолько, что он не сможет приблизиться незамеченным и возникнуть прямо перед тобой или передо мной. А в остальном – твоя работа. И, да, господин, если она вдруг доберётся до меня, ты не успеешь… Развей над собой эту пыль и замри до полудня. Вернись в Леторид и верни солтосу то, что осталось от задатка.

Ниральд сдержал усмешку. ЧуднО, что магичка о ловце заботится. Опять разговор выйдет на деньги, как пить дать!

Но ловчая передала ему мешочек с порошком, помолчала, а потом перевела тему разговора:

– Как только мы сделаем хоть шаг, будем уязвимы.

– Начинай, когда будешь готова, – произнёс ловчий, выбрасывая из головы все лишние мысли.

Гвей расправила плечи, достала из-за пояса и поднесла к губам старинную ольтру, краальскую свирель для заклинания духов, и сделала шаг вперёд.

Опушку огласили переливы колыбельной, которую рыжая напевала прошедшей ночью. И тут же разнёсся протяжный, хриплый, обжигающий холодом и ужасом вой.

И пришла степица.

Иначе, чем в первый раз. Он мерцала, как и положено призраку при атаке, и, выставив лезвия-пальцы, вспышками летела к ловчей. Ниральд ударил её со спины, быстро и решительно, и, не дав опомниться и рассеяться, тут же рассёк пополам. Меч ощущал небольшое сопротивление, значит, был хорошо подготовлен. Не зря ловец для пущей эффективности нанёс на него серебряную пыль и эльфийские оберегающие руны четырёх стихий.

Дух-морок исчез тут же, но снова появился, опять с воем, и опять атаковал. Но охотник знал, что призрак в первую очередь, постарается избавиться от источника мучений, поэтому, разумеется, был рядом… А рыжая даже не дёрнулась, не сбилась с мелодики, а стояла ровно и прямо, словно ей и впрямь ничего не угрожало.

Степица всё шла на ловчую, но короткие лыжи её защитника были умело натерты специальной мазью из жира, воска и специальных масел. Манёвренность была хорошей.

С каждым своим появлением степица становилась всё яростней, злей и быстрей. В какой-то момент подумалось даже, что рыжая ошиблась, что эта свистулька только раззадоривает зимнюю мору.

Вдруг степица высоко и протяжно захрипела, срываясь на свист, закрутилась и исчезла. В следующую секунду она появилась уже на пригорке… Отступала.

Гвей мотнула головой и, не переставая выдувать мелодию, ловко вскарабкалась по снежному склону, чуть перевела дух и устремилась за мерцающей.

Ловец последовал за ней. Ниральд, пожалуй, мог бы ещё несколько раз настичь призрак, ослабить его ударами, но дух-морок мог вернуться и напасть на беззащитную ворожею, и охотник оставался подле неё. Впрочем, они и без того двигались быстро и уверено. Эта рыжая, словно околдовала какую-то птицу и смотрела на мир с высоты полёта. Степица вскоре пропала из виду, а ловчая ни на шаг не замедлилась. Так и бежала по мягкому рассыпчатому снегу, продолжая напевать свою мелодию.

И снова лес огласился воем, и снова материализовался призрак. Только на сей раз зимняя мора бежала, и вот, что было диковинно, бежала, как людинская девица, всё прижимая одну руку к животу, а другой старалась подобрать подол юбки. И руки… Руки-то походили на людинские, никаких клинков вместо пальцев. Потом она остановилась, опёрлась о дерево, словно старалась отдышаться, и снова пустилась бежать.

Наконец, лес стал редеть, и зимнее, мягкое солнышко пробивало свой свет в чащобу. А потом вдалеке показалось поле, искрящееся и отливающее золотом, точно начищенное блюдо.

Теперь было очевидно, что степица вконец ослабла. Она расплывалась тёмным дымом и снова с трудом собиралась в форму. Ниральд часто видел такое, так мечется и рвётся дух в ловушке элементалий. А также такое явление свидетельствует о том, что где-то недалеко лежит оставленная плоть…

За склоном начиналось поле. Гвей мягко спустилась и остановилась. Краем глаза она увидела старый дуб на пригорке с оголёнными корнями и огромным дуплом почти у самой земли. Мысль блеснула мгновенно. Ловец проследил взгляд ворожеи и тоже всё понял.

По лесу снова разнёсся жуткий вой. И вдруг всё затихло. Стало тихо, как после схода лавины. Гвей перестала играть.

– У нас есть немного времени, господин, пока она не вернулась. Надо достать тело, посыпать солью и опалить кости, – спокойно сказала девушка и добавила, уже тише, как бы самой себе. – Надеюсь, ты оставила всё земное…

Ниральд принялся за дело. Эту часть работы он просто ненавидел. Он надеялся, что зимний холод сковал естественный процесс разложения. И его надежды частично оправдались…

Тело было в дупле. Ловец бережно вытащил его и уложил, как спящую, на расчищенный снег. Рыжая быстро оторвала большой лоскут от подола и посыпала тело горючей солью.

…Движение охотник даже не увидел, почуял. Он понял, что степица подошла к ним и проявилась рядом с рыжей на расстоянии удара, что он не успеет даже предупредить об опасности, не то, чтобы…

Рыжая поймала его мысль, и мгновенно обернулась.

Предсмертного крика не последовало.

Ниральд поднял глаза. Ворожея стояла так же прямо и гордо, как и обычно, и смотрела в лицо зловещему призраку. А степица перед ней вся сжалась, почти размылась. Пальцы-лезвия бессильно свисали почти до самого снега на неестественно длинных руках. Рыжая сжимала в руке тряпичную куклу, показывая её зимней море.

Не задаваясь особенно вопросом, как кусок тряпки остановил убийцу, ловец уже готов был запалить огниво, но ворожея вдруг остановила его.

– Не спеши, господин, сначала сними с её шеи кольцо.

И действительно, скрытое воротом рубахи, на цепочке было колечко. Предвенчальное. Холодок пробежал по спине охотника. Он уже видел такое. Недавно.

Взглянул на степицу. У той на щеках блестели фантомные слёзы.

– Господин, сними, наконец, с несчастной, этот ошейник. И поджигай. Теперь она готова.

…Обычно призраки сгорают дико: сипят, вырываются из ловушек элементалий, хрипят, воют. Но теперече… Золотой огонёк пробежал по степице, не причиняя ей никаких страданий. Не испепеляя, а преображая. А потом она мягко засияла.

Перед ловчими теперь парил в воздухе светлый дух молодой девицы. Вся в свете и свежем воздухе она улыбалась и витала над всем бренным и уходящем. Лишь взгрустнула, когда коснулась куклы, которую всё ещё держала в руке ловчая, и снова заулыбалась.

Гвей улыбнулась в ответ, расправила плечи и глубоко, с удовольствием вздохнула. Получилось! Всё получилось.

– Ты теперь свободна. Иди с миром, – тепло проговорила из рода теккей. – Но прежде, чем навеки нас оставишь, прошу, расскажи мне, что тобою случилось…

6

В степиц превращаются не от бессильной злобы на судьбину, как в мавок, не от желания упиваться вечной праздностью, как в русалок, и даже не от смертной тоски, как в полуденниц или в полуночниц. Степицы – это те, которые чувствуют, что не завершили что-то в жизни. Важное. Например, не смогли выиграть битву за свою жизнь и теперь переживают этот момент снова и снова, но в виде призрака и, соответственно, с другим результатом. Но бывают случаи, когда степицей становятся из справедливого гнева и желания оградить близких от беды.

Эндина-свистопёлка была старшей дочерью солтоса Тойевена, но госпожой её никто никогда не называл, так она была дитя сделки, выкупа. Её мать в своё время оказала известную благосклонность молодому тогда солтосу за то, что тот уладил дело отца бедняжки, знатного пропойца, не в меру закутившего в одном заведении.

Связывать себя законными узами с простолюдинкой Тойевен не собирался, но женщину на сносях не оставил. Дал той 80 нордиев и велел забыть к себе дорогу.

Так, родилась девочка Эндина, которая была любима матерью, а позже, благодаря отрывшимся талантами и уважаема всеми леторидовцами, как травница и знахарка.

Слава её дошла и до отца, который из тщеславия не мог не подтвердить нескольким людинам, что это его старшая дочь. Конечно, Тойевен мог себя скомпрометировать такими подтверждениями, да вот говорили о девушке всё боле и более, а его детки, рождённые в законном браке, умом и талантами не блистали.

Помнит ли солтос, что Эндиной интересовался красивый молодой мужчина? А, может, он был пьян и не понял, что речь шла о Гайдерине, законной наследнице? Да-да, может быть… Уверил себя старший леторидовской военной управы и на том был спокоен.

А между тем тот молодой людин в самом деле расспрашивал об Эндини, в жизни которой всё было неплохо, но вот появился в городе тот, кто украл девичий покой. Красавиц-мужчина, который с первого же взгляда на неё, сладко причмокнул и, как тут же признался, влюбился. Какие только он слова ни говорил, какие только золотые горы ни обещал, и дрогнула девичье сердце. Она поверила. Одно только смущала юную Эндину, уж очень часто её суженый упоминал имя её отца, говорил, как хорошо стать им всем одной семьёй, намекал, что неплохо бы, если бы отцу повести к алтарю дочь…

Во всю готовилась купавица, все девицы уже сделали куклы да венки заплели. Эндине как раз минул «последний молочный зубок», так называют крайний год перед замужеством. Мать ждала многих сватов, уж очень хорошо заявила себя её дочь. И, по традициям Леторида, одному из них та была обязана ответить согласием. В народе поговарили, что Эндина обязательно сбежит из города в Купавицу, в День Торжества света, так как здесь нет ни одного людина, который её достоин. А так ведь потом и сказали…

Сама же девица выбор свой сделала, вот только просить осталось отца оказать ей милость. И медлить не следовало.

И Эндина решилась пойти к солтосу, о чём объявила жениху. Тот обрадовался несказанно, и условились встретиться на их условном месте, на лесной дороге, у поворота. А потом вместе отправиться к реке, опустить куколку-купавицу. Все поймут, что они пара. А наутро и к родителям на поклон…

Как не трепетало сердце от ожидания скоро счастия, Эндина с тяжёлым сердцем явилась к солтосу, и разговор сразу не пошёл по нужному руслу. Возможно, сыграла здесь внезапность и накопившийся груз несказанных слов. Возможно, роковую роль сыграло предубеждение… Но Эндина была скупой на слова и краткой, сказала, что выходит замуж и жених просит, чтобы всё было честь о чести. Отец должен передал её в руки супруга на глазах у всего народа. Надеюсь, такая милость не покажется господину Тойевену чрезвычайной?

В ответ Тойевен напустил на себя важность, как это он всегда делал, когда его просили о какой-то просьбе. Говорил что-то про ближайшее время, про государственные дела, что, конечно, постарается… И надо ему в тот чих Золара по привычке намекнуть о вознаграждении.

Эндина вспыхнула, сорвала с пояса мешочек с нордиями, так было чуть больше восьмидесяти, бросила под ноги ошарашенному Тойевену. Выкрикнула какие-то ругательства, а потом, с низким поклонном поблагодарила за доброту и заботу и швырнула в солтоса свою куколку-купавицу. Не успел Тойевен что-то понять, как она уже убежала.

Девушка бегала быстро, и добралась до места встречи только дважды останавливаясь, чтобы отдышаться. Суженый ждал её. Бросилась на шею, зацеловала до пьяна. Обняла горячо. И на одном дыхании выдала всё, что произошло в пыльной комнатёнке.

А жених-то сразу помрачнел. Запутал словами, что, мол, не судьба им вместе быть и расстаться надобно. А дочь Тойевена, травница, разумница возьми и спроси, не из той ли породы её ряженый, что женихами делаются лишь за тем, чтобы приданное добыть да должность какую повыше?

Да, и что сказать – недальнего ума был господин тот. Нет, чтобы отшутиться, отмахнуться, обнять крепче, а потом по-тихоньку да покинуть Леторид. И за счастье считать, что всё обошлось не начавшись, и искать знатных невест в другом месте. Ннет, он взял и ударил девушку ножом в живот.

Вскрикнула она тонко, инстинктивно заехала сильно по глазам и пустилась бежать через лес. Авось отстанет, не догонит. А там рану бы только болотной грязью затянуть да нужных трав принять, чтоб кровь замедлить. Добраться потом до города… Отлежаться, отоспаться, да, как сон страшный, забыть. Бежала, она, опирадась о деревья, но не сдавалась. Слышала погоню, но всё равно не сдавалась. До последнего. Лопнуло что-то в утробе её, и только тогда, уже на кромке леса, ноги-то подкосились. И «суженый» догнал, у самого поля…

– Но, знаешь, господин, – заканчивала отчёт рыжая. – Что самое интересное?

Она была в алом платье, с глубоким вырезом, элегантно подчёркивающим достоинства упругого, молодого тела. Огненные кудри были аккуратно собраны в высокую причёску, но непослушные прядки, словно языки пламени, вырывались из шелковистого костра и ложились на гордые, не опускаемые плечи. Глаза, губы, брови, скулы были искусно подчёркнуты и магнетически притягивали взгляд. Она была очаровательна, волшебна, недосягаема. Живая и горячая.

Ниральд видел многих мирян, воинов, магичек после встречи с чем-то ужасающим. Если это ужасное удалось одолеть, на многих из них ложиться печать нестерпимой гордости за самого себя или, если от этого удалось убежать, презрения. На рыжую встреча со степицей не оказала никакого влияния. Ровно никакого.

Она так же прямо стояла перед бледным, почти утонувшим в своём кресле, солтосом, который не смел даже глаза поднять. А напрасно. Ему стоило бы обратить внимание на изменившееся лицо его будущего зятя. Ловчая попросила, чтобы тот присутствовал при её отчёте. Надо же налаживать отношения с будущим старшим управляющим, заручиться его благосклонностью.

Рыжая была хороша. Молодой людин бесстыдно намекнул, как можно добиться его благосклонности, но на отчёт всё-таки явился.

А Ниральд надёжно встал в дверях, и теперь терпеливо ждал окончания рассказа.

Как странно, теперь ему было стыдно за мысли, которые посещали его не далее, чем трое суток назад. Теперь он знал точно, у этой рыжей закалённый дух. И он благодарил все Великие Ветра, что тогда скрепил сердце и доверился ловчей. Но вот только знать бы, неужели только по своему браслету она так ловко читает ткань мироздания, что со стороны это, кажется, волшебством?.. Но теперь у него есть много времени, чтобы найти ответ на этот вопрос.

– Самое интересное то, что встала твоя дочь как степица, когда ты отдал её убийце руку Гайдерины. Это случилось осенью. Встала, в надежде, что он снова придёт на заветное место… Но вот только он, как раз-то, не пришёл. А степица, одержимая местью, не разбирает…

Тут старший управляющий гарнизоном пограничного города Леторида поднял взгляд. В его прозрачных глазах застыло изумление и ужас, которые, к сожалению, находили подтверждение, стоило только посмотреть на застывшего от страха «жениха».

– Но как вы узнали? – смогли только промолвить слипающиеся губы Тойевена. Он снова перевёл глаза на рыжую. Сомнения в его голосе не было.

– Кольцо, предобручальное кольцо на шее, с очень редкой противусолньской резьбой. Забавно, правда? Такая мелочь. Не стоило делать несколько одинаковых пар колечек, про запас, правда, Джалий? Именно так ты представился Эндине. Имя есть смысл менять, когда покидаешь город. Но ты боялся, что она кому-то могла сказать… Она сказала. Нам, ловчим, как только мы освободили её дух от жажды мести.

Гвей из рода теккей медленно подошла и положила на стол перед солтосом кольцо на цепочке и лоскут материи.

– Вы ничего не докажите, – с презрительной ухмылкой произнёс парень.

– Это не наша забота. Не так ли, солтос Тойевен? И, прошу, скажите матери Эндины, наконец, правду о дочери. Да, возможно, после моего долгого визита с выяснением подробностей о колыбельных и игрушках, она догадалась… Надеюсь, вся наша сумма уже готова. Наша работа здесь закончена. Скажи, господин, ты теперь понимаешь, за что заплатил эти деньги?

7

От суеты и горячего воздуха нестерпимо кружилась голова. Гам, слёзы, выкрики, споры, ругань, хохот – всё сливалось в один единый поток. Шёл торг. В Краале, в том самом центре пустыни, о котором по ночам шептались пленницы. И вот он, Крааль. Душный, громоздкий, как чудовище, смердящий, гудящий. Вот оно, последнее пристанище. Если верить слухам, отсюда никто никогда из рабынь не возвращался. Никто не выходил за эти огромные ворота.

Гвейтарин знала, что сегодня решиться её судьба. Видела, как её оглядывали, как кусок мяса, только чуть иначе… Она думала, что этот день, когда он всё-таки настанет, никак не потревожит её душу, обитающую в кипарисовой аллее. Но она ошибалась.

Удушье подкатывало к горлу волнами и снова отступало. Подташнивало. Руки были влажными и холодными, а перед глазами был тёмный туман.

Кто-то дал ей глоток воды, а потом окрикнул у самого уха и потащил на помост. Она закрыла попыталась вспомнить кипарисовую аллею, но сознание мутилось, и образ не рождался.

И тот момент, когда мгла почти заволокла всё вокруг, возникла мысль: «Я здесь не случайно…»

«…И пошла девица сама в ведьмину пещеру, что далеко-далечи была ото всех деревень. И шла и шла, и вдруг глядит: цвет песка изменился – бурым стал, точно на него кровица пролилась. И нет конца красным дюнам. Вдруг спускается с неба летающий ковёр, машут кисточки его, а сам он волнами ходит. И восседает на нём ведьма сама», – непрерывно звучало в голове. А пёрышки на спине почему-то вставали дыбом.

Это случилось в один чих Золара, как называют в Краале, неуловимое мгновение. Гвейтарин вдруг услышала рядом с собой трепетания ковра. Распахнула глаза и увидела волны парящего над землёй плотного тканого полотна.

«Вот для чего я здесь», – поняла из рода теккей, без страха поднимая глаза и прямо, не моргая, посмотрела на красивую, черноглазую женщину. Взор её был жестоким, и колким, как рыбья кость.

Гвей навсегда тогда забыла, как её звали прежде, чтобы никто не имел над ней власти, и смело забралась на летающий ковёр, потому что сказала себе: «Я узнаю твоё имя».

Подо льдом тёплой воды не бывает

Анна Маркова-Мамукина

Подо льдом тёплой воды не бывает

Таверна «У стола – отдыхай» стояла в людинской части Гниднискони, но всё равно, на фоне высоких эльфийских строений центральных кварталов, выглядела мелкой нордийской монетой в ряду золотых церниев.

Для людинского строения она была почтенного возраста и, несмотря на небольшой крен, вызванный соседним строительством, добротна.

Как многие людинские строения, она была на сваях, не столь высоких, как для закромов (дабы грызуны не добирались до зерна), не столь низких, как для жилых домов. К центральному входу вела насыпная дорожка – во избежание всяческих неудобств, которые могли бы возникнуть у посетителей, традиционную лестницу решено было убрать. Весной грунт и песок насыпи сильно размывались. Завсегдатаев таверны это нисколько не смущало, а вот грязная жижа, стекающая на шлифованные, сияющие белизной мраморные плиты, коими были вымощены основные улицы города, вызывала отвращение у исконных жителей и хозяев города.

Разумеется, эльфы не раз предлагали помощь в цивилизованном устройстве людинской таверны, но фьоры её не принимали. С положением вещей приходилось мериться. Как и со всем, что касалось вопроса совместного проживания во Фьории эльфов и людинов.

…Рыжая вошла в таверну, как во дворец, мягко, медленно, достойно проследовала через всю залу, не опускала плеч, гордо неся невидимый хрустальный кувшин на голове. На усталые, но всё же едкие, взгляды посетителей не обращала внимания.

Выглядела она слишком ярко для людинки, возможно, её сочли за эльфийку. Появившийся за ней ловчий также не способствовал хорошему впечатлению о юной особе. Особые отношение между магичками-эльфийками и молодыми фьордами были не редкостью, и осуждались консервативно настроенным старшим поколением.

У дальнего каменного стола, который стоял ближе всего к хозяйскому углу, было тепло. И, влекомая горячими волнами, ловчая приблизилась к каменному массиву и грациозно, словно лилась тёплой водой, присела на стул вполоборота.

В центре столещницы, в пройме, остывали угли, на которых не так давно жарился поросёнок.

Точёными пальчиками скинула капюшон и аккуратно сложила кисти на тёплом камне. Айорин на руке снова стал отсчитывать ровную пульсацию. Посетители таверны распознали в ней «свою», – по форме ушей, и она им перестала быть интересна.

Наконец, Гниднисконь.

Вопреки ожиданиям ловчей, до эльфийского города они добрались только спустя три недели бесполезных и немало затратных скитаний. После леторидской степицы охотники пошли на свет в соседний Охтюг. Говорили, там по ночам ночница ходит. Ночницы, как известно, большей частью самоубивицы. И ворожея полагала, что не состоявшийся зять Тойевена напроказил и у соседей.

Но, к счастью, «ночницей» оказался сорванец, задумавший напугать мамок и изрядно преуспевший в проказе. Дело раскрылось ко всеобщему благополучию, обретению спокойствия и здорового сна в первую же ночь. Уши нарушителя были исправно надраны до красноты, а ловчие получили свежий каравай и немного солонины в дорогу…

Потом, вопреки первоначальному плану Гвей, который предполагал возможность сразу зайти в поле цепей и попасть в Гниднисконь, охотники дали неслабый крюк по всем весям. Контуриальные цепи в Леториде по какой-то непонятной причине упали, а местные жители особенно настойчиво просили остаться дорогих гостей, которые избавили их от степицы.

Но ловчую гнал куда-то ураган её духа. И никто не смел её останавливать.

По пути в Гниднисконь они успели вернуть старухе-людинке убежавшую тёлочку, (ох, и пришлось им пробираться через валежник за этой проказой!), сопроводить фонарщика к перевальному огниву и даже поучаствовать в охоте на лося. Охота удалась на славу, а его рыжая сделала всё – и аккуратно – чтобы дать уйти брюхатой и от того неповоротливой лосихе и загнать вместо неё другого сохатого. Впрочем, Ниральд не был уверен, что ловчая действовала из соображений высокой нравственности, ей зачем-то нужны были рога.

Звук хлопнувшей двери разнёсся по зале.

Мальчишка-фьор приоткрыл тяжёлую входную дверь и нырнул в образовавшуюся щель. Придерживая карман длинного, бесформенного балахона, который велено было носить всем ученикам магов, он пересёк залу, стараясь быстро семенить ногами и при этом не упасть, и замер у горячей столешнице. Мальчик боялся, что с ним кто-нибудь заговорит, как-то окликнет, и ему придётся вступить в непозволительный для посыльного с важным донесением разговор. Как назло, у стола сидели двое – явно магичка с ловцом, а хозяин, этот старый боров Офторг, никак не выкатывался из своего хлева. Никак опять с вечера налёг на бутылку. Да, чтоб он…

Но тут, наконец, открылась кладовая, и показался сам держатель таверны.

Хозяин Офторг слыл людином доброго нрава да к тому же знатным браговаром, а уж по приготовлению поросёнка был просто кудесником. Пусть злые языки болтали, что «У стола - отдыхай» выжила в эльфийском городе только благодаря удачным знакомствам с нужными эльфами, брагодел знал, без выпивки и закуски таверна давно бы вылетела в трубу, как это делают чрез край пьяные магички, которые захаживают сюда найти себе попутчика. Господин Офторг имел полное право гордиться своим… Увидел эту странную девушку у горячей столешницы, и почему-то крысы на душе заскреблись. Не к добру эта бесстыдница здесь с распущенными, как у ведьмы, волосами. Отец бы его, коли жив был, схватил бы плутовку за эти её лохмы и выкинул бы её за дверь. Но ныне время иное…

Принял у мальчишки конверт, одарил паренька подзатыльником для резвости и уже сделал шаг к информационной доске, чтобы лично повесить объявления.

– Дай мне взглянуть, милфьор, – пропела рыжая и подняла на браговара свои горячие глаза.

Офторг остолбенел. На почтенного мужа давно так не смотрели женщины. Да нет, точнее, ни одна женщина никогда так не смотрела на него, на Офторга. Никогда.

В этом взгляде не было ни мерзкого заигрывания, ни наглости, ни заносчивости. Ничего того, что обычно бывает в женских глазах. Не было и девчачьей наивности, которая подчас так же постыдна, как самая откровенная развратность. Нет. За зерцалами зрачков колыхались тёмные волны. На хозяина таверны смотрел океан.

– «Дай мне прежде взглянуть…» – говорила мать юному Офтигу и сама проверяла, хорошо ли затянуты стремена. А потом Офтиг гордо подводил лошадь отцу, тот давал ему лёгкий подзатыльник и направлялся вниз по серпантину, в низину, торговать шерстью и мясом. Да, тогда ещё не было никаких порталов… А «У стола - отдыхай» славилась на всю округу свои жаркое из баранины. А сам Офт, проводив отца, со всех ног бежал играть с этим… умником. Права была мать, когда говорила, твой Альгисль шалопай и бездельник, только и знает, что мух считать, а как мешок поднять – звёздочки в глазах. Не водись с ним, вот тебе моё слово. И верно же мать говорила. Вот теперь и терпеть его из-за этой старой дружбы-то…

– Бумаги, – снова мягко, но настойчиво пропела девушка.

И Офторг протянул ей конверт.

– Ничего, – без всякого выражения сказала рыжая, с улыбкой возвращая тоненькие, прессованные листы. Ей потребовалось только взглянуть на них, чтобы всё понять.

Здесь серьёзной работы тоже не было. Ни здесь, в Гниднискони, ни на всём северо-западном хребте, ни в низине.

Но вдруг выражение лица рыжей изменилось, стало привычно сосредоточенным, а взгляд заблестел. Она медленно склонила голову к левому плечу, а потом так же изящно обратила взор к входной двери.

И дверь, конечно, открылась.

2

«Х’эйдн-и-скоунь – таково истинное название града на Скони. От “х’эйдн” – мысль, идея, и “скоунь” – хлебная лепёшка или, по-древнеэльфийски “то, что всему голова”. Высокие судьи мира называли град не иначе как Храмом дум высоких, что у молодой поросли неизменно вызывало смущённую улыбку, так как звучало излишне высокопарно.

Глупцы! Мы не знали тогда, что всё вскоре будет утеряно, и надменные наши ухмылки искривятся в гримасах боли и скорби.

Для примитивного языка северных приматов, гордо именующих себя фьорами, Х’эйдн-и-скоунь было не произносимо, и они говорили «Геднисконь» и, возможно, уже тогда между собой шептались: «Гниднисконь». Скудоумные скоты!

Наша же королева, благородная Айрис, умудрилась узаконить в названии унизительную и далеко неслучайную оговорку, за которую…»

Последние слова уже попали под раскалённый скребок, которым по старинке стирали все устаревшие объявления и скабрезные надписи, то и дело появляющиеся в цитадели Храма Великих Ветров. Теперь нанесённые магией буквы расплылись, разбухли и становились жарким постепенно затухающим следом.

– Прошу меня простить, прекрасная фьора, но, к счастью, скончание этой фразы навеки утеряно. Иначе, вероятно, у меня отсох бы язык. Вслух хулить свой народ и свою королеву да ещё перед прозрачнейшей из первых снежинок…

Ледовый эльф, застывший в своей юности, благородно склонил голову набок в знак глубочайшего почтения. Он не сводил с ловчей внимательного, холодного взгляда, который мало вязался с извилистыми речами (луковая шелуха, да и только), но рыжая, как всегда, была собрана, обаятельна и недосягаема. Ответила таким же вежливым, сдержанным кивком и произнесла:

– За то их кровь будет кипеть в жилах.

Сказала, как дунула в глаза икры. Эльф поморщился, выражая недоумение.

– Это окончание той фразы: «За то их кровь будет кипеть в жилах», – пояснила девушка, мягко протягивая руку. – Я Гвей из рода теккей, ворожея, со мной…

– Рад нашему знакомству, прекрасная Гвей, – сознательно перебил эльф. Отвечая на рукопожатие. Рыжая не стала задерживать его ладонь дольше, чем предписывали приличия. – Хёльтиг, хранитель из поколения белых сов.

– Как думаешь, господин, кто оставил эту надпись? – намеренно, в чём Ниральд был абсолютно уверен, пропустив ответную любезность, спросила рыжая.

– Те, чьи молодость и дерзость столь же очевидны, сколь явны твои ум и красота, Гвей из рода теккей.

Затянувшееся знакомство результата не приносило. Айорин на руке ворожеи слабо покалывал кожу.

– Твой ответ делает тебе честь как кавалеру, но не как собеседнику, ты не находишь? – пропел бархатный голос. Рыжая выдержала короткую паузу, не переставая мило улыбаться, а потом спокойно произнесла. – Благодарю за помощь, благородный господин, она была неоценима.

Слова вошли в уши тонкой иголкой, айорин затрепетал на руке.

Ниральд уловил хищный блеск, мелькнувший в глазах на короткое мгновение – рыжая больно уязвила самолюбие господина. Дала понять, что внимание и помощь его несколько навязчивы.

На этом, полагал охотник, беседа закончится. Не тут-то было.

– Я покорён, миледи, – нарушив молчание, сказал представитель высокой расы. – С твоим умом сравнение выдерживает только твоя красота. Но скажи…

И благородный сэр перешёл на свой говор, благодаря чему суть излагаемых мыслей для Ниральда стала непостижимой. Слова просто носились в воздухе, точно острые льдинки.

Здесь, в продуваемой с трёх сторон цитадели, как понял ловец, снег не шёл. Здесь свирепствовала пурга, вонзая в паломников, блюстителей храма и в тех, кто приходил справиться о больных, острые ледяные кинжалы. Представители высшей расы стоически переносили тяжёлые условия. Но надо сказать, что и рыжая держалась отменно. Казалось в ней столько живого тепла, что льдинки тают на лету, не достигая цели.

И говорила ловчая легко, не запинаясь, не сводя взгляда. Играла голосом, расставляла акценты, делала мини-паузы. Эльф, наверняка, оценил её технику. Высшая раса, особенно ледяные её представители, педанты во всём. Особенно в тех вопросах, которые касаются традиций, манер и речи.

Да, и рыжей, наверное, интересно. За все три недели она столько не говорила, сколько успела сказать за эти несколько минут разговора. И даже позволила себе улыбнуться, открыто и чуть смущённо.

– Пусть будет путь твой Ветрам Великим отрада, Гвей из рода теккей. Надеюсь, стать свидетелем хотя бы раз ещё твоего шествия по нему.

– Доброго тебе здравия, господин, встреча наша состоится, будь на то благоволение Великих Ветров.

Эльф слегка опустил голову в знак уважения, сделал несколько шагов назад, не сводя глаз с ловчей, и исчез, щёлкнув пальцами. Магия короткого перемещения, будь она не ладна.

Ниральд не удостоился и взгляда, что воспринял философски и даже с радостью.

Здесь и так хватало отрицательной энергетики.

Три года назад чёрная язва свирепствовала на всём северо-западном побережье. Сначала заболевали только людины, а с них зараза перешла и на эльфов. И когда это произошло, болезнь словно бы закалилась в высокой крови, и никакая магия, никакое лечение травами уже её не брало. Тогда Айрис Первая повелела закрыть ворота в заражённые районы, а эльфов высоких доставлять через контуриальные порталы в храмы Ветров.

Как ни странно, эта мера, хотя и многим показалась чересчур циничной и даже жестокой, оказалась эффективной. Заражённые людины вскоре перепомерли, хотя во многих городах до сих пор стоят запечатанными на засовы целые кварталы. А вот забирать высоких эльфов кончина не спешила, но и болезнь не отпускала. Высокие господа болели долго и мучительно, но у самой черты что-то жестоко цепляло их, не давало уйти. Обезображенные, почти потерявшие подвижность и способность мыслить, они остались заключёнными в дальних частях храмов, обречённые на страдания.

Каждый, кто приходил в храмы и шёл, разумеется, безопасными тропами, всё равно слышали стенания и надрывный кашель.

Но вот храм, как и светящиеся пирамиды контуриальных цепей, порталов, остались позади, и мраморные широкие степени нырнули вниз, закрутились в серпантин.

Отсюда, с первой ступени над самой пропастью, открывался потрясающий вид. Пурга улеглась, и небо даже по-весеннему просветлело: кокетливо, подчёркнуто холодно, но всё равно свежо и ясно. На горном хребте, окружающем Гниднисконь, поблёскивали снежные шапки, а на самом дне, в низине, сквозь прозрачную дымку облаков различались вечнозелёные хвои. И, конечно, между небом и землёй, чуть свесившись со склона Скони, возвышался сам город-замок, город-храм, Гнидни… Геднисконь. Торжественно, легко, прозрачно.

По обледеневшим ступенькам ходили редко, поэтому уход за ними в зимнее время был, скажем прямо весьма посредственный, приходилось ступать осторожно и держаться поближе к каменному склону.

Рыжая шла легко, уверенно, словно спускалась по парадной лестнице в каком-то дворце. У последнего спуска, который вёл уже к самим юго-западным воротам, на открытой мраморной площадке она остановилась и, открыто посмотрев на спутника, сказала:

– Теперь спрашивай, господин.

– Прогулка, полагаю, была ненапрасной?

– Ты прав, господин, слова старика оказались не легковесными. Нам стоит взяться за эту работу.

– За какую из?

Рыжая улыбнулась, тепло и удовлетворённо. Ниральд принял это как похвалу его проницательности. Так долго, как с эльфом, его ловчая могла говорить только о деле.

Не переставая улыбаться, ворожея мягко перевела взгляд на свою одежду, расправила складки алой тёплой накидки, полы которой легли на свежий снег, как свежая кровь. А затем снова прямо, пристально, немного лукаво посмотрела на ловчего и ответила:

– За обе.

3

С работой, которую предложил эльф, было всё более или менее ясно. Он хотел, чтобы рыжая нашла того, кто оставил скабрезную надпись. Видите ли, дело простецкое. У того, кто выжег на камне буквы, ладони в свете открытого пламени будут отливать бронзовым светом. «Грязная работа, – подумал Верес, невольно усмехаясь. – Высечь горящие буквы, а шлейф с ладоней не скрыть…»

– Ты прав, господин, ты прав… – тихо, но внятно произнесла ловчая. Да, эта штука на её руке… – Эльфам не свойственна безалаберность. Но думается мне, что даже без эльфийского огня нам всё равно пришлось бы заняться этим делом…

Эльфийский огонь – кристаллы, способные гореть таким жарким пламенем, что раскалённые реки Нижнеозерья покажутся ледяными купелями. Ловчая сторговалась на целых десять кристаллов. И зачем ей?.. Кто ж её поймёт.

Ниральд полагал, что его спутница теперь будет денно и нощно сидеть на храмовых ступеньках и караулить мага. Засада, даже на ледяном пике, продуваемом всеми Великими Верами, не очень беспокоила охотника. А вот что делать, если вдруг нечестивец заметит слежку? До сих пор история не знала ни одного примера, когда ледяной эльф был повержен магичкой-полукровкой или… или кем-то вроде рыжей, при всех её способностях… Чтобы одолеть эльфа, смертному нужна сила десятерых, как минимум. Ни он, ни рыжая такой мощью не обладают…

Однако ворожея, после спуска со Скони, вообще ни словом не обмолвилась о подготовки к ночному дежурству и засаде. Казалось, об этом деле она забыла начисто, и интересовала её совсем другая работа.

Первая в этом городе.

Она нашла ловчих, когда в таверну следом за мальчишкой, появился старик, высохший, как древо. Было в нём что-то злое, гнетущее, как грозовая туча, отталкивающее. Черты лица его давно искривились и застыли под воздействием сдерживаемой бессильной злобы. Нос выгнулся крюком, под глазами налились чёрные мешки, как зарубцевавшийся шрам вытянулись губы.

Волосы его были склочены, борода редка и грязна, одежда потрёпана.

Но более всего поражали его чёрные глаза. Глаза фанатика. Глаза безумца. Глаза убийцы. В них сила: неистовая, беспощадная, алчущая, – билась, рвала, метала и была готова броситься бешеной собакой на того, кто посмеет посмотреть в эти зерцала.

Старик прижался спиной к двери, медленно обвёл всех раскалённым взглядом и, лишь убедившись, что никто не готов дерзнуть вступить с ним в разговор, медленно, переваливаясь с ноги на ногу, словно неуклюже подкрадываясь или грубо наступая, стал приближаться информационной доске и к хозяину-браговару.

Господин Офторг сонно поднял глаза и, увидев гостя, вдруг весь налился краснотой, оскалил зубы...

Тут рыжая поднялась с места и накинула капюшон.

– Пойдём, господин, – сухо произнесла она. – Нам тут делать больше нечего.

…Когда старик был выдворен обратно на холод, время приближалось к полудню. Во всех северных землях это самое быстрое время, более всего располагающее к активным действиям. Во всех северных землях, но не в Гниднискони. Здесь, в нежной дымке, которая зависала в это время, почти всех местных жителей охватывает дремота. Догадываются ли они об истинной причине? Да, впрочем, они спят постоянно. Даже, когда говоришь им: или встанете, или умрёте, – ничего. Если эти поганцы эльфы всё-таки… О, нет, не посмеют… И не смогут. Там всё сложно, Альгисль всё предусмотрел… Всё сложно.

Погода портилась, надвигался очередной ледяной фронт, зима никак не уступал свои права.

«А, если и додумаются эти остроухшки, да кровь наша забурлит, вот тогда, умываясь кровавыми слезами, они поймут… Они осознают…» – старик Альгисль перетирал на зубах злорадство. Он постоял ещё немного на насыпи, потом поплотнее запахнул кафтанчик и зашагал себе восвояси.

Цепляясь то за одну, то за другую мысль, то за один, то за другой камень, старик добрался до своего, похожего на дряхлую корягу, дома.

Альгисль улыбнулся ему, как приятелю, кривой, беззубой, но всё-таки доброжелательной улыбкой. Легко взлетел по ступенькам на скрипучее крыльцо и уже у самой двери резко обернулся. Он всегда так делал, прежде, чем войти в своё жилище, а потом прижимался к двери спиной, аккуратно, на ощупь, отворял замок и так же, пятясь заходил внутрь.

Обычно все эти манипуляции происходили без свидетелей, но не теперь.

– Чё надобно-ть? – заревел старик, надёжно прижимаясь к двери. В кармане его был нож, но не стоило его выхватывать сейчас. Перед ним были ловчие. Этих не запугаешь. Если и бить, то наверняка.

– Разрешить тревогу, что лежит на твоём сердце, – ответила женщина, скидывая с головы капюшон и раскидывая рыжие волосы. Ох, и бессоромные же бабы пошли, простоволосыми ходють. Но вот крепок взгляд её, дело есть. Не станет такая бестолку болтать, шелухой от лука шуршать. И явились, значт, эти двое неслучайно.

Не отрывая спины, открыл входную дверь, петлицы тонко завыли.

– Входите.

***

…Да будет известно господам ловчим, что они имеют дело с известным знахарем и ведуном, знатоком трав и растений, с тем, кто стал бы… Если бы не сами знаете кто, обесценившие труд лекаря своей высшей магией. Ха-ха, довели людинские пустые головы до сумасбродия! Что шарлатанами знахарей величать стали. А сами-то, ушастое отродье, сами-то с болезнью справиться не могли. Закрыли засовы, переморили тьмы народу доброго и думают – с рук им сойдёт, псы окаянные! Так вот что, ловчим надобно знать, кто перед ними – лекарь и кудесник Альгисль, а не весть кто… И слова его не шелуха от лука, раз говаривает.

Дело то известное, что эльфы лютовы спят и видят, как изжить окончательно род фьордовский. И, знамо, навредить всячески стараются. Нет, не помогли им те засовы. Не помогли! И подлость ихняя позабыта не была, не была. Так вот теперече чё удумали наши высокородные господа…

Известно ли ловчим, что такое Сконь?

О, это не простая гора. Эта мощный воздуховой карман. Знайте, наверное, что есть горы огнены, извергающиеся раскалённым камнем? Так вот, а это такая же, только не пламя вырывается из её недр, а сжатый воздух, насыщенный парами люминесцентных грибов. Деятельность грибов эта протекает без солнечного света, у самого основания Скони в глубокой пещере. Потом почти прозрачное, слегка светящееся облако устремляется вверх и вырывается из недр на самой вершине. А потом опадает на Гниднисконь, и всех жителей, в особенности людинов, охватывает дремота. Через час облако рассеивается, и все, с новыми силами, приступают к своим делам. Об этой милой особенности даже не говорят заезжим. А следовало бы, тогда б всякие дылды не глядели бы так… Так вот, значт, что. Облако – среда благоприятная для многих процессов. В том числе и для усиления свойств некоторых ядов… Да ты, холоп, не на меня гляди, а на свою девку. Посмотри, как глаза подняла, видать, побыстрее тебя шарит, поняла, чё вам толкую.

И вот, что наши светлейшие домыслили – потравить нас всех, как крыс. Откуда мне ведомо? Знамо, откуда. Глазами своими всё видал. Знаю я тропочку одну, что к пещере в Сконь подводит. Хаживал не раз и спускался тож. Не по пустякам всяким – грибы мне были те нужны, уж больно хороши их свойства… Для исследований, ясно дело. Спустился разок, и – чу! Речь их поганая звучит, притаился я за камушком, да понаблюдал всё.

Имеется тамо, в пещере, машина диковина. Таких даж эльфы треклятые не делают, вся, как из золота и камни зелены в ней поблескивают. А те стоят возле ней и перетирают шелуху-то. «Оставим послание для братьев наших во храме Великом на день завтрашний, а в день последующий за завтрашним исполним обещанное…» – сказал один из них. «Но не велит ли честь нам предупредить о намерениях своих людинов. Пусть те, кто внемлют словам первой крови, жизнь сохранят. Иначе всех охватит огнь – от мала до велика. Не месть это будет, а расправа…» – попытался кто-то возразить. «Кара за злобу их будет таковой…» Благо известен мне язык их, и разобрал я каждое слово. Каждое запомнил.

– Ты говоришь о заговоре и о смертельной угрозе? Масштабы впечатляют…

Ниральд произнёс это ровно без злобы и издёвки, хотя прекрасно понимал, как будут восприняты его слова. Произнёс, чтобы выказать хоть какую-то реакцию на рассказ старика. Рыжая против своего обыкновения оставалась безучастной. На какой-то момент монолог старика, казалось, её заинтересовал. Но это было лишь мимолётным мгновением… Теперь гораздо больше её привлекали колбочки с какими-то заспиртованными уродцами и травы в маслах. Но что-то подсказывало господину Вересу, что, кабы не интересовала ворожею вся эта история, не стала бы она здесь время терять.

– Зря усмехаешься, недоросль! Мы уже имеем дело не с расой высших существ, а с тем, кто жил в шкуре чудовищ сотни две лет, а потом в один день – чу! – и снова высокие эльфы. Такого не бывати! И говорю, как есть. Так что – ступайте и вот вам моё слово. Выясните, что там, доложите.

– Интересно, господин, что ты будешь делать с этими сведениями? – вдруг произнесла рыжая, поднимая бездонные глаза. – Если я правильно тебя услышала, через двое суток они вообще здесь никому из людинов не понадобятся.

– На то вы мне и сдались, чтоб слова мои подтвердить, а то надобны были мне, как вшивой собаке второй хвост… Нужны! Чтоб нагрянуть мне тогда к этому поганцу Офторгу, сколотить бригаду из парней и как вдарить по этим остроухим гадам! Но всё это не ваше уже дело, вас, собак, на се пиршество не позовут, не боитесь. Так что, я плачу, вы идёте в пещеру, чё тут непонятно?..

– Таких средств, каких стоит эта работа, у тебя нет, и никогда не будет, – резко оборвала Гвей. Глаза её недобро сверкнули. – К тому же, что мешает нам прямо сейчас собрать вещи и войти в поле контуриальных цепей? Магия перенесёт нас в другой город, и всё, что произойдёт в Гниднискони, касаться нас не будет. Смени тон. Сейчас же. И будь готов меня внимательно выслушать. У тебя есть то, что будет интересно мне.

И девица принялась перечислять. К скупой радости Альгисля до его тугого слуха стали долетать названия трав, ингредиентов, солей и минералов, от которых он планировал избавиться, вот только боль в пояснице и ломота в костях мешали ему благополучно скинуть это всё «добро» с обрыва. Когда-то набрал себе всё это, надеялся выглядеть солиднее, когда будет принимать у себя высоких гостей. Ну, а потом, ясно дело, все мечты покрылись таким же слоем пыли, как эти бесполезные склянки. И тут на те! Ишь, какие наёмнички-то у него, ещё и сор вынесут, вот так благодарстуем! Мутновато-чёрные глаза старика горели нескрываемым злорадством, что несколько удивило Ниральда Вереса. В прошлый раз, когда рыжая сторговывалась о цене, заказчик чуть Ветрам душу не отдал.

Впрочем, и теперече рыжая вела разговор искусно, ни разу не запнулась, включая в цену всё новые элементы. Старик кивал, ощеривал жёлтые зубы, на всё соглашаясь. Ловчая посмотрела на него внимательно и для порядка потребовала составить должную бумагу о гарантии оплаты по выполнению задания.

Только после скрепления бумаги подписями, рыжая улыбнулась. Торг был окончен, и, кажется, оба были весьма довольны результатом.

– Мы зашли удачно, – не выказывая радости или удовлетворения, как бы самой себе, сказала ворожея. Её ровный тон был уместен, так как ловчий не разделял её мнения о сделке.

– Уверен, старик тоже так думает, – так же спокойно произнёс Верес.

Она быстро стрельнула глазами и улыбнулась.

– Ты прав, господин. Он рад, моей невзыскательности. Сегодня он будет спать глубоко и спокойно, как давно уже не спал. Его совесть в чём-то увязла и всё время тянет сердце. Наверное, по ночам мучает отдышка, как если бы он толкал в гору камень, а тот скатывался бы обратно. Но неужели ты думаешь, что я стану работать себе в убыток?

Ниральду не повернул головы, не заглянул в серые глаза, но ощутил на себе острый, уверенный взгляд.

Он бы не возражал, если бы… Если бы они встали на защиту дела правого. Его, Ниральда, так вырастили. Надо помогать немощным, поддерживать старших, оберегать женщин и детей. Но в этом деле всё как-то неприятно… Словно, берёшься за заведомо грязную работу. И никаких деньг даже не надо, когда предлагают дело таким тоном и с таким отношением. Ведь эти треклятые монеты нужны, чтобы с ними ты чувствовал себя лучше. А если ощущаешь себя униженным, испытываешь досаду и злость даже ещё не приступая к опасной, судя по всему, работе, то зачем всё это?.. Да всё это рыжей скажешь? Она-то уж точно свою думу держит, всегда свой интерес знает и блюдёт. Если ей церние нужны, она их выбьет вместе с зубами, если травы – вытащит до стручка из всех закромов. И ей до всего остального не больше, чем было до оленихи той на охоте. Рога ей нужны, видеть ль, были…

– Это грязная работа, – наконец, произнёс охотник, злясь на себя, что говорит это сейчас, когда всё уже решено.

– Поэтому я и не взяла за неё ни церния, господин. Но неужели ты думаешь, что все те прелестные смеси, которые я назначила нам в награду за выполненное задание, могут быть достойно платой за это дело? Тем более, если всё, в самом деле, обстоит так, как преподнёс нам старик?

– А что же тогда будет достойной платой?

– Давай, сначала выполним намеченное, а там, поживём, увидим. Поживём, увидим, господин.

4

Великие мудрецы нашего народа до сих пор считают, что ледовым эльфам дан особый дар – пребывать вечно в благодати.

В этом вся наша суть. Благодать наделяет смирением и светлой радостью изучить и принять законы мироздания, стать его частью, созидать, а не калечить. И мы развиваем магию, науки, накапливаем знания, сохраняем древние языки.

Наша любовь к миру призвала нас к сотворчеству. Эльфы – искусные музыканты, певцы, поэты, художники. Мы готовы делиться своим творчеством открыто и безвозмездно.

С величайшим почтением относимся к истории, с глубоким уважением – к будущему. Благодаря светлому духу в нас: мы можем передвигаться свободно и легко, наши взоры остры, слух различает плеск рыбы в океане, черты лица правильны, даже безупречны.

Особой милостью наделяет нас природа, как верных сынов и дочерей своих, ледовые эльфы обладают высшей магией пересотворения. Они могут принимать облик своего тотема: будь то животное или стихия.

Когда входишь в город ледовых эльфов, видишь искрящиеся водопады и блестящий мрамор светлых каменных творений, слышишь где-то тонкую свирель, можешь ощущать хрустальный перезвон – единение с мирозданием.

А в жестокий и прозрачный, чистый и ясный период зимы (в наш период) города наши наполняются сказочным блеском и ненавязчивым, облачным теплом… Людины полагают, что огонь согревает. Испепеляющий огонь эльфы издавна использовали только для того, чтобы сжечь дотла, предать забвению.

Поэтому День Огня, безусловно, справедливо носит своё название.

Даже если бы тогда эльфам дано было знание судьбы своей, вряд ли бы они сумели им воспользоваться.

Они не могли бы представить, что перевоплощение в тотем на поле брани, станет роковым. Тёмные эльфы напали сразу на все центральные города, небольшими силами… А мы… мы слишком полагались на благосклонность к нам природы, обращались один за другим, теряли волю и разум, становились марионетками тёмных и… И убивали своих же.

Мне до сих пор никто не смог дать ответ, какое такое проклятье наложила на нас Тёмная королева, как так могло случиться, что её гнусное и бесполезное бессмертие перевесило нашу благодать.

Как описать то, что было под Церной? О этой битве в летописях сказано немало. Но всё какое-то… Вот только послушайте: «И поднялись ледовые эльфы аки волна на море, и устремили взоры свои небосиние, понеслись они с быстротой несказанной да налетели на войско вражее аки ястребы остроклювые. И били недругов неистово, всей силой своей, всей волей своей, всем духом своим. И падали стяги тёмных эльфов, и побежали полчища смардны аки псы бешены. А над полем сечи великой воспарила она, государыня наша, Айрис Первая, огнекрылая…»

… Когда сознание начало проясняться, пришло ощущение, что из твоей головы начинает произрастать мощное древо, и его корни по всей черепной коробке, буравят кости и мозг. И, кажется, сейчас вот-вот носитель твоего х’эйдэна треснет, как переспелый плод.

Но страшнее этой боли – смрад, который ощущаешь от своей шкуры. Ты весь пропитался вековой грязью пещер, покрылся страхом, как коростой, закислелся отчаянием.

И от этого нечистого духа не только сводит в известном порыве нутро, но и беспощадно высекается память. Оказывается, все эти годы надёжно сохранены.

А юные – эти дети с синими глазами (ни у кого теперь таких глаз нет, только звериный рыжий обруч у самого зрачка вместо радужной оболочки) – вдруг говорят тебе: беги и убей. Нет, конечно, не говорят ни слова, просто направляют рукой. Но ты их понимаешь. Всё понимаешь.

И ты несёшься со всех ног, точнее, паришь над поверхностью. Для тебя только и существует в этом мире, что твои лапы, клыки и – твоя память.

И вспоминаешь, когда в кровь разбиваешь лапы от сумасшедшего бега, не хрустальные водопады, не тонкие, словно девичий стан, высокие мосты, не здания, чистой, как слеза, красоты. Нет, ты только видишь окровавленный оскал твоих же собратьев, от крови своих же… А потом – густую пыль породы, и глаза… видишь глаза этих тёмных выродков, душегубов… А в ушах – свист бича и визг разрываемых на частя щенят-перевёртышей.

И когда впиваешься в клокочущую чёрную массу всей своей яростью, всей ненавистью и всем отчаянием, вдруг сам сливаешься с нею…

И да, эти приматы людины правы, мы вернулись в их Фьорию, как теперь называют нашу землю. Потому что той чистой Л’ьор-этны, которую мы боялись осквернить даже воспоминаниями о ней, для нас больше не существовало.

5

На следующий день поднялась снежная буря. На расстоянии вытянутой руки не видно было пальцев на ладони. Но день гнева, который предвещал Альгисль, передавая слова эльфов, был назначен на сегодня, и рыжую ничто не могло отвратить от её планов.

С точки зрения Ниральда, было гораздо разумнее в тот же день от старика пойти в пещеру, разрешить все сомнения и действовать. Но вместо этого они поднялись в храм Ветров, получили задание от этого лопоухого, а после опять заглянули в таверну в браговару (рыжая о чём-то того расспрашивала, Ниральд не встревал). В итоге – весь день на ногах и ночь не спавши. Его спутница опять что-то варила и смешивала до светла, как тогда, со степицей. Как и тогда охотник в полглаза наблюдал за ней. В этот раз она работала явно с чем-то куда более едким…

Встали рано. Собрались быстро. Ворожея закрыла лицо платком, накинула отороченный мехом капюшон, и, как будто бы растворилась. В своём «боевом» тулупчике и тёплых кожаных штанах она походила на мальчишку-помощника лесника, на какую-нибудь искательницу приключений или попросту на разбойницу. Но не на себя. Впрочем, такое преображение было уже Ниральду не внове. И он-то знал, что его ловчая всё та же, и хороша, душенька, во всех нарядах.

Рыжая почему-то медлила с выходом. А вот Ниральду уже страсть как хотелось поскорее выйти из людинской хибары, которая ютилась на самом склоне Скони. Жилище по-видимому долго пустовало, обветшало и даже потихоньку стало осыпаться в пропасть. Но всё-таки именно эта дряхлая кровля, к немалому удивлению ловчего, который полагал, что рыжая опять займёт лучшие апартаменты в городе, дала им приют. Вели они себя тихо, и самозахват не привлёк внимания. Во всяком случае, претензий никто не высказывал.

– Выпей это залпом, господин, – наконец, сказала «разбойница», протягивая крохотную бутыль из голубого непрозрачного стекла. Рукавиц она при этом не сняла.

– Что это? – спокойно, глядя в узкий «разбойничий» разрез между капюшоном и платком. Он доверял своей напарнице, но от ловца не укрылось то незначительное обстоятельство, что ловчая варюшек не сняла, а до того всю ночь работала в тонких кожаных перчатках.

Бархатно усмехнулась в знак признательности за догадливость и проницательность и прямо ответила:

– Это яд.

Почему-то чего-то подобного как раз и ожидалось… Но вот же везение!

– Господин, – продолжала ворожея. Ниральд жалел, что не видит её глаз. Сейчас ему этого не доставало. – Я немного разбираюсь в алхимии, но о магии имею совсем поверхностное представление. Однако и то, что мне известно, я стараюсь использовать. Действие магии практически необратимо. Но есть одно исключение. Если сила направлена на предмет, претерпевающий изменение, она может быть нивелирована действием более мощной силы. Я скажу проще. Этот яд будет убивать тебя медленно и практически незаметно в течение шести часов. Если не принять противоядие, по истечения этого времени, ты умрёшь. Но, если на тебя попытаются воздействовать магией, вещество в твоей крови, даст тебе несколько дополнительных секунд. В этот чих Золара ты должен успеть принять противоядие. Если успеешь это сделать, поймёшь, зачем тебе все эти мучения. А теперь, пей. Так надо.

Ниральд Верес, не сводя взгляда с блестящих из прореза зрачков, принял бутыль и осушил её залпом.

…Иди за мной – пел знакомый бархатный голос. И ловец вскоре понял, какого рожна его опоили каким-то зельем. Они поднялись к храму, а потом стали спускаться с противоположного склона Скони такими тропами, на которые в здравом уме и твёрдой памяти никогда не ступишь. К тому же снег валил с такой силой, что просто застил глаза. А потом стало совсем тяжко – рыжая повела узкой дорожкой. Они прижимались спиной к скале и двигались короткими приставными шагами. На каких-то участках ещё осталась натянутой верёвка, обмотанная тетивой, но надёжи на неё не было никакой, всё давно прогнило.

– Как себя чувствуешь, господин, – спросила «разбойница» и «отравительница», когда они запрыгнули на удобный плоский выступ. Можно было здесь немного передохнуть.

– Как будто посетил своего двоюродного братца, Мода. Ох, уж и мастак тот делать настойки на мухоморах…

Она улыбнулась. Ниральд, конечно, не мог этого видеть – платок и капюшон надёжно скрывали лицо. Но он знал. Знал наверняка, что его слова пришлись по душе рыжей.

– Мухоморы… Моя смесь посильнее будет… и посерьёзнее. Попей воды, господин, немного полегчает. И голова проясниться. Сейчас нам предстоит трудный спуск по пещерам. Не обещаю, что будет просто. Но пусть твой дух ободряет то, что мы идём тропой эльфов-отшельников. Из них получались самые сильные маги, самые чуткие хранители равновесия Великих Ветров. До того, как в День огня обрушились склоны Скони и открыли более простой путь в пещеры, они спускались именно этой тропой, чтобы отрешиться ото всего, дойти до самой сути, обрести спокойствие…

– «Да-да, теперь это так называется… Грибы-то, видать, в самом деле, ничего…» – не без сарказма проговорил про себя Ниральд, но ничего не ответил. Язык, казалось, не помещался во рту.

Протиснулись в лаз и стали спускаться по серпантину вниз. Здесь, в темноте и относительном тепле, ловец полностью осознал, что «практически незаметное» действие яда в конец измотало его тело. По спине ходил холод, а позвонки словно бы распухли и тёрлись друг о друга.

Рыжая потрясла колбу с каким-то газом, и та засветилась, мягко, неярко, волшебно.

Как ловчая умудрилась не разбить светильник на спуске, для Ниральда осталось загадкой. Камни мне было остры, скользки и грязны. А вскоре, светильник и вовсе пришлось спрятать в рукав. До слуха стали доноситься обрывки речи.

– Я прошу тебя, брат, – говорил кто-то по-эльфийски. Тонкое нежное покалывание на запястье среди мощных болезненных раскатов говорило о мольбе, щемящей и тонкой. – Наша миссия указать людинам, что мы не позволим им сеять злобу на северных землях. Мы воодушевили эльфов ледовых многих, заявили об уважении. Да, разогнав машину из горячих песков и рассеяв мертвенное облако над Сконью, ты сдержишь слово. Людины все сгинут. Но брат, хранитель, среди них же дети, женщины, старики, мирные мужи. Тех, кто создал отраву, заразившую эльфов чумой, единицы, а ты убьёшь сотни… Остановись, внемли мне, брат, друг, товарищ. Нет позора в великодушии… Нет позора в мудрости и смирении.

– Ты забываешь, Эльтарэн, о цели нашей высокой, которая оправдает все средства. Вспомни братьев и сестёр наших, заживо погребённых во храмовых палатах, вспомни неуместные насмешки, вспомни грязь и смрад на наших улицах. Зловоние, болезни, дикость. Этих приматов нужно проучить, показать им их место. В своей горделивой низости, которая сподвигла их не так давно запустить эту машину нам во зло, они уподобились тёмным, падшим эльфам. А наш священный долг бороться с этим кошмаром, подавлять и уничтожать его…

– А мы, брат? Мы не уподобляемся ли врагам нашим лютым в ненависти своей безраздельной и слепой? Откажись от замысла своего и прими другой путь. Покажи храмовым старейшинам машину и все доказательства того, как были отравлены чумой эльфы. Пусть прикажут они сыскать виновных. Пусть чинят над ними суд праведный. А мы, брат мой Хёльтиг, приложим силы свои, чтобы найти противоядие от бедствия и вылечить больных. Твоя душа знает великодушие…

– «Не знает», – выбил ритм айорина на запястье Гвей.

– А та женщина из людинок, о которой ты говорил, она тоже заслуживает погибели? – не унимался тот, кого звали Эльтарэн.

Острая колющая боль пронзила кисть, как кинжал.

– Да, брат, она интересна. Но, если вправду так хороша, какой показалась при первом знакомстве, то она всё поняла правильно.

– Что имеешь ввиду?

– А то, дорогой Эль-рэн, что ей, для её же блага, надо немедленно покинуть Сконь.

– Если она так хороша, как ты её описал, дорогой Хёльтиг, никуда она не ушла. И явиться прямо сюда.

– Ты слишком хорошего мнения о людинах, брат. Они все только и думает, что о своей шкуре. И эта девица не исключение.

– Ты готов жить с тем, что ты ошибаешься.

– И что ты предлагаешь?

– Отступи ныне от своей идеи, повремени, переосмысли…

Айорин отбивал ритм сомнений. И, едва теплящегося, стыда и раскаянья. Ритм перемен.

– «Пусть ждут, а мы – уходим», – одним кивком головы сказала рыжая и начала бесшумно карабкаться наверх.

6

– Что значит, вы ничего не нашли? – чёрные глаза буравили рыжую ржавым гвоздём.

– А что тебя так удивляет, господин? Мы обошли пещеру, как и было оговорено в составленной нами бумаге. Всю пещеру: от горного озера у самого спуска с серпантина до открывшегося после обвала входа в копи. Пещера пуста.

Старик слушал её нетерпеливо, сверкал глазами, кусал губу и вдруг выпалил, напирая грудью:

– Лжёшь, девка распутная…

– Знай, с кем разговариваешь, – не повышая голос, произнесла рыжая. И каждое слово ложилось тяжёлой печатью. – Я тебе не ярморочная потешница и не магичка-полукровка, я – ворожея горячих песков. Не навлекай на свою голову того, о чём жалеть придётся.

– Прости, прости, милая, старика, – сразу же поник тот. – Но вы не могли… Не могли не заметить ничего необычного…

Он потух. Судя по сердцебиению, в его голове роились мысли, кусаемые сомнениями. Короткие, хватающие за сердце удары страха заставляли видеть в нанятых ловцах нанятых эльфами убийц. Покалывающий пальцы холодок свидетельствовал о сомнениях, спускались ли вообще работнички в копи. Нервные импульсы, бегущие по губам, говорили, что старик подозревал охотников в трусости…

– Прежде, чем разрешить все твои сомнения, позволь я расскажу тебе одну преинтересную историю. Она дошла до моего слуха в местной корчме. И, возможно, после её окончания необходимость предоставления тебе, господин, дальнейшего оотчётта отпадёт сама собой. Вот, послушай.

Жил на склони Скони один фьорд. Считал себя учёным мужем, но не науки были любы ему, а слава, что придёт вместе с ними. И она пришла. Да вот только сомнительная. Так как пристрастился фьорд к грибным отварам и философствованию. Часто он с его другом Офторгом, сыном держателя таверны «У стола - отдыхай» спускались в пещеру Скони. Не могло укрыться от них и то, что помимо галлюциногенов, там находилась и забавная древняя штука, которую они прозвали машиной. Научились приятели пользоваться этой штукой – благо, она почти интуитивно помогала получить желаемый результат. И вот раз, шутки ради, однажды, наши друзья заложили в машину порцию крепкого грибного настоя и распылили над городом. О, что творилось! Смех и грех! Однако, не обошлось и без проблем. Когда Офторг вернулся домой, он застал мать рыдающую, рвущую на себе волосы. Кругом ей виделись пауки и крысы. Прошло несколько часов прежде, чем она пришла в себя. Увиденное глубоко поразило мальчика, и он решил оставить своего единственного друга.

Наш фьорд расценил это как малодушие и мягкотелость. Он продолжил эксперимент с грибами, выявил даже некоторые целебные свойства… Пока эльфы не вернулись в северные земли, настои нашего учёного как-то ещё покупались, на это можно было как-то жить. Но с приходом магов дела пошли хуже. Нужно было сделлать чтото по-настоящему важное.

А тут, как раз и случай представился. Страшная чума поразила земли. Да только эльфов высших не брала совсем. И подумал наш искатель, а не сделать ли сыворотку на эльфовой и людинской крови, так чтобы болезнь отступила. Не даром же он столько времени потратил на опыты с грибами. И сделал. Провёл первые тесты – и они дали добрый результат. Обрадовался наш кудесник и, ничтоже сумнявши, распылил через машину своё снадобье по всей Скони и низинам.

Но обнадёживающие результаты быстро сменились ужасающими последствиями. Стали заболевать и эльфы, а их магия оказалась бессильной… Тогда-то и стали закрывать заражённые кварталы, а храмы превратились в обиталище живых призраков.

Испугался, видно, тогда наш лекарь. Дело-то было нешуточное. Но повезло ему тогда. Эльфы приняли всё за кару Великих Ветров…

Да вот только ужас тебя объял хладный, когда понял ты, что нашли машину и эльфы, старик… Так глубоко проник страх в твои кости, что ты сам спустился в копи. И что предстало глазам твоим? Ушам? Что желают хозяева северного мира отплатить людинам той же монетой. Увидел ты всё, всё понял и еле ноги унёс.

Скажи мне только одно, если ты сделал сыворотку, почему же было не пойти к храмовым старейшинам? Неужели, так велика была твоя гордость, что не позволила проявить немного благоразумия?

– А с чего ты, ворожея, взяла, что целью той было уничтожить болезнь? – на чёрном лице засверкал оскал.

Ниральд невольно отпрянул на шаг и тут же подался вперёд, но остановился. Рыжая стояла недвижимо. На её лице не мелькнуло и тени беспокойства, и только плечи её, которые казались ловчему тяжелее, чем обычно, выдавали скорбь и удивление.

– Я правильно понимаю, – нарушая бархатной речью гул злобного скрежетания зубов, произнесла она. – То зелье, что было заложено в небесные врата (как называют «машину» там, откуда она родом, в горячих песках), было ядом?

– А ты что ж никогда не прибегала к таким методам, а, ворожея? Да вас с пелёнок учат искусству отравления как и ещё кое-каким секретам…

– Господин Верес, – на выдохе обратилась рыжая. – Окажи любезность, забери всё, что причитается нам по контракту из этого дома. Прошу, не мешкай. Не желаю здесь оставаться ни на чих Золара более, чем нужно…

– Тебе не удастся меня кинуть! – ощериваясь, прохрипел старик. – Скажи, эльфы мертвы? Что с машиной?..

– Хм, господин Верес, будь так добр, передай нашему нанимателю мои слова: «Не было же никакой машины, разве не так?».

Ниральд передал, не преминув вложить в интонацию и своё личное отношение.

…Старик ещё раз попытался окрикнуть рыжую, как-то обратиться к ней. Но это было бесполезно. Для Гвей из рода теккей этот людин перестал существовать.

7

Гвей вышла из тени. Ступала мягко, колыхалась, словно пламень, улыбалась. Айорин рассекал кожу на запястье короткими, быстрыми ударами сомнения и негодования. Но даже без своего браслета из рода теккей понимала, что всё её очарование ей не поможет. Глаза эльфов оставались холодны и беспристрастны.

Особенно после того, что случилось. Гвей уже решилась покинуть пещеру. Но вдруг айорин изменил рисунок отбиваемого пульса. Ворожеи уже приходилось ощущать такой ритм. Так вонзают клинок в спину более везучему конкуренту на открытых торгах, так действует бессильная злоба, заносчивая гордыня и страх потерять шаткое уважение.

Что в данном случае овладело Хёльтигом, Гвей не знала, но ещё до того, как до слуха донёсся приглушённый крик, она поняла, что произойдёт.

– Благородных людинов не бывает, брат мой Эльтарэн, – сказал эльф. Он уже говорил в пустоту. – Если бы ты знал это, дни твои текли бы далее. Как и то следовало тебе знать, что в боевом деле нет места пререканиям с повелевающим хранителем. Полагаю, разговоры на этом иссякли. Включайте машину.

Гвей замерла, а потом быстро оглянулась на ловчего. Он понял её взгляд.

– Ты хотел, чтобы я пришла. Я явилась. Что дальше? – пропела ворожея на эльфийском.

Да, её появление вызвало некоторое замешательство. Эльфов было всего-то пятеро. Точнее – теперь четверо. И те трое, что глядели на неё дикими собаками, были явно моложе Хёльтига и того другого эльфа, хотя внешне выглядели так же. Они ждали лишь намёка, лишь одного взгляда теперь уже всевластного хозяина, чтобы испепелить её на месте, но в их сердцах всё равно искрило сомнение. Всё-таки она стояла здесь, перед ними, как и говорил тот, другой, ушедший… Выходит, погиб он напрасно? А если и всё напрасно?

– Я, кажется, переоценил твои познания в эльфийском, Гвей из рода теккей, ворожея. Надеюсь, я не покажусь грубым, если выражусь яснее – на фьорском. Когда я говорил, что желал бы увидеть тебя ступающей по долгому пути, предначертанному тебе Великими Ветрами, я полагал, ты поймёшь. Поймёшь, что оставаться в городе опасно. Зачем же ты так сокращаешь свой путь? Может быть, я переоценил не только твои знания в высокой речи?

– Я внимала чутко твоим словам, хранитель белых сов Хёльтиг. Твой тотем ведь не боевой, так? Сложно себе представить, чтобы это всё спланировал ты. Думаю, был иной вдохновитель. Да, сердце твоё говорит, я не ошибаюсь. Вас всех собрал тот, кто сейчас лежит в луже крови. Кем он был? Рысью? Волком? Какая теперь разница. Но одно могу сказать точно – ты, господин, должен мне десять кристаллов эльфийского огня. И даже думаю, что они у тебя с собой. И они – мои. Потому что я выполнила твоё задание – этот бедный маг и есть тот, кто наносил надписи. И след на ладонях он не скрывал намеренно. Хм, отчаянно, ярко. Но такие травить всё людинское население не станут – они воины, у них есть честь. А ты, господин? Ты станешь?

– Я отдал слишком много должного твоему уму. Ты умрёшь вместе со всеми.

– Нет, господин, ты слишком много отдал своей самоуверенности, если решил, что твои делишки останутся во мгле неведения высокого совета. Коли бы ты спросил моего совета, я бы наказала тебе забыть о своих мелких кознях и заняться делом. Любым по твоему усмотрению.

– А ты дерзкая, Гвей из рода теккей. Только слова твои пусты. Знал бы совет, мы бы тут не стояли. Но я рад, что ты явилась.

Он сделал шаг к ней. Девушка не шелохнулась.

– Я скажу, почему я тебя хотел увидеть ещё раз, ворожея из горячих песков. Нет, не из-за твоей красоты, не из-за хвалённого ума. Я хотел понять, насколько далеко может завести тебя жадность. Ты ведь не просто так скитаешься по холодным землям, топчешь весеннюю грязь и снег своими нежными ступнями. С твоими способностями, умом, внешностью ты могла бы быть где угодно и кем угодно.

Например, вернуться в твой родной Крекодьер, свергнуть жадных, глупых кошек, стать разумной и властной правительницей. А нет – объединила бы пиратов тёплых морей, нагоняла бы ужас на всех торговцев. Или водила бы караваны в своей проклятой пустыне, а нет, возглавила бы воительниц, как вы их называете, чернотюльпанных дев… Тебе нужны деньги? Не смеши. Ты могла бы разбогатеть, продавая песок на барханах.

Так, вот, милая, я знаю, зачем ты здесь. Ты ищешь философский камень, начало начал любой твоему сердцу алхимии. По поверьям народа горячих песков, он находится в северных землях, чистых духом.

И ты здесь за ним.

А я… Я хотел предложить тебе объединить усилия. Но ты не так умна, как хочешь показаться. Знаешь, ты вполне стоишь своего нынешнего спутника. Неотёсанного болвана… А, кстати, где это он?.. Эй, Эльтор, живо проверь машину…

– Да, вот он я!

Верес стоял во весь рост на природном мосту над озером, подперев бока руками. В чих Золара вспышка сорвалась с рук эльфийского мага. Ловец упал.

Упал. Эльфы зло усмехнулись, как-то все разом. Даже не подозревая, как бьётся на руке Гвей айорин, как сжимаются зубы в глупой надежде: так надо, всё идёт по плану.

– Ты убил моего ловчего, господин. Ты об это пожалеешь, – тяжело произнесла ворожея, выигрывая для Вереса эти неуловимые песчинки времени.

– Что ж, раз он так тебе дорог… вы ненадолго разлучились.

***

Кто бы мог вообразить, что противоядие будет таким чудодейственным. Эти капли зеленоватой, горькой на вкус жидкости, оказали удивительный эффект.

Не успел Верес влить себе в глотку этот своеобразный нектар, как тяжесть, продавливающая кости грудной клетки, исчезла, к рукам и ногам прилила сила, а взгляду вернулась острота зрения. И в большей степени, чем прежде.

– «Вот о чём толковала рыжая…» – понял Ниральд, напрягая слух.

Он чётко уловил шаги приближающего эльфа, которого послали проверить, жив ли он, и завершить дело. Ладонь мягко сжалась в кулак…

И в этот момент, воздух разорвал взрыв.

План рыжей, скумеканный буквально за секунды, сработал, как всегда. Она отвлекла эльфов, Ниральд пробрался к машине и заложил свёрток. Что там в этой тряпке Верес не знал, но догадывался. Рыжая что-то бормотала про эффект свёртывания материи, применимый к древним монументам небесной тверди. Тьфу, иногда как скажет что-то такое… В общем, она знала, что закрутить в кулёчек.

Хм, сказала, уходи без оглядки, обо мне не беспокойся, как только ткань на свёртке высохнет, всё подлетит ко сводам пещеры. Она же понимала, что он не исполнит этого её пожелания.

Но чего рыжая предположить никак не могла, так это то, что взрыв будет таким… Мощь его была велика. Белый свет затмил всю пещеру, уши пронзила боль, а воздушная волна буквально прибила к камням. И в этом хаосе не растерялся только один – чьё тело было заряжено действием обращаемой магии и эффектом прилива сил от крепкого противоядия.

Почему-то Ниральд не сомневался ни на чих Золара, как сказала бы его ловчая, в том, что он должен сделать.

…Они не сказали друг другу ни слова, пока не покинули пещеры, пылающие эльфийским огнём, который превращал в липкий, серо-зелёный пепел и бездыханные тела, и железный остов машины.

– Ты грустишь, потому что думаешь, что тот эльф, в самом деле, мог помочь тебе с поиском камня? – наконец, спокойно спросил Ниральд и так же ровно добавил. – Извини, он говорил на нашем диалекте, я невольно услышал…

– Не извиняйся, господин. Я понимаю тебя. Ты хочешь знать, зачем мне все эти приключения.

Знаешь, Хёльтиг действительно передал одну из самых сладких для любого алхимена легенд – легенду о камне всеобщего, камне сотворения. С его помощи древние боги пустыни: бог солнца Золар и богиня луны Лунар, – создали прекраснейшее место – Долину Мирт-Хальму. Но соперничество, ревность, предательство, отчуждение и, конечно, гордость, заставили богов превратить цветущий сад в пустыню.

И на пороге гибели всего живого, боги доверили камень сотворения жрицам Хальмирты. Пока его свет простирается над песками, в тех существует жизнь. Но жрицы сжалились над камнем всеобщего, который томился в оковах, жаждал мира, свежей воды, просторов для созидания, и отправили его через портал в «чистые» земли, где камень обрёл новую судьбу. А вместо волшебной глыбы теперь вечно должен гореть огонь в алтаре, иначе вся жизнь в пустыне обречена.

Любой алхимен мечтает уподобиться богам… найти ключ ко всеобщему. Только камня здесь нет.

– Откуда такая уверенность?

– Видишь ли, господин, тёплой воды подо льдом не бывает. А Л’ьор-этна скованна намертво.

– Но скоро весна, тепло вернётся, вода потеплеет.

– Поживём – увидим, господин, – думая о чём-то своём, грустно усмехнулась Гвей. И тут же добавила. – Камень… Хм, неужели, господин, ты в самом деле полагаешь, что я так предсказуема?

Нет, Ниральд так не думал. Тот эльф в слишком многом ошибался.

Нет места милости в паутине

Анна Маркова-Мамукина

Нет места милости в паутине

Аромат корицы и апельсиновой корки наполнял теплом и светом серое утро.

Гвей зажгла плоскую свечу, поднесла лучину к губам, задула. Напрягая ладони, играя движениями пальцев, поставила на кованую подставку сосуд из обожжённой глины и подвинула пламя к донышку.

Пока готовится отвар из листьев смородины и брусники, надо завершить приготовление к началу дня.

Села за утренний столик. Посмотрела в зеркало, улыбнулась, медленно расправила плечи, напрягла шею, подняла подбородок. С удовольствием наполнила воздухом лёгкие, медленно выдохнула. Снова взглянула на себя.

Вчерашний день прошёл.

Взяла в руки гребень.

Что же он привнёс?

По горячим рыжим волосам заскользила резная ладья. Медленно и степенно.

Опустила ресницы, и нырнула во мглистый туман.

Влажный мох растекается под ногами, шумы леса сливаются с рванными сердечными ритмами. Слух тонет в мареве звуков, как ступня в природном ковре. Но айориский браслет исправно отсчитывает такт…

Да, приманка сработала. Жамярки пришли сами.

Их сердца издают едва различимый скрежет, нервное тонкое покалывание по коже. Оно въедается в плоть через ритм айорина и ползёт вверх по руке, щекотя быстрыми тонкими лапками.

Жамярки – огромные пауки с мощными мясистыми конечностями и грузным брюхом. Они не растягивают паутину, не ставят липкие сети. Нет, они – атакуют. Подкрадываются сзади, прыгают на плечи. И тут же пробивают жалом позвоночник.

Нет, они не впрыскивают парализующее вещество – им это не нужно, жертва обездвижена, – они сразу вводят в опухшее тело разъедающее кислоту. А потом оттаскивают разлагающуюся плоть в свои гнёзда, для питания молодняка.

Плодятся жамярки активно, их популяцию следует контролировать. По весне, когда вскрываются гнёзда поверхностного залегания, надо звать ловцов.

Знать об этом Лотан, комендант городка Лиситополь, наверное, не мог. Жамярки только первый год, как пришли на эту территорию. Или не захотел обращать внимание.

И ныне минуло уже двадцать лунарей после праздника Торжества света. Цвела середина лета. Стали пропадать людины и эльфы.

Тогда-то Лотан объявил сбор ловцов. Только вот за работу браться никто не решался. Хлопотно и опасно.

Гвей знала, что они будут единственными, кто возьмётся за дело, и поэтому запросила цену, адекватную требуемым усилиям. Лотан искривился, кивнул и выдал задаток.

Остановилась. Ловец замер за спиной. Двумя пальцами ослабила шнуровку на эйраи и достала экрик – огненный алхимический шар ярости.

– Они будут действовать быстро, но бездумно. Господин, успевай разить.

…Крышка на сосуде стала чуть подрагивать – отвар кипел.

Гвей положила гребень, мягко встала из-за стола, подошла к столику с завтраком и отодвинула свечу.

Плотно сомкнула губы, опустила глаза.

Разить он успевал. Гвей чувствовала и знала – она за каменной спиной. А когда жамярки-добытчики отпрянули, господин ранил одну из них, и та привела их к гнёздам своим кровавым следом.

Ловцы не берутся за работу из-за этих гнёзд. Если добытчикам (хотя бы одному!) удаётся уйти, из леса охотник уже не выйдет. Тысячи паучков, мелких, но не менее злых, растащат его жизнь. Гнёзда нужно выжигать, но всегда есть опасность пропустить хотя бы одно.

Ниральд знал, что гнёзда связаны в одну сеть, а Гвей слышала пульс.

Они сожгли все поверхностные. Дотла.

До других пока не достать.

Закончила с завтраком и вернулась к утреннему столику. Держа спину прямо, аккуратно присела на стул. Посмотрела в зеркало. Оставались штрихи.

На чистую кожу нанесла золотистую пыльцу, подвела глаза угольным грифелем и усилила глубину взгляда с помощью измельчённой горы.

Проверила ногти, увлажнила кисти и добавила пряного, терпкого дурмана – по капельки за ушами, на сгибы локтей, на яремную выемку. Теперь…

Но что это?..

Память отбросила обратно в туман. Древки стрел в мясистых лапах. Старые. Месяц, не меньше. Зачем подвергать себя такой опасности и дразнить жамярку?

А Лотан всё же не так глуп. Он призвал охотника. Только не того.

Дверь отлетела к стене.

Гвей подорвалась с места. Пёрышки на её позвоночнике распушились, но тут же вновь прильнули к коже.

– Чем обязана твоим ранним явлением, господин?

Голос лился, как песня. Ниральду стало ещё больше досадно, что он пришёл с таким вестями.

– Мы уходим. Немедленно.

Выдохнула. Тело вновь стала текучим золотом.

– Признаюсь, я удивлена, что Лотан так быстро выплатил нам вторую часть. Мне казалось…

– Второй части не будет, – Ниральд скрежетал зубами. Стыд и ярость перетирались на резцах. – Он приказал нас вздёрнуть, если не уберемся в течение получаса.

– Полчаса… – Гвей повторила, накидывая на плечи красный плащ. – Господин, отдай мне творение Дритта?

– Что? Ты всё же пойдёшь ему в ножки кланяться?!

– У нас полчаса, – Гвей сделала шаг к нему, одела на руку айорий – негодование обожгло кожу бегущим пульсом. – Не будем терять времени.

На фоне серого города, смрадных луж, угрюмых домов и жёсткой брусчатки, Гвей выглядела так же, как одинокий костёр в поле в ясную ночь.

Она притягивала к себе взоры, обжигала мир собой, бросала вызов. Просто своим существованием и каждым движением. Нет, она не шла по мощёной улице, она несла себя, словно неведомая сила держала её за плечи, вытягивала вверх. Ступала мягко, невесомо, но уверенно.

Этот шаг Ниральд изучил хорошо – ловчая из рода теккей уже разложила по походным мешкам все свои действия.

Остановилась у ограды – резиденция коменданта, разумеется, была огорожена.

– Не велено! – бросил стражник, не сводя сального взгляда с Гвей. Наверное, он хотел добавить ещё что-то, но та не дала ему слова.

– Господин Лотан отвёл нам полчаса. У нас для него важные сведения. Такие, что мы всё ещё здесь. Но если ты полагаешь их несущественными, я успею донести до него, как рьяно ты несёшь службу. В лучшем случае, спина будет гноиться всё лето.

Стражник открыл калитку, но заставил Ниральда сдать оружие.

Личную охрану миновать сложнее. Не для Гвей.

Улыбнулась, замедлила шаг, подошла к крыльцу и медленно поднялась по ступеням.

– Я пришла отблагодарить, – голос певуч. – Можете присутствовать. Если господин комендант позволит.

Подействовало. Лорану доложили.

Дверь открылась.

Комендант негодовал. Резкие движения, зашкаливающий пульс, тяжёлая гримаса на лице.

– Нарушение прямого указа хранителя Лиситрополя приравнивается к мятежу и карается…

– Господин, – мягко оборвала Гвей. – Там, откуда я прибыла, нельзя покидать чертоги, не попрощавшись с хозяином. Тем более, нельзя оставлять дела незавершёнными. Позволь преподнести тебе в дар творение ремесленника Дритта из Титля. Я знаю, ты хорош в игре.

Гвей раскрыла резную коробочку. В ряд лежали фигуры двух цветов. Чёрные и цвета слоновой кости. Работа была сделана на совесть – слава Дритта была заслуженной.

– Как в горячих песках её называют? – лицо Лотана выражало удовлетворение и интерес.

– Зол-лун. По нашим поверьям, в минуту тишины, в последнем луче заката, Солнце и Луна играют партию. Как мужчина и женщина. Всё ещё хотите нас казнить?

– Нет, - протянул комендант, принимая подарок. – Не теперь. Объявляю вам обоим амнистию. Рад, что у тебя хватает ума правильно оценивать ситуацию.

– Я надеюсь, ты, господин, позволишь мне подтвердить твои слова. Партию?

– Оставьте нас.

Бросила взгляд на Ниральда. Кивнула.

– Какими фигурами играет Солнце?

– Белыми, господин.

– Тогда инициатива у меня.

Расставили фигуры, сели за небольшой удобный стол. Посмотрели друг другу в глаза, и комендант сделал первый ход.

Мастерство Лотана было вполне достойным древней игры. Гвей чувствовала натиск, пришлось жертвовать фигурами, уходить в оборону. Вкус победы уже лоснился на губах людина, и теперь он думал уже о совсем другой игре.

– Как ты догадался, зол-лун не единственное, что я хотела тебе преподнести, господин.

Его глаза заблестели, а лицо высохло и одеревенело. Возрастные морщины походили теперь на трещины пересохшего русла.

Гвей знала этот взгляд. В Краале он чёрнотой выжигает кожу. Знала этот пульс –пробуждается темнота в венах, заставляя змеи-тени выползать из-за ушей и сворачиваться клубками-опухолями на челе, щеках, веках; смердеть и кровоточить.

Но это особенность присуща только народу пустыни – талабринам. У других уродство похотью выглядит не так очевидно.

Отвела взгляд. Улыбнулась.

Нежная кисть коснулась фигуры. Ответный ход. Чёрные оборонялись.

Заняла клетку и медленно достала из рукава свиток.

Положила на стол, возле доски. Осторожно, но уверенно пододвинула прессованную берестяную ткань к собеседнику. Убрала руку и только теперь пояснила:

– Это карта. Здесь отмечены жамярычьи гнёзда. Мы их сожгли.

Подняла глаза и уколола взглядом:

– Как думаешь, зачем тебе карта?

Сердце Лотана встрепенулось. Искушение сошло с лица. Посмотрел на девушку, та молчала и чуть улыбалась. Пауза начинала томить. Обратил внимание на доску, сделал ход. И только, отняв руку от фигуры, понял, что допустил ошибку.

Он, конечно, ничем себя не выдал. Но Гвей и без айория знала о досадной оплошности.

Она же сама расставила сети.

Тяжёлая фигура пробила стройные ряды белых и оказалась в тылу противника. Девушка без колебаний перехватила инициативу.

Белые терпели крах.

– Я позволю себе ответить на свой вопрос, господин комендант. Жамярки делают гнёзда поверхностного и глубокого залегания. Первые вскрываются весной, вторые – глубокой осенью. Холодное время необходимо маткам, королевам, для того, чтобы в твёрдый грунт заложить кладку. Выследить такую жамярку тяжело. Она очень осторожна. Передвигается ночью, держится воды, не охотится. Через неделю издыхает. Далеко от кладки. Ты, господин, конечно, всё это знаешь.

Шах.

Лотан напряг спину, сжал кромку стола.

– Посмотри на эту карту. Здесь двадцать шесть гнёзд. Значит, не менее пятнадцати таится глубоко под землёй. В каждом гнезде – две-три королевы. И каждая уложит по два гнезда, и на следующий год популяция жамярок увеличится вдвое. Это оптимистичный прогноз. И, главное, ты знаешь ловцов, господин, которые возьмутся за осеннюю охоту на жамярок? И, что не менее важно, преуспеют?

Комендант посмотрел на Гвей. Стыд и ярость терзали нестерпимо, но здравый смысл подсказывал, что ловчая права.

Игра была почти закончена.

– Мы договаривались об определённой сумме. Я хочу её получить. Также я считаю уместным выдать нам небольшое денежное вознаграждение в 100 золотых церниев за возникшее недоразумение. Я понимаю, что твоё положение обязывает тебя, господин, держать голову высоко и не идти на уступки. Поэтому ты можешь излагать свой вариант событий, которые произошли в этой комнате. Я не буду ничего опровергать, но и подтверждать не стану. Правду будет знать только мой ловец. Оставляю этот вопрос твоей совести.

– А что мне мешает претворить в жизнь сейчас всё то, о чём я планирую говорить?

Гвей улыбнулась. Айорий отсчитывал ровный ритм.

– Господин, неужели ты думаешь, я не предвидела такое развитие событий? Скажу только, о таком решении ты будешь жалеть.

Ничего не отвечал. Смотрел в упор. Жёстко и без ярости.

Расправила плечи и повела по доске фигуру.

– Я надеюсь, господин, у нас впереди долгое и полезное обоим сотрудничество. Только ещё одно. Там, откуда я прибыла, строгие законы. Тем, кто не соблюдает условия сделки, раскалённым ножом отрезают язык.

Мат.

Лотан встал из-за стола, подошёл к рабочему стеллажу, достал три большие мешка с нордиями и отсчитал в другой, поменьше, 100 золотых церниев. Посмотрел на Гвей.

Та встала, открыла дверь в комнату, кивнула Ниральду. Взгляды встретились. «Всё в порядке» – отвели живые огоньки её глаз.

Ниральд вошёл в комнату. Забрал награду.

– Твоя девица – опаснее жамярки. Деньги ваши. Осенью будьте. А сейчас – выметайтесь из горда и поживее.

– В игре ты весьма хорош, господин, – Гвей мягко подала руку.

Лотан замешкался, но принял пожатие.

Мужчины сухо кивнули друг другу. Надо было идти.

– Господин, – Гвей задержалась. – Кого ещё из ловцов ты посылал за жамярками?

– Только вас.

***

Они вышли почти сразу же. Дважды пробовать на зуб удачу было глупо и опасно.

Когда выехали за частокол, Гвей начала говорить. Она рассказывала о том, что было в комнате. Тихо, сжато, без эмоций. Ниральд слушал внимательно, не перебивая.

Из рода теккей окончила свою речь, и какое-то время они ехали в тишине, покачиваясь в сёдлах. Оба устали, отдохнуть после работы не получилось, а до деревушки Титше было ещё полдня пути.

– Ты рисковала, – наконец, сказал ловец.

– Нет. Ты был рядом, – помолчала и добавила. – Тем более, я никогда не сулю того, что не могу исполнить.

На её лоб легла тень – смутные воспоминания тревожили память.

– Твоё внимание привлекли стрелы в конечностях жамярок? – Гвей кивнула. – Мне тоже это показалось странным. Можно, конечно, предположить, что это отчаявшиеся родственники или путники. Но…

– Стрелы были без наконечников.

– Да.