Гряная неделя

Гряная неделя

Подниматься на рассвете…

Эх, лень моя, ленюшка, но ничего не поделаешь, сегодня надо. Благо, что и день выдастся солнечным и теплым, вон уже заря занялась. Соловьи продолжали заливаться, мало им ночи. Пока провозилась с умыванием, и бабушка проснулась, принялась на стол собирать. У неё без завтрака — никуда. Ну, а я уже не спорила с этим: привычка пить одну лишь чашку кофе перед выходом на учебу или работу как-то позабылась за последние два года, что я практически безвылазно живу в нашей деревне. Но аромат кофе всё равно витал по комнате. Пока собиралась да завтракала, солнце поднялось достаточно и, глянув в окно, невольно улыбнулась: к нашему дому на отшибе потянулись девушки. Простоволосые, босые, в длинных белых сорочках-сарафанах. Никто уже и не одевается в народные одежды, но традиции чтут. Лица чистые, светлые. Волосы мягкие, так и струятся. А в венках роса ещё не осыпавшаяся сверкает. В руках у всех белые тканевые свертки, краюхи свежего хлеба. Затемно что ли вставали, раз испечь успели? Разные они все, красавицы. От подростков лет тринадцати, до тяжелых молодух. Зачем пришли, бестолковые, говорила же!

— Ты одевайся, давай, — бабушка улыбается, глаза лукавые.

— А ты? С нами не пойдешь?

— Мне ещё мужикам полынь разносить, да хрен. Без меня управитесь.

С бабушкой спорить — себе дороже. Причесалась, натянула приталенный сарафан из белёного льна, по привычке глянула на себя в зеркало.

— Красавица ты у меня, Ярька, — прижав к груди полотенце, выдохнула бабушка, — гляжу на тебя, и душа радуется. Что ж замуж-то не идешь? Присмирела бы, глядишь, парни свататься б начали.

— Рано ещё, — отрезала я, не желая снова начинать этот разговор.

— Как рано, двадцать три года уже! У иных вон дети в этом возрасте. Так и умру, лялечку не понянчив.

— Бабушка! Ну что за бред, ты молодая ещё! Успеется. Дай мне пару лет, подумаю.

— Не была б ведуньей, давно уже перестарком бы назвали, — вздохнула бабушка.

Что верно, то верно.

Девушки у дома принялись петь то ли от скуки, то ли чтоб выкликать меня.

— Иди уж, девки заждались, — рассмеялась бабушка, и я, улыбнувшись в ответ, вышла из комнаты.

Девушки, увидев меня, заулыбались, протянули красивый, ещё влажный от росы венок.

— Сами плели, нравится? — спросила Леся, глядя на меня своими огромными голубыми глазищами. Не зная её характерец, никогда не поверишь, что это неземное создание способно шкодить не по-детски. Вот ты и будешь у нас «русалкой» на конец недели. Ты девка смелая, смешливая, глазами только так стреляешь. Всем парням нравишься. Нацепив на меня венок, девушки оглянулись на крыльцо: бабушку ждут. А бабушке и так дел много: обойти всех, огородить деревню от «заложных» покойников да пришлой нечисти…

— Ну, пошли, кумушки, — улыбнулась я, вдохнув аромат трав и свежеиспеченного хлеба, и веселая толпа с песнями и смехом, сбивая росу с травы, направилась к реке:

«На гряной неделе русалки сидели — у!

Раным-рано: ууу!

Сидели русалки на прямой дороге — у!

Раным-рано: ууу!

На прямой дороге, на кривой берёзе — у!

Раным-рано: ууу!

Просили русалки и хлеба и соли — у!Раным-рано: ууу!

И хлеба, и соли, и горькой цибули — у!

Раным-рано: ууу!»

У самого берега смех сам собой стих, песни сменились на более заунывные. Девушки сами знали, что делать, большинству не впервой было: положили хлеб у кромки воды, развесили на ветках принесенные рушники и сорочки, ленточки, говорили ласково и улыбались.

— Дня вам доброго, навушки-мавушки, — громко произнесла я, стоя на берегу, почти у самой воды, но, не заходя в неё, — примите дары наши, почету ради. Покоя вам да мира.

Девушки снова запели, поклонились реке и, играясь и бегая друг за другом, как дети, направились к деревне. Невтерпёж им, чуют предстоящий беспредел. Целая неделя безделья! Никакого тебе рукоделия, никаких полевых работ и по хозяйству не трудиться. Всю неделю будут водить хороводы, петь, гадать, кумиться, играться, танцевать. Застолья, праздники! Бедные березы, переплетут ведь ветки всем деревьям в округе. А уж на Купалу оторвутся по полной! А после и свататься начнут, куда ж без этого. Слушая задорные визги, я улыбнулась, но от реки не отошла.

— Здрава будь, Ярослава, — всплеск воды, и предо мной у кустов стоит красивая бледнокожая девушка с длинными зеленоватыми волосами, стекающими по её обнаженному телу прямо в реку. От женщины исходил холодок, но я чувствовала его не кожей, а нутром. Но меня это не настораживало и не пугало. Зато напугало птиц, которые щебетали на все голоса, но резко перестали.

— Рада видеть, Млада. С Гряной неделей вас.

Из воды начали выходить женщины — все, как одна: обнаженные, красивые, длинноволосые, холодные. Да вот только девки — они девки и есть, хоть русалки они, хоть кто: с гомоном бросились к веткам, принялись рядиться в принесённую одежду, угощаться хлебом. Млада — одна из старшейших русалок у нас на реке, если не самая старая, но что уважаемая — это бесспорно. Ей я и протянула принесенную с собой длинную белую сорочку. Лишь я могу из рук в руки нежити передать гостинец, но от того он и ценен вдвойне. Русалка улыбнулась, приняла с поклоном. Уже завтра поутру девушки найдут на берегу русальи гостинчики: бусы из речных камушков, красивые раковинки. Надевать не станут, но с поклоном поднимут, унесут домой, сохранят в шкатулки. Наша нечисть, она своих не тронет. Задобришь её, принесешь подарочек: и нам не в тягость и им в радость. Потому и дружим. Да и река для нас безопасна, до соседних деревень по берегу идти ближе всего, и рыбакам спокойней. А чужим в наших краях делать нечего.

В деревнях встают рано, вот и доносятся уже запахи готовящейся еды, песни и смех. Парням на реке сейчас нечего делать, зато подловить девиц, это они завсегда. Молодежи — раздолье, зрелым — радость и память. А детям — сидеть по домам со стариками. Взрослые-то днём работают, остальные отучились уже и отпуска взяли, вот и куролесят.

С русалками я просидела пару часов, наверное, потом пошла к дому. Деревня уже начинала стоять на ушах. К жителям сегодня должны начать приезжать родичи из соседних деревень и городов. Каждый год одно и тоже: все съезжаются к нам, гуляют, веселятся. Для большинства приезжих это просто народный праздник, местные же знают, зачем мы это делаем. Из года в год к нам приезжают фольклористы и фолкеры. Толпа собирается знатная, ведь только в деревне почти три сотни дворов. Вот и к нам с бабушкой приедут мама и папа. Мама — современная бизнес-леди, папа тоже далек от фольклора, но оба считаются с народными традициями и ритуалами из любви к нам. Если мама всё знала с самого начала, но всё равно надеялась, что меня минует уготованная участь, папа до сих пор не может смириться с тем, что я променяла карьеру, круговерть городской жизни и полезные знакомства на эту тихую мирную деревню. Но я не виню его и молча сношу сетования. Ему не понять то дикое, первобытное чувство, когда стоишь ночью на берегу реки, слушаешь глубокий шелест листвы вековечного леса и чувствуешь силу реки и чащи. Когда знаешь, что среди этого первозданного великолепия ты балансируешь на грани яви и нави, способная невозбранно быть и там и там, когда ты — связующее звено меж двух миров. Мне не важны ритуалы и обрядовые песни, я могу обойтись без них: навьи знают моё к ним отношение, но я их свято чту. Ведь, если не я, если не моя бабушка, не наша деревня о них забудут, а потом забудут и о тех, кто окружает нас. И тогда они погибнут, а этого я не могу допустить. Поэтому я вернусь в деревню, надену на распущенные русые волосы новый свежий венок, а старый пущу по реке или надену на ветку березы и присоединюсь к стройному хору голосов, возьму кумушек за руки, и мы примемся водить хороводы. Как делали наши предки, делали неспроста, и не нам забывать их наследие.

День за днем пролетела неделя. Яркая, раздольная круговерть, как мельтешащий в танце перед глазам расписной красно-зеленый платок. Стоя у палисадника, я молча смотрела на звезды — четкие, яркие хрусталики на черном небе. Вдыхала запах свежескошенной травы и полевых цветов. В воздухе витал и запах дыма. Вокруг деревни жгли костры, бегали и веселились ряженые, пугали соседей. Ветер донес обрывок песни:

«Прошу вас, русалки,

Мой дар примите,

А скотину возвратите».

Значит, понесли подарки русалкам, чтоб те не трогали скот.

Ух, завтра ночь на Купалу, вот будет веселье: вспыхнут костры ярче прежнего, выйдет нечисть на волю, вступит в хоровод с людьми, начнут молодые искать целебные травы, горящий дивным цветом папоротник, лазить через соседские заборы, пустят венки по воде, поведут скот через костры. Рядом с деревней палаточным лагерем встали гости, они тоже веселятся, для них это — лишь игра, но разве это плохо?

— Чего горюешь, Ярька?! — за калиткой показалась подружка-Наташка, за спиной несколько человек, среди них её жених, по осени сыграют свадьбу. Я лишь отмахнулась, они не обратили внимания. А чего им мне дивиться, у меня свои мотивы.

— Пошли, пошли, нечего киснуть! Видала, кто прикатил сегодня в обед? Вот повеселишься хоть завтра!

Подруга смеется, обнимает, она, как и все в её компании, пьяна, но не от алкоголя, а от всеобщего веселья. Ведет меня за руку к окраине, торопится:

— Пошли скорее, Леську уже в поле повели!

Ну, точно, впереди показалась толпа с фонарями. На плечах двое парней несли наряженную Лесю, которая смеялась и красиво поводила руками под песни остальных. У кого-то, видимо, на телефоне играла музыка: барабанный бой и дудки. Кто-то завидел нас, компания тот час оглянулась, заметила меня и осмелела, песни стали веселее, громче. Парни ссадили Лесю на землю перед полем, получили каждый по поцелую, замерли на мгновение, а потом одновременно сорвали с неё венок с платком, несильно оттолкнули в траву и бросились в разные стороны. За ними врассыпную с визгами рванули все остальные. Леся поднялась из травы и с хохотом пустилась следом, но из-за форы догнать всё равно бы не успела. К тому времени, как она добежала к огромному костру посреди деревни, у него уже собрались все: и стар, и млад, и местные, и пришлые. Леся остановилась в стороне, и парни торжественно, так, чтоб она тоже видела, бросили в костер отобранные у неё вещи. Когда пламя захватило венок и ткань, раздались восторженные выкрики, кто-то заголосил радостную песню. Но грянула музыка из окон ближайшего дома, народ пустился в пляс, кто во что горазд. Меня тоже закружили в танце. Эта круговерть длилась полночи, но всё же народ разбрелся по домам, памятуя, что завтра им предстоит не спать всю ночь.

Деревня спала до полудня. Отсыпались за прошлые ночи и перед сегодняшней. Купала. Ночь на Купалу. Солнцеворот, самая короткая ночь в году. Ночь таинств и чудес, веселья и страхов. Единения всего и вся.Но для нас с бабушкой это и время труда: надо смотреть, чтоб нечисть особо не озоровала. Одни по природе своей любят шкодить, другие подзабыли уже, что когда-то были людьми и вредить своим не надо. Ещё с обеда народ приготовил новые костры, соорудил чучела, обговорил, что и где кто будет делать. Ближе вечеру все нарядились, снова послышался смех и песни, музыка с разных концов деревни.

«На заре, на зорьке,

Под горой в оконьке.

Ой, раным-рано,

На Купалы свято.

Где краса Купала

Ночью побывала?

Ой, раным-рано,

На Купалы свято.

Чай на бережочке,

Со милым дружочком

Ой, раным-рано,

На Купалы свято.

Цветы собирала,

Венок соплетала.

Ой, раным-рано,

На Купалы свято.

Венок соплетала,

В реченьку бросала.

Ой, раным-рано,

На Купалы свято.

В реченьку бросала,

Ещё величала:

Ой, раным-рано,

На Купалы свято.

Ты река, река,

Круты берега,

Ой, раным-рано,

На Купалы свято.

Ты неси веночек

На тот бережочек,

Ой, раным-рано,

На Купалы свято.

На тот бережочек,

Где живёт дружочек,

Ой, раным-рано,

На Купалы свято.

На заре, на зорьке,

Под горой в оконьке.

Ой, раным-рано,

На Купалы свято».

Наступило время между собакой и волком. Уже ярко горели фонари, музыка звучала ещё громче. Я шла к своему дому, провожаемая несколькими взрослыми девушками. Сплетни я их не слушала, но всё равно краем уха улавливала разговоры о том, кто из парней кому нравится, кто какие кусты застолбил и до скольки собирается не спать.

— Ярослава!

Наша компания резко остановилась, услышав оклик. Девчонки принялись перемигиваться и хихикать, а я с удивлением уставилась на незнакомого парня, который меня и позвал. Он не уходил и смотрел выжидающе.

— Идите, — сказала я девушкам, и те, продолжая обсуждение, двинулись дальше по улице, постоянно оглядываясь. — Доброго дня. Мы знакомы?

Вопрос-то в принципе нормальный, тем более за последнюю неделю в этой круговерти многие и познакомиться-то толком не успели, хоть и проводили время вместе, но молодой человек смотрел на меня как на врага народа.

— Не узнала? Ну ты даешь. Мы же в прошлом году к вам в деревню приезжали. Помнишь, бизнес хотели…

— Миша! — узнала я и широко его обняла. — Извини, не признала. Да и время сейчас такое…

— Это да. Мы потому и приехали, вроде как на фестиваль, чтоб ваши нас под шумок на вилы не подняли, — усмехнулся он: видимо, хорошо помнил, как в прошлом году его приняли в нашей деревне.

— Не держи зла. Я же доступно объяснила, почему не надо в нашей деревне устраивать санаториев или ещё какой туристической ерунды. А так мы гостям всегда рады. Ты один?

— Вообще, нет. Сестру привез, я, если помнишь, о ней рассказывал. Нравится ей всякая мистика и народщина.

— Понятно. Пошли, чаем напою. Ты только за сестрой следи, сегодня апофеоз всех гуляний, а она у тебя маленькая ещё.

— Пятнадцать уже!

— Вот именно. Девки сейчас в этом возрасте куда старше выглядят, особенно городские, а ночью никто разбираться не будет, сколько ей там лет.

— Да с ней моя тетка. Так что всё нормально.

— Ну, если так, то отлично вообще.

За разговором мы дошли до нашего дома. Миша сам видел нашу нечисть, когда в прошлом году проследил за мной, он был из разряда «посвящённых», но не своих. Городской всё же, и доверия особого у меня к нему нет. Но парень-то он хороший. А он все расспрашивал про обычаи и традиции, интересно ему было, что принято делать на Купалу. В итоге стал проситься быть при мне, чтоб ничего не упустить.

— Так, может, зря? Ночка сегодня жаркая будет, может, ты кому глянулся? — заваривая смородиновые листочки кипятком, лукаво улыбнулась я.

— Да что-то ко мне никто и не подходил, — пожал он плечами, но без смущения, что странно, обычно городские краснели и начинали хихикать при упоминании этой части празднества.

— Ну, так погоди. Ещё успеется. Заранее-то никто приглашения не высылает, — рассмеялась я, расставляя чашки и наклоняя над каждой фарфоровый заварочный чайничек со сколом на крышке. Над столом приятно запахло смородиной.

— Так сегодня ночью в лесу оргии будут?

— Что за глупость? Это бред. То, что многие уединятся, это да. Благо — зачать ребенка в день, когда солнце в наивысшей своей силе. Поэтому и стараются среди природы, трав и покоя. Есть и те, кто хочет просто оторваться, но контрацептивы никто не отменял и проблем потом не будет. Сегодня время единения. Тел, душ, миров.

— Но ты тоже будешь участвовать, а я хочу быть в центре событий, — взяв в руку старую потемневшую от времени чашку, улыбнулся он.

Я невольно задержала взгляд на чашке. Мама столько раз привозила красивые сервизы, но мы с бабушкой надежно упрятывали их на самые дальние полки шкафов. Нашим сердцам милее этот чайничек со сколом, эти чашечки с почерневшими трещинками и посеревшими внутренними стенками. Пусть дом у нас отремонтирован наилучшим образом, есть все удобства и даже пластиковые окна, в быту приятнее пользоваться родным, проверенным годами. Вот побьем всё — достанем красивые сервизы, а пока…

— Хочешь — пойдем, но со мной скучно будет. Вторую половину ночи так точно, — подняв свою чашку и проведя ладонью по нагретой ею деревянной поверхности стола, честно произнесла я.

— Ой, какие гости у нас! — вошедшая бабушка сразу узнала Мишу, к моему стыду. Бабушка поделилась новостями, что народ уже сгоняет скотину к специально подготовленным для этого кострам — длинным и узким. За каждым животным будут особо приглядывать, ведь нечисть сегодня сильна, как никогда. Шкодливость у них в природе, ничего не стоит увести корову или козу в лес, столкнуть в овраг или заманить в болото. Потом будут строить виноватые рожицы, разводить руками или лапами.

Нас отвлекла песня, которая грянула под окнами. Ребята подобрались слишком тихо и изрядно напугали. Бабушка рассмеялась, Миша схватился за сердце, а я высунулась в открытое окно, с криком замахиваясь полотенцем:

— Вот я вас!

В ответ мне раздался гогот из-под берестяных масок и кучи лохмотьев. И женский голос громко напевно произнес:

— Хозяюшки да гостюшка, а поднимайтесь-ка, да с нами на речку, там костры горят, там народ ждет-не дождется!

— Идем-идем, — отсмеялась я и вернулась в комнату.

Молодежь снова запела, пока мы собирались:

«Уж как ночь коротка,

Уж как ночь коротка —

На Купалу,

На Купалу!

Как целебна роса,

Как целебна роса —

На Купалу,

На Купалу!

Собирался народ,

Собирался народ —

На Купалу,

На Купалу!

Заводил хоровод,

Заводил хоровод —

На Купалу,

На Купалу!»

Вторую половину песни мы с бабушкой пели вместе со всеми, стоя у палисадника. Бабушка подпихнула меня вперед, жестами показав, что ей ещё надо вывести коз к скотным кострам, а меня она отпускает с молодежью. Я ухватила Мишу за руку и первая двинулась к реке, где уже развели огромный костер, на котором торжественно собирались сжечь чучело. Моя задача сегодня — приглядывать за навьими и обойти все скопления людей, а, значит, и все костры. Этим мы и занялись.

Сколько раз я прыгала через костры в эту жаркую дурманящую ночь и сосчитать трудно: каждая компания считала моим долгом почтить их костер своим прыжком. У каждого костра нас кормили и поили медовухой и квасом, предлагали остаться, но я упорно благодарила за гостеприимство, и мы шли дальше, ориентируясь больше по усиливающемуся у костров аромату полыни, которую в них сжигали стогами, чем по отсветам. Полынный дым разносился по всему лесу, а ветер с реки уносил его и того дальше. Меж деревьев и у домов я постоянно замечала нечисть и нежить, болтающую или пляшущую, напевающую что-то, водяницы плескались в реке, перекликиваясь и хихикая. Завидев меня, многие сразу же строили виноватые мордашки, расписываясь в уже совершенных каверзах, а некоторые эти самые каверзы как раз прекращали. А нечего дегтем ворота марать или траву с сором в колодцы кидать! Уже к часу пополуночи в реке оказалась половина парней и девушек, которые спокойно отнеслись к навьему соседству. В эту ночь «соседи» выглядели вполне по-человечьи и сидели за одним столом со старшим поколением, купались с молодежью, сопровождали женщин, обходящих леса в поисках трав. Я даже видела, как бабушка лихо отплясывает под руку с лешим, а Наташкин ухажер едва не подрался с одним из водяных. Причина драки скромно стояла в стороне, но довольная улыбка выдавала девку с головой. Миша всё это время послушно следовал за мной. Ему было весело, квас и медовуха кружили голову, дым сгораемой в кострах травы дурманил. Глаза парня блестели, на щеках появился румянец и явно не только от летней теплой ночи. Такое время объединяет: ты не знаешь имен и половины толкущегося в округе народа, но каждый встречает тебя с улыбкой, каждый готов поддержать, помочь, принять руку, чтоб присоединиться в танце, подхватить твою песню, разделить с тобой эйфорию от этого древнего праздника.В лесу, перебивая птиц и сверчков, перекликивались искатели цветущего папоротника, периодически натыкаясь на уединившиеся парочки. Это легко определялось по ойканью, брани и смеху. Иногда дело доходило до кратковременной погони, судя по треску ломаемых веток и шелесту. Ночь сегодня короткая, уже в четыре часа пополуночи взойдет солнце. Всё взрослое население встретит его и возрадуется. Дети спят давно, старики присматривают за ними, но сами почивать не ложатся. Молодые присмирели, разбились на группки у костров, балагурят, кормятся, шутят. Мы вернулись на реку к самому большому костру. И людей тут побольше: болтают, играют в старинные игры, водят хороводы… Хоть ночь и не холодная, многие накинули ветровки и рубашки, девушки, по старинке — красивые цветастые платки. И всё равно почти каждую красавицу обнимал сидящий рядом парень, ну так, чтоб не замёрзла, мало ли. Кто-то из них смущенно потупился, радуясь, кто-то дерзко отпихивал благодетеля, к своему удовольствию повторно оказываясь в теплых крепких руках, кто-то умиротворённо опустил голову на надежное плечо. Но были и те, кто к мужским объятиям отнесся спокойно, как я, например. Миша ровным движением приобнял меня, некрепко сжав предплечье, наклонил к себе. Мы с ним оба выросли в городе, разве нас чем таким смутишь? Я не стала артачиться, прижалась боком — действительно, ведь теплее и уютнее. Да и негоже сегодня быть одной.

— Не пожалел, что со мной был? — укрыв длинным подолом босые ноги, криво улыбнулась я. — Мог бы подцепить кого-нибудь, время хорошо провести.

— Мне кого-нибудь не надо. И я хорошо провел время, — спокойно ответил он, наблюдая, как какая-то парочка в обнимку неслышно выступила из леса в освещенный круг и присоединилась к посиделкам.

— Ну, ежели так, я рада, — выдохнула я, принимая из руки проходящего мимо парня жестяную кружку с чаем, который готовили на разведенном рядышком маленьком костерке.

— И я рад, что попал на ваш праздник. Наш праздник, — сразу поправился он, прихлебывая из своей кружки. — Я могу ещё приехать?

— Конечно. Мы гостям рады.

— А ты?

— И я.

Я улыбнулась, глядя на светлеющее небо. Предрассветные сумерки — диковинная пора. Сейчас навьи вернутся в свой мир, разбредутся по своим владениям, а люди, встретив рассвет, разойдутся по домам. Народ у костра стал тормошиться, чувствуя приближающийся рассвет. В деревне сейчас люди выходят на улицы, готовясь встретить новый день. Костры затушили, все потянулись в центр деревни. Я оказалась права, там уже собралась толпа. Я увидела бабушку, которая с умилением смотрела на нас с Мишей, наверняка, в своей голове она уже готовилась принимать сватов. Но её мечтания не сбудутся, а вот многие после сегодняшней ночи действительно решатся попросить за себя любимых. Люди с нетерпением топтались на нашей деревенской площади в ожидании рассвета. И он не заставил себя ждать. Над полем на востоке начало светлеть, и после положенного времени первые яркие лучи светила явились нам. Люди закричали, зашептали, вскидывая руки:

— Здравствуй, Солнце!

И оно улыбнулось нам, обласкав восторженные, счастливые, светлые лица своими лучами.

1-5 июня 2015 года, Нижний Новгород.

Ладино полетье

Хороша вторая половина августа.

Ладино Полетье, как раньше называли это время. А, впрочем, и сейчас так называют, в некоторых районах, где ещё помнят…

У нас вот на деревне помнят. Так оно и не удивительно.

Я как раз возвращалась с поля, шлепая босыми ступнями по нагретому песку дороги. Лето выдалось не жарким, не душным, а ласковым, теплым, как бабушкин пуховый платок, в который так приятно укутываться в прохладную пору. В одной руке корзинка с травами, в другой — сандалии.

То тут, то там с разных сторон поля доносились голоса: вся деревня сейчас собирает цветы и травы, потом сплетут венок, который внесут в дом и торжественно повесят в красном углу. Он провисит до следующей весны. Раньше, когда в доме кто-либо заболевал, хозяйка отрывала от венка пучок «могучих трав» и заваривала их, чтобы дух цветущего летнего луга отогнал недуги, но сейчас этот венок частенько доживал до весны в первозданном виде. Медицина шагнула далеко вперед, да и в быту проще было использовать заранее заготовленные травы и настойки, а чего в доме не было, шли к нам с бабушкой.

Хорошие эти дни, молодое бабье лето, теплое, ласковое, как сама Лада по поверьям наших предков. Чтоб дойти до нашего дома надо пересечь деревню, или идти в обход, но это долго. Вон и тропка меж огородами, как раз напрямую…

Пока шла, с удовольствием пережевывала кисло-сладкие ягоды черноплодной рябины, марая руки пурпурно-малиновым соком. Главное, чтоб на одежду не попал, а с кожи-то ототрётся потом. На утоптанной земле тропинки то тут, то там встречались ляпушки раздавленных ягод. Любимая забава по августу у ребятни — кидаться черноплодкой друг в друга, а матерям потом забота — отстирывать пятна с одежды и отмывать дитять, с ног до головы перемазанных стойким ярким соком. Бывает, что и сама идешь спокойно по деревне, а мимо тебя проносится орава пятиклашек, твоих же учеников, и попадаешь под обстрел, оказываешься «ранена» шальной ягодой.

Пока шла по зелёному коридору, всё гадала, когда ж у нас начнется поголовное сватовство? И пускай молодёжь сейчас живет куда смелее предков и сначала находит себе пару, а уж потом знакомит с родителями, но если женятся местные, всё равно стараются правила соблюдать. Как раз скоро начнут свататься, а там уж через месяц, как положено по правилам ЗАГСа, распишутся. Ровно по осени. Летом не до свадеб, и так есть, чем заняться, ну разве что те, кто в город переезжают так делают, а у нас как страда закончится, дела огородные в порядок приведутся, вот и свадебку пожалуйте.

Хорошо в деревне летом, особенно по вечерам, когда станет чуть прохладнее: выйдет народ на улицы — отдыхать, кто у дома, затягивая песни, кто к центру идет, там, где «клуб». Ветерок листвой заиграет, разговоры, песни понесутся над домами… Эх…

Да только сейчас не вечерок, а день и над деревней слышна ругань. Не гадая, свернула к источнику звука, по голосам понимая, что это Коська Смирнов с Ленкой Саховой опять ругаются. Что ругаются, это привычно, дело молодое, но эти двое проели всю плешь, ненавидят друг друга до невозможности или это у них агрессивный флирт такой, но даже родня рукой махнула на постоянную грызню. До поры до времени мне тоже не было до них дела, хотя больно оно мне надо, ором своим привлекают негатив на деревню. Но сейчас… это уже ни в какие ворота!

— Ах вы, паскуды, я вам устрою сейчас, — цедя сквозь зубы, я ускорилась и уже через два шага стояла рядом с Саховским домом.

Ну, точно. Сама девица, вцепившись в калитку, чтоб, видимо, не наброситься на оппонента с кулаками, стояла под сиренью и ругалась на чем свет стоит. Костя застыл на обочине дороги, нагло ухмыляясь и всем своим видом подливая масла в огонь.

Но стоило мне глянуть на эту парочку, как всё веселье вмиг прекратилось. Ветви сирени вцепились Ленке в волосы и принялись таскать из стороны в сторону, трава на обочине взвилась ввысь и, стянувшись в тугой жгут, хлестко ударила Костю по спине, а потом ещё раз и ещё. Ругань сменилась криками боли и страха, на вопли из окна высунулась Ленкина мать, из соседнего дома выбежала Леська Краснова, на крыльце застыл её брат Митя, Коськин друг. Вопросы никто не задавал, сами догадались, что тут происходит. А ведь я предупреждала, что добром их свары не кончатся, а что мне в ответ: «Да дай деткам потешиться, пусть их!».

— Ярька! — тетя Лида разве что из окна не вывалилась, заметив меня. — Ярька, не лютуй! Покалечишь!

— И поделом им, — прорычала я, сверкнув глазами, — ишь до чего додумались, сукины дети! В Ладины святодни лаяться! Зло на деревню накликать хотят, паразиты!

— Ну так грех на себя не бери! — крикнула Леська, подходя ближе. — Черт с ними, не злись сама-то!

Сирень успокоилась, стояла теперь, как была, разве что листочки поредели, трава к земле приникла. Народ успокоился, порадовался, что гнев мой утих, да только я как злая была, таковой и осталась.

— Сколько раз просила, предупреждала, — процедила сквозь зубы, — а всё не слушали. Ну, так и решать мне тогда. Приворожу стервецов, чтоб покой настал. Так и будет.

До виновников дошел смысл моих слов не сразу, быстрее всех просекла тетя Лида, а уж глядя на меня, женщина едва за сердце не схватилась. А чего ты хотела? Не научила дочь уму-разуму, ну так и не охай, что по заслугам получит. Леська раскраснелась, как маков цвет, словно это я её приворожить к Косте собралась, один Митька, зная, что со мной шутки плохи, в два прыжка оказался рядом, ухватил за предплечье, развернул к себе:

— Горячку не пори, жизнь им поломаешь!

— Зато остальным успокою! — рявкнула, вырывая руку, и махнув подолом длинной юбки, резко развернулась, подняв дорожную пыль. Только они меня и видели.

Я же непросто ведунья, я чародейка. Одно дело знать, другое творить. Одними травами от дряни всякой не убережешься и людей своих не защитишь, вот и приходится расширять свой профиль. Бабушка вот ворожея у нас. Она и меня хотела по своим стопам пустить, но судьба у ворожеек больно жестокая, ничто ж даром не дается. Бабушка сиротой после войны осталась, рано овдовела. А оно так всегда, раз в будущее глядишь — в настоящем добра не жди. А я эгоистка, не хочу я такой судьбы себе. Хотя у нашего брата счастливая судьба — это редкость. Да только хорошее надо во всём искать. Разве мне плохо живется? Меня тут любят и уважают, ценят, друзья у меня верные, семья полная и мирная…

Пока домой летела, дороги не разбирая, вроде гнев поумерила. Гнев, да не решимость. Я слов на ветер не бросаю. Сказала, приворожу, так тому и быть. И меня не волнует, нравятся они в душе друг другу или и впрямь люто ненавидят. Ничего, полюбят по моему слову.

Я так поглощена была своими мыслями, что и не заметила гостей. У каменного забора стояла незнакомая машина, я в них не разбираюсь, но вроде внедорожник и дорогой. У ворот же отирались двое мужчин, один — ровесник моему отцу, второй — мне.

Ворота были заперты, и на двор гости попасть не могли, иначе дворовой устроил бы им теплую встречу. При виде меня, поняв, что я целенаправленно иду к дому (а куда ещё можно тут идти — дом на отшибе ж!) из машины вышла женщина среднего возраста в джинсах и блузке, она окликнула мужчин, те обернулись и вперились в меня взглядами. Да уж, зрелище я то ещё представляла для сторонних: простоволосая босоногая девушка, волосья до задницы, в юбке в пол с корзинкой полевых цветов и травы, злая, как черт.

Этих людей я не знала, и мне, если честно, было на них плевать. В глубине души, я, конечно, понимала, что явно они не случайно притащились на отшиб деревни, об этом месте только деревенские и могут сказать, при въезде в деревню его и не увидишь, значит, не просто так они сюда прикатили, но извините, господа хорошие, не до вас сейчас.

Пропылив мимо них, я бросила дворовому «Открывай, это я», и невысокая калитка рядом с воротами открылась. Чуя мой настрой, нечисть даже не показалась, а я уже взлетела на крыльцо, дергая ручку входной двери.

— Девушка! — окликнули меня со стороны калитки. — Девушка, можно вас…?!

Скрипя зубами, я вынужденно обернулась и натянула на лицо нейтрально-вежливую улыбку, которая никого не обманула, но настроила на нужный лад.

— Да?

Мужчина замешкался, явно подбирая слова, словно собирался произнести какую-то ересь, а потом стоящая у него за спиной женщина, подпихнула его и явно поторопила.

— Нас к вам из соседней деревни направили, — справился с собой мужчина, и сам он явно был не очень рад, что его «направили» сюда.

— Это из какой же? — нахмурилась я, даже спустившись с крыльца. — И к нам, это к кому?

Поняв, что от мужчины, явно супруга, толку будет мало, женщина встала рядом с ним и произнесла с гораздо большим участием:

— Из Ореховки. У нас там дальние родственники дом имеют, они и посоветовали к вам приехать. Чтоб вы нам помогли. Они нам описали, как сюда добраться, и мы уверены, что не ошиблись. Тут один такой дом.

Не нравится мне всё это. Ореховка — это хорошая деревня, действительно рядом, ниже по реке, но никак не соседняя. Но там есть родичи наших, так что о нашем маленьком «секрете» знают. Только благоразумно помалкивают и сами обращаются за помощью, когда припечет. Если направили сюда, значит, и вправду родичи или близкие друзья и как к последнему средству. Да только за помощью к нам могут только одного плана направить. Не за репетиторством же по русскому языку и литературе!

Но эти люди — пришлые, чужие, современные, от них можно ждать чего угодно, и меньше всего — понимания. Не люблю таких.

Я молчала, глядя на них, мужчина начал терять терпение и с раздражением выдал:

— Нам сказали, тут ведьма живёт, нам к ней надо на прием.

Я замерла, как громом пораженная от таких слов, такого… отношения. Он произнес это слово, слово с древним корнем и глубоким смыслом, как оскорбление, как… плевок. Словно у меня тут кантора по оказанию экстрасенсорных услуг, заведомо известно, что шарлатанских.

Жена его также застыла, открыв рот. Она, видимо, относилась ко всему этому несколько иначе, на её лице отразился испуг, а вот что там показалось на моем… Не берусь гадать.

Возраст надо уважать, лишь тот факт, что этот дядя одних лет с моим отцом, спас его от красочных эпитетов, которыми я могла его наградить. Вместо этого я просто развернулась и процедила:

— От забора отойдите и проваливайте. Ведьм тут нет. И на приемы не записывают.

Я направилась к крыльцу, когда услышала звук затрещины и голос той женщины, которая едва не заголосила:

— Девушка, подождите, пожалуйста, я вас прошу, не уходите, правда! Я его заставила ехать, он не верит в такое, но нам, правда, надо, сил уже нет просто! Пожалуйста! Ну, вернитесь!

В её голосе слышались слезы, она действительно испугалась, что я уйду. Может, в семье горе, раз она так убивается?

Моя доброта меня погубит.

— Вы — прочь от двора, — сверкнув глазами в мужчину, приказала я, развернувшись снова, — а вы говорите, что стряслось.

— Так вы нам поможете? — ещё помолись на меня, словно я икона какая, нечего руки складывать на груди!

— В чем дело-то? По сути говорите.

— У нас дочка. Она беременная. И ей плохо. Очень плохо. Мы и в больницу её клали, а там капли прокапают и всё, толком помочь не могут, только деньги тянут, а она есть не может, её тошнит постоянно и давление низкое до невозможности, спать не может… Предлагали уже чистку делать!

— Я не акушер-гинеколог. Если есть риск для плода, найдите хорошего врача.

— С ребеночком всё хорошо, она сама мучается. Четвертый месяц уже. Врач у нас хороший, но толку её в больнице держать, не помогает всё равно.

Я молча смотрела на бедную мать, я понимаю её мучения, но что я могу? Оберег-мотанку? Заговоры? Если они не верят в них, толку не будет.

— Вы понимать должны, многое от веры зависит. Не поверит она, какой толк тогда?

— Но народная медицина, она всегда помогает, так или иначе.

— Медицина-то тут причем? Сказала же, я не врач.

— Я понимаю, я просто хочу помочь дочери.

Я верю тебе, добрая женщина и любящая мать, но у нас в стране большинство людей за чудом идут в церковь, вы же потащились в глушь. Наверное, что-то потянуло вас сюда.

Решение я уже приняла, осталось с ним примириться. Подошла к калитке, вышла со двора. Мои действия растолковали как согласие, и тот молодой парень уже во всю помогал выбраться из машины короткостриженой девушке в легких хлопковых штанцах и рубашке в клетку. Он почти вытаскивал её на руках, насколько она даже с виду была слаба. Её мать следовала за мной след в след.

— Это Лера, — пояснила мне женщина, парень глядел на меня во все глаза и помогал стоять на ногах девушке. — Её укачало сильно.

Она была ужасно худой и бледной, под глазами чернели мешки, живот почти не выделялся. Со стороны и не сразу поймешь, что тяжелая. Плохо выглядит, ничего не скажешь. В руке у неё был судорожно зажат белый бумажный пакет со вставленным в него целлофановым, из кармана выглядывала пачка салфеток.

— Веди её в дом, — велела я парню, — херово всё.

Видимо, мои слова его напугали, он предпочёл подхватить девушку на руки и просто понести, не отставая от меня ни на шаг. Отец семейства же стоял от меня на порядочном расстоянии. Не понятно только злится, брезгует или понял, что хрень обидную сморозил?

Я привела их в большую комнату, передвинула стул к умывальнику, велела усадить болезную туда, поставила ей на колени небольшое ведерко:

— Блевать туда будешь. И не стесняйся. А ты, давай на улицу. Нечего мужикам тут делать сейчас.

Парень сразу послушно метнулся к двери. Надо же, какой исполнительный.

— Муж? — мотнув головой в сторону выхода, уточнила я, и мать Леры торопливо закивала, а я же включила ноутбук и, зайдя в папку на жёстком диске, отправила на печать нужную мне информацию.

Наличие современной техники, если и удивило моих гостий, виду никто не подал. Впрочем, Лере вообще ни до чего было, она тихо и печально изливала душу ведру. Но она мне сейчас понадобится, поэтому, поставив перед ней тарелку с малосольными огурцами, твердо приказала:

— Ешь давай, поможет не блевать хоть немного.

— Не могу, — простонала Лера, отворачиваясь от угощения.

— А я не спрашиваю, можешь или нет. Давай, ешь, — с брюхатыми только так, они как малые дети. — Хорошие, из холодильника, хрустящие. И соленое убирает тошноту. И будет хоть чем блевать, если что.

Лера потянулась к пупырчатому зеленому овощу, аккуратно откусила, начала пережёвывать, а я положила рядом с ней распечатанный листок бумаги:

— Как полегчает, прочтешь это. Можно шёпотом. Это заговор, такими словами наши предки обращались за помощью. Кстати, вы сами-то местные? Я про то, что предки — славяне, а то как-то некрасиво получиться, если нет.

Лерина мать убедила, что хоть у них и есть в крови примеси других народов (а у кого их нет сейчас), они преимущественно относят себя к славянам.

— А по вероисповеданию кто? — роясь в шкафу с чистым бельем в соседней комнате, уточнила я. — В церковь-то что не пошли? Обычно сразу туда ходят, свечки ставят, молитвы читают.

— Я и в церкви была, но не помогает. А народное, оно роднее, старше. А Лерка у нас не любит религию.

— Что так? — относя к девушке длинную льняную юбку, спросила я.

— Я… — Лера замялась, с удивлением глядя на протянутую руку с одеждой, и мне пришлось пояснять:

— Заговоры, это, можно сказать, обряды. А обряды совершают по правилам. Юбка — это символ женщины, штаны в носке удобны, но это атрибут мужчины. Наше — юбка, подол — обережный круг, единое полотно — суть женского начала. Если читать заговор, надо прилично одеться, снять кольца и пояса, волосы распустить. Так что готовься. Первый заговор, это на здоровье. Обращение к Макоши, это богиня, покровительница матерей, плодородия, если в общем и упрощенном смысле. А второй — на здоровое потомство, чтоб ребеночек здоровеньким родился. Хуже не будет.

— Я сама должна читать? Я же не колдунья, — засомневалась Лера, без стеснения принимаясь переодеваться.

— Так и я не колдунья, — не смогла я удержаться от улыбки, — колдуны — это оборотни, они внешний вид всего и вся менять могут. А я не из таких. Да и каждая женщина — своего рода ведунья, знахарка, целительница и чародейка, просто с веками знание забылось и обычаи поменялись.

— И я тоже? — нахмурилась девушка.

Сколько ей лет? Двадцать-то хоть есть?

— Конечно, — улыбнулась я, опуская глаза на её живот, — главное свое чудо ты уже сотворила. Ты жизнь зачала, а потом её и подаришь.

Лера смутилась и молча взяла в руки листок, читая для начала, чтоб ознакомиться. Я же развернулась и отошла к комоду, вытягивая старую, но белую наволочку, отнесла на стол, где будем мотанку мастерить. Туда же добавился кубок красной шерстяной нитки, вата, тесёмки, кусок тряпки на фартук и розовую «плаценту».

— Чурочку березовую принеси, пожалуйста, и коры, — тихо попросила я домового.

Дедушка всё вмиг исполнил, надеюсь, Лерина мать не заметила, как искомое появилось на столе.

— Как мне вас звать? — обратилась я к женщине, нарезая на лоскуты нужного размера имеющиеся тряпки.

— Наталья Андреевна, — представилась та, внимательно смотря за моими действиями, но боясь предложить помощь, а я и не просила.

— Муж её — отец ребенка? — получив утвердительный кивок, я попросила. — Возьмите у него что-то из одежды, полотно нужно, цвета поестественнее. Хоть майку, хоть трусы, главное, чтоб его и ношенные.

Наталья Андреевна сорвалась с места и вышла, а Лера подошла к столу и села рядом со мной. Вроде пободрее стала — огурцы подействовали? Для заговоров ещё рано. Кстати, как удачно, что у неё под рубашкой что-то красное виднеется.

— У тебя там что? Красное вон. Давай сюда.

— Это моя любимая майка, — даже сил на возмущение хватило, надо же.

— Тем лучше. Давай-давай.

Пока разрезала на нужный лоскут майку, вернулась Лерина мама, принесла зеленую футболку (он вроде в неё и был одет) с каким-то принтом, но ничего, вывернем и не заметно будет.

— Садитесь. Сейчас будешь мастерить куклу-оберег. Мотанку. Она тебя и ребенка защитит, всю дрянь на себя примет. Дома её оставишь. Как худо станет, приложишь к себе, к животу, она успокоит. Если беременность нормально пройдет, можно по наследству передать. Её ты сама должна делать. Такому обычно матери учат, а не ведуньи из чужой деревни. Смотри…

Куклу смастерили на удивление быстро. Вообще, я знала, как это делать только в теории, ведь сама я не рожалая, братьев-сестер у меня нет. В живот-бересту положили девочку, которую очень хотела Лера.

— А дальше что? — с интересом спросила девушка, аккуратно держа куклу перед собой и внимательно разглядывая дело рук своих.

— Обними её покрепче да о защите попроси и помощи, — произнесла бабушка от двери, изрядно напугав гостий. Я-то её приближение почувствовала заранее, от неё всегда тепло исходит.

Лера послушно притянула к себе куклу, обняла, что-то зашептала ей, а я представила бабушку гостям, а потом и ей наших гостий:

— Это Наталья Андреевна и её дочь Лера. Она тяжелая, как видишь, да больно хилая.

— Заговорили и оберегли? Молодцы, — кивнула бабушка, проходя в комнату, занося большую корзину с травами, и пристально глядя на Леру. — Зачем подружкам разболтала, что понесла, девонька? Кто ж раньше срока о таком говорит? Вот они и сглазили тебя, неразумную.

— А я говорила тебе, молчи! — сразу напустилась на дочь Наталья Андреевна, приняв бабушкины слова на веру. А ей не верить смысла нет, бабушка всё видит, это дар её.

— Иди со мной, заговорю от чужого глаза, — бабушка подняла девушку, отвела в «женский угол», зачерпнула из кадки непочатой воды…

— Идемте во двор, — я поднялась, порылась в шкафу, вытянула одну из старых, но почти неношеных маек папы, из которой он давно вырос животом, и вышла из дома.

— А ваша бабушка, она тоже, как и вы…? — идя следом, уточнила Наталья Андреевна.

— Тоже. Отдадите зятю, не голым же ему ходить. Это отцова майка, она чистая. Подарок.

— У нас для вас тоже подарок, — смутилась женщина и тут же испугалась, поймав мой злой взгляд. — Мы просто отблагодарить, я ведь знаю, что деньги обычно не берут, а мне здоровье дочери важнее всего.

Я промолчала, покачав головой. Поможет ли ещё наше старание её дочери?

То, что нас одаривают, это факт: не всегда можно отказаться, когда люди искренне хотят отблагодарить, не хочется обижать же. Но местные знают, чем можно нас порадовать, а эти?

— Я людям помогаю по доброте душевной, а не за что-то. Как моя бабушка, как её предки. Вы главное сами верьте, что поможет, и всё получится.

Наталья Андреевна кивнула и с удивлением обвела взглядом двор, а потом заметила:

— А у вас собаки нет. Во всех домах же есть. Для охраны и…

— А у нас охрана получше собаки, — рассмеялась я, вспомнив нашего дворового, любящего полютовать временами. — Да и не всегда для охраны собак держат. У соседей вон гуси, так к дому вообще подойти нельзя, хорошо, если просто обшипят.

Мы подошли к калитке, вышли со двора, передали одежку Лереному мужу, которого звали Виктор. На улицу как раз выходили бабушка с Лерой, которая вроде действительно посвежела и стала вести себя побойчее. Молодой муж не мог нарадоваться таким переменам и непрерывно обнимал ненаглядную.

— Ярька, а не повенчать ли молодых? — с задором предложила бабушка. — На долгую счастливую жизнь, а?

А что, время сейчас наилучшее — Ладины святодни, самое то. Молодые смутились, я улыбнулась, а потом резко рассвирепела, глядя как со стороны деревни к нам движется целая делегация: в полном составе Саховы, Смирновы, молодые Красновы…

— Вертайтесь в зад! — крикнула я, сжав кулаки. — И слушать не стану!

Ленкины всхлипы стали ещё слышнее, помимо прочего, не хуже неё рыдала тетя Света Смирнова, видимо, оплакивая конец вольной жизни старшего сына. Замыкала процессию, ковыляя, бабка Сахова, старая подружка моей бабушки, явно приведенная с целью повлиять на неё, а через неё и на меня. Пожалели б свою бабку, она ж еле ходит у них после инсульта! Привели артиллерию, ничего не скажешь.

— Чего натворили опять? — нахмурилась бабушка.

— Лаялись на всю деревню. Сказала, что приворожу стыдодеев, чтоб всем жилось спокойно.

Бабушка подбоченилась, насупилась, она-то меня хорошо поняла. Не знаю только, одобрит ли.

— Ясно все с ними, — вздохнула она, — ты иди, к реке своди. А я с этими разберусь.

Я поманила за собой Виктора и Леру, направилась снова к деревне, по пути спрашивая:

— Хотите если, повенчаю вас по старому обряду.

— Так у вас тут вроде церкви нет, — засомневался парень.

— А для истинного венчания она и не нужна. Венчать от слова «венец» происходит, а само слово «венец» — от «венить», то есть «заниматься жатвой». Жатва — вечная забота хлеборобов, а потому брачащийся получал помощницу «на вено», «на жатву». Логика ясна? Хотите? Лады. Так что по пути давай-ка, Лера, плети два венка из любых встречных цветов, желательно белых. Раз уж вы притащились в такие дебри, доведем все до конца, как надо.

Возражений не последовало, Лера, при участии мужа принялась на ходу плести венки, я же целенаправленно вела всех к реке, где рос вековечный дуб, которым венчали всех желающих.

Молодые не задавали вопросов, хотя явно в их головах таковые были. Такое доверие не может быть неприятным.

У могучего дуба я остановилась, осмотрела придирчиво оба венка. К реке брюхатую гонять не с руки, ну ничего, я тут не спроста же. Да и народа сейчас по близости нет, эта парочка наверняка смутится толпы.

Жестом велев Лере положить один из венков у корней дерева, я руками же показала, что кому надо будет сделать, а после вздохнула и громко произнесла:

— Здравствуй, Родушко, крепни от века к веку. Повенчай молодых, будь милостив. Их матушка Макошь и благодетельница Лада благословили уже согласием да потомством. Повенчай, Родушко!

Дубу было приятно внимание, а особо то, что молодые уже доказали свою пользу роду.

Не знаю, почувствовали ли они, но легкий ветерок обласкал их, зарывшись в листву, древний дуб дал свое согласие, зашелестел кроной, повел ветвями над головами людей. Я дала знак, Виктор послушно поднял венок с земли, надел на голову жены, а та, смущаясь, нацепила на него второй.

А я, широко улыбаясь, запела во весь голос:

— Ты скуй нам выкуй, Свароже, свадебку,

Что бы крепко накрепко!

Что бы вечно навечно!

С низу, от берега песню подхватили рыбаки, не взирая на вечное правило тишины при ловле, а со стороны клуба вторили девчонки:

— Ты скуй нам выкуй, Свароже, свадебку,

Чтобы солнцем не рассушивало,

Чтобы градом не разваливало.

Ты скуй нам выкуй, Свароже, свадебку,

Чтобы ветром не раскидывало,

Чтобы дождем не размачивало.

Ты скуй нам выкуй, Свароже, свадебку,

Что бы крепко накрепко!

Что бы вечно навечно!

Крепкие голоса помогли закончить обрядовую песню, а народ уже подходил к нам, улыбаясь широко-широко, радуясь новой паре. Я отошла к стволу, наблюдая и поглаживая кору дуба, мысленно благодаря его за благосклонность. Сколько молодых повидало это древнее дерево, страшно представить! А почему страшно-то? Радостно!

Открыли Лера с Виктором сезон, первые повенчались, а что с моей помощью, вдвойне приятно. Хоть нас с бабушкой всегда на венчания зовут, обычно молодые сами знают, что и как делать, а мы просто для успокоения присутствуем, а тут…

Молодые смущенно принимали поздравления, улыбались с ответ, а я вспомнила, что дома у меня разборки, но оставлять этих двоих было нельзя.

Но в итоге всё кончилось хорошо: выяснились душевные тайны и принялись судьбоносные решения. По осени добровольно в доме Саховых на одного человека уменьшилось, а Смирновых — увеличилось.

15 июля 2015 — 28 января 2017, Нижний Новгород.

Сила слова

За окном, не прекращаясь уже полдня, сыпал снег, ложась ровной периной по окрестностям. Зимой темнеет рано, так-то и не поймешь, вечер уже или глубоко за полночь. Но бабушка уже давно спит в своей спальне, а меня привычно затянул в свои сети Интернет. Я сидела в кресле-качалке с ноутбуком на коленях, укрыв ноги теплым пледом, и слегка раскачивалась под едва слышный треск поленьев из печки. У нас есть и камины, но всё равно мы с бабушкой упорно зимой топим печку. Это ни с чем несравнимое чувство: полумрак, потрескивание дров и отблески огня, тепло, а за окном на черном фоне мерно падают белоснежные хлопья, рядом на кресле посапывает пушистая рыжая кошка, подергивая ухом, на столе рядом дымящаяся чашка горячего чая и утренние бабушкины пироги…

И стук во внешнюю, запертую на ночь дверь, кажется громом.

— Ярослава! Евдокия!

Я резко сняла с колен ноутбук, откинула плед в сторону и бросилась открывать: по ночам просто так зимой люди не приходят к ведуньям, живущим на окраине деревни.

Стучался Семен Григорьевич, переполошенный, испуганный и задыхающийся — бегом по снегу бежал? Дороги у нас тракторами чищенные, но всё равно, он ровесник моему отцу, да и снега за вечер насыпало порядочно.

— Что стряслось?! — я едва ли не насильно втащила его в сени, дав отдышаться.

— Григорич, ты чего? — вышла из комнаты бабушка, сонно щурясь и кутаясь в большой пуховый платок.

— У нас… беда… ой…

— Иди к ним, — сразу велела мне бабушка, а мужчину повела к старому сундуку, чтоб усадить. — Ты, передохни, оклемайся, Ярька разберется.

Я уже наскоро обувалась и натягивала пуховик, гадая, почему примчался сам глава семейства, а не послал молодую дочку-Леську или сына… да и что вообще у них могло случиться?

Правда, пока бежала по снегу, пыхтя как паровоз и придерживая руками капюшон, чтоб не спадал, припомнила, что к студенту-Митьке на каникулы приехала свора друзей. Может, накуролесили чего? Но Митька же умный парень, руки у него, конечно, смелые и лихости хватает, но глупости он никогда не делал. Ну, один раз только, когда закинул меня на спор в реку. Водяному это не понравилось, как и мне. Но больше парень ничем таким не отличался…

Входная дверь на крыльце была распахнута, и через неё я вбежала в сени, зовя хозяев, но мне никто не ответил. Не раздумывая, я бросилась во двор, но и там никого. Со двора — на улицу, в огород. И вот тогда я услышала с конца огорода со стороны бани всхлипывания и причитания. Там же околачивалась вся женская часть семьи, штурмуя баню. Баня не горела, как можно было бы ожидать. Леська дергала ручку двери, словно хотела оторвать с мясом, её мать и бабушка топтались у окна в предбанник и звали сына и внука. Единственным, кто сохранял видимое спокойствие, был дед Григорий, стоящий в стороне.

— Дед, что стряслось?! — подбегая к бане, выкрикнула я.

Тот сразу обернулся на мой голос, и на лице его появилось облегчение. Только повернулись и все женщины, подняв несусветный вой.

— А ну, цыц, бабы! — рявкнул на них наш боевой дед Григорий Прокопьевич Краснов и пояснил мне. — Митька с друзьями в баню пошел. Полтора часа от них ни слуха, ни духа не было, Леську послали проведать, а тут вон чего — банник озорует.

Это плохо. Банник и так привередливое существо, а у Красновых он тот ещё стервец.

— Они там живые хоть?

— Откликаются вроде, — выдохнул Григорий Прокопьевич, опуская глаза.

— Идите в дом, нечего ему глаза мозолить, у двора подношения оставьте, — велела я, и послушалось меня семейство Красновых беспрекословно.

Чем банника задобрить все в деревне знают: хорошо посоленный кусок ржаного хлеба или черную курицу, если уж совсем «туши свет». Понять бы только, за что он лютует, заперев парней в парилке. Если банник не хочет никого в баню пускать — на то его воля, никто не подступится. Хоть распиливай или по бревнышку раскатывай, всё едино — не поможет. Баня — это такое место, тут не до шуток.

— Митя, вы там живы?! — подойдя к стене парилки, крикнула я.

Через какое-то время услышала слабый голос парня:

— Ярька, спасай, дохнем уже.

— Батюшка банник, чем парни не угодили, смилуйся над ними! — прошептала я, встав перед крыльцом и поклонившись.

Но никто мне не ответил, даже явиться не пожелал, сволота такая! Кто я тебе такая — девка прохожая?! Ишь, чего удумал! Да чтоб в моей деревне навь людей уморила?!

Да только с нечистью свои правила. Заметив Леську в дверном проеме во двор, жестом подозвала её к себе. Девушка бегом бросилась к бане, таща в руках корзину, где оказалась целая буханка ржаного хлеба с банкой соли и дохлая черная курица. Не пожалели добра.

Поставив всё это подле меня, она понятливо метнулась обратно.

— Батюшка банник, прими гостинчики от семейства. Глянь!

Я расстелила на крыльце рушник из корзины, поставила на него буханку, щедро посыпала её крупной солью.

И снова молчок.

Вот же ж!

— Батюшка, не озоруй, не добро делаешь! Дай хоть знать, за что?!

— А тебе-то что с того, твоя што ль баня? — проскрипел голос у меня за спиной.

— Баня не моя, так люди мои. Душегубить не дам, — твердо произнесла я, не оборачиваясь. — Провинились молодые чем — так накажи, как умеешь: стуком напугай, запарь, обожги. Так-то зачем? Отступись, помрут же. Сполна проучил.

— Таких проучишь! Отец не научил, мне, что ли втолковывать? — продолжал скрипеть нечисть, но хоть не уходил и на том спасибо, а то этот может.

— Я научу. Живыми отдай только. Вон тебе, подарков принесли, порадуйся.

Банник не ответил, я перестала чувствовать его за спиной, хоть тот никуда и не ушел. Слегка повернувшись, я искоса наблюдала, как невысокий, волосатый мужичок, облепленный листьями от веников, сидит на крыльце бани и разглядывает подношения, придирчиво так, внимательно. Только б ему всё угодило, а то и так мороки с ним…

Банник покряхтел, пробубнил что-то, а потом фыркнул и исчез вместе с рушником, хлебом и курицей.

Я облегченно выдохнула и бросилась двери. Она открылась без промедления и, заорав «Парни, я иду!», я рванула в баню, не до смущения сейчас. Оставив дверь нараспашку, также распахнула и дверь в мойку, поскальзываясь на мокром полу, как была в перчатках, ухватилась за ручку двери парной и дернула. Тугая дверь поддалась со второго раза, я задохнулась от ударившего в лицо пара, но впустила морозный зимний воздух.

Хоть меня и не смутишь видом голых парней (да чего я там не видела) дальше мне действовать не дали: за капюшон вытянули в предбанник, и за дело взялись мужчины семьи. Только их как-то слишком много… А, соседи. Ну, понятно, наверняка, от переполоха проснулись.

В доме Красновых уже ждал деревенский фельдшер, сонный, но ответственный пожилой мужчина, бабушка успокаивала женщин, Леська всхлипывала и готовила графины с питьевой водой.

«Пострадавших» приволокли в дом, разместили в горнице. Фельдшер всех осмотрел, чего-то там нарекомендовал, а после спустился и передал мне, что «приключенцы» желают меня видеть. Делать нечего, поднялась в горницу.

Парней было шестеро. Синдромы «перегрева» — на лицо. Рядом с каждым стояло по графину воды.

— Ярька, спасибо тебе, — просипел Митька, виновато смотря на меня, его дружки, может, и не поняли, что произошло, но напугались изрядно, по глазам вижу.

— Главное, что живы остались. Чего натворили-то, колись, — потребовала я, садясь в старое продавленное кресло, рефлекторно расправляя юбку на коленях.

— Да так-то ничего. Кто ж знал, что он взбеленится-то так?

— Набухались что ли?

— Не без этого.

— Дурак ты, Митя, — мне даже ругаться не хотелось, — знаешь же, что ваш — ярый трезвенник. Рискнуть решил?

— Да мы с парнями… просто ради прикола, чтоб весело…

Это ж додуматься надо — напиться в бане, вот придурки… Глупые ещё. Но если и так, это не повод уморить парней. Похуже они что-то отчебучили, явно.

— Не поэтому он вас запер. А ну признавайся! — я вскочила с кресла, в два шага подлетела к нему, схватила в горсть ворот майки, дернула на себя.

— Боевая какая, а, — хмыкнул кто-то справа от меня.

Я и так не в духе, ой, зря кто-то рот открыл. Этот «кто-то» смерил меня оценивающим взглядом и, судя по наглой ухмылке, оценка мне досталась довольно высокая. А я знаю, что хороша, мне подтверждения не нужны. Особенно от таких вот умников-плейбоев местного разлива.

— Серёга, заткнись, — вроде бы попросил, но по факту приказал Митя, да только я распалилась уже. Но гнев мой обрушился на митькину голову:

— Ты по кой-этих недоумков притащил, правила не сказав? Не ты нашкодил, курице ясно, значит, они. Что натворили?!

— Да я забыл им сказать, а в городе это нормально, вот они и говорили, как привыкли.

— И как говорили?

— Ну как, матом.

Митьку я сразу отпустила, хоть и всё равно считала виноватым. Ну, понятно теперь.

Все уже и забыли суть ненормативной лексики, а по факту, мат — это защитный речевой ритуал. Материть нечисть — это всё равно, что отмахиваться чесноком от упыря, если не хуже. Не переносят они его. В деревне у нас об этом каждое дитё знает, и как использовать тоже. А в городах давно забыли исконное назначение. Если эти молодчики говорят на великом и могучем русском матерном, да ещё и в бане, неудивительно, что банник взбесился. Легко отделались ещё.

Комментировать я не стала, лишь покачала головой, потирая глаза. Митя мой настрой понял:

— Ну, прости нас.

— Да пошли вы, — беззлобно отмахнулась я, поворачиваясь к двери, — мать бы пожалел, её корвалолом отпаивают. Леська там рыдает, как на поминках. Отец с дедом не лучше. Мозги включай впредь.

— А чё стряслось-то? — нет, я этого нахального умника приложу сейчас чем-нибудь. — Дверь же просто заклинило, Митяй-то в чём виноват?

Ответить мне хозяйский сын не дал, сам повернулся к другу:

— У нас в деревне всё не так, как в городе. И бани тут отличаются от всяких саун. Да и не только бани. Есть правила, которые веками соблюдаются. Традиции, понимаете? А мы их нарушили. И начались проблемы.

— Это чё, важно так?

— Было б неважно, вы сегодня бы в переделку не попали, — печально произнесла я, а Митя добавил:

— Страшилки же не на пустом месте возникают. Впрочем, не заморачивайтесь, пронесло и ладно. Ярославе «спасибо» скажите, это она нас спасла.

— Подношения твоя семья дала, — заметила я, уже открывая дверь.

— Так говорила с ним ты. Кроме тебя он и слушать бы никого не стал.

— Это моя задача — защищать деревню и её жителей. И заодно неразумных приезжих.

Сказав это, я начала спускаться. Парни, едва закрыла дверь, принялись о чем-то говорить. Оно и понятно, о чем: меня обсуждают, да переделку.

В сенях было светло, но у лестницы, в темном углу, меня ждали — взъерошенный мужчинка в полметра ростом в рубахе и штанах. Я решила не отвлекать его, но он сам меня окликнул:

— Здрава будь, внучка.

— И тебе не хворать, дедушка, — поклонилась я домовому.

— Банник лютует? — домовой был огорчен и недоволен этим фактом, по лицу видно.

Я лишь кивнула, подтверждая. Дедушка покряхтел, покачал лохматой головой и снова посмотрел на меня:

— Ты бы потолковала с ним. Мой дом уж и ласков с ним и лишний раз не тревожит, а он как с цепи сорвался.

— Зима, дедушка. Ему можно.

— Не можно! Детей уморить додумался, окаянный!

Заверив домового, что я поговорю с банником в самой строгой форме, я забрала бабушку, и мы отправились к себе. Домовой отправил с нами одного из своих многочисленных детей, просто чтоб удостовериться, что мы дошли без приключений. С Красновыми мы в родстве, и домовой об этом знает.

— Одна беда от этих городских, — ворчал домовенок: мальчик ли, девочка ли, непонятно по нему, курчавый, в длиннополой рубахе.

— И не говори, — улыбалась ему бабушка.

Домовёнок довел до крыльца, проследил, как мы заперлись, включили в доме свет, и после потопал обратно.

Бабушка пошла к себе, а я так и замерла у окна.

Ночь на дворе, снежинки падают, снег лежит ровно-ровно. А по дорожке идет-переваливается домовенок, реально существующий элемент славянской мифологии, моей родной культуры. Забавный такой. Ответственный: не остался с нашими домовыми болтать, к отцу сразу пошёл, как и было велено.

Иди с миром, домовушка, не брани городских. Не их вина, что забыли, а наша, что не напоминаем. Но ничего, глядишь наученные горьким опытом, будут помнить.

Или наново вспомнят…

Как бы мне того хотелось… Интересно, а им самим?

10 июня 2015, Нижний Новгород.